Немецкая карта: Тайная игра секретных служб: Бывший глава Службы военной контрразведки рассказывает.

Вторжение партийной политики в казармы

Взгляд, обращенный назад, может облегчить видение будущего. Кто знает прошлое и научился понимать его, чаще всего обладает и более широким видением настоящего. Прогнозы же на будущее всегда будут включать в себя фактор неопределенности.

Давайте будем осторожны в наших прогнозах на будущее. Тот, кто считает себя способным к предвидению, нередко обманывается.

Вручение Хельмуту Шмидту удостоверения министра обороны ознаменовало вторжение политики в казармы бундесвера. Упрека за это заслуживает даже не столько сам Хельмут Шмидт, сколько те военнослужащие и чиновники бундесвера, которые ожидали политических перемен общего характера. Развитие в этом направлении началось исподволь. Так, от своего предшественника на посту министра Хельмут Шмидт унаследовал контр — адмирала Требеша из оперативного штаба вооруженных сил, известного активиста ХДС. Он оставил его в здании на Хардтхёэ в ключевой должности руководителя штаба планирования. До конца своей службы Требш подчеркнутой лояльностью демонстрировал свою признательность. Сохранение на ключевой должности приверженца ХДС было ловким ходом молодого министра: никто не мог упрекнуть его в партийно — политических пристрастиях. Нечто подобное происходило и во всем бундесвере. Так, вне поля зрения общественности, в узком министерском кругу, будут приниматься кадровые решения, от которых во многом будет зависеть будущее. Шмидт хорошо знал высший офицерский состав. Ему было известно, что лишь у очень немногих в кармане был партбилет СДПГ. Он умело сыграл на этом. Он обеспечил себе поддержку в офицерском корпусе и одновременно начал осторожные изменения в нем. Я отнюдь не считаю это чем — то чрезвычайным или заслуживающим критики.

Все с одобрением отнеслись к появлению в приемной министра Лило Шмарзов, исключительно трудолюбивой секретарши, ловко прибравшей к рукам многие нити. Также всем было понятно, что в группу своих адъютантов министр привлекал людей, которым он лично доверял по политическим соображениям. Для любого на посту министра было бы неприемлемо пребывание в непосредственной близости от себя «крота» из стана оппозиции. Так на ключевые должности пришли молодые люди, которые отличились в рядах молодежной организации СДПГ «Молодые социалисты» и которые после минимально необходимой выслуги лет смогли пройти путь от майора до полковника, а затем почти автоматически стать и генералами. Возник тип офицера, мыслящего политическими категориями. Как известно, мы к тому времени уже имели высшего офицера с политическими пристрастиями в лице генерального инспектора Ульриха де Мезьера.

В связи с уходом генерала Ульриха де Мезьера в 1972 г. в отставку «Франкфуртер альгемайне» писала, что этот генеральный инспектор был офицером от политики. По отношению к де Мезьеру это, конечно, было несправедливо. Генерал «с политическим кругозором» — так счел я тогда необходимым подправить это суждение. Чаще всего он сам понимал, чего от него ждет министр, и умел под это подстроиться.

Приход на командную должность в бундесвере социал — демократа расценивался как особое событие с далеко идущими следствиями. Помимо всего прочего, это было время, когда военной верхушке в определенном смысле приходилось пересматривать свои ориентиры.

При решении кадровых вопросов до этого не нужно было гадать, к какому политическому лагерю принадлежит тот или иной кандидат на генеральскую должность или, точнее, какой партии он больше симпатизирует. То поколение, которое создавало бундесвер и формировало его устои, пришло из батальонных командиров вермахта. Они все прошли войну на фронте, отчасти — как генералы де Мезьер, Адольф Хойзингер и Ханс Шпейдель — послужили в высоких штабах вермахта, вплоть до ставки фюрера. Длительное пребывание на Восточном фронте наложило на них свой отпечаток. С их фронтовым опытом в контексте внутриполитических реалий послевоенного восстановления, перед лицом неприятия социал — демократами создания бундесвера это поколение практически не имело выбора, кроме приверженности к ХДС или ХСС. Лейтенант вермахта Хельмут Шмидт никогда не считался выдающимся партийным деятелем СДПГ. Его жизненный путь был сформирован фронтовым опытом. Это ярко проявилось в 1962 г., когда он в одном интервью сказал, что в 1962 г. он поступал так, как действовал бы на фронте. Для него это было куда важнее, чем возиться с законами. Остается только сожалеть, что эта крупная народная партия дала, кроме Хельмута Шмидта, так мало политиков подобного формата. В этой связи нельзя не упомянуть Фрица Эрлера, скончавшегося 22 февраля 1967 г. в Пфорцхайме.

Молодой старший лейтенант К. в 1956 г. мирно прогуливался в военной форме по Гельзенкирхену, когда двое полицейских подвергли его публичным оскорблениям и оплевыванию как преступника, поэтому он, разумеется, не мог сочувствовать СДПГ. Случившееся было связано с тем, что эта партия не принимала создания бундесвера. В то время, надо признать, Рурская область считалась особенно «красной». Здесь чувствовалась особая, как нигде в Западной Германии, близость к государству СДПГ, разве что во Франкфурте — на — Майне, Гамбурге и Бремене она была выражена не менее сильно. В этих городах солдату бундесвера тогда лучше был о не появляться на публике в военной форме. Преступник — и баста!

Уже спустя всего несколько лет в Бонне можно было невооруженным глазом увидеть, как сильно изменился офицерский корпус. Он помолодел. Офицерство наших дней существенно отличается от того, каким оно было в годы становления бундесвера. Офицеру бундесвера пришлось пройти через воспитательный процесс, особенно в том, что касается воинских традиций.

Австрийская карта

Весьма желательно, чтобы руководители разведслужб были лично знакомы и в разумных пределах сотрудничали. Хорошая информированность нужна не только о противнике, против которого ведешь разведывательную деятельность, но и о дружественных разведках.

Национальный характер различных народов — предмет частых размышлений. Но занятие это довольно рискованное. Вот напористо грубоватые американцы, в которых русские, и не только они, видят успешных дельцов, способных на любую пакость и на любой успех. А вот русские, которых все еще продолжают считать унылыми, сентиментальными и жестокими. («Остерегайся, советую тебе, русского, обнимая его. Он так прижмет тебя к сердцу, что из тебя весь дух выйдет. А если он тебе немного позволит вздохнуть, то ты будешь делать все, что он пожелает».) Я думаю, что самый национально определенный характер у англичан. Они не ленивы, они — «lazy», не высокомерны, но полны британского достоинства. Они живут в стране, которую именуют не просто Англией, или, как принято в НАТО, Соединенным Королевством, а всего — навсего Великобританией. Помню, однажды я спросил одного английского лорда, как он называет свою страну. «Для меня она Англия, — сказал я, — или, как обычно говорят в НАТО, «Ю-Кей”»».

Он просверлил меня таким взглядом, что я испуганно спросил его, не произнес ли я нечто непристойное? Его лордство ответствовал: «О нет, — мы говорим очень просто, simply, Great Britain. Очень просто — Великая Британия».

Но не будем отвлекаться от вопроса о национальном характере. Вот австрийцы, народ совсем особый. Им следует поставить в особую заслугу, что они в своей истории воевали меньше, чем англичане или французы. Как говорится, они, к счастью, поняли, что лучше заключать браки, тогда как другие народы занимались драками. Felix Austria! В советском плену австрийские солдаты попробовали, размахивая красно — бело — красным флагом, добиться более раннего, чем немцы, возвращения домой. Но русские не отличали австрийцев от немцев. Да и как это было возможно, если русские, особенно в подпитии, все время громко приказывали оркестрику из военнопленных играть немецкие вальсы, такие как «Венская кровь» и «На прекрасном голубом Дунае». Да, русские и в самом деле очень ценили немецкие вальсы. А те из них, кто нес службу во время оккупации в советском секторе Вены или в Зальцбурге, непременно щелкают языком, и лица их просветляются. Как видно, образ жизни венцев не оставляет равнодушными другие народы.

В круг должностных обязанностей начальника разведки, естественно, входило сотрудничество с союзническими и дружественными народами. Не иначе обстояло дело и с Австрией, несмотря на то что эта прекрасная, роскошная, благословенная страна и приняла статус нейтралитета на все времена. Впрочем, нейтралитет этот продержался не слишком долго. Требовалось особое искусство сотрудничества разведслужб, чтобы ни у кого и мысли не могло зародиться, что немецкая и австрийская контрразведки обмениваются информацией.

Справедливости ради следует отметить, что это совсем иное дело, чем совместная работа немецкой и британской спецслужб. Как только речь заходила о делах разведки, англичане, совершенно не понимая, о чем речь, устремляли взоры куда — то в простирающийся ландшафт. О! А что, в самом деле существуют британские разведслужбы?

У австрийцев все было не так. У Австрии была компактная разведка во главе с генералом, который все знал, все умел и ничего не рассказывал. Так мой первый официальный визит к австрийскому партнеру оказался исключительно приятным. Я намеревался обсудить как можно больше проблем, для чего и изготовил целый ворох записочек для памяти. Но мой австрийский коллега сразу же после приветствия предложил использовать мои три дня для знакомства с Веной. Может быть, память мне изменяет, но мне кажется, что я тогда так и не нашел время для обсуждения профессиональных вопросов.

Было общеизвестно, что МАД не вела оперативной работы в Австрии, не имела на это права, а когда однажды такое все же случилось, она немедленно принесла свои извинения за эту оплошность. Вечер первого дня моей командировки завершился поздно за распитием молодого вина.

Столько нужно было увидеть и столько деликатесов перепробовать! Конечно, мясное ассорти на вертеле от Захера, и знаменитые захеровские пирожные, и много всего прочего, вкусного и замечательного. А придворная испанская школа верховой езды! А дворец Шёнбрунн, а парламент! Ну как, позвольте вас спросить, при такой программе можно выкроить время для серьезных разговоров о разведывательных операциях? Сами эти операции отошли куда — то на задний план, в далекое прошлое… Но впечатление о невероятно симпатичном народе навсегда запало в душу официального визитера. О ты, счастливая Австрия!

Усаживаясь по завершении командировки в свою служебную машину и прощаясь с генералом Б., я твердо знал, что в Вене у меня появился очень симпатичный друг. Наши последующие встречи были примерно в том же роде, став по — дружески непритязательной повседневностью. А когда однажды оперативное сотрудничество столкнулось с трудностями, то и это прошло без сучка, без задоринки, незамеченным средствами массовой информации. Мы обменялись нашими секретными телефонами и псевдонимами, так что достаточно было звонка для выяснения важных для операции вещей. Если на свет выплывала все же какая — то секретная операция, то мы торжественно заявляли, что едва знакомы друг с другом. Если же это была односторонняя операция, — что всегда может случиться — то она проводилась без ведома руководителей, и они немедленно приносили свои извинения за своеволие подчиненных.

Немецкая карта

После Байройта я дважды побывал в Зальцбурге. Может быть, чтобы восстановить душевное равновесие после вагнеровского фестиваля? Меня влекла туда опера Моцарта «Все они таковы». Сначала несколько отпускных дней я вместе с семьей провел на берегу озера Вагингер. А затем провел уик — энд у моего приятеля Р. во Фрайлассинге, с тем чтобы оттуда отправиться на машине в Зальцбург. Отправились мы на двух машинах, впереди Р., за ним, несколько отставая, я. Зальцбург — это всем впечатлениям впечатление! Чего стоит постановка оперы Моцарта под открытым небом, в потрясающих естественных кулисах! Но не менее ярко и навсегда в моей памяти останется поездка в автомобиле через Гуггенталь на гору Гайсберг. Горы производили колоссальное впечатление своим мощным величием и красотой, тем не менее эта поездка осталась в памяти сына равнин сплошным кошмаром. До нее я немало поездил по Австрии, через ее горы и долы, мимо отвесных скал; много раз любовался я по пути из Зеефельда к Мезерскому озеру видом на Цирль и лежащий за ним Инсбрук, но поездка на Гайсберг оказалась тем еще приключением. Крутейший подъем, все время у самой правой кромки дороги. Но когда я наконец оказался там, на самой вершине, и окидывал взглядом раскинувшийся подо мной город, я позабыл все муки пути и мог только благодарить Господа за наслаждение этой панорамой, за этот миг.

Поездка в Зальцбург имела и еще одну цель. Мой приятель Р. организовал встречу с одним, как он сказал, старым русским приятелем. Его зовут Грегор, и он имеет отношение к советскому посольству в Вене. Или консульству? Он этого точно не знает. Не может он мне и определенно сказать, чем он там занимается. Может быть, он имеет отношение к экономике. А может быть, и к культуре, он необыкновенно интересуется австрийской культурой, постоянно бывает на зальцбургских фестивалях и превосходно владеет немецким. Ладно, посмотрим. Если русский дипломат интересуется культурой, то скорее всего сфера его подлинных интересов должна лежать достаточно далеко от нее. В ресторане при первом же взгляде на «старого знакомого из Фрайлассинга» выяснилось, что это скорее мой старый друг, чем Р.

Грегору не было нужды показывать свой паспорт, так как он наверняка был на чужое имя, как и мой собственный, если я по делам службы находился в Австрии. За несколько лет до этого Грегор был не Грегором, а Олегом К., и, как помнит благосклонный читатель, гостил он у меня в Гельзенкирхене. И Олег К. не был дезертировавшим из Советской армии капитаном, а ко времени нашей встречи в Зальцбурге был по меньшей мере полковником. Был ли он Олегом К., Грегором или еще кем — то? Кто это может знать? Среди моих приятелей тех лет было немало таких, чьи имена не имело смысла запоминать — они наверняка были вымышленными. И тогда, когда я впервые повстречался с этим человеком, он интересовался не столько культурой, сколько политикой. В то время он выступал в Федеративной Республике с лекциями для немцев о советском коммунизме. В войну он якобы оказался в плену у немцев и осознал всю ошибочность большевизма. Вся история показалась мне весьма странной: знакомство, затем исчезновение на годы из поля зрения и снова случайная (?) встреча, а за ней ничего.

Прощаясь, Грегор сказал: «…мы противники, но вы мне как — то симпатичны». В этой связи мне вспомнилась партия в карты с моими американскими и французскими друзьями в Мангейм — Зеккенхайме. Были ли мы друзьями? Или даже товарищами по оружию? Я никогда бы не смог пристрелить фронтового друга, ни за что на свете. А Боб Данн, тогдашний мой товарищ, думал совсем иначе. Если бы на то был приказ, то он бы меня расстрелял, не мешкая ни секунды, гак сказал он сам. И я действительно в этом не сомневался. Это стало для меня уроком, толчком к долгим размышлениям. Приказ и повиновение — вот ключевые понятия.

Когда в марте 1945 г. на пустоши Тухель на моих глазах два служащих полевой жандармерии вздернули без всякого разбирательства фельдфебеля с рыцарским крестом под полевой курткой, дрогнувшего перед атакой русских, повесив его на придорожном дереве менее чем в ста метрах от моего наблюдательного пункта, тогда и рухнула во мне вера в заповедь боевого братства, в правосудие и справедливость. Ну нельзя же было просто так повесить солдата, отмеченного столь высокой боевой наградой! Заметив у него еще какие — то признаки жизни, жандармы вынули его из петли, заставили его сделать несколько шагов и пристрелили. Как было это пережить 20–летнему солдату?!

Но всякие дальнейшие размышления были тут же вытеснены тем, что происходило прямо перед нашими позициями. Всего в каких — нибудь 300 метрах вверх по холму медленно ползли три русских танка Т-34, очень неспешно. Стволы их орудий поворачивались слева направо и снова налево в поисках цели. Времени на размышления о справедливости и законности не оставалось. Надо было отступать. И мы отступили не менее поспешно, чем кавалер ордена рыцарского креста. Полевую жандармерию было уже не видать. А чуть поодаль лежал в снегу немецкий солдат, незадолго до того верно и мужественно исполнявший свой долг. «Что напишет ротный его родственникам?» — думал я. В местной газете, наверное, появится траурное извещение: «В тяжелом оборонительном бою на Тухельской пустоши пал за фюрера, народ и отечество обер — фельдфебель X.» В то время смерть звала каждого из нас. И многие повиновались ее призыву, уходя один за другим. И сегодня по ночам я еще слышу этот клич, призыв к «каждому», с раскатистым эхом. Каждый! Каждый! И каждый должен был на него откликаться. День за днем! Что же это за солдатское братство, когда по приказу расстреливают боевого товарища?

Олег К., или Грегор, или как там его еще звали, был одного поколения со мной. Он был солдатом, прошел фронт, попал в немецкий плен. И постарался после него выжить, что ему неплохо удалось. Ему повезло больше, чем его товарищам, с которыми в Советском Союзе разговор был коротким. Какими — то обходными путями он после репатриации попал в министерство внутренних дел, МВД. Владение немецким языком помогло ему. В оккупированной Германии такие кадры были тогда нужны.

На одном из семинаров в университете им. Юлиуса — Максимилиана в Вюрцбурге обсуждалось стратегическое значение Эгейского моря. Я должен был выступить там с основным докладом. В числе участников оказались и мои добрые знакомые. Например, Свен Эрик Берг, шведский книгоиздатель, а также зять заместителя председателя Госсовета ГДР Вилли Штофа. Зять, как и я, читал в то время лекционный курс в университете Вюрцбурга.

С Олегом К. мы встретились еще раз на приеме в Таунусе, который устроила некая средней руки фирма и на котором присутствовали и русские бизнесмены. Мой знакомец представлял фирму, интересовавшуюся размещением заказов на трубы и емкости из пластика. Переговоры не дали тогда положительного результата, потому что у немецкой стороны были завышенные ожидания, а русская сторона, по — видимому, не имела поля для маневра или подлинные интересы бизнесменов из России лежали где — то в другой области. Мы поприветствовали друг друга как старые знакомые. Также и расстались после трехдневных переговоров.

Игра краплеными картами — предложение стать атташе в Москве

Настало время вернуться летописцу к собственно цели этих воспоминаний о последних десятилетиях и о плотно вписанных в них событиях, которые имели определенное значение, но до сих пор остаются неизвестными заинтересованному читателю.

В один прекрасный день у командира 12–й танковой бригады бундесвера в Амберге, в казарме императора Вильгельма, неожиданно появился генеральный инспектор бундесвера адмирал Армии Циммерман. Чего — то чрезвычайного в этом не было. Генеральный инспектор частенько наведывался в части, чтобы составить себе личное о них впечатление. Но это посещение имело и особую цель. На полигоне адмирал отвел меня в сторону и спросил: «А не хотели ли бы вы стать атташе в Москве?» Вообще — то я к этому вопросу был подготовлен приятелем из Управления кадров и поэтому отвечал без размышлений. «Нет, благодарю вас. Москвы я не пожелал бы ни себе, ни моей семье. Жизнь под постоянным присмотром, контролем, в стране, где мне пришлось столько пережить? Нет, благодарю».

Мне показалось, что адмирал даже испытал некое облегчение, причины которого тогда мне были непонятны. Возможно, принимая во внимание мою службу в войсках, он присматривался ко мне для выдвижения на командную должность. Но тогда он ничего больше не добавил. Еще до этого в Бонне уже подумывали о назначении меня военным атташе в Вашингтон, но и тогда это не состоялось из — за моего желания служить в войсках.

В министерстве обороны, естественно, испытывали трудности с замещением поста в Москве. Кроме меня, кажется, не было офицера в генеральском звании, который учил бы русский еще в школе, а потом и четыре года на нем разговаривал. В конце концов выбор пал на командира 10–й воздушнодесантной бригады в Вайдене. Когда на учебном полигоне в Графенвёре я поздравил его с этим интересным назначением, он не выглядел особенно счастливым. Желая несколько приободрить его, я заговорил по — русски, но он только отмахнулся. «Нет, я не говорю по — русски, — ответил полковник В., — и не собираюсь его учить. В атташате всегда можно обойтись английским». Но только не в Советском Союзе, подумал я и сказал ему это. Потому что твердо помнил: в России знание языка играет очень существенную роль. Когда меня в свое время представляли главному инженеру целлюлозно — бумажного комбината, это выразилось в его возгласе: «Да он говорит по — русски! Это наш человек». Был в этом какой — то очень непосредственный отзвук русской души: он наш, он говорит на нашем языке.

Надо сказать, что полковник В. чувствовал себя в Москве не слишком комфортно, хотя это и была очень заманчивая должность для офицера бундесвера. К сожалению, он рано умер. Я действительно не претендовал на этот пост, что, возможно, было ошибкой.

Генерал Книрков: противник и друг одновременно?

Стоп — кадр из прошлого. Конец 70–х гг. Скучноватый рутинный прием в Бонне. Свыше двух часов на ногах, непрерывное перемещение по залу с бокалом шампанского в руке. (Участвует только очень узкий круг в небольшом помещении.) Разговоры. Официальные приемы по незначительным поводам не имеют ничего общего с рейнским менталитетом.

Шеф службы безопасности бундесвера наблюдал за советским военным атташе генералом Книрковым, который явно старался привлечь к себе его внимание. Как бы случайно он все время оказывался недалеко от шефа, но, казалось, тот не замечал русского. Не стоит, полагал он, затевать беседу здесь. Разумеется, ему было известно, что советский генерал всего два дня как вернулся после доклада из Москвы. Знал он (не будем строить догадки, как и от кого), что русский генерал Книрков получил указание вступить в разговор с новым шефом. Похоже, однако, что сегодня вечером генералу это не удастся. Шеф считал, что ему не следует здесь, на глазах у всех, вступать в разговор с русским генералом. Поэтому он избегал даже случайного обмена взглядами с русским и находил все новых собеседников. Но русский знал свое дело — недаром он столько лет прослужил в ГРУ. Внезапно он оказался перед супругой шефа службы безопасности и попытался завязать с ней разговор. Он представился: «Сударыня, разрешите представиться. Генерал Книрков, советский военный атташе». И спросил: «И как вам нравится здесь, в Бонне?» Шефу ситуация показалась абсурдной. Он обернулся к генералу и спросил того по — русски: «А вам, генерал, как нравится в Бонне?»

Русский выглядел удивленным. Вряд ли до этого ему приходилось встречать немецкого генерала, владеющего русским, что он и сказал. Как где — то выше уже отмечалось, в бундесвере не придавали значения владению русским языком на генеральском уровне, полагая, что вряд ли он сможет пригодиться.

Отношения Германии и России в ближайшие годы будут становиться все более значимыми. Германия, которая как раз к началу нового столетия сформулировала свою стратегию, будет вынуждена уже в самом скором времени ее менять. Это вытекает из современной ситуации в регионах активных действий НАТО. Мы включены в систему договоров и не можем просто игнорировать требования, вытекающие из этих договоров и относящиеся к Германии. Как, например, в ноябре 2006 г. в связи с Афганистаном. Какое — то время мы можем пренебрегать требованиями США и других партнеров по НАТО Но долго так продолжаться не может. «Немцев на фронт!» — этот клич будет все громче звучать в наших ушах. НАТО ждет немецкие войска на юге Афганистана. Наша подпись под договором дает ей на это право. Военное планирование в рамках союза входит в компетенцию НАТО, сколько бы мы тут ни пытались отвертеться. Потому что альтернатива только одна — союз начнет крошиться, что совсем не в наших интересах.

«Солидарность» — прекрасное слово. Но уж слишком часто его используют в определенных целях. Всего лишь вопрос времени, и немецким солдатам, рядом с американскими и британскими, придется закапываться в землю под огнем противника.

Насколько я понимаю, немецкая внешняя и оборонная политика весьма скоро начнет все сильнее влиять на политику внутреннюю.

В области экономической Россия уже развертывает свои порядки на подходе к Германии. Русских все сильнее влечет в Германию, гораздо более привлекательную, чем Польша. Кто задумывается над тем, что в Германии уже свыше трех миллионов переселенцев с российских просторов? У кого болит голова при виде самого настоящего вторжения русского капитала в Германию? Он скупает виллы в Баден — Бадене, а футбольный клуб «Шальке 04» не нарадуется появлению русского спонсора. Сырьевой экспорт при нынешнем уровне цен позволяет русским оказывать влияние на нашу экономику. Особенно значимо их присутствие в энергетических концернах и в металлургии. Русские нередко осуществляют крупные сделки через третьи фирмы. В этом им очень хорошо помогает бывший германский канцлер. И не важно, в какой области бывший федеральный канцлер дает свои советы, в любом случае он усиливает российское влияние в Европе. Наблюдатель этой игры не может не восхищаться российской стратегией в этом сражении без оружия. Примеров успеха этой стратегии сколько угодно.

В последнее время Россия пытается протиснуться и в крупный европейский концерн по производству вооружений EADS. Если это удастся, русских можно будет поздравить с удачным «гешефтом». Разве в Западной Европе позабыли, что EADS не просто крупный концерн вооружений, но и особенно масштабно сотрудничает в том, что военные стратеги в свое время окрестили стратегической оборонной инициативой (СОИ), т. е. в развертывании космического оборонительного щита? Ведь это настоящий прорыв в совершенно новые, глобальные масштабы оборонительной политики. И нет второй такой фирмы, кроме EADS, которая столь интенсивно работала бы над программой «звездных войн».

Президент США и Генеральный секретарь Михаил Горбачев подписали 21 ноября 1985 г. на саммите в Женеве, 22 года тому назад, заявление, в котором оба государственных деятеля провозгласили своей целью «…воспрепятствовать гонке вооружений в космосе и положить ей конец на Земле, а также ограничить потенциал ядерных вооружений и их количество».

Для России не может быть сегодня на Западе более привлекательного проекта!

Германия и Россия — вот тема, которая должная нас занимать гораздо больше сейчас, чем в недавнем прошлом. Проблема эта затрагивает не только немцев, но и всю Европу, и довольно непосредственно.

Сотрудничество под скрещенными знаменами

Взаимодействие с французскими вооруженными силами было совершенно лишено каких — либо трений. Генералы обеих армий относились друг к другу с обоюдным уважением, Можно утверждать, что сотрудничество во всех областях было особенно доверительным. Отношения с французами (в отличие от отношений с американцами, канадцами и британцами) хотя и совершенно незначительно, но все же затруднялись обоюдной слабостью знания языка. Лишь ничтожно малый процент выпускников Военной командной академии в Гамбурге выбирал в качестве изучаемого языка французский. Большинство делало выбор в пользу английского. Но желание сотрудничества с французами было очень сильным.

Еще будучи командиром 12–й танковой дивизии, я приложил немало усилий для углубления сотрудничества и заложил основы официального партнерства с 5–й танковой дивизией. Сотрудничество было закреплено после совместных полевых учений построением обеих частей и речами командиров. Когда я вышел вперед, по колонне пробежал гул: порыв ветра всколыхнул и переплел наши национальные флаги. Это было всеми воспринято как своего рода символ. Это парадное построение после совместных учений было и впрямь символом нашей сплоченности. Мы присягали братству по оружию и скрепляли его.

В дальнейшем прошло много встреч, прежде всего на батальонном уровне. Обмен идеями между командующим территориальной группой войск «Юг» и верховным командующим французскими вооруженными силами в Германии, одновременно командовавшим и их 1–й армией, не превратился во что — то повседневное и рутинное, но с обеих сторон стал гораздо более интенсивным.

В связи с визитом в Бонн начальника французского генштаба и его встречей с генеральным инспектором бундесвера генералом де Мезьером я вписал в памятку последнего для беседы требование «привилегированных отношений» между вооруженными силами обеих стран. И меня очень порадовало, что канцлер Хельмут Коль впоследствии перенял эту формулу и возвысил ее до постулата.

Примеру, поданному тогда в Гейдельберге частями территориальной группы «Юг», последовали нижестоящие командиры. Всегда особенно сердечно проходили встречи в Страсбурге, в 1–й французской армии. Тем не менее существовал один пункт, на котором дальнейший разговор всегда пресекался. Это было неоднократно высказанное мной пожелание согласовать с моим французским партнером вопросы применения ядерного оружия в моем секторе ответственности. Я находил просто невыносимым, что внутри союза НАТО определенный элемент боевых действий не мог стать предметом обсуждения двумя военачальниками высокого ранга. Всякий раз моя попытка заговорить при встрече на эту тему пресекалась замечанием с французской стороны: «Это вопрос политический. И обсуждать его надлежит не солдатам, а в Париже и Бонне». О французскую стойкость расшибались остатки моего восточнопрусского упрямства. Конечно, у меня было общее представление о потенциале французского ядерного оружия. Знал я и самое для меня важное: радиус полета ракет средней дальности покрывал южный регион Федеративной Республики, а именно он и был сектором моей ответственности.

Когда в Страсбурге я прощался по случаю моего убытия на новую должность и после особо торжественной (во французском духе) церемонии мы с французским генералом де Л. уединились за чашечкой кофе от наших делегаций, я с легкой улыбкой заметил, что так и не утратил интереса к французским ядерным планам. И генерал не может этого не понимать.

Он понял. Последовавший за этим разговор над картой Центральной и Южной Европы я не могу расценить иначе, как знак огромного доверия. Теперь я был в курсе. Но и по сей день на моих глазах и моих губах печать. Впрочем, в Бонне интерес к национальному французскому ядерному планированию был не столь велик, как могло бы быть полезным.

Мои проводы в Страсбурге прошли с церемониальной пышностью, как если бы я был немецким верховным главнокомандующим в ранге «четырехзвездного» генерала. Французы все никак не могли взять в толк, насколько скромно звание соответствующего им по должности немецкого военачальника. Они и представить себе не могли, чтобы партнером по переговорам с их «пятизвездным» генералом мог быть генерал «двухзвездный». Они этого просто не понимали. И выправить этот недостаток высшие военачальники старались этикетом, обращаясь с немецкими сотоварищами, как если бы они были равны по званию.

Первые шаги к примирению — новое начало и новые аспекты

Два года на русском фронте, хотя и с двумя краткими перерывами для продолжения военного образования, оставили по себе глубокую память. Плюс четыре года плена — настоящая школа войны для солдата, едва достигшего 20–летнего возраста. Прежде всего необходимо было избавиться от искаженного образа русского человека, навязанного солдату вермахта. Это же относилось в равной мере и к образу немца, каким его рисовало русским людям их начальство. Впечатления молодого солдата 20–25 лет глубоко врезались в его сознание и уже не отпускали на протяжении всей жизни. Вот и сейчас, через десятилетия, во мне оживают встречи с такими русскими, как Книрков, Болонин, инженер Радченко и Павлюченко.

Эти русские всплывают из глубин памяти и не хотят меня оставить. Уж очень глубоко врезалось в сознание все пережитое на фронте и в плену. Его следы остались и в подсознании.

Разговор с генералом Книрковым вдруг как — то сразу стал политическим. Сначала он очень темпераментно посетовал, что федеральный канцлер все еще не ответил на недавнее письмо Председателя Президиума Верховного Совета, хотя оно уже недели три как лежит на его столе. Это просто неслыханно и совершенно не соответствует дипломатическим стандартам. Может ли он сообщить в Москву, что ответ последует скоро? Мой собеседник меня заинтересовал и не только в служебном плане.

Довольно быстро я заметил, что военные атташе США, Англии и Франции отнюдь не случайно начали ходить вокруг нас. Я услышал, как американец шепнул англичанину: «Они говорят по — русски, ничего не понятно. А вы что — то улавливаете?» И в самом деле, беседа с генералом Книрко — вым уже растянулась более чем на сорок минут, и это бросалось в глаза.

Вдруг Книрков совершенно неожиданно задает мне вопрос: «А ведь то письмо в 1953 г. вы не просто так сами написали, верно?» «Какое письмо?» — вопросом на вопрос ответил я, напряженно соображая, что генералу вообще может быть известно о том письме. Я действительно написал после смерти Сталина письмо на русском языке на имя тогдашнего Председателя Президиума Верховного Совета Булганина. В июле 1953 г., пока еще не распалась «тройка» Булганин — Хрущев — Маленков, я в подробном письме предлагал открыть новую после опустошительной войны главу в германосоветских отношениях. Настало время, рассуждал я, установить дипломатические отношения между Советским Союзом и Федеративной Республикой Германией, а Советскому Союзу пора отпустить на родину немецких военнопленных. Возможно даже установление дружеских отношений. Как известно, некоторое время спустя из Москвы поступило приглашение канцлеру Конраду Аденауэру посетить столицу СССР для переговоров о восстановлении дипломатических отношений.

Не получив тогда из Москвы никакого ответа, я предполагал, что письмо было перехвачено БНД или Ведомством по охране конституции. И сейчас, разговаривая с генералом Книрковым, я едва мог поверить, что письмо дошло до Кремля и Булганина и сыграло некую политическую роль. Но получалось, что это так и произошло.

В том 1953 году это было не единственное письмо, отправленное мною в Советский Союз. Я уже упоминал, что во время пребывания в 1945–1949 гг. в лагере для военнопленных в городе Тильзит между мною и начальником по производству тамошнего целлюлозно — бумажного комбината старшим лейтенантом Болониным и инженером Радченко установились почти дружеские отношения. Для того времени это было достаточно необычно. Предпосылкой для этого послужили мое знание русского и присущая обоим совершенно необычная для русских официальных лиц открытость в общении с военнопленным. Мы с Радченко нередко полеживали на полянке за фабричными корпусами, курили и вместе размышляли над тем, какими станут немецко — русские отношения, когда затянутся раны войны. Оба мы верили в прочное примирение обоих народов. Скоро к нашему мнению присоединился и старший лейтенант Болонин. Вот сблизились же немецкий офицер и русские. Как только позволяли обстоятельства, мы пускались в очень серьезные разговоры.

Скоро Болонин стал приглашать меня домой на чашку чая. Однажды он обратился ко мне с просьбой давать его 17–летней дочери уроки игры на фортепиано. К сожалению, из — за убогости моих навыков я не мог заняться ее музыкальным образованием. Все мое искусство исчерпывалось бойким наигрыванием двумя пальцами простеньких вещиц вроде «Полевой розочки» или «Песни немцев». Когда я вынужден был признаться юной даме в слабости моей квалификации, она совсем близко подошла ко мне и начала колотить меня своими нежными кулачками в грудь, все сильнее и сильнее, Болонин, поглядывая на это, только похохатывал, а затем вышел из комнаты. Тут Тамара, нежная девушка с черными волосами и темными огненными глазами, уже всерьез разъярилась. Я пробовал отстранить ее руки, очень осторожно, бережно, не причиняя боли. Ее грудь тесно прижалась к моей, я чувствовал ее. Она нежно терлась об меня. Что было делать? Попробовать успокоить ее, как успокаивают молодую лошадь? Левой я пытался схватить ее руки, а правой гладил по волосам. Может быть, мне не стоило этого делать. Я чувствовал совсем близко ее горячее дыхание, биение ее сердца. «Боже мой!» — стучало у меня в висках.

Сегодня я спрашиваю сам себя, позволительно ли описывать такой эпизод, такое мгновение, такое интимное сближение двух людей, делать его достоянием других? Можно ли, как делаю я сейчас, посвящать в это читателя? Не лучше ли промолчать о переживаниях или даже чувствах двух молодых людей? Молоденькой женщины, еще почти ребенка, 17 или, возможно, всего лишь 16 лет от роду, и немецкого военнопленного. Летописец, полагаю я, имеет право и даже должен излагать все правдиво при соблюдении той границы, за которой ущемляется человеческое достоинство. Мне думается, что мой долг поведать эту историю. Разве она не обогащает привычную картину жизни пленных в чужой и враждебной среде, как бы начисто лишенной чувств? А если прочувствовать эту ситуацию с позиции девушки? Молодая русская, которую все убеждало, что всех немцев, фашистов можно только ненавидеть? Война разрушает все. Но даже она не в состоянии убить в человеке самые естественные глубокие чувства.

Жизнь неожиданно сводит молодого военнопленного и девушку из неприятельского стана, их чувства внезапно, без включения какой — либо, выражаясь по — современному, системы раннего предупреждения, бурно взрываются. Сейчас только не поддаться безумию, думаю я. Не потерять голову. Наконец выдавливаю из себя: «Нет, Тамара, так нельзя. Мы не должны это допустить. Поймите, пожалуйста!»

Она резко вырвалась, изо всех сил оттолкнула меня. Я заглянул ей в глаза, и мне стало страшно: не полыхала ли в них снова ненависть? Та ненависть, которая шла рядом с нами, солдатами, до самой Волги? Бушевало ли в ней оскорбление? Обида юного существа, чьи чувства не приняты всерьез? Все случившееся было невероятным, ни с чем не сравнимым. Я думал только, что, как бы я ни поступил, в любом случае все будет ошибкой. Я только слышал, как она крикнула мне и раз, и два, и три: «Дурак! Дурак!»

По пути в лагерь, проходя домик охраны, я почувствовал кровь на верхней губе. Мне вспомнилась моя школа в Нидерзее до войны, учитель, которого мы наградили не очень приличным прозвищем. Он явно невзлюбил меня; чаще, чем другим, давал подзатыльники. Как — то раз он заставил меня боксировать с сыном рабочего — лесника, здоровым парнем, возвышавшимся надо мной на целую голову. Он тогда здорово избил меня, после чего на губе у меня остался рубец. Дорога домой вела через речку, наверное, это был просто ручеек, в котором мы, мальчишки, нередко устраивали рыбную ловлю с самодельными гарпунами, длинными палками с приделанными к ним обычными столовыми вилками. Вот и в тот день мы разожгли небольшой костер и жарили на нем рыбешек. В зеркале лениво текущего ручейка я разглядывал свою физиономию и смывал с губ кровь.

Слава Богу, далее ничего не последовало. Мне пришлось найти для Тамары в нашем лагере учителя музыки. С задачей успешно справился один наш приятель Г. из Эшвайлера.

В тех обстоятельствах беседы втроем с Болониным и Радченко носили характер почти что заговора. Чистосердечно глядя мне в глаза, они уверяли меня, что оба коммунисты. Но это как — то не очень убеждало меня. Шли месяцы, Радченко регулярно снабжал меня сатирическим журналом «Огонек», изданием в своем роде единственным. Если инженер меня не заставал, он оставлял журнал дежурному офицеру с просьбой передать его мне как можно скорее. Некоторые статьи мы потом долго обсуждали. У них было некое единое видение мировой ситуации. Вторая мировая война была давно закончена, уже три года тому назад. Американцы — в этом у них не было ни тени сомнения — рвутся к мировому господству. Но у них, русских, свои представления на этот счет. «Война — капут!», она осталась позади. Через три — пять лет у Германии будет свое правительство, а ее значение в мире будет из года в год возрастать.

Они в несколько завуалированной форме передавали через меня своего рода послание на родину: тесное сотрудничество Советского Союза и Германии пойдет на пользу обоим народам. Они часто говорили: «Приходите снова друзьями». Это же, впрочем, нередко повторяли простые русские в разговорах с военнопленными. Ненависть военных лет растворялась в надеждах на совместное будущее. Вновь и вновь слышалось: Россия и Германия в союзе — это изменит мир, будет на пользу всему миру.

[Временами у меня складывалось впечатление, что они даже доверяли мне своих дочерей и даже позволили бы увезти их в Германию, все равно кого, настолько пришелся им по нраву я, пленный офицер, который так хорошо владел их языком и был почти одним из них. Но может быть, в тогдашнем моем положении это было лишь ошибочное, совершенно неправильное представление? Может быть, надежда на то, что все когда — то хорошо закончится, в том числе и этот плен?

Когда в начале марта 1949 г. солнце побаловало север Восточной Пруссии первым теплом, а мы снова пили чай втроем у Болонина, оба всерьез взялись за меня. «Ты скоро снова будешь в Германии, — сказал Болонин. — Тебе надо выполнить поручение. Ты не дурак. Если у вас снова будет правительство, тебе надо будет рассказать о впечатлениях, которые ты у нас получил, о своем личном опыте. Тебе надо это сделать, рассказать правду — это в интересах твоей страны. А мы хотим мира с вами, сотрудничества, дружбы, понимаешь ты, как у нас здесь! Дружбы. Ты должен попытаться связаться с теми, кто у власти, и сказать им, что необходимо в интересах наших стран». «Но, — возразил я, — я ведь не коммунист». «Ну что ты за чушь несешь? — сказал Болонин. — Ты должен приехать к себе на родину демократом. Не надо тебе становиться коммунистом, дубина ты этакая!» «Черт возьми!»

Разговаривая с советским генералом в Бонне, я думал и об этих встречах со своими русскими друзьями Болониным и Радченко в Тильзите. А вернувшись потом домой, я пытался добиться примирения с Россией. Я искал пути к нормализации отношений с Россией.

Так я в 1953 г. связался с Болониным и Радченко и написал обоим письма по — русски. Хотя я и боялся, что мои письма не дойдут без проблем до Москвы и Новосибирска, но теплилась все же и какая — то надежда, что кто — нибудь смог бы счесть интересными мысли бывшего военнопленного немецкого офицера и передать послания в Кремль. Ведь Сталин умер. Но ни из Москвы, ни из Новосибирска ответа поначалу не последовало.

Вернемся, однако, ненадолго к генералу Книркову, атташе, становившемуся все дружелюбнее. Он вел себя даже вполне по — товарищески, ведь мы оба, по его словам, были солдатами, и приглашал меня к себе домой — закусить и выпить чаю. Его жена, говорил он, превосходно готовит, и у меня будет случай в этом убедиться. «Приходите, пожалуйста!» Да и верно, надо было обязательно прийти. Признаюсь, что искушение принять это приглашение было велико. Мне были бы очень интересны дальнейшие беседы. Но имел ли я право следовать профессиональному любопытству? Не будет ли это уже чем — то сродни измене родине? Нет, я понимал, что конспирация — один из важнейших методов разведывательной работы. А если с ее помощью можно достичь пользы для своей страны, следовало идти особыми и необычными путями. Долго думал я над тем, что же следовало делать в столь нестандартной ситуации.]

О честных солдатах и черных овцах

В ходе моего назначения на должность руководителя Службы военной разведки была изменена система субординации начальников управлений МАД. Министр Лебер сначала подчинил службу непосредственно себе, затем статс — секретарю, а незадолго до моего увольнения — даже заместителю генерального инспектора бундесвера. Система субординации никогда не была ни удовлетворительной, ни целесообразной, поскольку не учитывала особенностей разведывательной службы.

Организационные нововведения казались министру необходимыми, исходя из его опыта спецопераций МАД с применением средств прослушивания, проведенных до моего вступления в должность. Я был абсолютно уверен в том, что пользовался особым доверием министра Лебера.

Вышестоящее начальство руководителя службы не обладало достаточными знаниями о разведывательной деятельности, вместо этого при возникновении проблемных ситуаций у руководства проявлялось недоверие в отношении службы в целом и, очевидно, в отношении руководителя службы в частности. Впоследствии это привело к тому, что статс — секретарь Хиле отдал мне приказ обеспечивать на моих докладах о шпионской деятельности присутствие начальника 3–го отдела полковника Йоахима Кразе. Естественно, я усмотрел в данном требовании признак недоверия ко мне. С сегодняшней точки зрения, конечно, приходится только удивляться такому распоряжению, поскольку Кразе, как выяснилось позже, помимо своего жалованья в бундесвере, оплачивался еще и Маркусом Вольфом из ГДР.

Это был явный случай государственной измены, и я до сих пор задаюсь вопросом, кто в то время был кукловодом. Полковник Кразе, ранее служивший командиром одного из подразделений МАД, а при моем вступлении в должность — руководителем отдела Управления безопасности бундесвера, был, скорее, малозаметным офицером, которого мне в прямом смысле слова навязал главный штаб вооруженных сил после увольнения на пенсию моего прежнего заместителя полковника Гласмахера. В начале нашей совместной работы Кразе показался мне очень рассудительным и необыкновенно сдержанным человеком, уровень образования которого по сравнению с другими командирами, состоявшими на службе, был ограничен. Он был одним из немногих офицеров бундесвера с незаконченным средним образованием. Обнаруженные пробелы в знаниях он пытался восполнять самообразованием, а в беседе всегда старался употреблять иностранные слова.

Статс — секретарь Хиле, будучи доверенным лицом министра, очень его ценил, равно как и заместитель генерального инспектора бундесвера X., осуществлявший военный контроль над деятельностью службы. Генерал — лейтенант X. не скрывал своего отвращения к занимаемой им должности. Каждый раз, когда я приходил к нему с докладом, генерал заставлял меня ждать у себя в приемной по полчаса. Видимо, это входило в его принципы.

Когда я бывал готов приступить к докладу, он имел привычку просить меня подождать одну — две секунды, с тем чтобы подготовиться к записи. Меня удивляло, что генерал заносил мои рассуждения в протокол. Когда он однажды не успел записать их, то попросил меня повторить фразу. Наверняка генерал был абсолютно корректным и скрупулезным офицером, осознававшим свой долг. Он принадлежал к той группе тогдашних генералов, которые научились исполнению приказов и послушанию в гитлерюгенде и, вероятно, в одном из так называемых национально — политических учебных заведений (Naроlа) и имели призвание к выполнению особых заданий в бундесвере; он был предельно пунктуален и надежен в исполнении приказов. Это был человек совершенно иного рода, нежели его непосредственный начальник, генеральный инспектор Бранд, с которым я учился на четвертом курсе Академии главного штаба сухопутных войск в Гамбург — Бланкензее. Тот не разделял моих опасений, изложенных в моем докладе о текущей обстановке, в котором я предостерегал руководство об участившихся случаях проникновения агентов России и ГДР через Восточный Берлин и попытках Вольфа внедриться в руководящие органы бундесвера. Бранд только рассмеялся: «Получается, что русские знают, что мы для них не представляем никакой опасности. Так это же хорошо, или как?»

Я не считал, что это так уж хорошо, но генеральный инспектор не проявлял никакого интереса к предмету. Он предпочитал делиться воспоминаниями о нашем совместном времяпрепровождении во время учебы в Академии главного штаба, когда мы, будучи приятелями, совершали необдуманные поступки и наслаждались вином на солнечных берегах Рейна. И впрямь: эти шесть месяцев подготовки в Академии главного штаба, связанной с поездками по нашему прекрасному Отечеству, относятся к самым приятным воспоминаниям.

Генерал — лейтенант X., который стал моим непосредственным начальником, когда Георг Лебер счел целесообразным создать промежуточную инстанцию между МАД и Федеральным министерством обороны, был по своему характеру полной противоположностью генеральному инспектору бундесвера. Я никогда не видел его смеющимся. Наверняка он на всякий случай записал все мои рассуждения дословно в свою тетрадь коротким и безупречно заточенным карандашом. Возможно, генерал считал, что ему нужно себя обезопасить. Кроме того, было очевидно, что он, практически не имея представления о разведывательной работе и в силу этого относясь с подозрением ко всему, что попадало на его письменный стол из этого ведомства, всегда испытывал неуверенность в вопросе о том, какие действия он лично должен предпринять или не предпринимать после доклада начальника Службы военной разведки.

К тому же его военный советник по вопросам МАД был человеком, который стремился получить мою должность, что ему впоследствии и удалось, правда ненадолго, пока его не сменил адмирал. Последний поначалу сошелся с женой подчиненного ему офицера, что в то время еще считалось предосудительным и подлежало дисциплинарному взысканию, позднее он совершил еще и некоторые уголовно наказуемые деяния и был предан суду. Очевидно, это были не самые лучшие времена в истории немецкой разведки. Наверняка было бы интересно заняться исследованием вопроса, почему эти офицеры были назначены на должности именно в военную разведку. Их неспособность исполнять свои должностные обязанности была известна многим, но только не статс — секретарю Хиле, в ведении которого находилась служба, и не ответственным господам из Федерального министерства обороны, которые оба оказывали на меня давление, с тем чтобы я согласился на назначение своих преемников на эту должность, что мне представлялось нецелесообразным. Тем не менее мне пришлось в конце концов подчиниться статс — секретарю и заместителю генерального инспектора в вопросе назначения Кразе, чтобы избежать моего увольнения на пенсию. В то время я еще хотел этого избежать.

Я уже тогда часто удивлялся тому, что контрразведка нашей службы не всегда достигала ожидаемых результатов. Часто я получал информацию, которая была мне уже известна из других источников, например, от американской военной разведки. Относительно надежности полковника Йоахима Кразе и достигнутых им выдающихся успехов в области контрразведки у меня неоднократно возникали некоторые сомнения. Как я уже писал, он считался чрезвычайно успешным специалистом. У меня возникали сомнения, однако я не хотел выказывать недоверия в адрес моего ближайшего окружения. А репутация Кразе в МАД и в особенности в главном штабе вооруженных сил считалась безупречной.

В своем кабинете, в сейфе, доступном только мне — лишь у моей секретарши госпожи Нордхофен в запечатанном конверте хранился дубликат ключа для исключительных случаев, — я хранил особо секретные документы, как, например, специальную информацию об известных политических и военных деятелях. К ним же относились документы, оправдывавшие тогдашнего министра обороны Франца Йозефа Штрауса в так называемом деле «Локхид».

25 января 1978 г. я был вызван в Ведомство федерального канцлера на совещание с координатором разведывательных служб при федеральном канцлере, госсекретарем д-ром Шюлером. После моего возвращения на службу я был проинформирован госпожой Нордхофен о том, что во время моего отсутствия полковник Кразе потребовал открыть мой сейф, поскольку ему понадобилось срочно ознакомиться с важными документами. В этой связи полковнику были выданы три папки, которые он, однако, уже успел вернуть на место. Сотрудники службы безопасности сделали об этом следующую запись:

Я был удивлен, однако меня отвлек на ближайшие несколько часов другой очень важный вопрос. Тем не менее я подумал: а не успел ли Кразе при помощи сканирующей камеры, показанной мне ранее начальником нашего отдела спецтехники в хранилище изъятых улик, сделать несколько фотографий для Маркуса Вольфа? Однако я это подумал не всерьез. Тем не менее эта история впоследствии показалась мне очень странной, что подтверждается моей рукописной записью. Я записал: «В 13.20 вернулся из Бонна» — и добавил свой личный номер «Ко 25./1.». Все же это был странный случай, требовавший объяснения. Почему я в конечном счете не занялся расследованием этой истории, сейчас уже не могу сказать точно.

Это был очень странный случай. Очень хотелось бы знать, какую роль в нем сыграли отдельные участники событий. В особенности для меня до сих пор остается загадкой роль статс — секретаря.

В этом месте я также считал бы интересным провести научное исследование причин поведения политического и военного руководства.

Данные события были, насколько это возможно, скрыты от заинтересованной общественности. Тому должны были быть причины. Вместе с тем они повлияли на сотрудничество со спецслужбами союзников, в частности со спецслужбами Франции, Канады и США.

В то время я задавался вопросом, насколько восточным спецслужбам, прежде всего советскому ГРУ и спецслужбам ГДР Эриха Мильке и в особенности Маркуса Вольфа, удалось внедриться в руководящие круги бундесвера.

Примечательно, что эти мысли о МАД и предателе Кразе впервые посетили меня во время беседы с советским военным атташе. Генерал Книрков неожиданно задал мне вопрос, где я прохожу службу в бундесвере, он этого якобы не знал, так как раньше, к сожалению, со мной никогда не встречался. Я же тогда еще не хотел ему говорить, что являюсь руководителем Службы военной разведки, и поэтому ушел от вопроса.

Я его спросил: «Вы же наверняка знаете, господин генерал, военное ведомство в Кёльне? Вот там я и служу, в этом большом комплексе». Ответил я обтекаемо, хотя это более или менее соответствовало действительности, и я, таким образом, отвлек его от его вопроса.

Когда мне потом показалось уместным закончить нашу беседу, за которой продолжали наблюдать офицеры союзников, генерал Книрков повторил свое приглашение и добавил, что мы можем, конечно, встретиться и на каком — нибудь теплоходе, идущем по Рейну или в другом месте: «Как пожелаете, господин Комосса». На прощание я пожал ему руку. «Разговор был очень интересным, — сказал русский и после короткой паузы добавил: — А вы, наверное, довольны вашим новым назначением в Вюрцбург?»

Здесь нужно разъяснить следующее. За несколько недель до этого в прессе было опубликовано сообщение о том, что я получил назначение от министра на должность нового командира 7–й мотопехотной дивизии в Унне. Лишь за четыре дня до встречи с русским министр ввиду событий, связанных с генералом Гертом Бастианом, который отдал свои симпатии партии «зеленых», отменил свое решение и назначил меня командиром 12–й танковой дивизии в Вюрцбурге вместо Бастиана, то есть бросил меня, так сказать, на преодоление кризиса.

Министр Лебер однажды уже бросал меня на преодоление кризиса в МАД, где я, очевидно, справился с поставленной задачей ко всеобщему удовлетворению политической верхушки. О новом назначении в Вюрцбург сообщений в прессе еще не было. Ей еще не передали эту информацию. Советский атташе генерал Книрков, таким образом, дал понять, что советская сторона прекрасно знает, с кем он так долго беседовал на том приеме в Бонне. Нельзя сказать, чтобы я был удивлен, поскольку знал линию Востока: сосредоточение всех усилий на внедрение разведывательных служб в руководящие органы государства и бундесвера. Однако кто же были их агенты? — спрашивал я себя. Какие должности они уже успели занять? Мне уже давно было ясно, что у них имелись свои «кроты» и в Федеральном министерстве обороны, и в министерстве иностранных дел, и прежде всего в министерстве внутренних дел и в министерстве экономики. Но где они сидят, в каких приемных, в каких креслах? Карлу Винанду, руководителю парламентской фракции СДПГ с марта 1967 по август 1974 г., я не доверял, как и некоторым другим. Но их пора тогда еще не настала. Кстати, 26 июня 1996 г. Винанд был приговорен к двум с половиной годам заключения и денежному штрафу в размере одного миллиона марок ФРГ за шпионаж в пользу ГДР.

Русские владели внутренней информацией министерства обороны, это было очевидно, и они, к моему удивлению, давали это понять. Они знали свое дело, в которое в том числе входила задача показать противнику, что они по всей стране имеют свои невидимые форпосты вплоть до высших руководящих органов. Зачастую для руководителя службы разведки был велик соблазн дать понять это и другим. Однако и руководитель службы должен признать, что он сам нередко вел игру с противником краплеными картами. Возможно, это одна из предпосылок успеха в ремесле, столь же древнем, как проституция.

Это было одной из причин того, что руководитель службы назначался на срок, позволявший при наличии опыта добиться успеха. При этом следовало бы в момент назначения на должность устанавливать срок запланированной смены руководства. На примере политиков мы знаем, что длительные сроки службы не только приводят к рутине, но могут привести и к соблазнам, не относящимся к сфере их полномочий. Коррупция — это только одно из возможных негативных последствий длительных сроков службы в политике.

Кстати, мне тоже предлагались в то время через вполне солидных и, казалось бы, невинных лиц разные приятные вещи в обмен на «особого рода информацию». Не в последнюю очередь моя вера запрещала мне предательство. Сегодня я задаюсь вопросом, что бы было, если бы не было веры, заповедей, например, пятой, седьмой или десятой? Что бы тогда являлось мерилом всех ценностей для человека? Для убогого? Для слабого? Для того, кто не верит, что во имя справедливости не должен совершать зла, что бы он ни подразумевал под злом со своей субъективной точки зрения.

Хронист сообщает, повествует о том, что с ним приключилось в различных экстренных ситуациях. При этом он придерживается принципа, сформулированного Фомой Аквинским. Я, молодой немецкий офицер, вел беседы с русскими, духовно стоявшими выше господствовавшей у них системы, проявлявшими еще неизвестную там духовную независимость, которую им приходилось скрывать от своих соотечественников. Болонин и Радченко были людьми, уверенными в том, что сталинские времена закончатся. Возможно, у них были друзья из круга, который в то время еще не должен был стать известен.

Советский атташе генерал Книрков, может быть, их знал. Знал ли он о моем письме Председателю Булганину? Знал ли он, что после своей отставки я писал письма на чистом русском языке в Советский Союз? Отказалось бы МВД в то время от перлюстрации этих писем? Кто знал об этом, и как эта корреспонденция была расценена в Москве? То, что моя корреспонденция была задержана и изъята БНД, представляется невероятным. Было ли мое письмо Булганину расценено МВД как акция сумасшедшего немца, который на самом деле верил, что оно может попасть в руки советского руководства? Кто знает методы работы советских спецслужб, не поверит в то, что такое письмо из империалистической державы — к тому же написанное на безупречном русском языке — не было передано в вышестоящие инстанции.

Возможно, за всей этой историей стоял старый лис Аденауэр, попытавшийся неофициальным путем прозондировать перспективы, которые могли открыться для германо — советских отношений после смерти Сталина. Возможно, требовалось сдвинуть с места маленький камень, с тем чтобы он покатился в сторону Москвы?

Советы имели в то время полную картину происходящего в Федеративной Республике Германии. Было ли для них секретом, что «отправитель письма» действовал при помощи своего тестя, д-ра Артура Рупперта, который в то время, как я уже писал, открыл для ХДС восточное бюро с сотрудниками в центральной части Германии, тогда еще называвшейся советской оккупационной зоной или попросту «зоной».

В то время было несложно отправлять этих сотрудников в качестве курьеров с Запада на Восток и с Востока на Запад. Насколько тесно здесь переплелись нити? Что знали русские о связях отправителя с Конрадом Аденауэром? Были ли эти связи теснее, чем предполагалось? Не готовилась ли посредством использования определенных обстоятельств и связей, которые здесь не могут быть раскрыты из соображений безопасности, некая важная инициатива?

«Письмо Булганину» вряд ли обнаружится в архиве БНД. Вопрос в том, где оно оказалось. Вперед, уважаемые немецкие и русские историки, вот вам непаханое поле для научных исследований. Возможно, придется заново переписать главу о послевоенной истории начиная с 1953 г. Тот, кто добьется успеха в своих исследованиях, напишет новую главу о германосоветских отношениях, в основу которых, может быть, легло письмо бывшего военнопленного немецкого офицера, неверно интерпретированное советским Политбюро.

И у дружественных государств есть спецслужбы

Между разведывательными службами, конечно же, существует соперничество, в том числе и внутри одного альянса. Обмен результатами работы здесь уже стал рутиной.

Они посещают друг друга, иногда встречаются в определенном месте, как, например, на военном корабле во время Кильской недели. Такие встречи — в частности, с руководителями гражданских подразделений, как например, Федеральной разведывательной службы, Федерального ведомства по охране конституции и его самостоятельных земельных управлений — являются своего рода биржей для разведок. Сотрудничество спецслужб чаще всего протекает гармонично, однако сильно зависит от личности того или иного руководителя.

Англичане, как правило, ведут себя в совместной работе спецслужб сдержанно. Естественно, они принимают участие в общих мероприятиях, однако предпочитают оставаться незамеченными. Британцы располагают собственными секретными разведывательными службами, но это — даже в НАТО — остается делом каждого государства. На первый взгляд может показаться, что британские спецслужбы практически бездействуют. При этом они, равно как и израильская спецслужба, работают чрезвычайно эффективно. Имена британских руководителей спецслужб почти неизвестны. Одним из них, сыгравшим особую роль во Второй мировой войне, был сэр Стюарт Мензис, о котором ходили анекдоты. Руководитель британской спецслужбы был создан для занимаемой им должности. У него было много достоинств. Его наивысшее достоинство заключалось, несомненно, в скрытности по отношению ко всем, даже к монарху. Защита источников информации является одним из важнейших правил спецслужбы, на соблюдение которого вынужден полагаться агент разведки, засланный на территорию противника. О Мензисе рассказывают, что король Георг VI в шутку потребовал от него выдать ему детали деятельности британских разведывательных служб. «Мензис, — обратился к нему король, — что бы случилось, если бы я спросил у вас имя нашего человека в Берлине?» Мензис ответил: «Я вынужден был бы ответить вам, сир, что на мои уста наложена печать». — «Хорошо, Мензис, а положим, я тогда прикажу вам отсечь голову?» — «Что ж, сир, тогда моя голова покатилась бы с запечатанными устами».

В отличие от Германии руководитель британской разведки мог быть принят своим хозяином в любое время. В Германии было иначе. Гитлер не доверял собственной разведывательной службе. Это зашло так далеко, что он в течение двух лет отказывался принимать в своей штаб — квартире ее руководителя адмирала Канариса. Канарис знал, что Советы до начала своего зимнего контрнаступления 1941 года сосредоточили под Москвой более тридцати дивизий. Гитлер отказался верить таким «паникерским донесениям» о силе советских войск и поэтому более не вызывал Канариса к себе на доклад, пока, в конце концов, не стало известно, что адмирал Канарис является участником заговора против Гитлера. Это послужило смертным приговором Канарису, который был казнен 9 апреля 1945 г., за месяц до окончания войны. Совершенно точно известно то, что руководитель германской разведки в ходе войны с Россией сумел создать превосходную шпионскую сеть на занятых немецкими войсками территориях и владел детальной информацией о противнике. На этой кадровой основе, состоявшей из секретных сотрудников, генералу Гелену уже вскоре после окончания Второй мировой войны удалось создать весьма эффективно работавшую Федеральную разведывательную службу Германии (БНД). Подобно Мензису, Канарис был дотошным специалистом, который мог полагаться на свою интуицию. Компьютеров он не знал — их развитие тогда еще находилось в зачаточном состоянии, — а изучение бумаг у него, скорее, вызывало отвращение. Он больше доверял качеству информации, получаемой от людей, — область, которой в наше время всеми разведывательными службами уделяется недостаточное внимание. Одной из причин тому сегодня, вероятно, являются недостаточные знания иностранных языков. К этому стоит добавить проблемы с разработкой новых источников информации в арабских странах. Там готовность к сотрудничеству с западными спецслужбами крайне низка. Канарис обладал незаменимыми для этой профессии качествами охотника. Все, что было связано с администрированием, он недолюбливал.

О Мензисе Черчилль как — то сказал: «Выдающееся качество Мензиса заключается в том, что он содержит свое ведомство на гроши». Мензис имел здравые взгляды на финансовые вопросы и талант к общению с другими учреждениями и политиками. Его бывший сотрудник рассказывал: «Мензис был мастером в общении с другими учреждениями». Здесь следует добавить — и мастером в общении с другими людьми. Это, разумеется, очень важно в разведывательной работе, если учесть, что большинство людей ведут себя очень сдержанно при встрече с сотрудниками спецслужб.

Мензису приписывают прежде всего особое качество, незаменимое для руководителя разведывательной службы: он умел внушить своему политическому руководству, что оно с ним никогда не ввязывается в «ненадежные дела». Это важно потому, что деятельность разведки и контрразведки ввиду необходимых мер защиты источников информации вызывает у политиков и чиновников, как правило, довольно сильное чувство неприязни. Им нужны результаты, они благодарны за службу, но политики не желают вникать в детали. Мне часто приходилось слышать от политиков в Бонне замечание: «Это можно опустить». Я понял, что политики хотят знать все, но ничего определенного, из — за чего они могли бы стать соучастниками. Это был важный фактор, который я учитывал в общении с политиками. Они ни в коем случае не хотят иметь неприятностей и больше всего опасаются парламентских комиссий по расследованию. Политик хочет при помощи соответствующих «агентств» получить преимущество в знаниях. Черту он подводит там, где он может разделить ответственность.

Руководитель разведывательной службы всегда имеет преимущество в знаниях перед политиком. Он вынужден это использовать очень осторожно и ни в коем случае не должен свое превосходство использовать в ущерб своему политическому партнеру.

Сотрудничество со спецслужбами США, которых достаточно много, осуществляется на абсолютно нормальной, частично даже дружеской основе. В «семье», как правило, знают друг друга уже несколько лет и друг другу доверяют. Французы общаются со своими немецкими партнерами всегда на взаимной основе и выказывают готовность к сотрудничеству, если видят, что и партнер готов к тому же. В противном случае общение ограничивается общественными связями. «О да, у нас есть такая организация. Конечно», — говорит в таких случаях британец и заводит разговор о погоде («А не прохладно ли для этого времени года?» — «О да, конечно».) или о футболе.

А потом есть еще нейтралы, которых в качестве руководителя спецслужбы регулярно встречаешь на посольских приемах в Бонне, а теперь и в Берлине. С ними, конечно, сотрудничать сложно. Однако разговора не избежать, что, в конце концов, было бы бестактным и абсолютно недипломатичным. Иногда такие встречи проходят и там, где «вечный нейтралитет» был обязательным. Там тоже каждая беседа со спецслужбами нейтральных стран проходила ко всеобщему удовлетворению. Стороны вежливы, а сотрудничество приятно.

В рамках НАТО сотрудничество, как уже говорилось, как правило, осуществлялось без трений. Однажды глава ЦРУ, правда, спросил руководителя МАД, даст ли он свое согласие на опубликование в США принятого незадолго до этого соглашения между двумя спецслужбами в рамках новой линии на открытость разведывательных служб. Руководитель управления в Кёльне в ответ на это запросил Вашингтон, о каком соглашении идет речь. Он о таком впервые слышит. Таким образом, эта проблема была решена в те неспокойные времена всеобщего стремления к гласности, когда даже БНД начертала у себя на фасаде огромными каменными литерами наименование своей фирмы, чтобы теперь уж точно каждый знал, где под грифом «секретно» работает данная спецслужба.

Террор меняет мир. Неужели разведслужбы ослепли?

11 сентября 2001 г. ужасные террористические акты в Нью — Йорке и Вашингтоне потрясли весь мир и изменили его. Как же велика должна быть ненависть к целому народу, как же велико должно быть пренебрежение к человеческой жизни, как же велика должна быть воля к разрушению вплоть до самоуничтожения, что она не знает границ! Масштабы этих жестоких терактов превзошли все пределы нашего воображения. Запланировав их с холодным расчетом за много месяцев и незаметно организовав их, террористы нанесли удар, поразив США в самом уязвимом месте. Неспроста весь мир ощутил свою сопричастность.

Этот теракт имеет длительные последствия и является вехой в будущих конфликтах. После 11 сентября на планете не осталось неуязвимых мест. Непреложным представляется, что источники такой грандиозной жестокости следует искать в ближневосточном конфликте. Развитие международной обстановки и последствия этих терактов сегодня еще невозможно предсказать. Немецкие политики с первых же часов всецело приняли сторону США и обеспечили им поддержку всех партий немецкого бундестага. Остается только надеяться, что государственные деятели выразят не только солидарность, но и будут реагировать на теракты адекватно и координированно с применением соответствующих средств и будут делать все для того, чтобы организовать розыск преступников, задержать и наказать их по всей строгости закона.

Мы, немцы, 11 сентября вместе со всеми народами мира затаили дыхание и не хотели верить жутким кадрам, показанным по телевидению. Никто не предвидел этой катастрофы, несмотря на то что начиная с 1993 г. и после первого теракта во Всемирном торговом центре спецслужбы неоднократно предупреждали о возможности новых, еще более масштабных терактов. Мы спрашивали себя, почему некоторые террористы были выходцами из Германии. Утверждалось, что они здесь долгое время были законсервированы. Однако я с этим полностью не согласен. Они не залегли на дно в Гамбурге, а готовились к терактам. И почему они для своей подготовки выбрали именно Германию?

Наверное, было проще организовать свою штаб — квартиру здесь, нежели в Швеции или в Польше. Здесь возникает целый ряд вопросов. Например, такой: кому выгодна расслабленность спецслужб и политиков? Специалисты давно знают, что сверхактивная деятельность уполномоченного по защите компьютерной информации не приносит гражданам никакой пользы. Неожиданно за ночь созданные органы по защите компьютерной информации захотели знать все. Причем вовсе не о спецслужбах противника, а о собственной разведывательной службе. Это привело к недоверию всех ко всем.

После того как в США и во всем мире первый шок прошел, встал вопрос о лицах, ответственных за теракты, а также о том, почему их не удалось предотвратить и почему в конце концов все спецслужбы были застигнуты врасплох точно так же, как и мировая общественность.

Что касается ответственности, то вскоре выяснилось, что ее несет мультимиллионер и ненавистник Америки Усама бен Ладен, который в то время скрывался в Афганистане. Он был единственным, кто располагал всеми необходимыми средствами для планирования и организации террористических актов. Он уже ранее доказал, на что способен его фанатизм далеко за пределами Ближнего Востока.

Западные разведывательные службы были действительно застигнуты терактами врасплох. Несмотря на то что средства электронной разведки давали им основания для предположений, у них не было фактов, не было конкретных данных. Тут следует напомнить, что на Западе существуют лишь две спецслужбы, спокойно работающие почти также эффективно, как в прежние годы, — израильский МОССАД и британская разведка. Эффективность американской, канадской, немецкой и отчасти французской спецслужб уже многие годы ограничена контролирующими органами. В Германии еще не рассеялся дым от пороха после терактов РАФ, как партии бундестага потребовали тотального контроля над разведывательными службами и добились его в значительной степени после принятия соответствующих законов. Дошло до того, что «политическое руководство» стало требовать от спецслужб письменного перечня всех спецопераций с указанием подлинных имен засекреченных сотрудников. Это была первая попытка демонтажа спецслужб в Германии со времен создания БНД, Федерального ведомства по охране конституции и МАД.

После сказанного понятно, почему при таком раскладе спецслужбы стали чрезвычайно осторожны и не делают многого из того, что могли бы делать, недостаточно внимания уделяют человеческому фактору при получении разведывательной информации из — за угрозы ее источникам. Успехи, достигнутые в Германии после окончания Второй мировой войны первым руководителем БНД генералом Геленом, становились все реже по мере того, как политики вмешивались в сферу деятельности разведывательных служб. После того как бундестаг, исходя из политических соображений, начал еще и назначать на должности руководителей БНД непрофессионалов, неудивительно, что один вновь назначенный президент при вступлении в должность сообщил своему коллеге из МАД, что, следуя новым указаниям о сотрудничестве разведывательных служб, в будущем они не смогут так же тесно сотрудничать, как ранее. Так оно и случилось.

Никто не захочет признавать, что эффективность немецких спецслужб в последние годы снизилась и что в этом следует искать причину того, что система предупреждения не функционирует. Однако специалисту в этой области баланс успеха последних лет покажется довольно скудным. Если задуматься о том, как можно было бы реагировать на теракты, то следует обратить внимание на то, что необходимо повысить эффективность наших спецслужб, причем незамедлительно. На пожаре все должны заниматься его тушением, а не задавать вопросы о полномочиях. Пример тому подал Хельмут Шмидт во время наводнения в Гамбурге.

Борьба со шпионажем и терроризмом

Очевидно, и в дальнейшем придется учитывать, что, несмотря на отсутствие напряженности в отношениях Востока и Запада, в этом мире всегда будут возникать конфликты между группами государств или государствами. К ним добавляется в настоящее время опасность терроризма, которую нельзя недооценивать. Она затрагивает все страны. Она уже нанесла удары в Америке, Азии и Европе. Террористические акты возможны в любое время и в любом месте на земном шаре. Речь на самом деле больше не идет о конфликте между Востоком и Западом, но Клаус Кинкель в своем слове по случаю вступления в должность президента БНД был прав лишь отчасти.

По этой причине, как и прежде, требуются превентивные средства и меры в целях предотвращения или ограничения будущих конфликтов. По — прежнему требуется научно обоснованное изучение процессов социального, экономического и политического развития, которые могут привести к крупным, а также мелким террористическим актам. Без научно обоснованных знаний о противнике меры противодействия будут оставаться эпизодическими или могут быть приняты слишком поздно.

Для борьбы с терроризмом сегодня необходима систематическая и свободная от идеологии научная работа союзных государств. Здесь между Востоком и Западом уже не может быть железного занавеса. И здесь спецслужбы могут извлечь урок из опыта «холодной войны». В то время часто удавалось отвести удар от отдельной страны, поскольку контрразведка оказывалась в состоянии разоблачить определенных лиц и обнаружить их явки. Это можно показать на примере некоторых спецопераций и в нашей стране. Нужно лишь исследовать успешно проведенные операции нашей контрразведки незадолго до окончания «холодной войны».

Вот одна из многочисленных таких спецопераций. В 1970–х и 1980–х годах некоторые случаи шпионажа стали известны широкой общественности: помимо дела Гийома, которое привело к отстранению от власти Вилли Брандта, это было в первую очередь дело Лутце, получившее широкую огласку. Раскрытие этой шпионской операции стало хорошим примером успешной разведывательной работы МАД. В данном случае превентивные средства персональной проверки, проводимой при назначении на должность, требующей гарантий благонадежности, не могли дать результатов, поскольку при приеме обоих лиц на службу в бундесвер не имелось никаких данных, препятствующих такому назначению. МАД была вынуждена исходить из того, что Рената Лутце при ее назначении на должность не имела намерения вести шпионскую деятельность. Лишь после того, как она намного позже познакомилась со своим будущим мужем, который уже успел поступить на службу восточногерманской разведки, оба предложили свои услуги спецслужбе противника в Восточном Берлине. Результаты проверки благонадежности уже были при этом у них на руках. Этот случай является особо ярким примером, поскольку госпожа Лутце успела получить должность секретаря начальника одного из отделов в министерстве в Бонне.

Однажды МАД получила сведения из министерства, которые дали основания исполнителям проверить послужной список супругов и изучить их образ жизни.

В ходе проверки мои сотрудники установили, что для роскошного образа жизни, наличия собственного дома и дорогих автомобилей, а также поездок в Лондон отсутствовали какие — либо правдоподобные объяснения. Сам по себе факт наличия собственности на дома и земельные участки или дорогие автомобили сегодня не является в боннском обществе изобилия чем — то из ряда вон выходящим. Там встречаются вещи и более необычные. Но тем не менее! Делу был дан ход. В конце концов, в приемной начальника отдела должна была нести службу женщина, полностью соответствующая критериям неподкупности, конфиденциальности и благонадежности. Однако госпожа Лутце в ходе проверки вызвала подозрения.

Начальники госпожи Лутце не могли предполагать, что долгое время имели дело со шпионкой, которая очень прилежно отправляла свои доклады в Восточный Берлин. Когда в конечном счете факт государственной измены раскрыли, упомянутые начальники были очень неприятно удивлены и в ходе неприятных расследований им пришлось отвечать на столь же неудобные вопросы, которые касались в том числе и их собственного поведения.

В ходе расследований, предпринятых МАД, выяснилось, что оба супруга, воспользовавшись несоблюдением должностных инструкций и крайне вольным толкованием правил внутренней безопасности в самом министерстве, чувствовали себя относительно уверенно и смогли передать практически все сведения, проходившие через их руки. По завершении расследования сотрудники МАД были удивлены возможностями их доступа к секретным документам. Это было более чем легкомысленным.

В ходе расследования, проводившегося МАД, все причастные лица упорно молчали, так что шпионские связи и объем переданной информации приходилось реконструировать на основании имеющихся доказательств и улик.

В этом деле о шпионаже ключевой фигурой был Лотар Эрвин Лутце. Предположительно он был завербован IV отделом главного управления разведки ННА (Маркусом Вольфом) на основании письменного обязательства еще во время своей четырехлетней службы в бундесвере. После завершения службы в бундесвере он работал в различных гражданских фирмах и продолжал там свою разведывательную деятельность. Свою жену он сумел вовлечь в свою предательскую деятельность после женитьбы в 1972 г.

Его доходы от этой предательской деятельности после окончания испытательного срока составляли 3000 марок ФРГ в месяц. К этому добавлялись бонусы за «особые заслуги». Несмотря на то что в этом деле, как и во многих других, невозможно было установить весь объем шпионской деятельности, вред был нанесен существенный.

Помимо повседневной секретной служебной информации, супруги Лутце в большом объеме передавали спецслужбе Маркуса Вольфа информацию, составляющую государственную тайну. В некоторых случаях эта информация касалась и НАТО. С уверенностью можно сказать, что спецслужба ГДР передавала эти данные в Москву, в КГБ.

Раскрытие дела Лутце не было делом случая. Благодаря систематическому сотрудничеству с Ведомством по охране конституции сначала были задержаны резиденты, супруги Г. Найденные при этом многочисленные доказательства и быстрая реакция МАД привели к сотрудничеству с Федеральным ведомством уголовной полиции в вопросе обнаружения супругов Лутце и их последующего задержания.

Дело Лутце подтвердило старый тезис, гласящий, что абсолютной безопасности не существует. Самым слабым звеном в цепочке превентивных мер является человек. Если следовать существующим предписаниям и распоряжениям и осуществлять тщательный и всесторонний контроль над принятыми мерами безопасности, не впадая в рутину, то потенциальное предательство может быть эффективно предотвращено. В руководстве людьми доверие к сотруднику является основным принципом. Недоверие не может обеспечить безопасность.

Однако естественная бдительность в вопросах безопасности должна культивироваться всеми сотрудниками. Этот принцип распространяется как на борьбу со шпионажем, так и на защиту сферы, требующей принятия мер безопасности.

Киссинджер, в бытность свою государственным секретарем США, однажды сказал: «Устрашение требует силы и готовности ею воспользоваться, а кроме того, возникновения у противника ощущения, что другая сторона располагает и тем и другим». По мнению Киссинджера, устрашение является не суммой названных факторов, а их производной. Если один из этих факторов равен нулю, устрашение становится недейственным.

Этот принцип применим как к «холодной», так и к обычной войне. Отсутствие действенных мер устрашения облегчает борьбу и террористам, потому что без устрашения, которое должно быть реальным, снижается риск для агрессора. Ему удается сохранять более широкое поле для деятельности. Из опыта военного противостояния многое можно перенести на противника в лице террористов. Для него фактор риска также имеет большое значение в противостоянии с противником.

Подрывные и конспиративные силы террористов всех мастей, так как и здесь не существует единой и завершенной организационной формы, в настоящее время имеют существенное влияние на все сферы напряженности в мире. Ничто не находится в абсолютной безопасности.

С учетом качества и количества современных методов ведения войны и систем вооружения, вплоть до малых ядерных боезарядов, такой безопасности уже не может существовать. Поэтому государства должны приложить все усилия к тому, чтобы создать максимум безопасности путем заключения договоров.

Автор позволит себе в этом месте небольшое отступление. Мао Цзэдун заявил в 1975 г. немецкой делегации в Пекине, что его мировоззрение в основном сложилось под влиянием четырех немецких философов, а именно Гегеля, Маркса, Энгельса и Эрнста Геккеля.

Видимо, Геккель недвусмысленно заполнял некое белое пятно в миросозерцании Мао. Для Маркса и Энгельса история конфликтов на земле завершалась победой пролетарской революции. Конечной целью было построение бесклассового общества.

Геккель, напротив, учил, что в мировом развитии невозможно проследить ни определенную цель, ни определенное предназначение с точки зрения человеческого разума, вследствие чего мир никогда не достигнет конечного состояния.

Мао Цзэдун следовал этой точке зрения. Понимание западного способа мышления ему облегчало то, что Геккель, как и древние китайцы, был последователем монизма. Противоположностью этому учению были иудео — христианские традиции дуализма: здесь — Бог и мир, там — дух и материя.

Уже в 1958 г. Мао заявил, что у коммунистического общества будут начало и конец. Таким образом, Мао в некотором смысле больше является последователем Гегеля и Геккеля, нежели Маркса и Энгельса.

Позволю себе задать вопрос, занялись ли столь молодые науки, как политология и социология (которые, между прочим, устарели, так как относятся к прошлому веку), необходимыми исследованиями вопроса, с тем чтобы выявить это фундаментальное отличие маоизма от ортодоксального коммунизма и применить полученные знания к созданию собственной теории? Думаю, что нет.

Каким бы сторонником комплексного научного исследования я ни являлся, более углубленному изучению и полемике с реальным противником должна сопутствовать более интенсивная кооперация между теми государствами, которым надлежит стать естественными союзниками перед лицом общей опасности. Такую опасность сегодня представляет собой терроризм. Здесь необходима работа по всем направлениям.

В новой Белой книге (2006 г.) о политике безопасности Германии и будущем бундесвера министр обороны изложил точку зрения правительства — Федеральный канцлер Ангела Меркель в духовном единстве с министром написала к ней предисловие — на новую германскую политику безопасности. По мнению канцлера, правительство Германии делает ставку в области политики безопасности на принятие решений путем переговоров и будет пытаться преодолевать кризисы на стадии их возникновения. Эту Белую книгу, несомненно, стоит прочесть, несмотря на то что с точки зрения внутренней безопасности она малосодержательна. Очевидно, внутренняя безопасность является, по мнению правительства, прерогативой Федерального министерства внутренних дел. Остается только надеяться, что в минуту наивысшей опасности министр будет располагать достаточными силами для борьбы с терроризмом.

Федеральный канцлер Меркель видит в бундесвере «один из инструментов успешного согласования дальновидной, долговременной и в конечном счете успешной политики безопасности». Канцлер надеется и желает, «чтобы эта Белая книга дала импульс широким общественным дебатам о том, как Германия сможет обеспечить свою безопасность в условиях мира и свободы, в том числе и в существующих условиях XXI века». Однако солдату было бы приятно, если бы канцлер поблагодарила всех «военнослужащих женщин и мужчин», как это сделал министр обороны Франц Йозеф Юнг в своем предисловии к Белой книге «… за все достижения». А еще лучше было бы поблагодарить «… всех солдат за то, что они, не щадя своей жизни, стоят на страже безопасности немецкого Отечества». Или это звучит слишком пафосно, а следовательно, несовременно? А может быть, это критическое замечание и неуместно, так как эти слова благодарности наверняка говорит каждый командир вверенным ему солдатам. Солдаты ждут такой благодарности.

Служба военной разведки лишь очень кратко упоминается в Белой книге, как будто она не является одной из важнейших составных частей вооруженных сил. Не называя спецслужбу, министр в этой книге констатирует следующее:

Поставленные перед ними военные задачи не описываются. Где же здесь, помимо, несомненно, очень важного вопроса управления, роль солдата и гражданского сотрудника МАД?

Для будущей работы спецслужбы было бы полезно уточнение поставленных задач, поскольку там, где военные задачи не определены, очевидно, остается возможность для их толкования начальством. К сожалению, такое предположение напрашивается.

В своей статье к Белой книге федеральный канцлер констатирует, что Германия и Европа стоят перед серьезными вызовами в области безопасности. «Мы должны принять вызов, брошенный международным терроризмом, распространением оружия массового уничтожения, региональными конфликтами и организованной преступностью» — таков ее вывод. Здесь можно установить связь с задачами военной разведки. Принять вызов — значит встретить угрозу лицом к лицу. А для достижения успеха сначала следует составить представление о положении дел, для чего необходима информация. Следовательно, требуются разведывательные мероприятия на ранней стадии.

31 марта 1985 г. я был уволен федеральным министром обороны на пенсию. В тот момент я прекрасно сознавал, что этот вечер завершает важный отрезок моей жизни. На последовавшем приеме, на котором я услышал много добрых слов, под самый конец ко мне подошел представитель советского посольства в звании полковника. «Господин генерал, — сказал он, — мне поручено передать вам большой привет из Москвы от генерал — майора Книркова. Он желает вам счастья! И еще сказал, что его приглашение остается в силе…» Очевидно, у русских хорошо информированные спецслужбы.