Журнал Эмилии дю Леруа Отрывок из прошлаго года, с осени

Не та ли пора для селянина наилутшая, когда наступает время сбора плодов, когда земля и деревья и вся окружающая натура как бы из благодарности щедро отдаривает человека за заботы его? Иной горожанин подумает, что так и есть; но насколько ошибется он в своем поспешном суждении! Время урожая – это время неустанных трудов, кои не могут быть прерываемы и на миг… Однако ж ближе к осени наступает и некоторое облегчение от работ, устраиваются ярмарки, праздники и т. п. Я люблю бывать на них, наблюдая обилие плодов и лица селян, исполненные довольства.

Нынче дед мой вздумал посетить сельскую ярмарку в Мальвазине – точнее будет сказать, не ярмарку, а нечто наподобие картинной ассамблеи, где вместо картин живописных и изваяний мраморных представлены великолепнейшия в свете свиньи, овцы, коровы и т. п. полезныя животныя, а также и разнообразныя овощи и семена. А что до знатоков и страстного их желания приобресть тот или иной chef d'oevre – здесь сходство полное, вплоть до единообразия.

Мы наблюдали великое множество репы, редьки, капусты, маркровки и проч., в том числе и лутшие сорта квасной редьки, кои я вознамерилась купить, а также и полмешка карамельной свеклы, коя равно годится на изготовление сладких конфект, при ином же способе – крепкого хмельного напитка, особливо ценнаго в зимния холода.

Сговариваясь с селянином, лживым и жадным, о цене за свеклу, со мною произошла неожиданная встреча, а именно: некий молодой кавалер, чрезвычайно пригожей наружности, так любезно возразил мне:

– Не чаял вновь увидеть вас пред собою, сударыня, и оттого несказанно рад вдвойне.

Я несколько резковато заметила ему, что он помешал моей покупке, на что он молвил: «Но это совершеннейшие пустяки!», сунул селянину деньги – вдвое меньше, чем тот заламывал, – перегрузил свеклу на мою телегу и, показав напоследок селянину эфес шпаги своей, добавил:

– И то для тебя слишком честь, что я шпагу свою благородную тебе показываю; когда же проткну тебя ею насквозь – будет тебе как бы посвящение в рыцари.

На что селянин не промолвил ни слова.

– Все, кто торгаши, – чрезвычайно лживы и грубы, – молвил сей любезный дворянин, обращаясь ко мне с улыбкою, – и следовало бы учить их, хотя-бы изредка.

Однако ж я никогда не позволю запросто с собою заговаривать, хотя бы даже и на ярмарке, и оттого сказала ему холодно, что не имею такой чести знать сего кавалера, да и за честью таковою не гонюсь.

– Сие жаль! – засмеялся он, не смутившись. – Ибо возмечталось уж мне попробовать конфект, кои в доме вашем наделают из сией свеклы… Однако ж мы не вовсе незнакомы – мы встречались у г.Ж*, когда вы добротой своею спасли от неминуемой гибели кошку.

– Знакомство с г.Ж* – не лутшая рекомендацыя в моих глазах, – заметила я. – Позвольте мне теперь итти.

Он учтивейшим образом поклонился и отошел в сторону.

Но вскорости суета ярмарочная вновь соединила нас – на сей раз в палатке, где были нарочно выставлены на обозрение и суд разнаго рода комическия овощи: иные причудою натуры возросли так, что напоминали толстощекое лицо с длинным острым носом; иные – другие части тела, по-всякому пухлые, искривленные или в различных позах (напр., скрещенные ноги) и т. д. Некоторые владельцы нарочито старались выращивать плоды забавными с помощью особливых приспособлений, и всякий хранит сие приспособление в строжайшей тайне. Все отобранные комическия овощи имели каждое свой нумер, и зрители подписывали под тем нумером, который глянулся им более. Тот нумер, что соберет наибольшее количество подписей, будет выигрышным, а владелец получит премию – красивую козочку с золотым ошейником, да еще хорошо продаст свой плод мэрии Мальвазина, где оный плод-победитель покроют особливым лаком и поместят в стеклянном шкапу, где зал заседаний.

Осмотр комических плодов и вынесение вердиктов по поводу оных происходил, как всегда, очень весело, и тут я вновь увидала пригожего моего покупателя свеклы.

– Как? И вы здесь, любезная Эмилия? – как ни в чем не бывало вскричал он.

Как раз в этот момент я хохотала, разглядывая корень маркровки, точь-в-точь похожий на жеманничающую толстуху с отставленными в стороны коротенькими ручками, крошечной головой на жирных плечах и сплетенными как бы в застенчивости ногами. Смеясь, я не могла быть суровой и потому кивнула не без приветливости и осведомилась насчет имени кавалера.

– Ганс Дитрих фон Апфелькопф! – назвался он, предлагая мне руку, и остаток выставки мы осматривали уже вместе.

Я оставила свою подпись под маркровкой-толстухой, Ганс Дитрих – под одной брюквиной, серой, с продольными складками, одна из коих напоминала мясистый нос. «Это лутший портрет моего полкового командира, какой мне только доводилось видеть», – объяснил он. В наилучшем настроении провели мы остаток дня.


Милая моя Уара!

Свершилось! Скорее поздравь да обними от всего сердца свою Эмилию – меня настигла ЛЮБОВЬ! Я встретила ЕГО, нежнаго, веселаго, исполненнаго учтивости, ума и всех прочих качеств! В журнале своем и наедине с собою я зову его Миловзором – узнай же теперь и ты это имя. Миловзор!.. Красив ли он? Возможно… Но БЕСКОНЕЧНО мил! Дед хоть и ворчит, но с выбором моим, кажется, согласен. По крайней мере, Миловзор теперь нередкий у нас гость. Иной раз заворачивает к нам запросто во время конной прогулки – выпить с дедом наливки и потолковать насчет способов фронтальной конной атаки. Обоих занимает вопрос взаимодействия пехоты с конницею – как они должны обоюдно укреплять друг друга на поле брани. Дед – человек старого закала и держится того мнения, что конник несоизмеримо важней пехотинца и что ежели идут лавою, то тут уж под копыты не суйся. Миловзор же возражает не без резону, что пехоту топтать не годится и надобно умело чередовать одно с другим, т. е. конных и пеших. Все это выходит очень складно и интересно, только я не умею пересказывать.

Они чертят на скатерти пальцами и выстраивают целые баталии с помощью рюмок, слив, яблок, салфеток и фруктовых ножей, коими, увлекшись, якобы шашками, под конец обоюдно друг у друга рубят и кромсают сливы и яблоки, так что скатерть вся в пятнах как бы кровавых. Все это так по-семейному, так дружественно! Я щастлива, ЩАСТЛИВА!

Поместья наши по соседству, так что и вышед замуж я смогу часто бывать у деда и никогда, никогда не оставлю его.

Более писать нет времени. Крепко обнимаю тебя, друг мой, пиши мне скорее!

Твоя счастливая Эмилия


Извлечено прилично мыслям моим из альбома тети Лавинии

(неизвестнаго сочинителя)

О, сколь тобой я страстна,

Любезный мой дружок!

Желала б я всечастно

Итти с тобой в лужок.

Играли б мы и пели,

Резвяся на траве,

Невинный звук свирели

Разнесся бы везде.

И сколь бы я щастлива

Была б с тобой тогда!

Что я б судьбу молила,

Чтоб было так всегда!

Милая Уара!

Всего лишь несколько месяцев разделяют день сегодняшний и последнее мое письмо, где я пишу тебе о своем счастии и скором, возможно, замужестве… И что же? Разставалась ты со мною щастливою, а получивши новую весть, видишь меня пред собою до крайности нещастною! Не Миловзор ли тому причиною? Возможно, спросишь ты. Нет и тысячу раз нет! Он по-прежнему мил и страстно обожает меня, как, взаимно, и я его. Но теперь непреодолимая преграда легла между нами, а воздвиг ее никто иной, как мой брат Гастон.

Как? Вероятно, вскричишь ты. Возможно ли такое, чтоб Гастон, изъязвленный ленью, возстал вдруг с продавленного одра своего, желая воспрепятствовать бедной Эмилии вкушать вполне заслуженное ею щастье? Неужто он, столь равнодушный ко ВСЕМУ, хочет противиться ее благословленному самой природой щастию, т. е. замужеству?

Да, любезная моя Уара, вскричав так, ты будешь права. Конечно же, такое немыслимо. Гастон, который и руки не протянет, дабы спасти самого себя хотя бы и от муки смертной, тем более не станет прилагать усилия ради кого-то другого. Его лень и бездействие погубили нас всех и бросили ужасное пятно на всю фамилию.

Читай скорее и плачь вместе со мною!

Как ты знаешь, мы в нашей деревенской глуши нимало не интересуемся политикой и сплетнями придворными. Как вдруг по всей округе расползается гадкий слух, будто бы Гастон замешан в деле об государственной измене. Как? Не может быть! Кавалер столь приличный, из хорошей семьи, боевой офицер, и с ранением! Многие, словом, не верят. Но вот приезжает из столицы чиновник с пожеванной физиогномиею и при нем три гвардейца в предурацких мундирах – сами, впрочем, довольно статныя, но с рожами тоже глупыми. Становятся известны подробности. Более того, нас ДОПРАШИВАЮТ! С деда формальным образом снимают показания, и с меня – тоже! С кем был Гастон дружен? Куда он ходил? С кем встречался? И все такое, разная ерунда. Не хотят верить, что никуда он не ходил и ни с кем не встречался, а вместо того целыми днями ныл, валяясь в креслах наподобие старой ветошки. Обследуют, кстати, кресла и даже перерывают перину, разорив, к радости Кокарды, мышиное гнездо. Ничего не обнаружилось. (Разумеется!!!)

Дед ходил злой и норовил ткнуть чиновника палкою пониже поясницы, но тот чрезвычайно ловко уклонялся и виду не подавал. Открылось, что Гастон помог скрыться преступнице, какой-то шпионке Феанире, которая похитила у одного из министров нечто секретное и важное (что – не знаю!). В голове не укладывается! Неужто Гастон настолько мог плениться сиею женщиною, чтобы пойти ради нея на подобный поступок? Я слишком знаю нрав и обычай брата моего и потому могу сказать определенно: сие – лишь измышления досужих умов, а истина скрывается совершенно в другом месте.

Из всех соседей один лишь Миловзор верит мне, что случившееся – всего только недоразумение и нещастливое стечение обстоятельств; прочие же почитают нас теперь за семейство изменников и сторонятся, как бы зачумленных. Разумеется, и брак Миловзора со мною теперь дело невозможное.

Однако ИСТИННАЯ ЛЮБОВЬ, коя соединяет сердца наши, противится такому исходу, и всякую ночь мы встречаемся в Грачевой роще ТАЙНО. Сколько слез было там выплакано под покровом благодетельной тьмы! Сколько нежных слов срывалось с уст, его и моих! Несмотря на все беды я все-таки щастлива…

Чиновник уехал от нас не солоно хлебавши, однако за усадьбой установлено наблюдение, и тупица с противною рожею теперь день-деньской торчит либо в беседке, либо же на кухне (в жилыя комнаты ходить я ему воспротивилась) и трескает, не пьянея, наливку. Брат мой под домашним арестом в собственном столичном доме. В том, что он будет осужден и обезглавлен, я не сомневаюсь. И тогда… Тогда я навек останусь с запятнанным именем и в старых девках.

Отчаяние, которое охватывает меня при этой мысли, не передать никакими словами. Одной тебе вверяю мою тайну. Нынче же ночью мы с любезным моим Миловзором бежим… бежим под защитою темноты! Путь наш – в столицу. Мы непременно должны пробраться в дом тетушки Лавинии и вызволить вялого и павшего духом Гастона (воображаю, как бледен и скучен он сделался!). Единственное для нас спасение – самим изловить злодейскую сию Феаниру. Поскольку солдаты и чиновники королевские горазды лишь винные погреба у почтенных семейств опустошать да в перинах копаться, а что до ловли преступников – то куда покойнее стеречь Гастона, который и без того никуда не бегает. Лишь обелив наше семейное имя, для меня возможно теперь столь желанное счастье в супружестве с Миловзором, а для него – со мною.

Итак, нынче же ночью решится – если не все, то многое!

Пожелай в сем безумном предприятии удачи своей

отчаянной Э. дю Л.

Милей тебя, мой ясный свет,

И никого на свете нет,

А коль остаться без тебя –

То столь ужасно для меня!

(Как это верно в отношении меня и Миловзора!)

Загрузка...