Невская легенда

1. СТРАЖА НА ЛАДОГЕ

Невский исток открывался взгляду величаво, грозно. Две протоки, как две ладони, держали в плещущих струях маленький остров. Формой своей он, в самом деле, напоминал орех, тупой частью повернутый к озеру, острой к середине реки. Потому и остров и крепость на нем русские звали Орехов, Ореховец, Орешек, а шведы — Нотебург, что было точным переводом его древнего имени, данного еще новгородцами: Орех-город.:

Второй день над Ладожским озером, в просторечии — Ладогой, гремела гроза. Гулкие раскаты возникали над землей и, повторенные эхом, затихали над водной далью. Косой ливень бил в лицо. Холодный до дрожи ветер насквозь продувал худую одежонку.

Солдатам было не до грозы. Лошади рвали упряжь, бессильные вытащить телеги из цепкой глины. Особенно тяжело приходилось пушкарям. Они на руках выносили свои мортиры. Медные чудища по ступицы колес уходили в грязь. Их поднимали; протащив десяток шагов, опускали, чтобы перевести дыхание; снова поднимали.

У Логина Жихарева налились кровью глаза, вздулись жилы на лбу.

— Берись, молодцы! — кричал он солдатам, вцепившимся в пушку. — Держись крепче!

Родион Крутов ухватился за ось, нажал плечом. Логину показалось — мортира потеряла свой вес, стала податливой.

— Вот силища! — похвалил он.

Немой улыбнулся. Поотпустил колесо, люди под тяжестью зашатались, ноги в землю вжало, шага не могут сделать. Родион снова подхватил колесо.

Никогда Жихарев не видел, чтобы человек вот так играл мортирой.

Как ни трудно было солдатам, они не завидовали тем, кто находился на судах, разметанных по седому, гневному озеру. За них вчуже страшно становилось.

Полки соединились с флотилией у Подкорельского погоста. «Курьер» и «Святой дух» зарывались в волны, переставляли паруса и упорно двигались на большом расстоянии от берега. Вокруг фрегатов лепились, как мошкара вокруг шмелей, ладьи, соймы, карбусы. Их швыряло в стороны. Они то исчезали за вспененной грядой, то появлялись опять.

Жихарев залюбовался небольшой лодкой, которая, задевая парусом воду, шла прямо к берегу. Слышно было, как полотнище хлопает под ветром. Казалось, вот-вот смельчак врежется в камни. Но паруса вдруг переместились на единственной мачте, лодка перекачнулась на другой борт и скользнула за косу, где ветер и волны были посмирней. Вынесло ее до половины корпуса на песок. Сразу десяток рук подхватили лодку и вытащили на берег.

Из нее выскочил босой парень в кафтане, туго подпоясанном веревкой. Парень спросил, где Шереметев. Ему показали. Пошел неспешно, вразвалку.

С фельдмаршалом он говорил смело, без обычных поклонов и величанья. Борис Петрович, видимо, уже знал его. Внимательно слушал. Стоявшие поблизости могли разобрать, что речь — о ближних подходах к крепости, о возможных шведских заставах на берегу.

Парень вернулся к своей лодке. Солдаты рассматривали суденышко, ощупывали, дивились. Оно было слажено из еловых досок, без гвоздей. Доски сшиты толстой белой нитью, крепкой, словно вытянутой из железа.

Хозяин лодки постоял, почесал нога об ногу, улыбнулся, на красноватом обветренном лице блеснули зубы.

— Нет, ты не смейся, — сказал Логин, — объясни, как ты на этакой скорлупе в бурю по озеру ходишь?

— Так это же ладожская сойма, — добродушно ответил парень, — крепче судна нет.

— Ты впрямь шутишь, — даже обиделся пушкарь, — нитки сопреют либо перетрутся — и рассыплется твоя сойма, не соберешь.

— Какие нитки? — в свой черед и парень обиделся за недостаток уважения к суденышку. — Это — древесный корень, вичина… Ее у нас еще называют вечная. Иной раз дерево разлетится в щепы, а вичина цела. Ничего ей не делается.

Всюду поспевающий, где толпа и говор, Трофим Ширяй ввернул вопрос:

— Ты сам-то откуда взялся?

— Это ты здесь откуда-то «взялся», — глянул на него босоногий, готовый постоять за себя, — а я на Ладоге родился… Окулов я, Тимофей Окулов.

— Очень уж ты бесстрашный, — сказал Трофим, желая загладить неловкое слово.

— Чем же я бесстрашный? — искренне удивился парень. — Вот батюшка мой, тот действительно, говорят, человек смелый.

— Кто твой батюшка?

— Видать, ты на Ладоге впервой, — олонецкого попа Ивана Окулова не знаешь…

Не в обычае ладожанина было сердиться, злобиться. Он посмотрел на просветлевшее небо и сказал:

— Буря на убыль пошла.

Для большинства солдат Тимофей Окулов — незнакомец. Между тем он хоть и не носил воинского мундира, был человеком необходимым в армии: на озере — лоцманом, на суше — проводником. Должность не пышная — знатец. А без него воеводам и шага не ступить.

Младший Окулов, один из немногих русских, побывал в Нотебурге. На сойме он за последние два года под видом рыбака обошел и Ладожское озеро и Неву.

Шведы хорошо знали этого улыбчивого простоватого парня, с копной нечесаных белокурых волос. Они называли его «русский Тим» и охотно покупали у него рыбу, потому что парень не дорожился. Окулов неприметно ко всему приглядывался, запоминал расстояния, мерял глубины вод.

У Шереметева, приведшего войско к Неве, среди самых важных документов в ларце хранилась «сказка ладожан». В точности ее сверил у отца и старожилов не кто иной, как этот самый, столь бесхитростный на вид «русский Тим».

В той «сказке» в подробности был указан путь судам и войску:

«От Волховского устья до Птиновского погоста озером 20 верст, путь в добрую погоду свободен, а в ветры труден: суда разбиваются о берега и камни… От Птиновского погоста до Подкорельского 25 верст: ехать в соймах верстах в двух или трех от берега свободно… До Морского носа 40 верст: идти от берегу верст пятнадцать; иначе нельзя от каменных мелей. До Посеченого носа 35 верст: то же. От Посеченого носа до Орешка 3 версты: невским истоком с правой стороны мимо Орешка, подле самой стены и башни суда ходят в 10 саженях; к берегу податься нельзя от мелей…».

Не счесть, сколько судов и сколько жизней спасено от потопления и гибели лишь потому, что написана «сказка ладожан», и этот босоногий парень первым прошел дорогу, по какой шагать петровской армии.

Сам он об этом говорил нехотя.

В виду крепости полкам велено было сделать дневку. Вперед теперь двигаться только ночью, чтобы до времени не выдать себя шведам.

Солдаты с любопытством смотрели на плывущий за туманами остров Ореховец. Что-то будет? Когда приступ начинать? Кому суждено сложить здесь голову?

Многим взгрустнулось. Думалось о родных селах, о матерях, о женах. Вот ведь в какую даль ушли их мужья и сыновья. Доведется ли свидеться?

Что бы ни говорили, а бывает час перед близким боем, час, когда солдату «душеньку защемит».

Все собравшиеся у окуловской соймы смотрели на затихающее озеро. Кажется, обо всем переговорено. А у каждого еще есть такое, о чем говорить не хочется.

Должно быть, Трофим Ширяй сердцем почувствовал солдатскую думу. Он отошел в сторонку, оперся плечом о замшелый тополиный ствол и, ни на кого не глядя, завел свою любимую, грустную:

Трофим пел закинув голову, на шее двигался, дрожал крупный кадык. Логин Жихарев подхватил густым басом:

Десятки голосов вторили песне. Она неслась над Ладогой, по-деревенски медленная, трогая теплой своей печалью.

Когда Ширяй поет, он выше кажется и совсем другим. Незаметными становятся острый нос, жесткие скулы. Глаза — глубокие, как черные колодцы. Сколько кручины в них, не измерить. Ширяй слился с песней, живет в ней. Каждому, кто слушает или подпевает, хочется положить руки на плечи Трофима, сказать: «Спасибо тебе, спасибо». В такую минуту никому не взбредет в голову, как обычно, пошутить, посмеяться над Ширяем.

Песня кончается протяжным вскриком, слившимся с плеском набегающих волн.

Все долго молчат.

Перед глазами, за широкой водной полосой — крепость. О ней и заговорили солдаты. То ли захотелось Окулову отблагодарить Ширяя за песню, то ли просто решил он — тем, кто не сегодня-завтра пойдут на смерть у этих стен, надобно знать, что за штука Нотебург — Орешек.

Тимофей так и сказал:

— Крепость — штука серьезная.

Солдаты придвинулись поближе, так что Окулов ощутил их дыхание.

— Стены сложены из гранитных валунов да здешней плиты, — продолжал он, — прошибить их нелегко. Тол-шина — две сажени, вышина без малого пять сажен. По углам — башни, на них пушки в три яруса.

— Ух ты! — протянул Жихарев.

— Погоди, еще послушай, — остановил его рассказчик, — главное дело — зацепиться за те стены трудно. У подошвы узкая полоска земли, троим встать тесно, не то что полку подойти.

— Со стенобитной махиной туда и не суйся, — озабоченно проговорил Жихарев, — ядрами колотить придется.

— И опять-таки не все еще сказано, — Тимофей Окулов задумался; не хотелось ему до времени пугать ратников, да пусть лучше заранее знают, что дело предстоит смертное, — ну, стены разобьем, либо ворота разнесем, ворвемся в крепость. А там… опять крепость. Есть у шведов хитрость: угол крепости, что к озеру, обнесли они двумя стенами. Снаружи не видать. Называется — цитадель. Напоследок могут они в ней держаться.

Трофим подступил к ладожанину. Ширяй был пониже его ростом и смотрел снизу вверх.

— Ты прямо скажи — взять эту крепость можно?

— Велят — можно, — ответил ладожанин.

Был бы Тимофей Окулов поученей, знал бы, что за несколько лет перед тем здесь, в верховье Невы, побывали знаменитые фортификаторы чуть не со всего света. Они осмотрели остров, сооружения на нем и решили: «Нотебург — неприступнейшая крепость в мире».

Но ладожанин не мог знать о том, что было напечатано в иноземных ведомостях. И слушатели согласились с ним:

— Коль прикажут — нельзя не одолеть.

Троха — ну и въедливый же этот сиповщик! — опять пристал к Окулову:

— А можешь ты про Орешек все как есть нам поведать? Как в старину воевали тут? Как его ворогу отдали?

— Про то не могу, — честно признался Тимофей, — вот батя мой рассказал бы. А я не могу.

Отдыхать бы солдатам, ночь будет боевая. Они же толпятся у соймы, толкуют о Неве, об озере, о крепости.

Летят тучи над полями и долами.

Древняя земля Ладожская. Орешек — слава русская.

2. «ЗЕМЛЯ ОТЧИЧ И ДЕДИЧ»

«Ходили новгородцы с князем Юрием Даниловичем в Неву и поставили город на устье Невы, на Ореховом острове».

Такая запись сделана в летописи в 1323 году. Это год рождения Орешка.

Князь московский Юрий Данилович возвращался в то лето с новгородскими дружинами из похода на Выборг…

Появление крепости у истоков Невы было приметным событием в отечественной истории.

Здесь пролегал великий водный путь «из варяг в греки». Корабли, груженные товарами, из Варяжского моря выходили в Неву. Плыли по ней в Ладожское озеро, дальше по Волхову поднимались в озеро Ильмень, оттуда — в реку Ловать. Волоком тащили суда до верховьев Днепра. По Днепру спешили в Черное море, к Царьграду.

Водная дорога связывала север и юг, народы двух морей.

При том пути возрос и достиг могущества Новгород на Волхове — «Господин Великий Новгород». Существовал он издревле. Арабы называли его — Славия, скандинавы — Хольмгард, греки — Немогард.

Отважные новгородцы держали в своих руках едва ли не весь север России. Купцы и промысловый люд на утлых судах ватагами хаживали в Обонежье, и дальше — на Терский берег и на Двинскую землю, в Заволочье, богатое пушниной и рыбой. Повсюду жили данники Новгорода. Владения его простирались в Печору, Самоядь, Югру и, перевалив Урал, тянулись по низовьям Оби.

На землях, захваченных неисчислимо богатыми боярами и купцами, работали смерды. Они давали все, чем жил, торговал и славился город на Волхове: рожь и лен, меха и кожи, воск и мед.

С одного берега реки в быстрые воды смотрелись купола Софийского собора и башни обширного, хорошо укрепленного кремля — детинца. На другом берегу высились амбары и лавки торга со своими церквями. В именитейшей среди них — церкви Ивана на Опоках — хранились вощаные товары, безмены для меда, гири — взвешивать серебро, «иванский локоть» — мерять шелка.

Торговые дворы, в особенности Готский и Немецкий, своими глухими стенами и стражей в башнях напоминали скорее крепости. У причалов с кораблей выгружались фландрские и английские сукна, нидерландские поло́тна, шведская медь, богемское железо.

Здесь же, недалеко от торга, висел над помостом вечевой колокол. По его звону собирались жители новгородские. Важно шествовали бояре и купцы, сбегались «черные люди», мастеровые с Плотницкого конца — щитники, серебреники, котельники.

У вечевого колокола решались городские дела, быть войне или миру, общим приговором скреплялись законы. Гордые новгородцы сами выбирали посадников и тысяцких, призывали либо прогоняли князей. Неугодному говорили с помоста на Ярославовом дворище: «Ты, княже, сам по себе, отъезжай, а мы промыслим себе другого князя».

Как реки питают озера, так древний водный путь питал могущество «Господина Великого Новгорода». То, что происходило на Волхове, на Ладожском озере, на Неве было делом кровным для города, который хотя и существовал с незапамятных времен, а все назывался новым.

На великом пути и столкнулась Русь с сильной Швецией. Уже в 1164 году скандинавы напали на город Ладогу. В 1240 году на Неве одержал знаменитую победу над шведами князь Александр Ярославич.

В 1300 году здесь же, на Неве, произошло очень важное событие, о котором летописец рассказывает:

«Придоша из замория свеи в силе великие на Неву, приведоша из своей земли мастеры, и из великого Рима от папы мастер приведоша нарочит, поставиша город над Невою, на усть Охты реки, и утвердиша твердостию несказанною… нарекоша его Венец земли».

Венец земли, или Ландскрона, — так называлась крепость, поставленная ради господства над Невою. В стародавние времена на этом месте был русский рыбацкий поселок. Новгородцы не медля большой ратью пришли на Неву. Они опустошили Ландскрону, оставили дымящиеся развалины.

Но теперь Новгород на знал покоя, пока не утвердил свой передовой пост на Неве. Это сделал князь Юрий, поставив крепость на острове Ореховом. Вначале крепость выглядела просто — за земляными валами несколько хат.

Ждали нападения на остров. Но произошло неожиданное. Шведы заговорили о мире. Так в год основания крепости на Неве, 1323-й, был заключен первый в российской истории письменный мирный договор. Назывался он Ореховецким.

Князь Юрий с шведским королем Магнусом Эриксоном, или, как его именовали по-русски, Манушем Орикосовичем, «заключили мир вечный и крест целовали». Определилась граница между двумя государствами. «А развод и межа: от моря река Сестрея, от Сестреи мох, среди мха гора, оттоле Сая река, от Сае Солнечный камень, оттоле на Чермную щель…» Нева оставалась за Русью.

Открывался свободный путь кораблям: «Гости гостити без пакости из всей немецкой земли, из Любека, из Готского берега и Шведской земли по Неве и Новгород горою и водою… так же и нашему гостю чист путь за море…».

Подписавшие договор поклялись: «А кто изменит крестное целование, на того бог и святая богородица».

Но прошло немного времени, и шведы напали на Орешек, где дана была клятва. Так начались сражения за крепость у входа в Неву, не стихавшие веками.

Меж битвами Орешек строился. Взамен земляных валов возвели каменные стены. Снарядили костры — башни с бойницами. На острове менялись воеводы. Однажды ореховцы восстали против нерадивого Патрикия и, «созвонив» вече, изгнали его.

Крепость часто горела и отстраивалась. Голод и мор, постигавшие Новгород, не миновали и Ореховец. Не раз шведы брали крепость и не раз бежали, возвращая ее русским. Битвы у ее стен всегда были упорными и кровавыми.

В 1478 году Новгород и с ним Орешек склонили голову перед набиравшей силу Москвой. А борьба со шведами продолжалась. В Ореховце прославились московские воеводы. Это они подняли защитников острова против Якова Багге, который привел шведский флот в верховья Невы. Ореховцы мужественно выдержали осаду. Когда же вражеские корабли — «бусы» — приблизились к крепости, дружина вышла из-за стен, приняла бой и погнала корабли. Одну «бусу» взяли в плен. Об этой победе ореховцев Иван Грозный писал: «Мы казнили шведов за то, что король сгрубил нам».

Шведы ждали терпеливо и неотступно. Они ждали, не качнется ли стрелка истории в их сторону. Не обнаружит ли Россия слабость. И нельзя ли будет тогда битву в верховье Невы решить одним ударом.

3. «КРАСНЫЕ СОСНЫ»

В незапамятные времена приневский край составлял Ижорскую землю, где жили племена — ижоры, водь.

Позже этот край образовал Водскую пятину Новгорода. В Водской пятине одним из самых важных присудов, или уездов, был Ореховецкий: главный город Орешек и «присудные» ему, то есть приписанные судом и данью, селения на всем протяжении Невы от истока до взморья.

На самом берегу реки, ближе к Ладожскому озеру, есть место, которое зовется «Красные Сосны». Сосны там растут самые обыкновенные, стройные, с густыми кронами и шелушащейся коричневой корой. В народе сохранилось о них предание.

Деды рассказывали сыновьям и внукам, а те — своим сыновьям, что однажды на холме, склоны которого уходили в Неву, после похода лег отдохнуть полководец шведского войска. Пока он спал, над ним выросла сосна и пригвоздила его к земле. С великим трудом удалось освободиться от крепких корней. В страхе он бежал с берегов Невы. Он понял, что нельзя завоевать страну, где непокорны не только люди, но и деревья.

В невских притоках издавна местами виднеются полугнилые черные столбы. В окрестных болотах и лесах тянутся неизвестно где начинающиеся забытые дороги; на них рядами лежат почернелые стволы и валежины. Пожалуй, никто уже не знает, когда сделаны те гати. Но жители ближних сел непременно скажут, что это «Понтусовы дороги», а о смоленых столбах скажут, что это остатки «Понтусова моста».

Кто же он, чье недоброе имя сохранилось в поколениях? Кто он, полководец, пригвожденный к земле, которую пришел завоевать? Горе и бе́ды невского поморья, вероломство, предательство, жестокость, алчность, — все выражено в одном имени — Делагарди.

Понтус Делагарди не был шведом. Он был французом, фамилия его писалась «де ла Гарди». Позже, когда забылось его происхождение, забылось и французское написание фамилии. Он принадлежал к тем рыцарям, которые продавали свою шпагу.

Понтус Делагарди покинул отечество, чтобы служить Англии, потом Дании. К шведам он попал в плен в битве при Вардберге. И сразу согласился служить шведскому королю.

Полководец он был умелый. В короткое время Делагарди покорил многие города Ижорской земли, придвигаясь все ближе к Новгороду.

На пути завоевателя стал Орешек. Осенью 1581 года Делагарди осадил крепость. Он расставил лодки вплотную, борт к борту, от берега до острова. По ним послал войска на приступ. Шведы поднялись уже на стены, но ореховцы отбросили врага и погнали его с острова. Это было первое поражение полководца. Первая неудача, предвестие заката.

Началась распутица. Дороги стали́ непроходимыми. Шведам нечего было думать о покорении Новгорода. Они согласились на встречу и мирные переговоры с русскими. Во время этих переговоров случайно Делагарди утонул. Как писали в донесении, — «выволокли из воды Пунцу».

Но у Понтуса подрастал сын Яков. Тот был удачливей отца.

Наступило грозное для России «смутное» время. Воцарился ставленник Польши Лжедимитрий. Шведы, враждовавшие с Польшей, предложили Борису Годунову, а потом и Василию Шуйскому, войско. Легко ли было согласиться на помощь исконного врага? Но иного выхода не было.

Шведский король дал России три тысячи пеших солдат и две тысячи конных за большое жалованье и город Корелу на Ладожском озере. В наемном войске кроме шведов были французы, англичане, шотландцы. Командовал ими Яков Делагарди.

С самого начала среди наемников началось недовольство. Им не дозволяли грабить освобожденные города. Не вовремя платили жалованье. В битве под Клушином бо́льшая часть этого войска перешла к полякам.

Яков Делагарди свиделся с шведским королем и убедил его, что пришла пора утвердиться на Неве. Он строит крепость на излучине Невы, там, где еще виднелись руины Ландскроны. Грабит русские корабли и города на Ладожском озере. Осаждает Орешек.

И в то же время ведет переговоры с русскими послами. Он предлагает посадить на российский престол шведского королевича. Швеция готова снова дать московитам войско. Но взамен требует под свою власть Орешек, Ям, Копорье.

Послы ответили: «Лучше умереть на своей земле, чем искать спасения таким путем».

Но спасения для приневских земель уже не было. В 1612 году, после тяжелой осады, армия Делагарди взяла Орешек. Именно тогда защитники крепости совершили бессмертный подвиг; они дрались, пока из всего гарнизона не остались два человека, да и те были изранены так, что не могли держать оружие.

Пали Ям, Копорье, Корела, многие русские города.

Мир, подписанный в 1617 году в деревне Столбово, на полпути между Тихвином и Ладогой, узаконил этот захват. Войска Делагарди дали Швеции то, к чему она давно стремилась, — безраздельное господство на Неве.

Орешек шведы переименовали в Нотебург. Весь край был отдан в собственность Якова Делагарди. Он получал доходы со всех пристаней, смоляных варниц, верфей, хмельников. На свой счет содержал гарнизон Нотебурга.

Небольшая крепость, заложенная Делагарди на месте Ландскроны, разрослась в крупный купеческий город Ниеншанц. Это была вторая твердыня шведов на Неве.

Богатели шведские купцы и воины. У коренных жителей Ижорской земли они отнимали наделы. Требовали отказа от православия. Под властью иноземцев невозможно было добиться правды в судах.

Большинство русских не могло смириться с неволей, с запретом говорить на родном языке, с поруганием древних обычаев, Многие тайными тропами уходили в Россию, переплывали речку Лаву, которая по Столбовскому договору обозначила шведский рубеж.

Девяносто лет — великий и конечный срок в человеческой жизни. Но ни земля, ни люди не покорились порабощению.

Борьба за приневский край была непримиримой, вековой. Здесь тучнели семьи завоевателей. Сначала — Делагарди. Потом на смену ему пришли другие помещики и рыцари. Шлиппенбахи. Пиперы. Они были еще жадней, еще беспощадней.

Но добрый свет надежды уже проблеснул над Невой. Ижорская земля ждала своего освобождения…

В числе первых воевод Орешка был Наримонт, по-русски — Глеб, сын великого князя литовского Гедимина. Через сотни лет сюда же, к стенам старой крепости, пришел потомок этого рода, князь Михайла Голицын, командир Семеновского полка петровской гвардии.

Героем последних битв за Орешек, битв, в которых отвагой русских восхищались даже шведы, был воевода Семен Шереметев. Миновали десятилетия — и к истоку Невы привел русскую армию его правнук, фельдмаршал Борис Шереметев.

Решался вековой спор.

Народное сказание о «Красных Соснах» сбывалось по-новому. Россия готовилась пригвоздить врага к захваченной им земле.

4. «КРОТОВЬЯ ВОЙНА»

Ночным переходом войска продвинулись по левому берегу Невы, до невысокой горы, которую называли Преображенской.

Голицын со своими семеновцами шел по кромке берега. Михайла Михайлович распорядился выставить у самой воды кордоны. Гонцы, посылаемые из Нотебурга, исчезали сразу, как только высаживались на берег.

Дорог каждый час, когда еще можно скрыть от врага грозящую ему опасность. Комендант Нотебурга Густав Шлиппенбах, брат Эрика Шлиппенбаха, разбитого под Эрестфером, знал о приближении русских войск. Первую тревожную весть он получил от пограничной стражи на Лаве и дал знать о том в Корелу и Нарву. Он ждал помощи. Но ему казалось, что главные силы русских еще далеко. Появившиеся подвижные отряды счел авангардом.

Шлиппенбах готовил крепость к бою, но так, как это делают, когда противник еще далеко. Дорого же заплатил за свою ошибку шведский полковник.

Русские действовали с неожиданной быстротой. Прежде чем Шлиппенбах мог опомниться, они оказались рядом. Осадный корпус развернулся фронтом к крепости. Ставка фельдмаршала находилась позади линии войск, в «Красных Соснах».

Всю ночь с 26 на 27 сентября в шатре с откинутым пологом горели свечи. Здесь допрашивали захваченных гонцов из крепости. Определялись позиции каждого полка и каждой пушкарской команды.

Полуполковник Голицын рано утром возвращался из шереметевской ставки. Он думал о сражении, которое, собственно, уже началось.

Михайла Михайлович был сторонником полевой войны. Когда в поле встречаются две армии, есть где разгуляться. Полк с полком столкнутся грудь к груди, и тут уж победа за тем, кто осилит в честном, прямом поединке.

Зато уж в осадном, крепостном бою все спутано, ни в чем не разберешься, все навыворот. Тут сметливый может одержать верх над смелым. И побеждает далеко не всегда тот, у кого больше солдат.

Битва у стен крепости неизменно напоминала Голицыну схватку человека в панцире с человеком в простом домотканом кафтане. Один подставляет под удар грудь, закованную в железо, другой — живое, незащищенное тело. Те, кто в крепости, прикрыты каменными стенами. У тех, кто идет на приступ, одна защита — беззаветная смелость. Здесь стремительность воюет с упорством. Михайла Михайлович называл все это «кротовьей войной».

Да что толку думать о том, что уже определено самим ходом времени и что изменить не можешь. Для Голицына это было не первое сражение. Он казался спокойным.

Полуполковник был очень молод. Его радовала свежесть утра, и то, что старый брюзга Шереметев на сей раз без спора поставил семеновцев в первую линию, и сознание, что он, князь Михайла, идет к своему полку, где все будет сделано в точности, как он прикажет: на приступ — так на приступ, норы рыть — так норы рыть!

В полку Голицын застал переполох. Вызван он был прибытием окольничего Ивана Меньшого Оглоблина.

Солдаты обступили рыдван, любопытствуя, как добралось сюда это чудовище и сколько же лошадей тащили его по ухабам.

Оглоблинская челядь отгоняла бесцеремонных солдат. Но те все же успели разглядеть и пуховики, и погребцы с домашними яствами и вином. Посмеивались, спрашивали, куда собрался боярин, на войну или на свадьбу?

Началась уже драка между оглоблинскими «казачками» — им было лет по тридцать — и гвардейцами, которые норовили пощупать пуховые перины.

В это время появился Голицын и разогнал озорников. Он подошел, скрипя широкими раструбами ботфортов. Резко повернулся, услышав бабий, дрожащий голос.

Рядом, на пне, покрытом ковром, сидел окольничий. Его толстые щеки побагровели и так обвисли, что касались ворота дорожного полукафтана, расшитого жемчугом. Совсем необычным для него тонким голосом он жалобно стонал, растирая спину и поясницу:

— Господи, за что такая мука? Всего разломило, каждая косточка гудет.

Меньшой Оглоблин не понимал, что происходит вокруг. Чего гогочет это мужичье, без страха, без должного почтения к роду и знатности?

Ведь так езжал к войску покойный отец, верный государев слуга, первейший у трона. Так и он приехал — иначе немыслимо. Кого бы тут порасспросить? Хоть словом перекинуться с кем-нибудь… Здесь не сразу отличишь генерала от ратника. Все в коротких мундирах, все с выбритыми подбородками, чуть не все — усачи.

Вдруг увидел грязные, заляпанные глиной сапожищи, топающие прямиком к нему. Отшатнулся, поднял глаза и узнал Голицына. Обрадовался, как родному:

— Князь Михайла, что делается? Или уж свету конец?

Мокрыми губами чмокнул Голицына в жесткую, плохо выбритую щеку. Тот не отвечал, щурил зоркие глаза под высокими, густыми бровями.

Меньшой Оглоблин встал и, важно поклонясь, протянул полуполковнику бумагу:

— Прими, князь, государев рескрипт.

«Рескрипт» представлял собою неровно оборванный кусок серой, толстой бумаги.

Этот обрывок еще ночью Петр вручил окольничему. Оглоблин разыскал царя у пушки, которая никак не становилась на бревенчатый настил. Царь ругался черными словами и, не понимая, пучил глаза на рыхлого толстяка.

— Пошел ты отсюда! — рявкнул и снова занялся пушкой.

Но так как толстяк не уходил, молитвенно лепетал непонятное, Петр поманил его пальцем, нагнув голову, выслушал. Вспомнил. Понимающе хмыкнул. С треском разорвал бумажный пороховой картуз и, примостив обрывок на спине подскочившего пушкаря, размашисто написал две строки.

Полуполковник Голицын читал эти пляшущие короткие строки и хохотал так заливисто, что засмеялись и стоящие рядом, еще не зная, в чем дело. Даже у Оглоблина расползлись в улыбке губы.

Улыбаться ему как раз не следовало. «Рескрипт» был беспримерно короток: «Окольничего и его холопей — в солдаты. Знатность — по годности считать».

Спустя минуту Голицын уже не думал ни об окольничем, ни о его странной судьбе.

— Ребята! — крикнул он семеновцам. — Начинаем шанцы делать. Бери лопаты!

Рыть землю — дело свычное мужицким рукам. Родион Крутов и Ждан Чернов работали с радостью. Пусть хоть и не под посев, и не сошкой, а боевым железом, все ж хорошо поднять землицу.

Голицын показал, где рыть шанцы, где кетели. Ходы ложились все глубже в грунт, ветвились, незримо близились к крепости. Но из Нотебурга не могли видеть этот спорый и грозный труд. Его прикрывал густой лес. Местами деревья начали валить и делать из них срубы.

Полуполковник за этим не следил. «Кротовья» работа казалась ему карой божьей. К нему подошел незнакомый прежде новик, назвал себя Жданом и спросил:

— Дозволь, князь, слово молвить?

— Валяй, — повернулся Голицын к рыжему солдату с пронзительно смелыми глазами.

Ждан бойко сказал, что он высмотрел, где лес подходит вплотную к Неве. Там шанцы надо вывести на самый берег. Потом, когда все будет сделано, можно срубить лес.

— Толково, — согласился полуполковник, — тебе же и работать на берегу. Но от пули хоронись. Шведы меткие стрелки.

Самый трудный шанец делал Ждан Чернов со своими земляками, оглоблинцами. Чем ближе к берегу, тем опасливей работали. В прокопанной скользкой щели стояли на коленях. Землю выбрасывать было нельзя — блеск лопат выдаст.

Ждан и Родион, плечом к плечу, пробивались первыми, землю откидывали без размаха стоящим позади, а те следующим, и так до конца хода. Здесь же впервые в жизни, поистине в поте лица, трудился Меньшой Оглоблин.

Так как во всем полку не нашлось солдатских штанов по его брюху, он остался в своих шароварах и боярском полукафтане, только опоясался веревкой, чтобы полы не разлетались. Он добросовестно набивал мешки землей и оттаскивал их в лес. Прислонится к дереву отдышаться, но тут же пугливо оглянется и побежит опять к шанцам. Над обидой, над поруганной гордостью — злая мысль: «Ослушаешься — голова с плеч». Характером государь крутенек…

Пришлось бы Оглоблину совсем худо. Но пожалели свои же крепостные. Не сговариваясь, они поставили его там, где было полегче. Все же бывший окольничий не мог справиться. Земля скапливалась высоким бугром. Тогда подходил Родя. Безмолвно отстранял его и, взвалив на спину мешок, уносил. Возвращался за другим.

То ли опасность выстрожила людей, то ли времени было в обрез, никто из оглоблинцев не трунил, не издевался над боярином. Разве только иной изумленно посмотрит, как он мечется, размазывая по лицу пот, и протянет с недоумением:

— Экая неумель. Животину небось порастрясешь…

Окольничий не отвечал. Он принимал все это, как дурной сон, как казнь, и покорствовал ей.

В конце дня оглоблинцы работали на самом берегу. Ждан поплевал на ладони и повел шанец глубже, чтобы тут, на виду у врага, надежней укрыться в земле.

От Невы тянуло холодом. Ждан то и дело высовывался взглянуть на речную ширь. Он первый и заметил, что из озера вошли в Неву два корабля и поплыли вдоль берега.

Работы прекратились. Солдаты во все глаза смотрели на корабли с незнакомыми темными парусами на косых реях. На берег прибежал Голицын, с ним — офицеры. Толпились, вытягивали шеи. Бледнея, как всегда перед боем, князь сказал:

— Господа шведы пожаловали для досмотра, кто к ним в соседство пришел… А ну, мушкатерию сюда!

Корабли проплывали близко; видна была беготня матросов на палубе. Слышно, как упали бортовые люки. Ядро раскатисто прогудело в воздухе и переломило сосну. Сразу задымились, затрещали мушкеты на берегу.

Ждан стрелял, будто делал обыкновенную работу, неторопливо, на совесть. Аккуратно выбирал цель на палубе, старался свалить ее с первого выстрела. Досадовал, что весь берег затянуло дымом и стало труднее смотреть перед собой. На хлестко шлепающие в землю ядра старался не слишком обращать внимание.

Чернов услышал громкий, насмешливый голос полуполковника:

— Не трусь, рыжий! Иное ядро, что свинья, любит землю рыть.

— Некогда мне трусить-то, — ответил новик, — мне бы вот того черта добыть.

Выстрелил в показавшуюся за дымом судовую корму, в стоявшего на ней сизолицего раскоряку. Промахнулся.

— Плечо небось болит? — уже без насмешки, сочувственно спросил Михайла Михайлович.

— Саднит, сил нет, — признался Чернов.

Плечо распухло, чуть не вывороченное из суставов отдачей мушкета.

— Сначала всегда так, — ободрил Голицын, — ну, с первым тебя боем, рыжий!

На берегу кричали весело и яростно. Несколько человек по пояс вошли в воду, потрясая над головой оружием. Шведские корабли грузно разворачивались и уходили.

Теперь Ждан мог оглянуться на земляков. Он не узнал их. У всех черные от пороха лица, лишь зубы блестят. Меньшой Оглоблин с остановившимися глазами дышал раскрытым ртом, как рыба, выброшенная на сушу.

Ждан выпрямился и тем же голосом, каким сейчас разговаривал с ним Голицын, чуть насмешливо и дружелюбно поздравил товарищей:

— С первым боем, братцы!

Помедлив, добавил тихо, словно раздумывая, про себя:

— Ничего, и швед под пулей падает…

В воздухе сильно пахло гарью. Полуполковник Голицын в своей палатке писал донесение фельдмаршалу о первой стычке с врагом. Писал, как должно, почтительно, все же с легким озорством:

«Противник раковый ход восприял».

Отнести бумагу в ставку велено было Чернову. На посыл всегда гоняли новиков. Ждану это на руку. Ему во что бы то ни стало надо повидать Бухвостова.

В первый день, когда в полку внезапно появился Меньшой Оглоблин, на него наткнулся Васек Крутов. Правда, бывший окольничий не признал в Ваське Васену. Но на всякий случай барабанщика, как малолетку, хорошо бы отослать в полковой обоз к княжеским поварихам.

Обо всем этом нужно было поскорей посоветоваться с Сергеем Леонтьевичем.

5. «ПЕРВЫЙ РОССИЙСКИЙ СОЛДАТ»

Бухвостов почти постоянно находился при Петре. Отлучался лишь по его приказу. Во всех сражениях был рядом. При дворе неразговорчивого сержанта называли «собственным государевым стрелком».

Его недолюбливали за крайнюю незнатность рода. Отец Бухвостова был дворцовым конюшим, и сам он пребывал в той же должности с пятнадцати лет.

Чванливые вельможи трудно мирились с присутствием «худородного». До сих пор с сочувствием, прикрывавшим злобу, ему поминали унизительную челобитную конюшат, как писалось в той челобитной: «Живем мы, холопи, у государских лошадей, жилые и гулящие месяцы безпеременно, платьишком ободрались и сапоженки обносились… Царь-государь, смилуйся!» — и как «другим не в образец» выдали конюшатам «по портищу сукна амбурского».

Быть бы ему тем довольным, радоваться бы. Так нет, залетела ворона во дворец. Царь без него — ни шагу. Почему? Зачем?

«Собственный государев стрелок» чаще всего молчит, сжав тонкие губы. О чем молчит?

Близость Бухвостова к государю началась с события, казалось бы, малозначительного.

Зимой 1683 года к десятилетнему Петру пришел широкоплечий, могучего сложения детина. Поклонился до земли и степенно сказал, что «самохотно» просит записать его в «потешные солдаты».

Тогда в селе Преображенском и соседнем — Семеновском — Петр затевал невиданные игрища со своими «потешными». Он забросил листки-картинки, разрисованные веницейской ярью, позабыл о луках-недомерочках с яблоневыми стрелами, простился с маленькой своей кареткой — четыре крохотных лошади в упряжи, четыре карлика на запятках. Все игрушки — в сторону. Вместо них — походы, штурм земляных городков, драки до крови.

Немногие понимали, что в той игре — начало нового войска.

Сотоварищами Петра были его однолетки, боярские дети. А тут просится в «потешные» настоящий взрослый молодец. Петр недоверчиво, исподлобья смотрел на парня, — не шутить ли осмелился? Бухвостов же — это был он — видел перед собой царя-мальчишку, долговязого и тощего, одно плечо выше другого, на длинных руках с черными ногтями — синяки, на коротком, ширококрылом носу — царапина.

Кажется, они понравились друг другу. С тех пор Петр не расставался с Бухвостовым, дав ему необычное звание — «первый российский солдат». Мальчишка-царь кликал думных бояр и князей Гришками, Алешками, Митьками. Вчерашнего конюшонка — только так: Леонтьич.

Бухвостову ведомо было о молодом государе то, что от иных было скрыто. Он спал с царем в одной палатке, хлебал щи из одной миски. Если, случалось, в походе Петра продует, шею на сторону своротит, не вздохнуть, — лекарям ни слова. Леонтьич грел для него кирпичи, прикладывал их вместе с горячими отрубями к больному месту, в бане на высоком полке нещадно хлестал жаркими вениками. Домашние средства помогали. Утром Петр уже носился по полям, командовал гусиным, хриплым голосом.

У Бухвостова хранились за пазухой и тетрадки Петра. Набегается он досыта, растянется на траве, уткнет округлившиеся глаза в неровные, как худой солдатский ряд, строки, от старания язык высунет, твердит буквицы и цифирь.

По тем листкам, на досуге, и Сергей Леонтьевич понемногу учился. Арифметике:

«Буде хочеш розныя сметы сколько нибудь вместе сложить, что их будет и ты стафь хоть, 1000, хоть 100, хоть 10, и оп том не думай, хоть многое число наперед, хоть малое, только чтобы правая сторона была ровна, а в выклатке стафь те слова, которыя сверх десятку…»

Или артиллерии:

«Когда стрелять, отведать перва так: сколько положишь пороху записать, так же на скольких градусах мортир поставить записать же, потом смерять сколько далече бомба пала…»

От тех ребяческих листков, порванных, захватанных грязными руками, исписанных неразборчивыми каракульками, и началась у Петра жадность к пониманию, к науке. Тогда в кремлевском «верху» всякое учение почиталось делом зазорным, не боярским, не царским.

При Бухвостове, бывало, Петр отпрашивался у матери, Натальи Кирилловны, на богомолье в Переяславский монастырь. Но сворачивал к озеру и там до кровяных мозолей тесал доски, рубил бревна, слаживал первые свои корабли. Топор в царских руках — виданное ли дело!

Когда стала известной причина частых отлучек на озеро, не таился. Пропадал там месяцами. Отделывался от материнских забот коротенькой цидулкой, посланной с Леонтьичем:

«В Москве я быть готов, только гей-гей дела есть, и то присланной известит явнее».

Бухвостову всегда казалось, что Петр далек от матери, от ее тихих теремов, неусыпных забот и тревог. Но когда Наталья Кирилловна умерла, Петр три дня не выходил из покоев. Один лишь Сергей Леонтьевич видел его тоску и слезы.

Оплакивал мать уже не мальчишка, а великий государь, безудержный в своих страстях, жестокий и беспощадный на пути к цели.

Люди, близкие к царю, никогда не забывали о своей выгоде. Его денщики становились генералами и сенаторами. Бухвостов же не выходил из солдатского звания.

Как-то незаметно для себя он утратил право на жизнь, отдельную от Петра. Стал и в самом деле его «тенью», привычной до неприметности.

Петр бывал сватом и кумом на свадьбах и крестинах почти у всех своих гвардейцев. Но когда Сергею Леонтьевичу приглянулась девица такого же, как он сам, незнатного рода и он заговорил о женитьбе, Петр уставился на него, словно впервые увидел.

— Помилуй, что это тебе в голову взбрело? — спросил с гневом. — Нам в Воронеж ехать, а ты жениться надумал.

Потом надо было спешить в Псков. Потом — в Архангельск. Затем как-то случилось, что девицу просватали за другого. Над неудачной женитьбой Бухвостова долго шутили на пирушках. Прошло время, и шутки позабылись. Самому Сергею Леонтьевичу тоже стала казаться странной мысль, что он может жить своим домом.

Так остался он бессемейным. С судьбой своей примирился. В самом деле, когда солдату о семье думать?

Но встреча с Васеной все всколыхнула, и «первому российскому солдату» впору было завыть от тоски. Конечно же, у него могла быть такая дочь. Ее сиротская участь трогала и волновала. Хотелось защитить этого ребенка, заслонить от всех бед. Никому не рассказывал, какие думы будила в нем ясноглазая девочка, переодетая пареньком.

Оглоблинцы давно поняли, что сержант Бухвостов — их первый союзник в задуманном укрытии «беглой крепостной девки».

С той минуты, как началась перестрелка на невском берегу, сержант на находил себе места. Человек, по своему ремеслу привычный к ядрам, пулям и смертям, он теперь вздрагивал, услышав зловещий посвист. Ему все казалось, что каждое ядро летит в Васену. Он, наверно, сам побежал бы в полк, но увидел Ждана Чернова.

Ждан хитрил. Подробно рассказывал о выкопанных, но не вполне законченных шанцах, о своем разговоре с Голицыным, о том, как шведские корабли удирали от мушкетного огня.

Сергею Леонтьевичу почудилось, — Ждан умышленно мелет обо всем подряд, чтобы не сказать о страшном.

— С Васенкой что случилось? Говори!

Чернов прикрыл ладонью невольную улыбку. Подумал: «Хватит мудрить, сержант. За девчонку тревожишься не меньше нас». Уже без лукавства сообщил об опасной встрече Васены с Оглоблиным.

Что ж, пока и голицынский обоз для нее подходящее место.

Но Сергей Леонтьевич твердо решил, что при первом случае сам отвезет девчонку в Ладогу, приищет старуху-бобылку, умолит ее приютить Васену.

Ждан Чернов ушел. Снова, снова горькие мысли об одиночестве. Только то и хорошо, что одному помирать легче. Никто над тобой слез не прольет.

6. ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Надо было торопиться. Несомненно, шведы готовились к битве. Промедление могло дорого стоить.

В «Красных Соснах» собрался военный совет. Главное — закрыть врагу все пути для «сикурса», для подмоги. На Ладожском озере — наша довольно большая флотилия. Зато со стороны Невы, от Ниеншанца, корабельной защиты нет.

Значит, часть нашего флота надо переправить с озера в Неву, ниже крепости. Тогда Нотебург окажется зажатым в клещи. Но как это сделать?

О том и спорили в «Красных Соснах». Петр, по своему званию бомбардирского капитана, молчал. Он курил, наполняя шатер едким табачным дымом.

Старшим на совете был Шереметев. Полководец смелый, даже отважный, когда войско лавиной идет на противника, Борис Петрович заметно терялся, едва лишь бой принимал непривычный, «неправильный» ход. Так было и сейчас. Фельдмаршал зябко кутался в плащ, посматривал с недовольством на собравшихся в шатре и время от времени напоминал дребезжащим старческим голосом:

— Прошу ваше мнение, господа военный совет!

«Господа военный совет» представляли собой картину занятную. Поближе к Шереметеву на раскладных стульях сидели генералы, командиры полков. Некоторые были одеты просто, по-походному, другие — в мундирах, расшитых золотом по обшлагам и на груди. В отдалении же, у входа, затянутого полотнищем, толпились военные в небольших чинах и простые люди, знатцы, которые могли понадобиться на совете.

Среди них выделялись двое: Михайла Щепотев — высоким ростом и веселой независимостью, сквозившей в посадке гордой головы, даже в том, как он курил, пуская дым через плечо, и Тимофей Окулов — красным смышленым лицом и босыми ногами с закатанными до колен штанинами.

Генералы косились на эту компанию, обменивались негромкими замечаниями.

Сложность положения не нарушала степенности совета. Генералы превосходно знали, что в таких случаях безвыходность решалась лихим наскоком, удалым ударом, в котором сгорали сотни или тысячи жизней. И фельдмаршал понимал, что ничего другого придумать не удастся: ладьи выйдут из озера в протоку и через нее в Неву. Для этого надо будет пробиться через огонь, который шведы, конечно, откроют из крепости.

Борис Петрович, прищурясь, глянул поверх голов.

— Тимофей, поди сюда.

Окулов подошел, смущенный тем, что приходится босыми ногами ступать по ковру, брошенному на землю. Поклонился, руками взялся за опояску.

— Какой протокой надобно идти? — спросил Шереметев.

— Правой, — коротко ответил ладожанин, — она глубже.

— От башен нотебургских судам далеко ль держаться?

— Недалеко, Борис Петрович, — вздохнул Окулов, — так недалеко, что местами — совсем вплотную. Протока узка, мелей много.

— Пройти можно?

Тимофей молчал. Шереметев повторил вопрос:

— Пройти можно?

В шатре тишина. В свечах вокруг фитилей трещит воск.

— Отчего ж не пройти, — не поднимая головы, сказал, наконец, Окулов.

Фельдмаршал задумался, крепко растирая ладонью морщинистые щеки. В упор посмотрел на Тимофея:

— Тебе ведомо, сколько пушек у шведов в башнях. Много ли судов при той атаке потопить могут?

— Половина прорвется — считай, счастливая звезда нам светит.

— Ты сам поведешь ли первую ладью?

Тимофей выпрямился, и в эту минуту никто не смотрел на его по-рыбацки босые, грязноватые ноги.

— Пойду кормчим, — твердо произнес ладожанин и тряхнул русыми волосами.

— Ступай, — отпустил его Шереметев.

Генералы беседовали тихо. Они явно склонялись к прорыву через протоку. Велика жертва. Но и Неву незакрытой оставлять нельзя.

В эту минуту над едва слышным, почтительным говором дерзко и громче, чем надо бы в тесной палатке, прозвенели слова:

— Флот можно провести в Неву, не потеряв ни единого судна!

Все повернулись на голос. Слова эти были сказаны Щепотевым. Он, улыбаясь, смотрел на обращенные к нему лица. Из чубука, отнесенного от губ, вилась легкая струйка дыма. Сержант поклонился Петру:

— Господин капитан бомбардирский знает, что корабли не только по воде, но и по суше ходят.

Петр дернул головой. Шагнул к Щепотеву.

— Разве что на архангельский манер? Волоком?

— Прошли же мы этак от Белого моря до Онеги, — сказал сержант, все еще улыбаясь.

Улыбка его была такая открытая и душевная, что верилось, — человеку этому должно все удаваться. Капитан бомбардирский все же заметил:

— Не забывай, Михайла, тут неприятель поблизости. Волоком-то волоком, да огонек рядом…

Петр посмотрел вверх. Макушка шатра была откинута, чтобы дать выход табачному дыму. Сквозь проем виднелись звезды. Капитан бомбардирский тихо сказал:

— Добро.

Кивнул Шереметеву и, отбросив парусину, вышел на берег Невы. Река катила тугие, посеребренные луной волны.

«Господа военный совет», негромко переговариваясь, шли от «Красных Сосен» к полкам…

В ближайшую ночь началась передвижка флота. Сержант Щепотев накануне днем подбирал команды к ладьям — самых крепких, сильных и смелых солдат. Показывал им, как тесать бревна — катыши.

Весь предстоящий путь выровняли и слегка углубили. Пролегал он в низинке, не видной со стороны крепости.

К вечеру в озерной бухте, глубоко врезанной в материк, первые суда были поставлены на катки. Тимофей Окулов подошел к Щепотеву:

— Михайла Иваныч, возьми меня в свою команду. Подсобить хочу.

— Становись к головной, — согласился Щепотев и махнул рукой солдатам: — Двигай!

Никто не произнес больше ни слова. Слышно лишь, как кругляши скрипят, мочалятся под тяжестью, да сотни людей от натуги дышат трудно.

Окулов шел в лямке при первой ладье. Он изо всех сил упирался ногами, руками же едва не касался земли.

Когда впереди проблеснула Нева, Тимофей горстью смахнул со лба пот. Ладья с берега шлепнулась о воду, зарылась в нее носом, выровнялась, легко поплыла. Из темноты уже надвигался второй крутобокий корпус.

Суда тянули одно за другим, со всею оснасткой. На них можно было, не теряя ни минуты, плыть, куда надобно, воевать.

Щепотев замыкал это ночное шествие. Перед рассветом, встретясь с Окуловым, на радостях стукнул его по плечу так, что тот пригнулся:

— Правду говорят — храбрым бог помогает.

Из крепости по судам не было сделано ни единого выстрела. Шведы не знали о «Государевой дороге», протянувшейся от Архангельска до окутанного осенними туманами озерного края. Ничего не могли они знать и о том, что та дорога отважно продолжена у самых стен Нотебурга.

Тимофей Окулов медленно и громко, чтобы слышали стоящие рядом, сказал сержанту:

— Разумом своим, Михайла Иваныч, спас ты сегодня много солдатских душ. Да и мою тоже. Спасибо тебе.

На это Щепотев ничего не ответил.

— Ты смотри, — промолвил он, — смотри!

По Неве, розовато освещенной первыми лучами солнца, плыл флот в пятьдесят вымпелов.

Видели это и шведы с нотебургских стен. Белое облачко взлетело над островом. Ядро, дымясь и разбрызгивая воду, упало среди ладей. Запоздалый выстрел не причинил вреда. Флот отошел за излучину.

Над одной из башен крепости появился флаг с короной. Шведы вывесили королевский штандарт в знак осады и призыва на помощь. Бело-голубое полотнище расстилалось по ветру.

7. ВСТРЕЧА СО СМЕРТЬЮ

«Кротовья война» продолжалась с прежним упорством. Но теперь то и дело ядра, посланные из крепости, рвались среди работающих. Слышались стоны. Раненых и убитых относили поодаль.

На берегу Невы, против крепости, был врыт в землю целый городок. Скрещивались подземные ходы. Неприметные со стороны, широкой полосой раскинулись укрепления.

Ходы начинались на опушке леса, в 650 саженях от Нотебурга. Глубокими зигзагами они вели к реке, расходясь здесь двумя ветвями, в общей сложности на полверсты.

На выдвинутом вперед мыске — мортирная батарея, которой командовал Петр. Рядом — другой редут, на котором также виднелись пушки с задранными в небо стволами.

Некоторые из них вели ответный огонь. Другие еще только ставились на выровненные площадки.

Солдаты работали, не замечая грохота летящих ядер. Ждану Чернову приходилось трудно. Стоя по пояс в земле, он наотмашь кидал лопатой вязкую глину. Когда Ждан уставал, его сменял Родион Крутов.

Они прокладывали ход к шанцу, где возились со своими громоздкими детищами пушкари. Родион и Ждан рыли землю близко от шанца и ясно слышали громкий говор.

Новики — после того, как они повидали врага, походили под огнем, их так называли изредка, — с последними взмахами лопат ввалились к пушкарям. Не успели осмотреться, слышат: в только что прорытом ходу кто-то ругается, человек, пригнувшись, спешит. По черному плащу с разлетающимися полами узнали Голицына.

Михайла Михайлович выпрямился, крикнул пушкарям:

— Видали, как ядра летят? Откуда шведы стреляют, не пойму.

Пушкари ответили вразнобой:

— О том и спорим.

— Стреляют-то, вроде, вовсе не из крепости.

— Зря глотки дерете, — прикрикнул полуполковник, — давно бы уж надо посмотреть, откуда бьют.

Огляделся и полез на огромный вяз — его толстый окаменелый ствол не поддался топорам. Одинокое дерево высилось среди поваленных сородичей, разбросавших по земле еще не увядшие ветви. Редут тылом упирался в этот вяз. Его корни дыбили землю под орудийными лафетами.

Голицын забрался невысоко, не удержался, заскользил по стволу вниз. Лизнул языком ссадины на ладонях, зло глянул на хохотавших пушкарей, на Ждана и Родиона, смеявшихся вместе со всеми.

— Чего гогочешь, рыжий? — Михайла Михайлович повернулся к Ждану.

— Не княжеская сноровка — по деревьям лазать, — ответил Чернов и дернул за рукав немого земляка, — подсади-ка, Родя!

Ждан вскочил на плечи товарища, ухватился за сук, ловко перекинул свое сильное тело с ветки на ветку. С высоты крикнул завистливо следившему за ним Голицыну:

— Чего надо смотреть-то?

— Гляди, где дымки родятся! — велел полуполковник.

Шведы стреляли нечасто. Чернов аккуратно сообщал:

— От средней башни! От правой!

Залез он на самую крону. Неловко было сидеть на прогибающихся ветвях.

— Слезать, что ли? — спросил он Голицына, убедись, что враг больше не стреляет.

Михайла Михайлович все это время не отходил ни на шаг.

— Гляди хорошенько, — требовал он.

— Да есть уж больно хочется, — пожаловался Ждан.

Родя закинул ему на дерево краюху хлеба. Как раз в это время громыхнуло, и Чернов закричал сверху:

— С нового места стреляют. Похоже — из-за острова!

Опять громыхнуло. Чернов крикнул уверенно:

— Точно! Из-за острова!

— Теперь слезай! — разрешил Голицын.

Зашуршала по-осеннему пестрая листва, затрещали ветки. К подножию вяза скатился Ждан с краюхой в зубах. Не было времени доесть ее.

Полуполковник озабоченно разговаривал с бомбардирами. Несомненно, у шведов сильные батареи не только на острове, но и за его пределами, на правом берегу. Их заслоняла всем своим массивом крепость.

Чернов спешил к Голицыну рассказать о том, что видел с вершины вяза. Но до редута не дошел. Прозвенел хлесткий, как удар бича, свист. Ждан услышал крик полуполковника:

— Ложись! Все — ложись!

Земля под ногами Чернова странно вспучилась и поползла в сторону. Больше он ничего не помнил…

Полковой обоз размещался в березовой роще. Лошади были выпряжены. Телеги стояли с поднятыми оглоблями.

Васена, увидев брата, побежала навстречу. Лишь вблизи заметила, что Родион несет на руках безжизненное тело солдата. Очень трудно было пройти эти шаги, отделявшие ее от Родиона.

Он поправил затекшие от тяжести руки, голова солдата мотнулась, и Васена узнала Ждана. Лицо его стало каким-то чужим, бледное, с закатившимися белками глаз.

— Сюда, сюда! — крикнула брату и показала на телегу, до половины набитую сеном.

Васена ни о чем не расспрашивала Родиона. Его разорванный, забросанный землею мундир, одичалые, странно косившие глаза яснее всяких слов говорили о том, что сейчас на Неве солдаты повстречались со смертью.

Казалось, в одну эту минуту Васена выросла, стала старше, строговато-серьезной. Она сбросила с себя суконный, военного Покроя кафтан, подсунула Ждану под голову. Расстегнула пуговицы его мундира, припала ухом к груди. Дышит ли? Бьется ли сердце?..

Вот уж который день девушка была на войне. Но облик смерти оставался неведом ей. Васена была так молода, что Опасность казалась невозможной, неестественной и для нее самой, и для близких людей.

Издали она слышала, как воют летящие ядра, как стреляют мушкеты. Но просто не думалось, что в эти минуты обрывается чья-то жизнь.

И вот перед нею — неизвестно, живой ли́, убитый ли Ждан, Жданушка, который умел так хорошо петь деревенские песни и плясать. На теле его не было ран. Но все оно холодное, жалостно беспомощное.

Васена с трудом уловила слабое биение сердца. Встрепенулась, будто сама ожила. Кому-то крикнула, чтобы принесли горячей воды. Принялась растирать Ждана, кипятить травяной взвар в котелке.

Она действовала решительно, уверенно. Никто не мог бы объяснить, почему именно нужна горячая вода и какое зелье замешивает она над огнем. Но все, кто был поблизости, спешили делать, как она велит, и все верили — от этого зависит жизнь человека.

Бережно и так умело, что можно было только дивиться, девушка приподняла голову солдата, влила несколько горячих капель в запекшиеся губы.

Ждан открыл мутные глаза. Увидел Васену. У него по-ребячески задрожал подбородок. Он опять закрыл глаза. Грудь его ровно поднималась и опускалась.

— Спит, — прошептала Васена, точно невесть какое чудо происходило у нее на глазах.

И снова она почувствовала себя маленькой, слабой девчонкой, разревелась, причитывая, То, что она была одета в мужскую солдатскую одежду, ничуть не мешало ей плакать. С первого дня в полковом обозе княжеские стряпухи поняли, что маленький барабанщик вовсе не мальчишка. Девушка без утайки все рассказала этим незнакомым женщинам. Они очень горевали над ее несчастной судьбой. Посочувствовали, ласково приветили…

Васена не успела успокоиться, как вдруг услышала:

— Барабанщик Василь Крутов! На войне слезы лить не положено.

Она узнала притворно сердитый голос сержанта Бухвостова.

— Дядь Сергей! — и прикоснулась щекой к жесткому царапающему шерстяному рукаву.

Неумело и стыдясь глядевших на него людей, сержант пригладил коротко остриженные белые волосики.

— Ну, чего ты? Ждана ведь не убило, только оглушило ядром, всего и делов. Через день-другой на ноги поднимется.

Васена кулачишками вытерла глаза. Но стоило узнать, что Сергей Леонтьевич пришел за нею, чтобы отвезти в Ладогу, разревелась снова.

— Нет, нет, — твердила она.

Так как Бухвостов молчал, она, всхлипывая, повторяла:

— Куда мне ехать? Зачем? Зачем?

Двуконная повозка въехала в рощу, остановилась у того места, где лежал Ждан.

— Собирайся быстрей, — стараясь не глядеть в серые, заплаканные глаза девушки, сказал сержант.

Она перестала плакать.

— Что собирать? У меня ничего нет.

Подошла к Родиону. Поцеловала его. Подошла к спящему Ждану. Подумала. И его поцеловала.

Сергей Леонтьевич укутал Васену в армяк с высоким воротом. Посадил ее рядом с собою, под меховую полость.

Подбежала одна из стряпух, низенькая, дородная. Она сунула в руки Васены узелок. В нем был ржаной калач. Девушка безучастно взяла узелок. Стряпуха дрожащей рукой погладила ее опущенную голову.

Лошади рванули с места и помчались по дороге к Ладоге.

— Перестань хныкать, — сказал сержант, — и без того тошно.

Васена не ответила.

8. НА ПРАВОМ БЕРЕГУ

Весь следующий день прошел так тихо, что, казалось, война ушла с Невы. Ни с берега, ни из крепости не стреляли.

Солнце светило не по-осеннему. Рыба, ушедшая в глубину, снова поднялась на поверхность. Темноперая плотва играла: взлетев в воздух и блеснув влажной спинкой, шлепалась в воду. По реке плыла палая листва, она кружилась над омутами, сплошь покрывала тихие заводи, раскачивалась на волне.

Тимофей Окулов вывел свою сойму к дальнему плесу. Караульные солдаты, стоявшие здесь, видели, как он укладывал в суденышко вершу и длинные, гибкие удилища. Не иначе, рыбачить собрался. В кормовую каморку сунул мешок с хлебом, тулуп, сапоги. Значит, не на один день уходит.

Тимофей не спешил оттолкнуть сойму. Он ждал кого-то. К удивлению караульных, на берегу появился Михайла Щепотев. Но узнать его было нелегко. Сержант начисто сбрил усы. Одет он был в мужицкие порты и поддевку. Густые темно-русые волосы разносило ветром. Шапка сбилась на затылок, но он не поправлял ее, руки заняты. На плече нес туго набитый мешок.

Щепотев подмигнул ладожанину, бросил мешок в сойму и широко шагнул с берега.

На прощание Окулов махнул рукой солдатам и повел сойму на быстрину. Было видно, как он ловко и сильно тянет шкоты, поднимая парус.

Суденышко бежало против волны. Брызги разбивались о нос, блестели и гасли в отвесных солнечных лучах. Сойма становилась все меньше. Вот уже только парус скользит над водой. Вот и он исчез.

Разошлась зыбкая дорожка. Будто не было на ней соймы. Синяя даль качается у синего неба.

После полудня, как это часто бывает на Ладожском озере, подул шелоник. Заходили тучи. Волны ударили в берега.

В такую непогодь все живое старается найти кров, переждать свирепый ветер…

Этой же ночью, когда деревья тревожно шумели и гнулись, полк, приведенный Шереметевым из Новгорода, был поднят и поставлен в строй.

Капралы придирчиво смотрели, как свернуты палатки и связаны котомки. В чистоте ли мушкеты? Не отсырел ли порох в запалах?

Трофима Ширяя от ночного холода пробирала дрожь, зуб на зуб не попадал. Он крутился меж рядами, покрикивал, передразнивал капралов:

— Стой не шатайся, ходи не спотыкайся!

Солдаты ворчали:

— Экая злая ночь.

— Подняли, не пожалели.

— Хоть накормили бы в дорогу.

Трофим, как все, был голоден. Как все, недоспал. Но задиристо скалил щербатые зубы:

— Нам все ништо, из пригоршни напьемся, на ладони пообедаем.

Маленький, быстрый, он сыпал смешливые слова, притопывал, наигрывал на берестовой сипке.

Полк колыхнулся, двинулся лесом. Шли недолго. Свернули. Опять показалась Нева. Ничем она не напоминала дневную тихую реку. Тускло блестевшие волны осыпали белые гребешки.

Только тут поняли солдаты — шагать им по другому берегу.

— Сейчас, робята, горячее начнется, — пообещал Ширяй.

Он посунулся ближе к реке, чтобы разглядеть, что делается под обрывистым берегом. От удивления, от несомненной близости боя зябко поежился.

На берегу были приготовлены полувытащенные из воды ладьи. Тут же покачивались другие суда, которые не сразу можно было узнать — так изменился их вид. Каждое несло на себе длинный бревенчатый настил.

Стучали плотницкие топоры. Суда выравнивались бок к боку уже на середине Невы. Так это же мост, летучий мост! Не приведи боже пройти по такому, пляшущему на волнах, сооружению.

Внезапно невдалеке встало багровое зарево, погасло и снова вспыхнуло. Вокруг заухало. Вода взметнулась к черному небу.

Солдаты заспешили. Побежали к ладьям. Оступаясь в воду, отталкивали их от берега. Уже на плаву, скинув котомки, взялись за огромные весла — потеси.

Гребли поперек течения. Потеси гнулись, трещали, того и гляди, обломятся. Гребли долго, руки закаменели, и казалось, не будет края ни ночи, ни реке.

Прошуршал песок под днищами. Ладьи ткнулись в берег. Солдаты выскакивали, держа мушкеты над головами.

Капралы не дают отдохнуть, кричат:

— Бегом! Бегом!

Изо всех сил мчится Трофим. Слышит, как рядом, спереди и сзади топочут товарищи. Бегут по правому берегу Невы. Прямиком на зарево, на воющие пушки шведского штерншанца. Зарево начинает тускнеть. Оно опадает, уступая мгле.

Долго ли еще бежать? Сердце колотится, мешает дышать. Впереди раздалось протяжное, будто поднимают тяжесть:

— Ра-а-а! Ра-а-а!

Крик вырывается из сотен глоток, разрастается, крепнет.

Солдаты взбежали на насыпь, ударили в штыки — багинеты. В ночи ничего не разобрать. Кто-то тягуче стонет. Кто-то во все горло вопит:

— Теперь шанец наш!

Только до времени, видать, обрадовался. Шведы крепко вцепились в свои окопы. Бросились к пушкам. Ширяй почувствовал, как его схватили за руки. Он спросил сам себя, не понимая:

— В плену я, что ли?

Но от Невы снова нарастает, близится!

— Ра-а-а!

Опять рядом — знакомая, родная речь, руготня. Солдаты рассыпались по всему обширному шведскому штерншанцу. Еще раны не перевязали, не отдышались — раздается команда:

— Насыпай вал!

Окопы меняют фронт, поворачиваются дулами и жерлами к крепости.

Никто не заметил, когда начало светать. Неожиданно увидели, что небо просветлело, а вода в Неве все еще темная. И посреди нее сурово и громоздко поднимаются стены Нотебурга.

Но теперь солдаты видят крепость с другой стороны, от квадратной воро́тной башни. Темнеют глубокие бойницы.

Через Неву переправились пушкари. Логин Жихарев ощупывал первые взятые с боя орудия. Одно шведы успели заклепать, одно утопили в протоке, спеша переправиться на остров.

Жихарев выбирал место для своих мортир. Он облюбовал небольшую плоскую поляну вблизи штерншанца. Пушкари торопились, копали ходы, разворачивали лафеты, подтаскивали ядра.

Всем мешал Трофим Ширяй. Он путался среди пушкарей и жалостливым голосом рассказывал:

— Я же у шведов в плену был.

— Ври больше, — посоветовал ему Логин.

— Вот те крест, — клялся Троха.

Вместе со свитой на завоеванный штерншанц прискакал Шереметев. Черный жеребец под ним перебирал копытами.

Фельдмаршал, грузно трясясь на размашистой иноходи, подъехал к берегу. Жеребец, раздувая ноздри, вошел в воду по колена. Борис Петрович вытащил трехсуставчатую подзорную трубу. Долго смотрел на Нотебург. С угловой башни выстрелили. Пуля слегка взбуравила воду. Черный жеребец вынесся на берег.

Фельдмаршал подъехал к штерншанцу, поблагодарил солдат:

— Молодцы, лихо вышибли шведов!

Через минуту плащи Шереметева и его свиты черными крыльями взмыли над протоптанной уже дорогой к переправе. Спешили вернуться в ставку.

О событиях этой ночи в поденном «юрнале» было записано:

«В 1-й день октября о 4-х часах по утру, тысяча человек… в суда посажены, и на другую сторону Невы посланы, где неприятельский шанц и окоп стояли, дабы оныя взять, и проход на другой стороне занять, и в том щастливое споспешество получено».

После полудня загремели барабаны на левом берегу. Дробь подхватили на правом.

Солдаты повылезали из окопов. На стене крепости появились шведы и среди них — высокий старик в железном шлеме под длинным, развевающимся пером. Наверно, это был сам Шлиппенбах, комендант нотебургский. Рядом с ним стояли офицеры, их можно было различить по золотым шнурам на мундирах. Офицеры показывали Шлиппенбаху на группу всадников на левом берегу Невы.

Один всадник спешился, отстегнул шпагу и сел в лодку. С трудом выгребая против течения, поплыл прямо к крепости.

Шведы ушли со стены.

С берега видели, как на острове встретили лодку. Посланного повели за башню, в ворота.

Шереметев подъехал к батарее на мысу. Сняв жесткую, обшитую позументом треуголку, приветствовал командира той батареи Петра Михайлова. Они совещались, посматривали в сторону Нотебурга.

Посланный от Шереметева увез в крепость письмо к Шлиппенбаху.

Так как Нотебург обложен русскими войсками со всех сторон, говорилось в письме, так как защита острова приведет только к напрасному кровопролитию, шведам предлагалась немедленная и почетная сдача.

Ответа не было. Посланный не возвращался.

Бомбардирский капитан Петр Михайлов сказал Шереметеву:

— Поверь, Борис Петрович, задержать не осмелятся.

Но когда фельдмаршал отъехал, велел пушкарям зарядить мортиры.

Солдаты на обоих берегах Невы хорошо понимали значение всего, что происходило. Они тревожно ждали, когда появится парламентер. Ловчей примащивали мушкеты. Досылали пули в ствол.

Трофим Ширяй все допытывался о судьбе парламентера у своего капрала:

— К шведам попал… А ежели не отпустят?

— Авось обойдется, — успокоительно произнес капрал.

— Авосю не вовсе верь, — ввернул Троха, но тотчас остерегся, поотодвинулся. Начальство не очень жаловало его прибаутки, капрал только покосился.

— Пойду-ка я к своим пушчонкам, — сказал Жихарев, слышавший этот разговор.

Он направился к мортирам, которые уже стояли на полянке ровной линией.

Солдаты на правом берегу первыми заметили парламентера. Ширяй, с удобством растянувшийся на макушке холма, сообщал тем, кто был в шанце и из-за вала не мог все видеть в таких подробностях:

— Ведут… В лодку посадили… Оттолкнули лодку…

Шереметев поспешил встретить парламентера. Долго слушал его, наклонив голову. Потом вместе с ним отправился на батарею к Петру.

Комендант Шлиппенбах на требование о сдаче отвечал уклончиво. Сам он своею властью столь важный государственный вопрос решить не может. Он просил четыре дня, чтобы дождаться совета и разрешения от старшего по чину, коменданта Нарвской крепости.

Петр криво усмехнулся маленьким жестким ртом.

— Старая лиса, этот Шлиппенбах. Знаем, зачем ему надобна отсрочка. Толковать с ним больше не о чем. Дозвольте, господин фельт-маршалк, начинать…

Мортиры капитана Петра Михайлова первыми начали прямой обстрел Нотебурга. Подали громовые голоса и соседние и заречные батареи.

О том в боевом журнале — новая запись:

«Понеже о сем комендантовом вымысле о продолжении времени у нас дозналися, того ради соответствовано ему на сей комплемент пушечною стрельбою и бомбами со всех наших батарей разом, еже о 4 часах после полудня начато…».

С этой минуты рев пушек на Неве не умолкал.

9. «ПИЛЬНАЯ МЕЛЬНИЦА»

В нескольких верстах от взятого штерншанца находилась «пильная мельница». Она стояла на речке, впадавшей в озеро, и, как видно, работала до последнего времени.

Речка во всю ширину была запружена разнятыми плотами. Замшелые, влажные колеса, наверно, еще вчера принимали на свои ступицы напор воды, а железные пилы со скрежетом вгрызались в бревна. Свеженарезанные доски штабелями лежали на дворе.

Место было глухое. Лес начинался от самой изгороди. Единственная дорога огибала мельницу и уходила в сторону шведской крепости Ниеншанц.

На эту пильню был поставлен караул, состоявший из сотни солдат.

В первые же часы Трофим облазал все закоулки, и на чердаке нашел смертельно перепуганного старика шведа, здешнего пильщика. Углы под скатами чердака были в густой паутине. Повсюду валялось какое-то тряпье, начисто обгрызенные кости. Старик забился в угол. Глаза его светились, как у кошки ночью.

Трофим вытащил шведа, тот все закрывал лысую голову, боясь, что его ударят.

— Экой ты жалкий, — посочувствовал солдат, — да, поди, и голоден.

Пильщик затряс головой, показывая на беззубый рот. Ширяй вытащил из-за пазухи кусок хлеба, густо посыпанный солью. Разломил его. Половину отдал старику.

Он жадно жевал окостеневшими деснами. По-русски говорил плохо. Трофим понял, что старик решил остаться на пильне. Он знает, что русские добрые люди, они не обидят бедного, слабого человека.

— Русска карош… карош… — говорил старик, давясь солью.

Соль ранила десны, но выплюнуть ее он боялся.

У Трохи маленький, острый носишка вверх задрался. Солдат покровительственно хлопает пильщика по костлявому плечу:

— Вот ведь как оно бывает: кому — страсти-напасти, кому — смехи-потехи… Не горюй, старичок, я тебе ужо поснедать принесу.

Ширяй рассказал товарищам о своей «находке». Несколько человек слазили на чердак взглянуть на старого шведа. Очень он был безобиден и жалок…

К вечеру караульные на конях объездили весь лес поблизости и берега речки за пильней. Нигде — ни дымка, ни души.

Речка оказалась рыбная. Толстых, ленивых сомов можно штыком, как острогой, бить. Сварили вкусную, жирную похлебку.

На ночь, кому посчастливилось, в горницу забрались, остальные на дворе, на досках, как куры на нашесте, задремали.

Сиповщика из горницы капрал выставил. Пришлось на крыльце улечься, среди молодых солдат. Их ко сну не клонит. Всегда рады пошуметь, пошутить. Пристали к Ширяю:

— Расскажи басенку.

Ворчит Трофим. Сон совсем уж было сморил его. Да ведь знает: от этих настырных парней так просто не отделаешься.

— Ладно, робята, слушайте.

Солдаты теснятся. Примолкли, ждут.

— Расскажу вам, — начинает Ширяй, — как я давеча на шведском шанце от пули бегал.

Кое-кто уж заранее похохатывает — уж этот Троха, сейчас потешит. У других лица серьезные. Видели — сиповщик на штерншанце лихо дрался. Может, и дельное скажет. А Ширяй глаза округлил, вспоминая, страшится:

— Слышу — летит пуля, свищет, проклятая, около меня. Я туда — свищет. Я сюда — свищет. Беда, думаю. Влез на березу, сижу — свищет. Ан это у меня в носу.

На крыльце хохочут солдаты. Капрал высунулся из двери:

— Неймется вам, зубоскалы!

Троха совсем уж дремлет, голова опустилась на грудь. Вдруг вздрогнул. Забыл, вовсе забыл про обещанное старику. Протянул к котелку руку — там гуща на дне. Годится. Посмотрел с крыльца на круглое чердачное окошко. Светится. Что за чертовщина!

Оступаясь на узких ступенях, Ширяй полез на чердак.

Откинул дверь и отшатнулся. Почудилось — пожар. По покатым стенам ходили красные отсветы. Душно. Жарко.

Не сразу Ширяй разглядел старика, возле оконца, согнувшегося над железной жаровней. Горели в ней щепки ярким огнем.

Старик испугался Трофима, вздрогнул и даже тоскливо заскулил.

— Холодна… Греться… — можно было разобрать в его бормотании.

Он принялся так усердно гасить жаровню, что солдат улыбнулся.

— Поешь-ка, — сунул он в трясущиеся руки пильщика котелок.

Сон у Трофима пропал. Всю ночь беспокойно ворочался на крыльце. Только задремлет — словно кто его в бок толкнет, проснется. То мнится — вся мельница огнем занялась, то шведы, таясь за деревьями, ползут.

При утреннем свете ночные страхи всегда кажутся смешными. Солдат наклонился над речкой, скроил рожу своему отражению, пригоршнями побросал в лицо холодную воду. Потоптался, чтобы согреться.

Вдруг послышались крики в лесу. Ширяй махнул рукой: опять невесть что чудится. Да нет, стреляют. Слышно — выстрелы ближе.

Все, кто был на пильне, кинулись в лес на гул нарастающего сражения.

Шведы подошли совсем близко. Видимо, они спешили из Ниеншанца на помощь осажденным в Нотебурге.

Неравный бой принял передовой лесной пост. Никто из постовых не остался живым. Шведы их окружили, всё суживая кольцо. Те, кто бросился на выручку, не сумели пробиться.

Ширяю показалось, что шведов множество. На каждого нашего солдата не меньше четырех-пяти вражеских. Они вываливались из леса, как овес из тугой торбы.

Нечего было и думать о том, чтобы остановить их. Солдаты отступали к пильне, надеясь удержаться за стенами.

Прошло не больше получаса с начала стычки. Каждое окно пильни превратилось в амбразуру. Раненые, кто не мог стоять на ногах, заряжали мушкеты.

Шведы не торопились, уверенные в исходе боя. Они обложили мельницу. Конные спешились, отвели лошадей за деревья. Шведы приближались к пильне, расчетливо укрывались за буграми.

Горсточка солдат, засевшая за бревенчатыми стенами, понимала, что долго здесь не продержаться. И уходить некуда. Заранее простясь с жизнью, дрались отчаянно.

Вражеская пуля содрала у Трофима кожу на руке, от запястья до локтя. Но он не хотел никому отдавать свой мушкет. Выл от боли, но целился медленно, плавно. Рывок мог увести пулю в сторону.

Грохот, очень близкий и громкий, потряс всю пильню. Солдаты не сразу догадались, что это двинулись ее водяные колеса. Железные полотна, блестя острыми зубьями, пронизывали камору. То была машинная камора, и в ней находились все, кто мог стрелять. Проклятый старик, он успел пробраться к плотине и пустить воду!

Тряска мешала целиться. От гула разламывалась голова.

Шведы стреляли метко. Среди русских солдат не было ни одного не раненого.

Капрал, лежавший на груде соломы с раздробленной ногой, подозвал Ширяя и велел ему достать кремень и трут из кармана. Но карман намок кровью. Трут отсырел. Капрал слабеющей рукой сгреб сухую солому, скрипя зубами, шепнул Трофиму:

— Бей огниво!

Ширяй попятился:

— Ты рехнулся, сгорим ведь!

— И так в живых не останемся. Теперь надо про шанец думать!

Мысль эта была тяжкой. Если шведы займут пильню, нашим в штерншанце грозит неминучая опасность. Шведы нападут на них внезапно и снова станут хозяевами на правом берегу.

Нужно дать знать в полк о беде. Конечно, огонь и дым над лесом — самый верный сигнал нашим. Но на пильне никто не спасется. Не хотелось погибать так бестолково.

— Не спеши помирать, — сказал Трофим капралу, — помрешь, так прощай белый свет и наша деревня. Чего спешить-то?

Трофим придвинулся, зашептал на ухо. Капрал недоверчиво посмотрел на сиповщика, как и всегда смотрели те, кому доводилось слышать от него слова, сказанные всерьез.

— Коль не вернусь, коль шведы сюда вломятся, вот тогда давай свой сигнал! — произнес Трофим громче.

В последний раз взглянул он на товарищей, на капрала и вложил в его руку кремень и трут.

Смелое дело задумал сиповщик.

Он выбрался из мельницы через проем, в котором ходили пилы, — сторонился от сверкающих железных ножей, вжимался в трухлявые доски. Первый раз в жизни поблагодарил он бога за свой малый росточек и худобу.

Очутился в подполье. Долго полз в темноте, натыкался на лежалые опилки и камни. Впереди забрезжил свет. Отдушина.

Радостно вдохнул солдат прохладный свежий воздух. Невдалеке услышал конское ржанье.

Трофим быстро, по-змеиному, не отделяясь от земли, шмыгнул в лес.

Шведы считали судьбу пильни решенной. Они пустили лошадей пастись, только стреножив их.

Ширяй выбрал крайнего в табуне пегого коня, здоровой рукой схватил его за подуздок, зубами развязал путы на ногах и повел подальше в лес; ползет в высокой траве, коню не дает головы поднять, будто тот мирно траву пощипывает.

Трофим привстал. Никого поблизости нет. Кровь стучит, дыхание распирает грудь. Чуть подскочил, и он уже верхом на неоседланном коне. Помчался, не выбирая дороги. Припал к гриве, бьет коня кулаком. Ветер свистит в ушах. Горит нахлестанное ветвями лицо…

Сколько времени прошло? Наверно, около часа. Полторы сотни всадников, сверкая клинками, промчались от штерншанца к пильне.

Шведы не выдержали атаки, откатились от мельницы. Не удалось им зацепиться и за берег речки. Они бежали в Ниеншанц. Конница преследовала их неотступно.

Ширяй остался на пильне. Капрал был жив, но в беспамятстве. Он сжимал огниво с такой силой, что отнять его было невозможно.

Лишь поздно вечером вернулись конные. Они вели в поводу забрызганных пеной лошадей. Впереди шли пленные, в их числе и старый пильщик. Оказалось, что он не так уж стар. Вышагивал понуро, но твердо. Приметив Трофима, сказал ему на чистом русском языке:

— Твою похлебку я не доел, солдат.

На допросе пленные показали, что действительно пришли из Ниеншанца для поддержки Нотебурга, и привел их майор Леон. Из отряда уцелели немногие, они ушли неизвестно куда.

В походном журнале петровской армии обо всем случившемся записано так:

«О 10 часах поутру явился неприятельский подъезд в четырехстах человек, да в роте драгунской состоящь, с четырьмя полевыми пушками на стороне Невы реки у пильной мельницы… Неприятели жестоко напали так, чтоб есть ли наших стапятидесяти человек на помощь не пришло, тоб они победу одержали и мельницей овладели… И как неприятель равенственную силу перед собою увидел, обратился он в побег… Но из наших сыскались некоторые охотники, которые за неприятелем гнались, и те были толь щастливые, что у неприятеля одного капрала и 7 рядовых в полон взяли и три пушки да два барабана и несколько орудий и шпаг, купно с шестью лошадьми отняли…».

С шведским майором Леоном русские солдаты повидались еще раз, и так же неожиданно, как в первый.

Караул на пильне был сменен. Убитых похоронили в песчанике. Всех остальных перевели на штерншанц отлеживаться от ран.

На рассвете следующего дня постовые с Невы сообщили, что в Нотебурге происходит что-то непонятное.

Гарнизон штерншанца подняли по тревоге. Солдаты прибежали к Неве. То, что они увидели, вызвало сначала недоумение, а потом раздался дружный хохот, некоторые за животы держались.

За скосом башни, по стене, на веревках ползли одна за другой серые фигурки. Одежда была изодрана, лишь немногие волокли за собой оружие.

Дело ясное: шведы, отступив по берегу Ладожского озера, взяли в какой-то рыбацкой деревеньке суда, на них добрались до острова. Так как ворота крепости были наглухо заклепаны в ожидании штурма, шведам ничего другого не оставалось, как перелезать через стену на веревках и блоках.

На берегу задымились мушкеты. Но пули только напрасно царапали стену. Округлость башни прикрывала ползущих.

Солдаты на берегу говорили:

— Вот изловчились!

— Смелые дьяволы, надо правду молвить.

Последним поднимался по веревке щупленький человечек; лишь свисавшие с плеча золоченые шнуры показывали его офицерское звание. Это и был майор Леон.

На берегу смеялись так оглушительно, что шведский офицер услышал, заспешил на своей веревке и неуклюже перекинулся по ту сторону стены.

Трофим Ширяй сказал насмешливо:

— Принимай подкрепление, Нотебург!

10. СНОВА В ПОЛКУ

Почти каждый вечер Родион Крутов приходил в полковой обоз к Ждану. Если Родиона не пускали, он садился в стороне на пенек и издали смотрел на земляка скучными глазами; кто-нибудь непременно сжалится и скажет немому:

— Ладно уж, иди к своему дружку.

После контузии Чернов поправлялся хорошо. Как-то с вечера он предупредил Родиона:

— Завтра к своим потопаю. Я уж вовсе крепко стою.

На следующий день немой с утра торчал в обозе. Ждан заметно исхудал, вытянулся. В пути, хоть и недалеком, Родион бережно поддерживал земляка. Ждан часто отдыхал. Заметив тревожный взгляд товарища, сказал:

— Ничего, расхожусь. Понимаешь, непривычное для нас дело — на боку валяться…

Если и раньше Родион и Ждан были дружны, то теперь стали совсем неразлучны.

Беспокойство за Васену сблизило их еще больше. Прежде они часто виделись с нею. По крайней мере, знали, что она рядом. С тех пор как ее увезли в Ладогу, надежды на встречу не было никакой.

Сержант Бухвостов неотлучно находился на петровской мортирной батарее. Едва лишь началась осадная битва, Петр с ближними людьми перебрался из ставки в «Красных Соснах» на передовой редут.

Ждан и Родион о Васене с сержантом не разговаривали; ни о чем его не расспрашивали.

Сергей Леонтьевич не мог выдержать их укоряющих взглядов. «Думаете, обманул я вас, — говорил он мысленно, — знали бы, как мне-то тяжело».

Бухвостов часто вспоминал тот день, когда простился с Васенкою в Ладоге. Поместил он ее у пожилой женщины, швеи при зелейном амбаре. Она с утра до вечера шила мешки для пороха.

В амбаре всеми делами заправляли служилые инвалиды. Называли их «безногой командой». Правда, безногих среди них не было. Только урядник сильно хромал, — след плохо зажившей раны.

Сергей Леонтьевич строго приказал ему, чтобы никакой обиды мальчонке Василю не было. Кормить досыта. Работой не томить. Разве что пусть мешки от швеи подносит да за амбаром присматривает.

— За мальчишку ты передо мной в ответе, — сказал Бухвостов уряднику.

Васена была молчаливой, ко всему безразличной. Но когда застучали лошадиные копыта, стремглав выбежала за ворота. Сергей Леонтьевич оглянулся на нее, тоненькую, в солдатском широком мундире. Васена не уходила, пока повозка не скрылась за холмом.

С этого часа подросток Василь Крутов числился на работах при Ладожском зелейном амбаре.

Но спокойствия сержант не нашел. Все время видел он перед собой Васенку, как стояла она, маленькая, одинокая, и смотрела вслед…

Утешительно одно — теперь не грозят ей ни ядра, ни пули. На Неве же воздух, казалось, раскаляется от летящего свинца и железа.

Стреляли с берега и из крепости. Часто, настойчиво. Как будто запертые в крепости хотели сказать осаждающим: «Мы на острове и уходить не собираемся». А осаждающие отвечали: «И мы тут, на берегу. Посмотрим, кто кого». Так и шла эта железная перебранка.

На батарее капитана Петра Михайлова — порядок, как на смотру. Бомбардиры щеголяли этим порядком.

Мортиры выравнены в ряд по линейке. Выстрелит пушка, все вокруг застелется черным дымом. Полыхнет огонь. Зло просвистит в воздухе. Пе́кло, настоящее пе́кло.

Но ветром разнесет гарь. Мортира — на месте, хоть сейчас снова стреляй. И пушкари тут же, подзакоптились малость, но вид отменно бодрый. Подносят новое ядро, на жердинах, в вервяной «люльке». Жердины прогибаются. Бомбардиры нарочно идут не в ногу, чтобы «люлька» не раскачивалась, не прибавляла тяжести.

Нередко случается, шведский снаряд-каркас вскинет землю, забросает пушки грязью. Но через несколько минут площадка опять выровнена, медные жерла блестят.

На батарее крепко боялись командира. Боялись его не как государя. Не напрасно ведь говорится: «До царя что до бога — далеко». Боялись именно как капитана. Он тут, близехонько. Может дубиной по загривку пройтись, а то протянет лапу и за ухо выдерет, как нашкодившего кутенка. Петр Михайлов любил порядок.

Сержант Бухвостов находился при фланговом орудии. От других солдат Сергей Леонтьевич отличался только сединой в висках.

Он старательно следил, чтобы вовремя засыпа́ли порох в дуло. Сам крепко укладывал его деревянным тяжелым прибойником. Ставил тугой тряпичный пыж. Помогал бомбардирам поднять ядро. С некоторою торжественностью принимал горящий пальник, подносил его к фитилю.

Ладонью затенив глаза, следил, как ядро падает на крепостную стену. Могучая стена. Пылится, не крошится. Но пушкари — народ упрямый.

— Давай ядро! — кричит сержант солдатам.

Привыкли бомбардиры к огню, привыкли к проносящейся над головой опасностью.

Бухвостов командовал громко, все делал отчетисто. Он старался хоть в бою отдалиться от мыслей, не дававших покоя.

В этот день случилось событие, истинное значение которого было скрыто почти от всех.

На батарее появился человек странного вида. Его широченные плечи распирали поповский подрясник. Наперсный крест с оловянной цепью болтался на груди.

— Э-эй! — совсем не по-священнически крикнул вновь прибывший. — Не видал ли кто моего сынка Тимошку?

Все, кому хоть раз доводилось встречать Тимофея Окулова, сразу узнали его отца. С сыном они были, что называется, на одно лицо. У олонецкого священника Ивана Окулова была такая же докрасна обветренная кожа, облупившийся нос и зычная речь. Только седые, даже пожелтевшие, волосы отличали его от сына.

Появился он на батарее неожиданно. Сначала никто не заметил пришедшего с ним солдатика. Тот жался к стороне, утирал коротковатый нос обшлагом рукава, в котором утопали пальцы.

Священник взял солдатика за плечо, поставил перед собой и объявил громогласно — иначе говорить не умел:

— От самой Ладоги везу молодца. Со слезами умолил, говорит — необходимейшее у него дело к сержанту Бухвостову. Я лошаденку хлестнул, а он за мной версты две вприскочку бежал, пока не упал на дороге. — Окулов закашлялся, точно в бочке загрохотало. — Кто тут Бухвостов?

Сергей Леонтьевич давно уже разглядел солдатика. Хотел подбежать к нему, да вовремя сообразил — этого делать нельзя.

Наверно, все обошлось бы. Но на громкие голоса из холщовой палатки выглянул сам бомбардирский капитан. Он выполз на четвереньках. А когда выпрямился, оказался на голову выше всех стоявших рядом.

Васенка даже на цыпочках не достала бы до верхнего кармана его лосиного камзола.

— Ты кто? — спросил Петр.

Солдатик, вытянувшись и задрав подбородок, пропищал:

— Барабанщик Василь Крутов!

Васена не знала, кто этот великан. Она удивленно смотрела на него, на толпившихся вокруг солдат.

В эту минуту поблизости заухало ядро. Бухвостов бросился к барабанщику, прижал его к земле, закрывая русую головенку.

Петр взглянул на сержанта и с укором пробасил:

— Во многих баталиях видал я тебя, Леонтьич. А вот как струсил, вижу впервой.

Бомбардирскому капитану не хотелось позорить «первого российского солдата», и он снова повернулся к маленькому барабанщику. Длинным протабаченным пальцем прикоснулся к его лбу, сказал неодобрительно:

— Смазлив, как девчонка.

Бухвостов заговорил торопливо:

— Совсем ребятенок. Его бы в обоз отослать…

— Зачем? — спросил Петр. — Нечего ему за бабий подол держаться. Вчера у Голицына барабанщика убило. В полк!

Бомбардирский капитан не смотрел больше ни на солдатика, ни на растерявшегося сержанта. Он разговаривал с Иваном Окуловым:

— Издалека ли пожаловал, батюшка?

— В Ладоге был, у владыки, — ответил священник и повторил вопрос, с каким появился на батарее: — Не знаешь ли, господин офицер, где мой сын, Окулов Тимошка?

11. НЕВО́-ОЗЕРО

В тихой безлюдной бухте сойма переждала бурю. Она не совсем еще стихла, когда сурового полотна парус вынес деревянное суденышко на простор Ладожского озера.

Тимофей Окулов и Михайла Щепотев плыли, зорко поглядывая, но не таясь. От берегов отошли далеко. На горизонте пустынно. Не видать ни рыбачьих шняв, ни военных бригантин. То ли буря всех разогнала, то ли начавшаяся война заставила одних отсиживаться в хатах, других научила осторожности.

Кажется, во всем мире, меж водой и небом, только и есть одна живая, движущаяся черточка — окуловская сойма.

Тимофей, сидя на корме, правил парусом. Веревку намотал на руку. Тяжелая перекладина, оттягивавшая полотно, время от времени проносилась над головой. Тимофей чувствовал перемену ветра загодя; еще не подуло, а кормчий уже поставил парус. Щепотев, растянувшись на днище, смотрел, как ловко Окулов «берет ветер».

— Ну что, сержант, — спросил Тимофей, — не жалеешь, что отправился со мной? Дорога-то далекая, не гладкая…

Щепотев бросил в ответ:

— Состарюсь, облысею, зубы порастеряю, тогда и стану выбирать дорожку поближе, поглаже.

Как-то не верилось, что Михайла Иванович когда-нибудь состарится, его кудрявые волосы поседеют, блестящие глаза поблекнут, трубный голос охрипнет. Нет, невозможно это. Таким ему до последнего часа по жизни шагать, удачливому, веселому и бешено смелому. Солдаты до старости не живут.

Окулову пришел на память разговор с Шереметевым за несколько дней до похода на озеро. Фельдмаршал сказал:

— Выбирай, с кем пойдешь. Дадим тебе любого.

Ладожанину захотелось поймать Шереметева на слове. Вовсе не веря в сбыточность, скорее шутки ради, он назвал сержанта Щепотева. Михайла Иванович пришелся по душе Окулову с того часа, как услышал его на военном совете, а потом увидел во время ночной передвижки ладейной флотилии по берегу, из озера в Неву. Да, с таким сотоварищем не пропадешь, такой не выдаст, из любой беды выручит.

Конечно, Тимофей предвидел ответ фельдмаршала:

— Щепотев нам здесь крепко надобен.

Лицо у Бориса Петровича стало неприятно отчужденным. Задумался, точь-в-точь — скупец над своими сундуками. С этим червонцем расставаться жаль, да и тот рублевик уж очень хорошей чеканки. Сказал со вздохом:

— Дело твое великой важности… Ладно, пойдет с тобой сержант Щепотев.

Михайла Иванович негодовал, зачем его отсылают из-под Нотебурга, когда здесь со дня на день должен начаться штурм. Справедливо считая, что во всем виноват попович, он даже немного поругал его. Но потом смирился.

Хорошо было лежать на дне соймы и смотреть в небо. Уже вдали от берегов, сержант сказал примирительно:

— Что ж, можно и по озеру погулять.

Тогда Тимофей произнес с суровостью в голосе:

— Дай бог вынести нам головы из этой прогулки.

Щепотев знал, что попович не из робких. Глубокая серьезность сказанных им слов заставляла подумать о многом. Правда, что Ладога шуток не любит. Правда и то, что приказ, полученный Окуловым, был из тех, какие надо либо выполнить, либо умереть.

С начала войны, и в особенности когда она переместилась вплотную к Ладожскому озеру, русские разведчики во всех подробностях просматривали Приладожье и Невское поморье. Искали гавани, подсчитывали расстояния, нащупывали подходы к шведским бастионам.

Уходящим в разведку Петр самолично либо через воевод указывал, «чтобы побывал в Орешке, и буде в него нельзя, хоть возле его. А место тут зело нужно: проток из Ладожского озера в море… и зело нужно ради задержания выручки».

Накануне штурма Нотебурга это стало делом первостепенным — задержать выручку осажденным, не дать врагу внезапно подбросить подкрепление. Крепко памятно было, как под Нарвой неожиданно появившиеся резервы дали победу шведам и вырвали ее из рук русских.

Нельзя было упускать из виду подступы к месту боя.

Таким важнейшим подступом было Ладожское озеро.

Кому могло прийти в голову, что крохотное суденышко, бороздящее озерные воды, несло трудную боевую службу, а две пары неусыпно бодрствующих глаз были глазами русской армии?

Окулов и Щепотев решили, что будут выдавать себя за рыбаков. Попович хорошо знал язык карелов, издавна населяющих этот край. Приладожье было его родиной, а на родине каждое дерево и каждый камень помогают…

Окулов спросил сержанта, приходилось ли ему бывать в Новгороде.

— Бывал, и не раз, — ответил Михайла Иванович.

— Значит, ведома тебе и святая София под золотыми маковками?

— Ведома.

— А видел ли ты Сигтунские врата?

— Ворота как ворота, только железные, — высказал свое мнение Михайла Иванович. — Чего ты их вспомнил?

Тимофей не сразу ответил. Он смотрел, как меркнут вечерние краски, высвеченные уходящим солнцем. Горячая ярь переходила в пепельный цвет, похоже — угли в погасшем костре…

Было у Ладожского озера, называемого в Несторовых летописях Нево[1], еще одно старинное имя, данное карелами — Вением мери, Русское море.

Необозримые просторы Ладоги, ее бурные воды стали школой русской морской славы. Здесь в далекие времена впервые столкнулись русские и шведские корабли. Пираты под бело-голубым крестовым флагом приходили грабить ладожские села. Отсюда шведы возвращались с добычей, в трюмах фрегатов — пушнина, холсты, на палубах — связанные полонянки.

У мирных жителей Приладожья не было иной защиты, кроме русского войска на ладьях. Кровавые бои с неслыханным ожесточением разгорались на озере-море.

Из столетий долетела молва о том, как тысячи новгородских ладей преследовали шведскую судовую рать, которая выжгла все западное побережье озера. Шведы бежали в Неву и, по преданию, «заковали ее в цепи».

Тогда русские высадились на берег и стали валить сухой сосновый лес. Из тех сосен связали огромные плоты. Зажгли их и пустили по течению. Пылающие плоты бились о железные цепи, протянутые от берега к берегу реки. Высокое пламя отражалось в воде, где, стоя в рост на судах, дрались русские и шведы.

Многие битвы на Ладожском озере́ сохранились в памяти народной. В скандинавских сагах поется о том, как много веков назад рыцари короля Эрика напали на Гардарики[2], разорив окрестности Альдейгобурга — Ладоги.

Русский летописец в 1164 году писал: «Придоша свее под Ладогу, пожогша ладожане хорома своя, а сами затворишася в граде…». На помощь подоспела дружина из Новгорода. Врага гнали через все озеро. Шведский флот насчитывал полсотни судов. Больше сорока были захвачены либо потоплены.

Спустя несколько лет отважные русские морепроходцы решили проучить врага. На озере были собраны суда, оснащенные для дальнего плавания.

Они вышли в Варяжское море, обогнав тревогу, поднятую пограничными кордонами. Русские с боя взяли древнюю столицу Швеции — город Сигтуну.

По преданию, Сигтунские ворота были с торжеством привезены в Новгород и прилажены к белым стенам Софийского собора.

Напрасно сержант Щепотев сказал о них — «ворота как ворота». Поистине то было одно из чудес света. Ковка — немецкая, магдебургская. Сбоку от створов — звериные морды, зажавшие в клыках тяжелые поручни. Все огромное поле — в дивном узоре. Трудно поверить, что кузнечным молотом и в литейной форме можно с таким искусством сотворить из металла лики и целые сцены священного писания. Внизу же, то ли кощунственно, то ли прославления ради, выкован портрет простого человека с молотом и клещами в руках. Над головой — надпись: «Мастер Авраам». Скорей всего, новгородский умелец, собравший на месте Сигтунские врата, хотел сказать: такое чудо и нашим рукам доступно запросто.

С тех пор кто ни приедет в Новгород, любуется прекрасными воротами, старинным трофеем российских побед…

— Ведаешь ли, Михайла Иванович, кто показывал мне этот трофей в Новгороде? — спросил Окулов Щепотева. — Полковник Иван Тыртов, покойный друг мой — вот кто. Не знаю в точности, тем ли путем ворота из Сигтуны попали в Новгород, так ли оно все было, как рассказывал полковник Иван. Но древние деды наши говорят — так… Тыртов ведь сам из новгородских. Прошлую зиму мы с ним вместе по детинцу ходили. А нынешним летом я на его шняве знатцом плавал…

Сержант Щепотев, услышав известное по всему Приладожью имя Тыртова, насторожился. Михайла Иванович не сводил глаз с ладожанина, увлеченный его рассказом.

…Было это не века назад, а в позапрошлом месяце. «Плавной караван» полковника Ивана Тыртова первым схватился с врагом, когда еще петровское войско только стягивалось к Ладоге.

На озере разбойничала эскадра адмирала Нумерса. Каждый год ранней весной она приходила из Выборга и уходила поздно осенью. Так было и нынче. «Шведский вице-адмирал Нумерс, — сообщалось по русской армии, — с шнявами и большими ботами, в 5 судах, ходил на Ладожском озере от Кексгольма и от Орешка для разорения по берегам Ладожского озера наших сел и деревень и монастырей».

Во время этого набега нападающим пришлось самим защищаться. Эскадра Нумерса столкнулась с тыртовским «плавным караваном», который насчитывал тридцать ладей.

«И сошлись с оным вице-адмиралом, — говорилось в том же сообщении, — на озере в тишь, и имели бой, на котором бою, хотя оный полковник от неприятеля из пушки картечем и убит, однако ж наши люди из тех шкут шведских 2 сожгли, 1 потопили, 2 взяли».

— Стоял я тогда у кормила, — рассказывал Тимофей сержанту, — полковник упал на мои руки. Картечь пробила ему грудь… Слабым голосом Тыртов попросил поднять его. Двое солдат держали его, не давали упасть. Он командовал абордажем до последней минуты… Увидел, как горят шведские шкуты, увидел лодку, удиравшую на полудюжине весел. Успел прошептать: «Это Нумерс… Уходит, уходит…». Больше мы не слышали ни слова…

— Геройская смерть, — тихо, как будто боясь разбудить спящего, проговорил сержант.

— Теперь наша с тобой забота, — сказал Окулов, — дознаться, куда подевался этот самый Нумерс…

Ночи на озере бывают тихие, с легким береговым ветерком. Тимофей показал Щепотеву, как держать парус, а сам натянул на себя тулуп и улегся на днище.

— Через два часа сменю, — пообещал он сержанту сквозь дрему.

Плыли они до рассвета, попеременно держа кормило.

По расчету Окулова, должно было показаться устье Свири. На горизонте внезапно обозначился двухмачтовик. Он быстро приближался. Вскоре можно было различить реи, несущие паруса, и жестяную флюгарку на грот-мачте. Низко сидящий в воде кубовастый корабль походил на хату, спущенную на воду. У него и окна были, как у хаты, с некрашеными, стругаными переплетами.

Сержант, посматривая на странное судно, вынул спрятанные под сетями два ножа, один протянул ладожанину. Но он его не взял.

— Наши это. Дозор несут.

Тем временем корабль подошел совсем близко. С него закричали:

— Эй, сойма! Давай сюда!

Тимофей подвел свое суденышко к двухмачтовику, закрепил канат и вместе с Щепотевым легко перескочил через высокий борт.

Видно было, что корабль построен недавно. Еловые доски еще источали смолу.

Задержанных повели на корму. Окулов и сержант спустились по отвесной лесенке вниз. Хотя их немилосердно подталкивали в спину, они не могли не улыбнуться. Отрадно было на воде, среди озера, вдруг очутиться подле жарко натопленной кирпичной русской печи. На поду стояли глиняные горшки. Пахло щами и хлебом.

Окулов взглядом разыскал шкипера, молодого бровастого парня, сидящего за столом. Подошел и на ухо шепнул тайное слово — пропуск.

Шкипер потеснился на скамье, кивнул на ложки, разбросанные вокруг котелка, сказал радушно:

— Милости просим.

Тимофей и сержант подвинули к себе котелок и перекрестились на икону в переднем углу. Щепотев смотрел на икону расширенными глазами, пальцы застряли у правого плеча.

Таких икон сержант никогда не видывал. Была она старого письма, на грунтованной доске. За святительским венчиком нарисованы голубые волны, по ним плыли ладьи…

Окулов толкнул товарища:

— Чего глаза таращишь? Мы озерные люди, и бог у нас тоже вроде озерный. В народе говорится, — ладожские мужики — корабельщики, на воде рождаются.

Сержант все смотрел на икону.

Где же ему было знать, что здесь, в устье Свири и на других ближних реках, из поколения в поколение живут русские судовщики, построившие и те фрегаты, что ходили под Сигтуну, и те шнявы, на которых воевал Иван Тыртов, и этот гальот, напоминающий добротную избу, где сейчас сидел и нежился в тепле он сам со своим другом-поповичем.

Очень не хотелось покидать неуклюжий, но такой теплый и приветливый гальот. И день показался студеней обычного. И тучи, закрывшие небо, не предвещали ничего хорошего.

Поеживаясь от холода, Окулов, а за ним и Щепотев спрыгнули в сойму. Гулко шлепнул о воду отвязанный канат.

Шкипер простился обычным моряцким пожеланием:

— Глубокой вам воды под килем!

Тимофей спросил:

— Как звать тебя, добрый человек?

— Если будете у нас на верфи, спросите мастера Федоса, — ответил судовщик.

Сойма отчалила.

Ставя парус, Окулов сквозь крепчающий ветер прокричал Щепотеву:

— Ночью Чертову лахту пройдем. Вот тут настоящее начнется.

12. ТАЙНА УЗЕРВЫ

Сойма пересекла озеро и уже в темноте вошла в Чертову лахту. На всем западном побережье, начиная от Орешка, это был первый залив, глубоко вдающийся в материк.

Лахта оправдывала свое мрачное название. Берега отвесно обрывались в воду. Она казалась черной. По ней плыли лунные тени. Тимофей привязал к веревке камень, бросил за борт. Камень не достал дна.

Окулов и Щепотев торопливо расснастили суденышко. Паруса убрали. Мачту повалили. Вдели весла в уключины.

От Чертовой лахты до Корелы (по шведскому наименованию — Кексгольм) верст двадцать. Если до сих пор встреча с вражескими кораблями могла произойти лишь случайно, теперь надо было готовиться к ней наверняка. Шли прямо в лапы к шведам.

Тимофей спустил за борт вершу и сказал сержанту:

— Греби, Михайла Иваныч.

Щепотев взмахнул веслами. Он с первого дня путешествия по озеру как бы признал за ладожанином право приказывать. Для гребли сойма была тяжеловата. Грузно раскачиваясь, вышла она из лахты.

Плыли вблизи берега. Все чаще попадались хаты. Но без людей. Окулов потянул сеть. По днищу потекли струйки воды. Живое серебро трепыхалось, билось на смоленых досках. Судаки, щучки, лососи подскакивали, норовили перемахнуть через борт.

За рыбацким делом путешественники не заметили, как наступил рассвет. Впереди показалась невысокая грива, нагромождение камней, уходящее в воду.

За гривой вырисовывались очертания двух шведских сторожевых бригантин. Они стояли на якоре. Ничего неожиданного в этом для Окулова не было. Ладожанин спокойно смотрел на корабли и правил кормовым веслом.

— Греби, по сторонам не оглядывайся, — негромко предупредил он Щепотева.

С озера, со стороны открытой воды, показалось еще несколько лодок. Тимофей правильно рассчитал время. Рыбаки-карелы возвращались с ночной ловли.

Сойма шла прямо к шведским кораблям. С палубы одного из них что-то хрипло прокричали. Окулов ответил по-карельски. Размахнулся и швырнул на палубу самую большую рыбину. Там громко, оживленно заговорили, и снова все смолкло.

Тимофей вел сойму уверенно. В Кореле он бывал часто. На воде не существовало для него неизвестных течений, на берегу не было незнакомых деревень.

По тому, что в борта перестала стучать размашистая озерная волна, сержант понял, что теперь плывут они рекой. Прежде чем Щепотев успел спросить, попович подтвердил его догадку:

— Примечай, мы в Узерву вошли[3].

Река протоками как бы обнимала городок с замшелыми стенами и приземистыми башнями под шатрами островерхих крыш. По крепостным стенам ходили шведские солдаты. Изредка покажется офицер, посмотрит в подзорную трубу на озеро и опять скроется.

Посад, когда-то большой и шумный, раскинулся по берегам реки. Покосившиеся домишки казались безлюдными. Окна забиты. О том, что здесь живут, можно судить только по дымкам, клочьями нависшими над трубами, да по неводам, растянутым на кольях для просушки.

Жизнь пряталась за ставнями. Люди хоронились в своих жилищах. Так бывает только в городах порабощенных.

Корела несколькими десятилетиями старше Орешка. Обе крепости — на озере, обе суровым ликом, каменными бойницами повернуты к врагу. Похожи они на двух сестер, протянувших руки друг другу через воды, леса и поля. В Орешке сторона, обращенная на север, называлась Корельской. В Кореле южная окраина именовалась Ореховской.

И судьбы двух городов были схожи. Равные в мужестве, делили они воинскую доблесть и кровавую беду поражения…

Сойма медленно плыла по реке. Тимофей Окулов подвел ее к обширной, но такой низенькой хате, что казалось, у нее нет стен, а только крыша, своими застрехами почти лежавшая на земле.

Возле хаты — никого. Тимофей подергал дверь. Она была закрыта изнутри. Постучал — не слышно ни шагов, ни ответа. Тогда он приблизил губы к щели и отчетливо сказал по-карельски:

— Тимка Окулов приехал к дедушке Шемену.

Звякнул засов, дверь приоткрылась.

В хате было полно и взрослых и ребятишек. От едва тлеющего камелька тянуло дымом. Узко прорубленные окна давали мало света. Идти приходилось на ощупь.

Кто-то взял гостей за руки, повел к камельку. Здесь обоих посадили на чистое рядно, насыпали перед ними горку вяленой рыбы.

Не сразу глаза привыкли к полумраку. Не сразу Окулов разглядел, что рядом с ним сидит сам дедушка Шемен.

— Будь здоровый, Тимка, — прошамкал старый рыбак, — и друг твой пушть будет здоровый.

В Кореле все знали дедушку Шемена. Но никто не мог бы сказать, сколько ему лет. Дети его давно уже стали стариками, а правнуки переженились. Кожа на его лице была серая и дряблая, мускулы щек и рта ослабли. Лицо его никогда не меняло выражения. Жили только выцветшие глаза, светлые, как вода. Дедушка был единственным жителем Корелы, помнившим битву со шведами и сдачу города. Жил он уже второй век.

Несмотря на тяжесть прожитых лет, старик все еще ходил на озеро и в ловле был удачлив. По-русски говорил хорошо, но, как и большинство карелов, не выговаривал букву «с». Звали его Семеном. Сам же он величал себя Шеменом; к этому привыкли, и все считали ломаное имя настоящим.

— Издалеча ль приплыли? — спросил дедушка. — Неужто от Орешка? Шмелые же вы люди…

Разрывая зубами вкусную, просвечивающую жирными боками рыбу, Окулов выкладывал вопрос за вопросом, все, что его интересовало. Он ни о чем не предупреждал старика. Знал — все сказанное ему с ним и умрет.

Дедушка Шемен рассказал, что адмирала Нумерса в Кореле нет. Он еще до осады Нотебурга ушел водой в Выборг за новыми кораблями взамен потопленных. Слыхать, вооружает большую эскадру. Все же раньше, чем к будущей весне, не поспеет…

После нападения тыртовского «плавного каравана» шведы в Кореле переполошились и долго опасались выводить суда из гавани. Только раз ходили на двух кораблях к невскому горлу, обстреляли русские войска и вернулись обратно…

Тимофей пожал руку старика. Радость проблеснула в глазах ладожанина. Озеро свободно от вражеских кораблей, и отныне нет дороги, какой шведы могли бы дать «сикурс» осажденному Нотебургу.

Да так ли это? В самом ли деле нет такой дороги? Еще рано радоваться, «русский Тим».

Дедушка Шемен хорошо понимал, что́ именно хотят знать его друзья. Он рассказывал тихо, словно песню пел, и раскачивался в лад словам. Тонкие, прозрачные веки прикрывали блеклые глаза.

Что знает русский друг об Узерве, о ее течении, о тропах ее долины? Ложе Узервы каменисто, порожисто, иссечено водоскатами? Это так. Долина непроходима, завалена скалами, заросла вековым лесом? И это правда. Но пусть русский друг послушает, что расскажет старый Шемен.

Гости затаили дыхание. Перед ними раскрывалась тайна реки, похороненная под толщей времени.

Нет, кипящая на подводных грядах, прекрасная и капризная Узерва не всегда текла так, как она течет сейчас. В давние годы, оставившие память в песнях, Узерва несла свои воды двумя руслами. Одно поворачивало к морю, к тому месту, где сейчас высятся стены Выборга. Другое русло устремлялось к Ладожскому озеру.

Люди знали о причудах реки. Когда-то шведские дружины этой водной дорогой приходили из-под Выборга прямиком к Ладоге. Сохранилось даже имя предводителя одной из разбойных дружин — Сиге Лакке.

Хаживали той дорогой и новгородцы на своих ладьях. Случалось это, когда Неву плотно перекрывал враг и оставался лишь этот путь к морю, опасный, доступный только смельчакам.

С годами морской рукав Узервы пересох, остался только озерный.

— Но ты пошлушай, Тимка, — прошепелявил старый карел, — там, где когда-то текла река, может шейчас пройти человек? Подумай, Тимка.

Окулов вскочил на ноги. В камельке зашевелились и сникли языки пламени.

— Едем, Михайла Иванович, едем! — заторопил он.

— Вот ведь неугомонный, — проворчал сержант.

— Пойми, нельзя медлить, — настаивал Тимофей.

Он распоряжался уже у причала.

— Парус оставим, на реке не понадобится, — говорил Окулов. — Дедушка, сижиные сачки у тебя есть? Давай сюда. Если кого повстречаем, скажем — едем к камням сигов ловить…

Отчалили. На сойме доплыли до первого порога. Дальше отправились пешком.

Такой дикой, даже страшной в своем величии красоты, Щепотеву никогда не приходилось видеть. Казалось, идут они по окаменевшей сказке.

Громоздились скалы. Местами они перегораживали русло. Узерва свирепо вскидывала измельченную в пыль воду. Она бросалась в стороны, как конь, не знающий узды.

Пересохшие старицы открывались взгляду мрачными ущельями. Каменная порода здесь одна — гранит. Но каких красок, каких затейливых форм был этот гранит! Разведчики шли то голубовато-серыми, то красными, как кровь, то зелеными, в золотистых струях, отрогами.

Щепотев видел перед собою зубцы каких-то башен, застывший вихрь, нагромождение безмолвных чудищ. Встречались камни, странно похожие на огромное живое лицо, запрокинутое к небу, и другие — похожие на бегущего человека. Сержанту даже почудилась впереди неподвижно застывшая армия. Лишь подойдя вплотную, разглядел ровные ряды полуушедших в землю валунов.

Наверно, он долго разглядывал бы гранитные громады. Но вдруг донесся человеческий крик, заставивший его встрепенуться.

Сержант побежал вперед, куда за несколько минут перед тем ушел Тимофей. Окулова нигде не было видно, хотя теперь уже ясно, что голос его и что он зовет на помощь.

Еще шаг, и Щепотев полетел бы в прикрытую зарослями кустарника расселину. Он попятился в ужасе. Лег на землю, подполз к краю пропасти и увидел ладожанина, вцепившегося обеими руками в каменистый выступ.

Сержант схватил друга за рубаху. Медленно отползая, вытащил его из расселины.

Тимофей попробовал встать, но сразу же упал.

— Нога! — простонал он сквозь сжатые зубы.

Михайла Иванович ощупал ногу. Она была вывихнута при падении.

Окулов лежал на земле не двигаясь. Боль приутихла.

— Как мыслишь, — задал он сержанту всего больше тревоживший его вопрос, — могут тут пройти шведы?

— Наши солдаты прошли бы, — ответил Щепотев.

Следовало дальше разведать пересохшее русло. Но сейчас это невозможно. Тимофей не мог и шага сделать. Сержант взвалил его на спину. Двинулись обратно тихо, с осторожностью.

До соймы добрались уже в темноте. Здесь ждал их дедушка Шемен.

— Беда, — коротко сказал старик, — шпашаться надо!

Оказалось, вся Корела поставлена на ноги. Шведские солдаты набрели на припрятанный парус с соймы. Сразу разглядели, что он московской выделки. Теперь повсюду ищут русских. Бригантины вышли в озеро. Солдаты бросились вверх по Узерве. Старый рыбак обогнал их по известным ему одному тропам. С часа на час они будут здесь и найдут сойму.

— Шкорей шпашаться надо! — повторил старик.

Не обращая внимания на стоны Тимофея, он стащил сапог и ощупал посиневшую ногу.

— Парень, — повернулся карел к сержанту, — зажми Тимке рот, не шибко орал бы.

Сознание Окулова померкло от невыносимой боли. Но когда очнулся, с радостью ощутил, что может твердо стоять на вправленной ноге. Только чуть прихрамывал.

— Шкорей, шкорей! — торопил дедушка.

Он вывел их к берегу озера далеко от селения. Тихонечко свистнул. Из темноты вышел один из внуков старого рыбака. Только подойдя к самой кромке воды, можно было заметить качающийся на волне челн. Он был выжжен из цельного дуба. На днище лежали мешок с едой, кое-какая одежонка и залатанный парус.

На прощанье в последний раз посидели со стариком на бережку.

— Дедушка, — сказал Окулов, — ты тут гляди хорошенько. Вроде как постовой остаешься. Особенно следи, не появились бы шведы со стороны Узервы. Если что, дай знать на Неву. Кого-нибудь из сыновей пошли…

— Где же им, — печально усомнился карел, — шовшем дряхлые штали. Я внуков пошлю. Шкажу — умрите, а вешточку передайте… Ты не тревожила, Тимка.

Еще старик сказал, чтобы русские друзья не плыли прямо к Орешку; на всем пути к Неве шведы будут их искать. Пусть русские друзья спасаются у полуночи[4].

Вместе с внуком он оттолкнул челн.

Едва слышно плеснули весла. Челн неразличимо слился с ночью.

13. РУСАЛОЧЬЯ БУХТА

Помня совет старого карела, Тимофей по звездам направлял челн на север. Когда рассвело, взгляду представилась самая мирная картина. Спокойная вода тянулась до самого горизонта. Крича, пролетели чайки. Снова тишина.

Ветра не было. Но озеро вдруг всколыхнулось зыбью, как будто на глубине кто-то заворочался. Щепотев спросил:

— Откуда зыбь?

— Далеко где-то зимняк подул, — ответил Окулов, — ветер не сильный, сник, а зыбь до нас дошла…

— Тимоша, — вдруг горячо сказал сержант, — поворачивай к Неве, к нашим. Все, что надо, мы проведали… Гляди, тишь какая. Право, на веслах дойдем. Поворачивай, что ли?

Окулова тоже тянуло «домой». Там — жаркое времечко. Может, уж на приступ пошли.

Ничего окончательно не решил, а весло кормовое уже переложил в другую руку. Но в это время на горизонте показались мачты. Нет, старый рыбак знал, что говорил, когда советовал уходить на север.

Тимофей молча кивнул в сторону внезапно появившегося шведского корабля. Заметили ли там затерявшийся среди озерной глади челн? Попытка проскользнуть мимо была бы напрасной. Среди гладких южных берегов при погоне укрыться негде. Другое дело — глубоко изрезанные шхерами северные берега.

Шведы все же заметили одинокую лодку! Паруса на корабле по-прежнему обвисали на безветрии. Но с борта спустили две шлюпки. Вот уже видно, как пенится вода под веслами.

— Михайла Иваныч, — крикнул Тимофей, — выноси из беды!

Окулов сел рядом, схватил второе весло. Челнок рванулся. Заурчала вода, раскидываемая на две стороны.

К берегу. Спасение в том, чтобы поскорее дойти до береговых скал. Там лодку не найдут. Только бы не сломались весла.

Лесистый берег все ближе. Видны уже темные тени под скалами. Челнок на всем ходу скользнул в узкую горловину. Обогнули один островок, другой.

Тимофей торопит. Весла откидывают на весь взмах. Кожа на ладонях стерта до крови. Разведчики дышат громче кузнечных мехов. Одежда взмокла, отяжелела от пота.

— Загребай, Михайла Иваныч, загребай! — требует Тимофей.

Челнок, надламывая ветви, скользнул под нависшую с берега вековую иву. Весла упали, до железных уключин не дотронуться, обжигают. Нет больше сил грести.

Разведчики прислушиваются. Тихо. Стук сердец мешает слушать. Что это? Плеск весел. Торопливый плеск весел. Он приближается. Затих. Снова прозвучал. Но уже дальше. Еще дальше.

Так до позднего вечера играли со шведами в прятки. Самые тревожные часы переждали под укрытием берегов. Челн уходил все дальше на север…

Изумленными глазами вглядывался Щепотев в водную даль. Ему казалось, что чудеса, лишь вчера виденные на сухопутье, в долине Узервы, продолжаются здесь, на озере, стократно умноженные.

Сержант раньше даже представить себе не мог, что Ладожское озеро так огромно, и в особенности — что северная его часть так не похожа на южную. Будто это два озера в разных краях света, где природа не только не повторяет себя, но во всем противоречива. На юге — болота в чахлом кустарнике. Глаза устают смотреть на однообразные перелески, на песчаные отмели, уныло ровные берега. На севере, после Корелы, вдруг из воды вырастает большущий, чуть покатый, похожий на стол, камень красноватого гранита. И дальше идут скалистые бухты, глубокие заливы. Необитаемые острова — как драгоценное узорочье, рассыпанное по голубому бархату.

В мыслях Щепотеву рисовался великан, сотворивший это дивное озеро. Будто бы начал он свою работу молодым, жадным ко всему прекрасному и не знающим устали. Во весь размах мощных рук громоздил он острова и скалы, одним рывком сдвигал горы, поднимал сушу с озерных глубин, буйно играл каменными глыбами.

Но с годами сила покидала его руки, тускнели глаза, и земля уже не пела и не радовалась под его пальцами. Тут выведет пологий мысок, там ткнет можжевеловый кустик; лениво набросал повсюду песчаные перекаты.

Великан шел с севера на юг. Молодость и силы его иссякали…

Тимофею Окулову здесь, в полуночном краю озера, все было знакомо так же, как и в полуденном, — каждый островок, каждый береговой изгиб. Ладожанин сказал товарищу, не перестававшему удивляться чудесам Ладоги, что тут навряд ли сыщется такая бухта, где бы он не передавил раков бортами своей соймы.

— Немало я плавал на соймушке, — сожалея, как в разлуке с близким существом, проговорил Тимофей, — не знал, что придется оставить ее врагу. Теперь когда-то новую слажу… А насчет здешних чудес много мог бы я тебе поведать…

Окулов коротал время, рассказывая другу то о Ладоге — какая она бескрайняя и во всем неожиданная, то о соймушке — какая она была ловкая, быстрая, послушная. Говорил проникновенно.

Вот отсюда в жаркий день плыл он однажды к Валааму, и хотя знал, что еще далеко и остров не может быть виден, он отчетливо увидел и луковичный церковный купол, и тихие воды обширнейшей бухты, и крутые, в трещинах, черные скалы… Повернул сойму к острову. Но сколько ни плыл, он все отдалялся, а потом начал меркнуть, таять в дымке и наконец совсем исчез.

— Рыбакам нередко случается видеть обманные острова, — говорил Тимофей, — а то еще бывают обманные корабли: плывут под парусами, и догнать их никак нельзя. Или видишь вдруг над водою город с башнями и распахнутыми воротами… Но не вздумай войти в этот город. Старики у нас говорят — от зноя мара́ рождается…

А вот за тем островком, — его называют Змеиным, потому что там змеи живут целыми выводками, ступить нельзя, — за тем островком как-то весною встретил Окулов необыкновенную льдину. То есть на вид льдина была самая обыкновенная — невеличка и над водой чуть возвышалась. Но на глазах ладожанина она столкнулась с огромным полем плавучего льда. «Сейчас раздавит невеличку, раскрошит ее», — решил Тимофей. Но льдинка разрезала поле надвое, прошла насквозь, как нож через масло. Подплыв совсем близко, ладожанин увидел, что невеличка-то вся под водой, сажен на шесть уходит в глубину.

Такие потаенные горы льда намерзают на отмелях. Прибылые воды срывают их и носят по озеру. Веснами рыбаки больше всего боятся столкнуться с подобным странствующим льдом…

В другой раз, весною же, Тимофей увидел такое, что запомнил на всю жизнь. Было это вот за той лесистой косой, недалеко от берега. На солнечный угрев выбрались тюлени. Неуклюжие, круглоголовые, шлепали ластами по льду. Ветер дул с озера. Голодной волчьей стае удалось незаметно подойти и напасть на тюленей. Волки, как настоящие разбойники, душили, рвали зубами и когтями. Самые сильные самцы-тюлени пробовали отбиться клыками… Рыбаки — Окулов был с олонецкими добытчиками — прогнали стаю. После того боя волков и тюленей в Олонце на полный год запаслись ворванью.

— Ладога наша с причудами, — говорил Тимофей сержанту, — загадок не оберешься… Это еще старики приметили, что семь лет на ней в межень[5] вода высокая, а другие семь лет — низкая. Почему? Не знаю… Или вот еще: ты на Волхове бывал, знаешь — там вода мутная. Свирью плавал, также знаешь — после того, как она примет Оять и Пашу, течет до дна взмученная. В Сяси вода темно-красная. В Олонке — дочерна болотная… Десятки рек несут в Ладожское озеро глину, грязь, песок. А вытекает всего одна река — Нева. И вода в ней чистая, прозрачная. Я такой вкусной воды нигде не пивал… Почему так? Не знаю.

Щепотев внимательно слушал. Сколько чудес на белом свете!

— Как же вы, ладожцы, плаваете по озеру-морю? — спросил сержант. — Как дорогу находите?

— Вот уж это, брат, твердо знаю, — ответил Тимофей, — эту науку на Ладоге с материнским молоком пьют… Ночью по звездам плывем. Днем — по ветру, по водяным и береговым приметам. А далеко ль прошли, считаем по времени. А время считаем днем — по солнцу, ночью — по огарку.

— Как по огарку? — не понял Щепотев.

— Проще простого, — усмехнулся попович, — запалю сальную свечку, скажем, в Сермаксе. Я уж знаю: до половины сгорит — прошли Тайпалу.

— Ну, а случается, что заблудишься на озере? — любопытствует Михайла Иванович.

— Это бывает. Даже частенько бывает. В таком разе — плыви к берегу, ищи людей. Выйдет к тебе мужичок-серячок. Невидный такой, а растолкует понятливо: когда вздунет подсиверный, скажет, тогда держи на всток, а впереди, знай, камни — мечи прочь, а исповедывши воду, будешь на доброй глубине… Так и иди, ладожскому мужику верь, не сомневайся…

— Всё тут, как в сказке, — зачарованно промолвил сержант, — наверно, и русалки есть.

— Конечно, есть, — обнадежил ладожанин, — только карелы зовут их по-своему — импи…

Долго Щепотев и Окулов плыли по озеру и прислушивались. Должно быть, шведские шлюпки потеряли след и вернулись к кораблю. На озере звуки катятся по воде гулко, как горошины на железном листе. Но сейчас не слышно́ ни голосов, ни скрипа весел.

Челн обошел еще один остров. Озеро пустынно. К вечеру становилось холодно. Налегли на весла. Согрелись. Ветер задувал с юга. Этот ветер, как объяснил Тимофей, карелы зовут «мучным». Потому что с ним сюда, где люди живут озером, рыбной ловлей и не растят пшеницы, сюда приходили из Новгорода барки с мукой и хлебом…

Чтобы уберечься от знобкого «мучника», Окулов и Щепотев ввели челнок в продолговатую бухту. Проплыли через щель, как бы высеченную в горе.

Бухта была окружена высокими скалистыми берегами. Поперек ее виднелась отмель, похожая на тушу какого-то морского зверя. Тимофей обогнул отмель. Челнок замер на спокойной воде.

Смеркалось. Потемнели скалы. Щепотев вдруг услышал — в бухте кто-то протяжно стонет. Под шапкой зашевелились потные волосы.

Никогда ничего не боявшийся сержант почему-то шепотом спросил:

— Слышь? Стонет?

— Русалка стонет, — равнодушно ответил ладожанин.

— Не морочь! — рассердись, громко сказал Щепотев, но тотчас снова убавил голос.

В заливе слышалось отчетливое, мерное:

— О-o-ox! О-о-ох!

— Знаешь, в какую бухту мы с тобой приплыли? — спросил Тимофей. — В Русалочью! Импилахти… Назвали ее так в память о великой и несчастливой любви…

Ладожанин замолчал. Сержант упрашивал, как мальчишка:

— Расскажи, Тимоша. Право, расскажи.

— Невдалеке отсюда, — начал Окулов, — есть карельская деревенька Хунукка. Жили там парень и девушка. Они крепко любили друг друга. Да парень-то был беден. Старики выгнали его из деревни. А девушку заперли дома. И вот в страшную ночь, в бурю, девушка сломала дверь, выбежала на обрыв и кинулась в озеро. Но она не умерла, а стала маленькой импи. С того времени — миновала же не одна сотня лет — каждую ночь импи всплывает и плачет о своей несбывшейся любви…

Над бухтой тише, чем прежде, но все же явственно проносились долгие вздохи:

— О-о-ох! О-о-ох!

Все еще шепотом сержант спросил о легенде:

— Неужто правда? Было так?

Тимофею некогда отвечать.

— Ветер поворачивает, — заторопил он, — давай выбираться из Русалочьей бухты.

Совсем стемнело. Только вода поблескивала.

Когда огибали отмель, Тимофей поднял весла.

— Гляди, — повернулся он к Щепотеву, — вот разгадка Импилахти… Волны прорываются сюда сквозь горловину, шевелят песок и камешки. Так бы ничего не услышать, да в скалах эхо сильное… А сказка про маленькую импи верная. Была такая любовь…

Ладожанин и сержант поставили парус. Челн бортом черкнул воду, выпрямился и легко поплыл. Они прижимали свое суденышко к восточному берегу озера. Надо было на дальнем расстоянии и непременно в темноте пройти Корелу.

Им все время казалось, что ветер слишком слаб и дырявый парус недостаточно быстро несет челн.

Мысленно разведчики были уже с боевыми товарищами на Неве, у Ореховца. Окулов и Щепотев представляли себе, как ввалятся в палатку Шереметева и скажут, что Нумерса на Ладожском озере нет, что шведский флот в Кореле невелик и что за долиной Узервы неотступно следят верные глаза… Фельдмаршал выслушает, велит налить храбрецам по чарке пенника и громко крякнет. Борис Петрович всегда крякает, когда другие пьют…

Сержант и ладожанин кинули жребий, кому держать вахту, кому спать. Впервые можно было вздремнуть.

Сквозь осенние тучи светились и гасли звезды. Челн плыл к полудню.

14. КАЛЕНОЕ ЯДРО

Осадные орудия с обоих берегов Невы били по крепости. Но не причиняли ей приметного вреда. Ядра дробили крепкий плитняк. Стены стояли несокрушимо.

Правда, удалось проломить кровли башен. Ядрами снесло козырьки бойниц. Результат слишком ничтожный.

Шведы безбоязненно ходили по стенам. На русском языке выкрикивали ругательства, насмешки.

Ожесточившийся Петр велел не жалеть пороха и ядер, бить кучно, меж двух башен. Полдня над стеной висело облако измельченного камня. Когда оно рассеялось, увидели — наконец-то сделан пролом. Но был он так мал и на такой высоте, что никак не мог облегчить штурм.

Шведы разгуливали по стенам как ни в чем не бывало.

Бомбардирский капитан поносил пушкарей последними словами. Не могут-де как следует прицел взять. Он съездил на правый берег, чтобы обругать батарейцев штерншанца.

— Вот же ходят, — Петр тыкал пальцем в сторону острова, — смеются над нами. Чем ответим?

Пушкари от тех слов, от несомненных неудач ходили мрачные, злые. Им, бомбардирам, начинать приступ. А зачина-то и нет. Похоже, ядра отскакивают от Нотебурга.

Трофим Ширяй отводил душу, вышучивал закадычного своего приятеля Жихарева:

— Хороша слава — «железный нос». А что толку? Долбишь, долбишь, все не впрок.

— Так ведь стены-то какие? — оправдывался Логин. — Нашей, российской, кладки. Одно слово — Орешек.

— У хренова воина все так, — язвил Ширяй, — что ни хвать — то ерш, то еж.

Вдоволь насмотрится Трофим, как приятель пыхтит, фырчит. Скажет веско:

— Насчет городка этого ты правду сказал. Крепость важная. Про нее на Руси издавна пословица ходит: «Орешек и перца горчае».

Муторно на душе у пушкаря. Понимал — упреки заслужены. Да разве в том дело, что Троха над ним потешается? Вот загвоздка: как достать врага, схоронившегося за крепкими стенами?

От дум Жихарев стал еще лохматей и на вид страховитым. Не говорил — огрызался. Глаза от бессонницы покраснели и распухли.

Никому ничего не объясняя, Логин за ракитником поблизости от штерншанца начал рыть неглубокую ямину. Принялся подтаскивать жженый уголь: у кашеваров этого угля — горы. Стал прикидывать, как мехи соорудить.

Трофим тут же вертелся. Спрашивал:

— Чего задумал?

Литец отмахивался, словно от надоедной осы.

— Курчавый волос — кудрявые мысли, — донимал Троха.

Теперь он зубоскалил реже. Помогал приятелю. То березовых поленьев нарубит, то из старых ржавых багинетов крючья соорудит. Но всего дороже был для литца кусок парусины, которую Ширяй стащил у кого-то на левом берегу.

Парусину Логин скатал в трубу, зашил ее с одного конца. Получились мехи на славу.

Многие дивились — чудит литец. Мастерскую с горном соорудил под носом у шведов. Но пушкари поопытней давно уже сообразили, в чем дело, и одобряли товарища.

Мехами Жихарев раздул горн. Потом вкатил в него ядро. Когда металл раскалился и по нему загуляли белые звезды, ядро выхватил самодельными крючьями, подтащил к пушке.

У орудия Жихарев остался один. Даже пушкарям, даже Ширяю велел отойти прочь. Так как Трофим его не послушался, а убеждать не было времени, литец дал ему такого тумака, что он выкатился за шанец.

Ширяй ныл и на все корки ругал этот чертов «железный нос». Пушкари урезонивали:

— Дурья голова, он же тебе жизнь спасает. Уходи подальше.

Троха лег за бугорок и расширенными глазами следил за каждым движением Логина.

Тот заглянул в дуло, для чего-то пощупал его рукой, вытер руку о порты. Нагнулся к раскаленному ядру и поддел его железной снастью.

Закряхтев от натуги, литец выпрямился и вкатил ядро в пушку.

От мгновенного удара дрогнула земля. Все затянуло дымом. Пламенно-красное ядро, разгораясь все ярче, летело к крепости. Перемахнуло через стену и исчезло среди покатых крыш.

Пороховое облако отнесло в сторону. Жихарев ползал вокруг сдвинувшейся с места пушки, ощупывал ее теплое медное тело.

— Цела, родимая, — шептал он, — выдержала, матушка.

Некогда было стирать гарь, густо покрывшую лицо и руки. Этаким чертом литец бросился к горну и принялся калить второе ядро.

Стрельба теперь шла спокойно, размеренней. Жихарев допустил помощников. У пушки орудовали трое, четверо.

По остерегающему оклику Логина «бо-ойся!» все находящиеся поблизости падали на землю. Огненный шар, прокладывая в воздухе искристую дугу, летел в Нотебург.

После второго ядра шведы перестали прогуливаться. Но результатов обстрела заметно не было.

Лишь после четвертой посылки возле башни, обращенной к Неве, дым и пламя взлетели к небу.

На правом берегу закричали:

— Ура-а-а!

На левом тысячами глоток подхватили.

Пошли в ход каленые ядра. Дело это было не в диковинку. Калить железо умели давно. Сейчас огневое это мастерство пришлось в самую пору.

Нотебург пылал.

Через некоторое время на стене крепости появился шведский барабанщик. Видно было, как мелькают палочки в его руках. Но дроби не слыхать. Лишь когда стихла стрельба, слабо долетел многократно повторенный сигнал к посылке парламентера.

Шведы хотят говорить. Знак добрый. Солдаты, радуясь тому, что хоть какое-то время можно не опасаться летящего со свистом железа, высыпали из окопов.

Лодка под белым флагом поперек течения поплыла от крепости к левому берегу, к петровской батарее.

Шведский офицер церемонно снял треуголку, склонясь, помахал ею и вытащил из-за отворота мундира белый листок. Решив, что самый высокий среди обступивших его артиллеристов и есть главный начальник над русскими, он передал ему листок.

Это было послание от шлиппенбахши, жены нотебургского коменданта.

Петр велел толмачу громко читать и переводить. Офицер почтительно заметил, что письмо адресовано благородному господину фельдмаршалу.

Петр не менее почтительно объяснил офицеру:

— Мы тут все благородные.

И уже сердито крикнул толмачу:

— Читай!

С первых слов на батарее раздался хохот, который не смолкал до конца чтения. Шлиппенбахша в жалостных выражениях писала о «великом беспокойстве от огня и дыму», о «бедственном состоянии, в котором обретаются высокородные жены господ офицеров». Супруга коменданта просила, чтобы их выпустили из крепости.

— Припекло шлиппенбахшу!

— А чего они сюда, как блохи, прискакали? Сидели бы в своей Стекольне!

— Жиреют на чужой земле!

Гневные голоса пушкарей неслись со всех сторон. У Петра шевелились усы. Маленький красный рот скосился и поехал к уху.

Шведский офицер понял свою ошибку. Он снова попросил, чтобы письмо было передано Шереметеву.

— Не имею времени разыскивать его, — сказал Петр, — но знаю доподлинно, что господин мой фельт-маршалк не пожелает опечалить супругов разлукой.

— Господин капитан! — швед поднял руку, готовясь произнести речь.

Но Петр не стал слушать.

— Ежели высокородные офицерши желают покинуть крепость, — бросал Петр жесткие слова, — никто не будет чинить им противства. Но пусть они заберут с собою и своих любезных мужей.

На батарее снова громыхнул хохот, словно взорвалась мортира. Швед закусил губу. Бомбардирский капитан подмигнул. Здоровенный пушкарь черными от пороха лапищами поднес парламентеру наполненную до краев чару. Швед поперхнулся, но выпил до дна.

Неотрывно глядя на великана с шевелящимися усами, парламентер попятился к лодке. Кажется, он понял, с кем разговаривал.

Едва лодка под белым флагом скрылась за башней, барабанщик сошел со стены крепости, и сразу же там зарявкали пушки. Произошло это так скоро, что ясно было: во все время переговоров шведы держали на прицеле петровскую батарею.

«Сей комплемент знатно осадным людям показался досаден, — отмечалось в поденном «юрнале», — по возвращении барабанщика тот час великою стрельбою во весь день на тое батарею из пушек докучали паче иных дней, однакож жадного урона не учинили…»

Ядра вздымали землю, рвали ее. В какой-нибудь час превратилась она в поле, по которому прошло стадо диких кабанов. Пушкари сплевывали пыль, набившуюся в рот.

— Снаряжай зажигательный каркас, — распоряжался бомбардирский капитан, закиданный грязью с головы до пят, — господам шведам, вишь, жара не нравится!

В самый разгар пушечной перестрелки на озере показался парус. Первым заметил его олонецкий священник Иван Окулов, оставшийся при войске ждать сына. Батюшка бо́льшую часть времени проводил на береговом посту, высматривал сойму.

Увидел парус, обрадовался:

— Тимошка идет.

Через минуту встревожился. Стариковскими зоркими глазами разглядел, что это не сойма, которую он строил вместе с сыном. Да и парус незнакомый.

Постовые подняли тревогу. Дюжина ладей понеслась на озеро. Вернулись они, держа впереди обшарпанный челнок с дырявым парусом, к которому для убыстрения хода снизу были подвязаны две обыкновенные, только сильно изодранные рубахи.

В заросшем щетиной парне священник не сразу признал сына. А тот, поцеловав его руку, наклонил голову.

— Здоров ли, батя? Не чаял свидеться.

— Сойму-то потерял, что ли? — спросил отец.

— Зато голова цела. И то выгода.

Щепотев топтался, приплясывал на берегу, разминал плечи, говорил громовым голосом:

— От земли отвык. Все в глазах плывет… Нет, как ни кинь, на землице все лучше.

Для полного уверения, что находится не на текучей воде, а на бережку, раза два изо всех сил стукнул сапогом по твердой, схваченной ранними заморозками комковатой почве.

— Что тут у вас? — расспрашивал сержант подбежавших солдат. — Знатной салютацией встречаете нашу лодчонку… А огонь-то в крепости, огонь! Мы его с озера еще ночью разглядели. Что, думаем, за дьявольщина: заря, вроде, не на месте подымается.

От шереметевского шатра к берегу озера уже бежал посланный с приказом явиться немедля. Отдыхать потом. Мыться, переодеваться потом. Спешить к фельдмаршалу.

Вот и сам он, не дождавшись, бежит, по-стариковски отдувается. Мешки под глазами трясутся. Протянул руки.

— Живые, живые вернулись!

Несколько часов спустя младший Окулов и Щепотев парились в бане, врытой в землю на речном берегу. Они хлестали друг друга вениками, поливали горячей водой из ушатов. Потные, красные, с налипшими на тело березовыми листочками выбежали под вечереющее небо.

Тимофей с разбега — бултых в Неву, по которой уже плавали первые льдистые ломкие иглы. Сержант поежился. Но попович схватил его за ногу, потянул в воду:

— Знай нашу ладожскую баньку!

У обоих усталость словно ветром с плеч смахнуло…

Тем временем к устью Свири спешно ушли два судна. Они везли указ — держать на озере сильную заставу против Корелы.

15. ПЕРВЫЙ БРОСОК

Надо было испытать, как шведы держатся в ближнем бою. Бомбардирский капитан отдал «под руку» Бухвостову батальон голицынского полка и сказал:

— Валяй, Леонтьич!

Между мысом, где окопалась батарея, и Нотебургом, ближе к берегу, тянулся продолговатый остров. Был он без единого деревца, облизанный волнами, гладкий, как тюленья голова. Солдаты прозвали его «голыш».

Сержант Бухвостов весь день не сводил глаз с «голыша», прикидывая расстояния до него от берега и от крепости.

Едва завечерело, на Неве, за мысом, солдаты сели в лодки. На первой — вместе с Бухвостовым Родион Крутов и Ждан Чернов.

Все это происходило в такой близости от врага, что разговаривать можно было только шепотом. Команды отдавались вполголоса. Лопаты, дула мушкетов были прикрыты тряпьем, чтобы ничто не звякнуло. Гребцы держали весла на весу. Так и грести станут, без уключин.

Родион и Ждан хорошо помнят слова сержанта, сказанные накануне:

— Как подойдем к «голышу», помните — у каждого в руках жизнь товарищей. Громкое слово либо стук могут выдать нас шведам…

Стемнело. Вода не видна, а слышна. Внятно плещут набежавшие с озера валы.

Сергей Леонтьевич коротко командует:

— Отчаливай.

Лодки вынесло на быстрину. Крутов и Чернов бесшумно, быстро работают веслами, борются с течением. Ни впереди, ни с боков ничего не разглядеть. Где-то в этой чернильной мгле, рядом, другие лодки, и на них гребцы так же, сцепя зубы и обливаясь по́том, одолевают реку.

Гребут долго. Так долго, что Ждан не выдерживает: наклонясь к Бухвостову, спрашивает шепотом:

— Не заблудились мы? Не пройти бы мимо «голыша».

Сергей Леонтьевич с силой толкает его:

— К веслам!

Лежа на носу лодки, Бухвостов до боли в глазах всматривается в ночь. Опасность «промахнуться», не заметить низкий, сливающийся с поверхностью реки остров очень велика.

Полыхнула зарница. Прогремел гром. Выстрелила пушка в крепости. На мгновение черный полог раздернуло и вновь схлестнуло. Этой светлой секунды было достаточно, чтобы разглядеть остров. Но одна тревога сменилась другою. Не заметил ли враг плывущие лодки? Второго выстрела не последовало.

Под днищем зашуршало. Корму сразу занесло. Втроем выскочили за борт, втащили лодку на остров. Постепенно подходили и другие.

Бухвостов проверял людей, считал лодки. Одной не хватало. Пересчитал снова. Одна к «голышу» не пришла. Сержант долго прислушивался. Ни звука, ни голоса. Только волны плещут.

Солдаты уже рыли землю, вкапывались в нее как можно глубже. Мысль о тех, кто пропал еще до начала боя, жалила сердце. Но, может быть, они от берега не отчалили? Может быть, не найдя острова, вернулись обратно?

Едва стало светать, Сергей Леонтьевич глазами обшарил темно-серую, железного цвета реку. Смотрел он вниз по течению. А надо было искать выше острова.

Родион подполз к сержанту и показал на перевернутую лодку, вынесенную на отмель как раз в том месте, где озеро переходит в реку. Как лодка попала в озеро? Отчего опрокинулась? На эти вопросы уже никто не ответит. Ясно лишь, что солдаты, и погибая, не звали на помощь. Не звали, чтобы не раскрыть врагу плывущий по реке батальон.

Все поснимали шапки в память о безвестно погибших…

Через мгновение ни у кого уже не оставалось времени, чтобы думать и сожалеть о случившемся.

Шведы разглядели, наконец, что на острове, между крепостью и берегом, произошло невероятное. «Голыш» изменил форму. Он уже не гладкий, как прежде, а весь вскопан, словно перевернут. За холмами земли то головы покажутся, то стволы мушкетов.

Зачастили орудийные выстрелы. Ядра летели так густо, что казалось — враг старается наверстать упущенное. Воду высоко вскидывало и бросало прямо в окопы.

Солдаты лежали на разжиженной влажной земле. Порох держали за пазухой, боясь замочить его.

У Ждана стучали зубы — от холода, от страха. После контузии он стал бояться ядер. Ему самому было противно это, но ничего поделать не мог.

Родион стащил с себя кожух, кинул его Ждану. Немой и мысли такой не допускал, что земляк струсил. Во всем виновата промозглая, леденящая сырость.

— Спасибо, Родя, — сказал Ждан.

Крутов кивнул. Ему нипочем были ни холод, ни истошно визжащая над головой смерть.

Бухвостов, переваливаясь через бугры, пополз от окопа к окопу. Отстегнул от пояса баклажку и отдал ее раненым. Считал убитых. Живых ободрял своим бесстрашием.

— Надо держаться, — говорил он солдатам, — шведы увидят, что нас отселе не выбить, успокоятся.

Ошибался сержант. Из Нотебурга непрерывно стреляли весь день.

С «голыша» крепость виднелась отчетливей. Можно было даже разглядеть трещины в кладке и деревья, выросшие на стенах. Но особенное внимание сержанта привлекали суда, вытащенные на берег и прислоненные к крепостным башням. Бухвостов насчитал около десятка шкутов и шняв. Зачем они тут?

К ночи орудия в Нотебурге затихли. Шведские пушкари давали им остыть. Сергею Леонтьевичу и его солдатам было не до сна. Ночную передышку они использовали для того, чтобы осмотреть свои лодки. Просто счастье, что больше половины из них уцелело. В тех, которые стояли под защитой островного берега, имелись небольшие пробоины, — их нетрудно заделать. Но те, что стояли на открытой воде, разнесло в щепы.

На острове никто не спал. Смотрели сквозь ночь, держали наготове мушкеты. Сергей Леонтьевич ждал, что шведы нападут, постараются сбить батальон. Не зря же в Нотебурге сберегли суда.

Но проходили часы. Враг не показывался. Солдаты принялись в темноте, на ощупь чинить лодки. Работали умело, быстро: ведь каждый, но деревенскому обычаю, был хорошим столяром либо плотником.

Сержант не видел лиц, но слышал дыхание десятков людей. Больше всего ему хотелось сейчас сказать им: «Отдохните, молодцы. Вы славно повоевали и заслужили отдых». Но никак не мог сказать им тех слов. Сказал совсем другое:

— Ну вот, вцепились мы в землицу как есть под носом у шведов. А ведь это только присказка. Заутра самое дело будет…

Взошло солнце. Сергей Леонтьевич еще раз оглядел Нотебург. Возле башен по-прежнему лежали в неподвижности шнявы и шкуты. «Ладно же», — негромко промолвил он и вернулся к батальону.

Как всегда перед боем, сержант выпрямился во весь рост, не оберегаясь от пуль. Он смотрел на серые солдатские лица, на жилистые, темные от въевшейся гари руки и думал: что еще в силах сделать эти люди? Лезвие ножа может притупиться. Мушкет от частого огня не стреляет, выплевывает свинец. На войне только людям нельзя уставать. Они сделают все, что надо сделать.

Распрямленный и помолодевший, Бухвостов громко, отчетливо выговаривает каждое слово команды:

— По лодкам! Не спеши, разбирай весла. Мушкеты изготовь!

На «голыше» остались только раненые. Сержант шагнул в лодку.

— За мной! — выкрикнул, не оглядываясь, твердо зная, что никто не замешкается.

Батальон плыл поперек Невы к Нотебургу. С сержантом на первой лодке, как и в начале броска, были Крутов и Чернов. Они сидели спиной к крепости и видели, как на берегу, на петровском редуте, пушкари бежали к орудиям.

Шведы опешили. В Нотебурге, видимо, решили, что начинается штурм. Они стреляли по берегу, чтобы не допустить к Неве главные силы. Но никаких главных сил не было видно. А батальон уже высаживался из лодок, и вот — русские солдаты у самых стен крепости. Тут их ядром не возьмешь, разве — мушкетом, и то без прицела.

Солдаты опьянены собственной смелостью. Хватаются за камни, которыми до того любовались издали, из-за реки. Вот они какие, большущие, шершавые, холодные.

Ждану весело, как бывало только в мальчишестве, когда ранней весной, страшась еще не согретой солнцем воды, бросался в быструю жгуче-холодную речушку. Ему теперь совсем не страшно, он переломил в себе боязнь. Он в числе первых — у нотебургских стен.

Бухвостов бежит к шведским судам, лежащим на берегу. Но Родя обгоняет сержанта, хватает крайнюю шняву, силится перевернуть ее — и не может. Что же это?

Позже, в фельдмаршальской ставке, при свече, писец, неторопливо скребя бумагу гусиным пером, запишет в походной тетради:

«Хотели было взять неприятельские шкуты и суда, стоящие под крепостью; но понеже сии суда на берег взволочены и цепьми прикреплены были, того ради не могли они сего своего намерения за великим огнем из крепости исполнить; но принуждены довольствоваться добычею, которую они в тех судах получили, а именно ветчину, масло, крупы и сухари, и те суда разрубили…»

Наверно, это были суда, на которых несколько дней назад пришел к крепости майор Леон.

Родя ломал шнявы и шкуты бревном-топляком, прибитым к берегу. Доски с треском разлетались под его ударами.

Бухвостов первый расслышал топот многих бегущих ног и вовремя остерег солдат:

— Садись в лодки! Быстрей.

Пока шведские воины спускались со стен, пока огибали башню, наши уже гребли на середине протоки.

По Нотебургу усердно палили бомбардиры с петровской батареи. Крепость остервенело отвечала.

Батальон Бухвостова плыл под навесом огня с двух сторон. Вернулись на «голыш». Снова залегли в окопах.

Вечер прошел тихо. И русские и шведы подсчитывали потерянных в бою. Главный же итог никакой цифирью не исчислишь. Крепость «раскрылась» в этом сражении. Теперь русские знали, чего ждать от шведов при штурме.

Ночью на «голыше» сменили батальон Бухвостова.

Солдаты причаливали к берегу Невы уже при утреннем свете. Многие — в кровавых перевязях.

Из последней лодки вышли сержант, Родион и Ждан. Чернов потерял где-то шапку. Его огненно-рыжие волосы виднелись издалека.

Храбрецов, героев первого броска, встречали с развернутым знаменем и барабанным боем.

Маленький барабанщик, вытянувшись в струнку, восторженно глядел на молодцов, устало бредущих от Невы. Палочки в его руках летали, неразличимо сливаясь в сплошную черту.

Бомбардирский капитан шагнул к Бухвостову, его черные выпуклые глаза увлажнились. Голос прозвучал хрипло:

— На смертное дело посылал я тебя. Но знал, что только ты и можешь свершить то надобное дело. Спасибо, Леонтьич!

Барабан заливался, захлебывался дробью. Васенка в эти минуты очень гордилась Жданом, братом и «дядь Сергеем».

Ждан, проходя мимо, бросил к ногам барабанщика куль со снедью, добытый в Нотебурге. Радуясь тому, что дожил до этого прохладного утра, и тому, что видит Васену, весело крикнул:

— Отведай шведского сальца, дружок!

16. ПЕРЕД ГРОЗОЙ

«В сей день ничего знатного не учинилось», — так обозначено в походном «юрнале». А для Васенки и Ждана, кажется, во всю жизнь не было дня краше.

Солдатам, побывавшим в первом броске, дали целые сутки отдыха. Васена же на этот день отпросилась у капрала собирать лекарские травы.

Отпроситься было нетрудно. Васену в полку любили и баловали. Солдат радовало, что она, несмышленыш, ребятенок, вместе и рядом с ними. Это напоминало о доме, об оставленных семьях. Почти у каждого за тридевять земель отсюда была такая же сестренка или дочка. Не одному казалось, что Васенка очень уж похожа на его Клашку, Маришку либо Аксютку. Тоскуя по родимому дому, люди дарили свою отцовскую и братскую любовь этой девчушке, таким тяжким путем попавшей сюда, в Приладожье.

О том, что маленький барабанщик — девчонка, в полку знали все. Впрочем, все, да не все. И это самое удивительное в судьбе Васены Крутовой. Правду о ней знали солдаты. Ничего не было известно офицерам, кроме Бухвостова. Голицын был твердо убежден, что в его полку барабанщик — мальчишка, подросток, как и в других полках.

Это был солдатский сговор. Никому и в голову не приходило выдать крепостную, бежавшую из села от злого боярина. А то, что она так неожиданно встретила его в полку, придавало сговору особенную значимость.

Окольничий Меньшой Оглоблин «за ненауку», «за поносные слова государеву имени» находился в тяжелой опале. И еще должен был благодарить бога, что остался жив. Петровская опала чаще всего вела на плаху.

По сравнению с этим солдатская служба считалась милостью. От Оглоблина в строю было мало прока, и его вскоре отослали в обоз. Дело бывшему окольничему дали самое милое. Он таскал в батальоны ведра с кашей.

Однажды при таком походе Оглоблин встретил маленького барабанщика и узнал Васенку. Мысль рассказать о ней Голицыну была заманчивой. Но только в первую минуту. Хотя опальный боярин отроду не был наделен мудростью, он без труда сообразил, что в таком случае немой Родион либо Ждан, а то и первый попавшийся солдат раскроит ему голову. И никто не станет придирчиво разбираться, отчего он погиб — от шведского ядра либо от русского тесака.

Васена же ничуть не испугалась встречи с Оглоблиным. Даже вызвалась помочь ему нести ведра.

Осмелела девчонка, знала — есть кому заступиться за нее…

В полку так привыкли к маленькому барабанщику, что обойтись без него казалось уж совсем невозможным. Солдат, услышав дробь барабана, мысленно говорил себе: «Тут она, Васенка-Васек, с нами, русая головка без косиц».

Когда начиналась перепалка, барабанщика прогоняли в обоз, а то укрывали за земляным бруствером. Никто не говорил дурного слова. Только однажды увидела девушка сердитое лицо Ждана и услышала его сердитый оклик.

В тот день шведы сильно донимали наших мушкетным огнем. Васена слушала, как свистят пули. Стук — в дерево угодила, шмяк — в землю зарылась… Вдруг ее схватили за плечи и отбросили прочь. Это был Ждан.

— Уходи! — кричал он. — Видишь, что тут творится? Уходи скорее!

Васена очень обиделась, даже разревелась. Потом поняла, что Ждан уберег ее от пуль, и лицо у него было не только сердитое, но испуганное. Обида прошла.

Была еще причина, по которой Васенка очень быстро стала нужным человеком в полку. Это — унаследованное от отца и матери умение врачевать травами, Многие раненые солдаты спешили к ней, а не к полковому лекарю. Дело тут, конечно, и в том, что у лекаря — безжалостные лапищи, у Васены же легкие, ласковые пальчики, и голосок срывается от жалости. Главное — хорошо помогали ее травы.

Вот почему капрал без лишних уговоров отпустил барабанщика в поля за травяным припасом.

Васенка и Ждан ушли на болота за речку Назию. Места тут неказистые. Кочкарник порос калиновыми кустами. Рябина светилась переспелыми, схваченными морозцем ягодами. Ольха под ветром трещала оголенными ветвями.

Все здесь неприглядно, как бывает на болоте поздней осенью. Но Васена прыгает с кочки на кочку, как птица, сбоку поглядывает на Ждана и говорит без умолку. Ждан диву дается, когда она успела разузнать все про здешние поля, леса и болота. Словно тут родилась, и нет для нее окрест ничего скрытого.

— Смотри, смотри, Жданушка! — зовет Васена.

И молодой солдат таращит глаза, сам не понимая, как прежде не замечал такой красоты. Васенка носком сапога отбросила с тропинки черный, жухлый листочек, а под ним — другой, точно из серебра кованный, весь светится снежными звездочками.

Вот темно-зеленый мох — ягель, а рядом — глубокие, еще не залитые водой лосиные следы. Видать, недавно добрый зверь прошел. А там алеет клюква, как самоцветы, брошенные щедрой рукой.

У Васенки горсти полны темных, блеклых стебельков.

— Это — зверобой, — объясняет она, — это цвелый ландыш. А это — царские очи.

Молодому солдату невдомек, почему скукоженная на холоде травка зовется таким именем.

— Посмотрел бы ты, как цветут царские очи, — говорит девушка, — утром мимо пройдешь, не заметишь. А в полдень остановишься, как завороженный. Цветок этот раскрывается всегда в полдень… Старухи знахарки сказывают — есть у него приворотная сила. Не знаю. А что он кровь вяжет, — правда…

Долго вдвоем бродили по болотам и перелескам. Время летело быстро, Ждан удивился, увидев предвечерний туман на полях. «Хоть бы заблудиться», — подумал молодой солдат.

Но впереди уже виднелись огни лагеря.

Над Невой — тишина. Крепость посреди реки кажется высеченной из одного камня. И там тоже — ни выстрела. Как будто война кончилась…

Ждан рванул полог палатки, радостный, говорливый, нагнулся под холщовыми скосами.

— Тишина, как у нас в деревне бывало, — сказал он. — Похоже, людям воевать надоело.

В палатке на брошенной наземь шубе сидел Бухвостов. Он поднял голову, посмотрел на солдата и сказал внушительно:

— Зря тишине радуешься.

Бывалые воины тишины боятся. Она всегда перед грозой.

Сергей Леонтьевич только что вернулся из «Красных Сосен». Невеселые мысли тяготили его. Осада крепости шла трудно. Несмотря на сильный пушечный обстрел, несмотря на удачную первую вылазку, Нотебург держался крепко. Решимость шведов обороняться отнюдь не была поколеблена.

Все старые, испробованные во многих боях средства к взятию твердыни здесь, под Нотебургом, не годились. Попытались через протоку переправить стенобитную махину. Шведы ее потопили вместе с ладьями, на которых она была уложена. Но и переправили бы — какой от нее толк? Кромка суши у стен так мала, что махину не развернешь.

В старину верней всего брали крепости подкопом. Выроют ход под землей, вкатят туда бочки с порохом, пустят к нему огненную змейку через пеньковую вервь. И взлетят в воздух башни и стены. Но как быть тут, на берегу Невы? Вырыть ход под речным руслом? Нашли обвалившиеся подкопы — им не один десяток лет. Пробовали углубить. Залило водой. Бросили. О таком деле и думать нечего.

Грустно Сергею Леонтьевичу оттого, что он знает — будет так, как и прежде бывало. Все решится кровью. То, что огнем и ядром не сделано, сделают человеческие руки. Те холопьи загрубелые и бессмертные руки, что пашут землю и поднимают города повсюду на Руси. Тысячи жизней будут брошены в сражение, как стружка в костер…

Бухвостов много лет уже в безысходных боях и походах, а все не может привыкнуть к тому, как умирают люди.

Сергей Леонтьевич вцепился пальцами в шубную шерсть. Запах отсырелой овчины душит, душит…

— Господин сержант, а видал ты когда-нибудь цветок царевы очи?

Это спрашивает Ждан. Он сидит на земле, обхватив колени, и смотрит в темноту.

— Чего ты мелешь? — недовольно отзывается Бухвостов. — Какой еще цветок?

17. «ВЗЯТЬ ВЗЯТЬЕМ!»

Как только стало известно, что крепость велено «взять взятьем», то есть приступом, на обоих берегах Невы начали готовиться к большому бою.

Пожилые солдаты были торжественно серьезны. Переодевались во все чистое. Один у другого просили прощения в обидах вольных и невольных.

Ширяй сидел на высокой кромке штерншанца, болтал ногами и с умильным видом приставал к Жихареву:

— Логаша, не попомни злым словом… Логаша, язвил я тебя. Поверь, без умысла…

Жихарев, поглощенный работой, покосился цыганским глазом на Ширяя. Приметил смешинку в его растянутых губах, сказал неодобрительно:

— Суеслов ты, Троха. Право, суеслов!

Пушкарь длинным банником будто нечаянно задел сиповщика. Он обиженно спрыгнул с краешка окопа, ушел.

На штерншанце пушкари обхаживают своих медных красавиц, убирают и чистят, готовят к сражению, как невесту к свадьбе. Жихарев перекладывает горн, перешивает мехи. Значит, снова пойдут в ход каленые…

Повсюду в полках солдатам розданы приступные лестницы. Тонкие, длинные, на весу гнутся. Голицын учил солдат, как те лестницы переносить, ставить к стенам, как бежать со ступени на ступень вверх. Прислоненные к елям, легкие, едва сколоченные планчатые лестницы падают, рассыпаются.

Михайла Михайлович бегает в своем развевающемся плаще, сам лезет на ступени. С последней перекладины размахивает клинком, лицо раскраснелось, глаза — огонь. Будто князь и в самом деле попирает стены Нотебурга.

Вдруг Голицын начинает ругаться. От гнева вздрагивают крылья тонкого носа, брови плотно сдвинулись. Полуполковник то взбежит на лестницу, поглядит вниз, то с подножия смотрит в высоту. Так и есть — недомерок!

Голицын приказывает наращивать лестницы, прибавлять по две, по три ступени. Но многого сделать уже нельзя. Темнеет.

С левого берега отваливают лодка за лодкой. Их много. Не одна сотня. На лодках — набранные по всем полкам удальцы. Михайла Щепотев — в мундире с парадной перевязью. Ярко начищенный эфес шпаги светится в темноте. Щепотев во весь рост стоит на раскачивающемся суденышке. Командует гребцам:

— Навались!

На другой лодке — Тимофей Окулов. Он еще у причала; слушает последнее напутствие. Отец Иван перегнулся, весь подался вперед, чтобы быть услышанным:

— Как камни минуешь, берегись мелей.

— Все упомню, — покорно отвечает сын.

— Потом держи на Посеченный нос. Слышь? На Посеченный!

Лодка отошла. Отец Иван не выдерживает и, подоткнув рясу за пояс, прямо по воде делает два шага, отделяющие его от лодки. Грузно переваливается через борт и усаживается на корме, рядом с сыном.

— Уж лучше я с тобой поплыву. Один беспременно на мель напорешься.

Окулов-младший знал, что так будет. Ничего не говоря, подсовывает бате сухие сапоги. Окулов-старший, кряхтя, выливает из своих зачерпнутую воду.

Флотилия прошла по озеру несколько верст. В ночной мгле развернулась. Ни шума, ни всплеска. Гребцы чуть шевелят веслами, лишь бы не снесло течением.

В тишине неестественно громко слышится голос Щепотева:

— Где ты, Тимоша?

В ответ раздается:

— Я тут, Михайла Иваныч.

Щепотев руками расталкивает ближайшие лодки, пробирается к Окулову, становится рядом с ним, борт к борту.

Все молча вглядываются в чернеющий впереди массив крепости, справа и слева сжатый водой…

В это время на левобережном редуте, размахивая длинными руками, крупным шагом вперед-назад расхаживал капитан бомбардирский. Он остановился, прищурясь, посмотрел на луну, желтым светом озарившую реку и окрестные леса. Потом повернулся к подошедшему Бухвостову:

— Леонтьич, давай сигнал!

Сержант выхватил шпагу, подбежал к пушкарям. Сталь на взмахе холодно блеснула, застыла над головой.

Пушкари зажгли запальники.

Бухвостов взмахнул шпагой. Еще. И еще.

Согласно и могуче заухали орудия. Прогремели нетерпеливо ожидаемые всей армией «три выстрела из пяти мортиров залфом».

Минуту длилась тишина. Должно быть, на батарее эта пауза показалась нескончаемой. Петр с такой силой сжал плечо Бухвостова, что он невольно посторонился, пошевелил рукой, проверяя, целы ли суставы.

Но вот оглушительно заревели десятки медных стволов. Ночное небо прорезали ядра. С берегов реки и с озера, со всех сторон к Нотебургу приближались густой стаей лодки, челны, парусники. Началось!

Внезапно вся крепость осветилась яркой вспышкой. Что-то там взорвалось. Не пороховая ли казна? В черное небо летели бревна, остатки кровли, комья земли. Занялся пожар.

Когда флотилия с озера подходила к Нотебургу, высокое пламя отражалось в воде. Лодки плыли, словно сквозь огонь.

С ходу врезались в песчаник. Солдаты прыгали на остров. Тут же выгружали лестницы. Бежали с ними к стенам.

Впереди солдат огромными прыжками мчался Щепотев. Он слышал за собой топот ног. Бежали вдоль берега к проломам, черневшим посреди каменных стен.

Здесь уже валялись разбитые лестницы, Стонали раненые и обожженные варом, который потоком стекал с башен. Солдаты с правого и левого берегов первыми поспели на остров, к крепости, и первыми схватились с осажденными.

— Посторонись! — крикнул Щепотев Трофиму Ширяю, который юлой кружился на месте и ладонями прибивал на себе тлеющий мундир.

— Ну, силища, ну, страховито! — вопил Ширяй, дуя на руки.

По лестницам ползли в высоту, в клубящийся дым солдаты. Ползли и падали обратно, нередко вместе с лестницами.

Где-то рядом дрался со шведами Тимофей Окулов. Слышался его голос:

— Получай! Узнал «русского Тима»? Вот тебе, знакомства ради.

Щепотев заметил, как отец Иван, стоя у подошвы башни, крестом благословлял идущих на приступ. Потом сунул крест за пазуху, схватил тесак, вывалившийся из рук убитого, и сам полез на лестницу.

Сержант видел это уже с высоты. У него не было времени ни ободрить, ни предостеречь старика. Щепотев по лестнице поднялся почти вровень с краем пролома. Но шведы не давали шага сделать дальше. Пролом густо щетинился саблями и пиками. Оттуда летели камни. Почти в упор стреляли из мушкетов.

С другой стороны острова, на противоположном фасе крепости, вел на штурм семеновцев полуполковник Михайла Михайлович Голицын. В квадратной башне виднелись под аркой окованные железом ворота. Но пробиваться в эти ворота было бесполезно. Наглухо забитые, загороженные бревнами, они не поддавались никакому напору. К тому же ворота были сбоку башни, и солдаты не могли вломиться в них грудью, а непременно должны были повернуться, подставляя себя под удар.

Только один путь оставался в Нотебург — через стены. Приходилось взбираться на самый верх. А там стояли в ряд «железные люди», латники. В блестящих доспехах отражалось пламя. Они звенели под ударами, острия штыков оставляли на них только вмятины.

«Железные люди» опрокидывали лестницы, сталкивали со стен на штурмующих огромные камни, рубили мечами. Падал один латник — его место занимал другой.

Голицын бросал на стены батальон за батальоном. Успеха нет. Родион и Ждан уже по нескольку раз побывали на лестницах, и либо падали, либо спускались на ощупь, полуослепленные огнем и дымом. Отдышавшись, хватались за мушкеты, посылали в шведов пулю за пулей. Но целиться снизу было неловко, затекали руки. Ждан злобно глядел на латников. Они перемещались вдоль стен грузно, неспешно. Молодой солдат думал, что теперь в доспехах уж не дерутся. Так вот же они, гремят стальными рукавицами.

— Добраться бы до них, только добраться!

Чернову казалось, что он те слова не сказал, а подумал. Но в действительности прокричал их во всю глотку. Находившийся неподалеку Голицын услышал и ответил:

— Доберемся! Слышите? Слышите? Вот какую подмогу нам пушкари кидают!

Полуполковник обращался к семеновцам, желая их ободрить, бросить вперед, снова вперед, к стенам. В воздухе гудело, гремело, переливались густые звоны. С лязгом прокладывали себе путь двенадцати- и восемнадцатифунтовые ядра. Разбрасывая и крутя воздушные потоки, летели на цель трехпудовые бомбы. Все это рвало и кромсало сердцевину Нотебурга.

Бой, тяжкий рукопашный бой, накалялся у самых стен. Сколько времени длится битва?

Голицыну показалось, что пожар внутри крепости стих, языки пламени потускнели. Он огляделся и понял — давно уже кончилась ночь. И над горящим островом, над людьми, задыхающимися в кровавой схватке, багровым оком поднялось дневное солнце.

В отчаянии, что крепость еще в руках у шведов, и враг силен, и не удалось ни на шаг подвинуться к победе, Михайла Михайлович закричал семеновцам:

— За мной!

Снова, уже не считая, в который раз, Голицын повел солдат на приступ.

Ждан повернулся к Родиону.

— Посмотрим, какие они железные!

И первый кинулся к лестнице. Ее верхние перекладины горели неярким, чадным огнем.

18. СТРАШНЫЕ МИНУТЫ

От бомбардирского капитана, командовавшего на левом берегу Невы, к Шереметеву, который со своей свитой обосновался на правобережье, через летучий мост непрестанно мчались конные вестовые.

Плохие были вести. На всем протяжении крепостных стен не взято ни с аршин места. Пробиться в бреши не удавалось. Ломовая артиллерия не затихала. От частой стрельбы начали плавиться пушки. Шведы держались непоколебимо.

Да и не надо было никаких донесений от фельдмаршала, от командиров полков. Зачем? Вот она перед глазами — картина битвы. Смежить бы веки, не видеть ее.

На береговом откосе, у самой воды стучат барабаны. Барабанщики стоят шеренгой. Летают палочки в их руках. «Вперед — на приступ! Вперед — на приступ!» — выпевает неумолчная дробь. У самого маленького в шеренге, белокурого, тоненького, остекленели глаза, вздрагивают губы. Для одних барабаны бьют посыл в битву, для других — отходную.

Через протоку к острову напрямик сквозь всплески, вскинутые ядрами, плывут лодки с солдатами. Возвращаются лодки с убитыми и ранеными.

Солнце миновало зенит и клонится к закату. Баталия у стен Нотебурга длится бесконечно.

У капитана бомбардиров землистое лицо, синие губы. Он видит, как гибнут его лучшие солдаты… Тень нарвского побоища витала над любимыми полками. Нельзя, нельзя допустить их разгрома!

Посреди быстрой реки высятся стены, которые и в самом деле кажутся заколдованными. Не разбить их ядрами. Не испепелить огнем.

Что же это? Снова поражение? Нет сил снести тяжесть этой мысли. Отбой! Отбой!..

Бомбардирский капитан сгибается под сковавшей все тело судорогой. Лицо с торчащими усами страшно. Голос неузнаваемо сиплый:

— Леонтьич!

Бухвостов становится рядом. Петр не может оторвать взгляда от крепости, над которой застыло облако дыма и измельченного камня. Сержант слышит слова Петра:

— Спеши на остров. Передай мой указ — отступать.

Помедлив долгую минуту, повторяет:

— Да, отступать!

Потрясенный Бухвостов пятится. Потом поворачивается и бежит к Неве. Он садится в первую попавшуюся лодку. Должно быть, на ней только что привезли раненых. Кровь пятнами запеклась на досках.

Без гребца, один, Сергей Леонтьевич выплывает в протоку. Течение быстрое. Одолеть его нелегко. Ветер с озера холодит кожу.

За веслами, в пути к крепости, Бухвостов неотвязно думает о тяжкой, не укладывающейся в сознании сути приказа, который он должен сейчас передать.

Отступить от Нотебурга! Значит, оставить в руках врага древний Орешек? Значит, не плыть российским судам к морю? И девяностолетнему владычеству шведов над Невой конца не видать?..

Нет, с этим смириться невозможно. Понадобятся годы, чтобы снова собрать силы для удара по Нотебургу. Но нанести этот удар будет труднее. Шведам уже известен замысел Петра, они укрепятся, увеличат армию. Как тогда брать крепость?..

Невольно Бухвостов замедляет движение весел. Лодку сносит. Ее сильно всколыхнуло. Сбоку взлетел водяной смерч и упал, обдав сержанта с ног до головы. Он выравнивает лодку, гребет изо всех сил.

Свистят ядра над головой. В воздухе носятся черные хлопья. Слышна частая стрельба. Крики. Звон и скрежет мечей.

Лодку вынесло на остров. Бухвостов выскочил и прикрутил причальную веревку к стволу ивы, чуть не падающей в воду. Он силится разобраться в том, что происходит на острове.

На узкой кромке берега осадные батальоны — без малейшего укрытия. Оно и невозможно здесь. Раненых перетаскивают к длинному, полуразвалившемуся сараю. Но он уже горит, и к нему не подступиться.

У солдат только один путь, чтобы избыть неминучую гибель — схватить врага за горло. Для этого они бросаются в огонь, в сечу. Не вперед, а вверх. На стены.

Полки смешались. Не понять, где дерутся преображенцы, где семеновцы. Двое солдат ведут третьего, в окровавленной одежде. Он вырывается, кричит:

— Куда вы меня ведете? Пустите! К башне! К башне!

Но из рук его вываливается сабля. Подгибаются ноги. Бухвостов узнает тяжело раненного, обезумевшего командира преображенцев майора Карпова. Должно быть, старшим на острове остался Голицын. Ему сержант и передаст петровский указ. Но даже сейчас, в самом пекле битвы, в душе Сергея Леонтьевича все те же сомнения.

Что ему велит солдатский долг: именем государя отдать команду к отходу, который сделает напрасной всю пролитую до этой минуты кровь? Или… команды не отдавать? Суд не страшен. И казнь не страшна. Сержант останется на острове и погибнет со всеми в последнем бою…

Голицына Сергей Леонтьевич узнал по черному летящему плащу. Плащ обгорел. В нескольких местах пробит пулями. Князь бежал к берегу, где в эту минуту с лодок высаживались солдаты. Опущенная к ноге шпага дымилась. Голицын нетерпеливо бил ею по высокому ботфорту. Сейчас полуполковник с новым отрядом вернется в бой.

Бухвостов подошел и, как положено перед старшим, держа треуголку на отлете в левой руке, старательно чеканя слова, передал государев указ отступать.

Наверно, Голицыну показалось, что он ослышался.

— Повтори!

Сергей Леонтьевич молчал. Сейчас он больше всего боялся, что князь обрадуется его словам. По-человечески — кто не порадуется возможности сохранить жизнь и что аду этому конец?.. Голицын кинул шпагу в ножны и схватил сержанта за отвороты мундира. С трудом переводя дыхание, спросил:

— После всего этого — отступать?

Командир семеновцев коротко кивнул в сторону горящей крепости. В его черных, навыкате, глазах сверкало бешенство.

— Передай там, — выкрикнул он, — что я уже не петров, а богов. Прощай, сержант!

Голицын ногой столкнул в воду пустые лодки. На берегу оставалась только одна, та, на которой приплыл Сергей Леонтьевич.

— Прощай! — снова сказал Голицын.

Бухвостов нагнулся, шпагой перерубил веревку. Лодка качнулась, закружилась, поплыла по течению.

Бухвостов догнал Голицына, который, на ходу проверяя курки пистоли, шел впереди солдат.

Те, кто был на острове, выбирали меж победой и смертью.

19. «ШАМАД»

Среди штурмующих лишь немногие оставались не израненными. Кого задел осколок лопающихся с диким шумом шведских гранат, у кого сабля оставила на теле кровавую мету, у кого ожог алым пятном расплылся по лицу.

Только счастливчик Михайла Щепотев был неуязвим. Дрался он весело, приговаривая к каждому удару: «Держи, не просыпь!». Лез в самую горячую потасовку. Но пули, похоже, облетали его. А занесенную над ним саблю он перерубал своею — старинной, булатной ковки.

Отец и сын Окуловы по-прежнему держались вместе, оберегая друг друга. Старик потерял священническую камилавку. Его седые волосы намокли кровью.

Трофим Ширяй лежал рядом с поваленным деревом и причитал. Мало того, что он обгорел, так его еще придавил подрубленный ядром клен. Трофим хныкал от жалости к себе и оттого, что никто не хочет ему помочь, все спешат к стенам, в бой. Насилу упросил старшего Окулова:

— Батя, приходит мой последний час. Отпусти грехи.

По пастырскому долгу, утирая кровь с рассеченного лба, отец Иван наклонился над сиповщиком, но увидел злые, колючие глаза.

— Рано тебе помирать, сыне, — промолвил священник и, подозвав Тимофея, вместе с ним приподнял дерево.

Ширяй встрепенулся, вскочил и сразу упал, взвыв пуще прежнего. Ноги не держали его.

— Эх, батя, помирать неохота. Неужто и то будет, что меня не будет?

У Окуловых нет времени слушать его причитания. Оба собрались уходить. Но Ширяй, вдруг перестав хныкать, попросил:

— Хоть мушкет подвиньте.

Заряды были у Трофима на поясе. Он перевалился на брюхо и стал стрелять по шведам, высовывавшимся из-за зубцов.

Вот в это время, среди оглушительного железного стука и скрежета, прозвучал громкий голос Голицына, зовущего на последний штурм:

— За мной, братья! Вперед, орлы!

Битва, неотвратимо жестокая и кровавая, развертывалась на высоте у края стен. Под ногами штурмующих — горящие шаткие ступени.

Родион и Ждан упали с лестницы. Ругаясь от обиды и ненависти, снова упрямо полезли вверх. Чернов — первым, Родя — за ним.

Немой солдат не понял, что случилось. Ждан вдруг выпустил лестницу и начал валиться назад, на его руки. Родион успел только увидеть тускнеющие глаза друга. И в то же мгновение, закрыв полнеба, блеснул широкий меч.

Немой отшатнулся, тело Чернова соскользнуло и с раскинутыми руками рухнуло вниз. Родя ужаснулся. Он завыл жалобно и тоскливо.

Неотрывно, снизу вверх, смотрел он на стену, на латника, нагнувшегося вперед. Латник обеими руками медленно поднимал тяжелый меч. Но не успел поднять, Немой метнулся к вершине лестницы, схватил шведа за ноги. Тот, громыхая доспехами, полетел на землю.

Родя был уже на стене. Он бессвязно кричал, кому-то жаловался, что земляка и друга нет рядом. Подбежали двое шведов, без панцирей, без шлемов. Один сразу упал, разрубленный до пояса тесаком. Другой, закрыв лицо руками, бежал.

Мундир на плечах Родиона треснул по швам. Немой сбросил его, остался в рубахе.

Эту стычку на крепостной стене видели сотни солдат и на лестницах, и на каменистом берегу острова. Из края в край прокатился торжествующий клич.

Немой отбивался от наседавших шведов. Его теснили к кромке стены. Следующий шаг — над пропастью.

Но на стене уже Щепотев. А вот — и Голицын с Бухвостовым. Шведы бросаются к ним.

Что же происходило в пылающем Нотебурге?

Полковник Густав Вильгельм Шлиппенбах был опытным военным, поседевшим в многих битвах. Гарнизон крепости он расставил так, чтобы каждый вершок стены держать под защитным огнем.

Основные отряды, которыми командовали майоры Леон и Шарпантье, оборонялись в башнях, каждая из которых сильно выдвинута вперед. Эти же отряды обстреливали подступы к куртинам. Все остальные дрались на стенах. Латники были использованы только в первые часы штурма. Сталью своих панцирей они как бы наращивали боевые зубцы.

Три пролома, сделанные в стене петровскими пушками, были невелики и никак не могли стать открытыми воротами в крепость.

Шлиппенбах надеялся вполне подтвердить неприступность Нотебурга. Но то, что произошло, оказалось несравнимым ни с одной из осад, известных полковнику.

В развернувшемся приступе было мало от военного искусства. Полковника поразили непрерывность и упорство, а всего больше — «чисто варварское», как он считал, презрение русских к смерти.

В Нотебурге, в общем, все шло отлично. Шведские солдаты были храбры и исполнительны. Офицеры аккуратно присылали рапорты в кабинет коменданта — огромное помещение с узкими стрельчатыми окнами, прорубленными в толстых стенах.

Но вдруг все изменилось. Полковник не мог определить, когда наступил перелом. С тех ли минут, как русские пробились на верхушку стен? Или после того, как в крепости взорвался «огненный шар»? Это было не ядро и не обычный каркас, к которым шведы привыкли. Пламя мгновенно охватило деревянные постройки. Оно неудержимо приближалось к пороховым погребам.

Пожар, не сравнимый с тем, что уже пришлось пережить шведскому гарнизону, разрастался. В эти часы у Нотебурга оказалось два врага. Один по штурмовым лестницам лез на стены. Другой бушевал внутри крепости.

Полковнику Шлиппенбаху пришлось часть своих солдат, находившихся в башнях, занять тушением пожара.

Русские же шли на приступ волнами, непрестанно чередуясь и отступая, чтобы нахлынуть вновь. Всё новые солдаты бросались на крепость. Их не счесть. И они неустрашимы.

Только отбит один приступ, как уже доносится нарастающий топот следующей атаки.

Самый тяжелый штурм начался после того, как шведам показалось, что противник отброшен и силы его истощены. Шведы удерживали бреши. Но это уже не имело значения, коль скоро русские хозяйничают на стенах.

У Шлиппенбаха остались в резерве всего четыре человека — его ординарцы. Он послал их в бой. Наконец, наступило время, когда на требование помощи ему нечем было ответить.

С непокрытой головою, седоволосый, с липом в морщинах и шрамах, он сам поднялся в башню. Его рыцарские понятия о воинском долге делали несовместимой жизнь с поражением. Но даже в этом, в честной солдатской смерти отказала ему судьба.

Решимость и силы защитников Нотебурга иссякали. Майор Леон оставил свой отряд, чтобы разыскать коменданта. Леон доказывал ему, что исход боя уже решен. Он настаивал, чтобы бесполезное сопротивление было прекращено и крепость сдана. К этому требованию присоединились все офицеры.

Шлиппенбаху ничего не оставалось, как вызвать горнистов и барабанщиков.

Над все еще не затихавшим сражением, над почерневшими от крови и дыма стенами, прозвучали протяжные звуки «шамада» — сигнала сдачи.

Нотебург молил о пощаде.

Скупы строки воинской реляции:

«Неприятель от множества нашей мушкетной, так же и пушечной стрельбы в те 13 часов толь утомлен, и видя последнюю отвагу, тот час ударил шамад и принужден был к договору склониться». Нотебург сдался русским войскам 11 октября. Договор был заключен на следующий день. Уважая храбрость противника, победители не захотели его унижения.

Пока армия приводила себя в порядок, опоминалась после нечеловеческого напряжения битвы и помогала раненым, два хитрющих старика, Борис Петрович Шереметев и Густав Вильгельм Шлиппенбах, обменялись отменно учтивыми посланиями.

Фельдмаршал впервые появился на позициях в высоком парике, от чего его длинное лицо обрело скорбную величавость. Он степенно запускал в волосатую ноздрю внушительные понюшки табаку.

Борис Петрович собирал складки кожи то над одной бровью, то над другой. Он не мог отказать себе в удовольствии изощренно тонкой иронии и в том, чтобы дать почувствовать этому потеющему шведскому полковнику свое превосходство. Пусть уж он хорошенько подумает над оказанной ему милостью.

Главный пункт капитуляции гласил:

«Позволено г. коменданту нотебургскому с его офицерами и их солдатами, и распущенными знаменами, с его гарнизонною и гремящею игрой, с четырьмя пушками железными, с верхним и нижним ружьем, с приналежащим порохом и с пульками во рту, из учиненных трех проломов свободно и безопасно в Нарву выттить».

Шлиппенбах осторожно поинтересовался, сколь точно будет исполнен договор и не случится ли, что победители просто-напросто перебьют шведов.

Шереметев ответил, что обещание дано именем русского государя и под «паролем, который так непорочен, что не токмо христианам, но и туркам всегда сохранен».

В заключение шведский полковник спросил, не могут ли его осведомить о будущих намерениях предводителей русского войска.

Ответил сам Петр:

«Впредь будущие дела он полагает на волю вышнему, о чем человекам есть безвестно».

20. РОДОСЛОВНАЯ ПУШКАРЯ

Остатки шведского гарнизона покидали крепость без «гремящей игры». Ковыляли на самодельных костылях раненые. Офицеры шли с женами, опасливо посматривая на победителей.

Петровские солдаты провожали уходящих добродушными шутками. Разбитый враг не возбуждал злобы.

Шлиппенбах постарался соблюсти до конца весь печальный для него ритуал сдачи крепости. Михайле Михайловичу Голицыну, как знатнейшему среди тех, кто штурмовал Нотебург, он вручил ключ от ворот.

Ключ был крупный, тяжелый, кованный из железа, с многими бородками. Но действительного значения он не имел никакого. Крепостные ворота оказались забитыми столь прочно, что предстояло снести их с петель вместе с замком.

Голицын отдал ключ Петру. Тот подкинул его на широкой ладони и сунул в карман камзола, сказав:

— Ужо пригодится…

В крепость входили через проломы в стене. Солдаты деловито осматривали Нотебург, как будто по-хозяйски хотели счесть, не напрасно ли выпущено по нему «в мимошедшую осаду» десять тысяч ядер, и сожжено без малого пять тысяч пудов пороха.

Весь остров дымился. Со стен осыпалась щебенка. Деревянные строения еще тлели нежарким огнем. Вид у Нотебурга, как у всякого взятого с боя города, был тревожно притихший.

Посреди незамощенной площади лежало брошенное в грязь зеркало веницейского стекла в парадной дубовой раме. В зеркале отражались медлительные серые облака.

Крепость пересекал неглубокий канал. Он начинался в Ладожском озере и выходил в Неву. Вода в нем была мутная. Плавало какое-то тряпье.

Больше всего дивились солдаты устройству цитадели, о которой перед началом осады рассказывал Тимофей Окулов. Это и в самом деле была крепость в крепости. Цитадель занимала угол острова, омываемый озером. У нее свои башни и стены. От всей крепости ее отделял ров с подъемным мостом. Цитадель могла бы защищаться даже после падения Нотебурга.

Солдаты оглядывали стены, сложенные из валунов, щупали покрытые местами слоем сажи камни, говорили разноголосо:

— Да, здесь пришлось бы помаяться.

— Этакую толщу никаким железом не прошибешь.

— Врагу за тем каменьем, поди, неприютно было, под чужим небом.

— А нам на родной-то землице в самый раз.

— Наше все тут, русское. Деды сдали, а мы назад взяли!

Повсюду в Нотебурге, у проломов и на башнях, были расставлены караульные. Остальным солдатам в первый день освобождения крепости, после ратных трудов, дан был роздых. Кто спал, приткнувшись в укромном углу, а то и раскинувшись прямо на земле, посреди дороги, кинув ранец под голову, кто ходил, нянча подвешенную на перевязи раненую руку, кто чистил амуницию либо тут же приколачивал отставшие подметки к сапогам.

Между Ширяем и Жихаревым разгорелся извечный солдатский спор. Оба сидели на орудийном лафете. Трофим старательно дул в сипку. Самочувствие у него было отличное. Ушибы и ожоги, полученные во время штурма, вовсе не болели. Все же он на всякий случай перевязал голову тряпицей.

Поднесенная к губам сипка звучала негромко. Но мелодия была такая простая, знакомая, что многие подошли послушать. Ну, будто не в крепости, посреди камней и боевой меди, пела немудрая берестяночка, а в раздольных полях, у синих лесов.

Только Логин не хотел слушать. Не мог он простить сиповщику слова, сказанные давеча о пушкарях.

— Довольно дудеть, — мрачно кинул Жихарев, — давай договорим.

— Чего говорить? — откликнулся Ширяй. — Про то все знают. Крепости берут пешие солдаты. И Нотебург мы взяли. Вот этими руками, — Троха потряс растопыренной, заскорузлой пятерней, — а пушкари на бережку сидели, пока мы тут страдали.

Он поправил перевязь и снова принялся за сипку.

Логин не мог стерпеть такой обиды. Глаза под упавшими на лоб кудрями сверкнули.

— Да ведь это наши ядра вам дорогу пробили, — сказал он, — без наших мортиров вы бы на острову до сих пор куковали.

Ширяй сыпал скороговорочкой:

— Не спорь, не спорь. Из нета не выкроишь естя.

И опять дул в берестяночку. Ему только и надо было взбесить пушкаря.

В спор ввязались еще несколько человек, и, наверно, не миновать бы драки. Но в это время из круглого окошка воротной башни высунулась голова пушкарского урядника. Он глазами разыскал Жихарева и крикнул ему:

— Логашка, подь сюда! Глянь, что открылось. Сатанинское наваждение, право слово.

Крепость по всем углам и каморам обшаривали полковые писари. У них на поясах — железные чернильницы. За оттопыренными ушами — перья. Глаза быстрые, придиристые. Толпой вслед за писарями шагали солдаты, доброхотные помощники. Они выволакивали из башенных казематов и подземных погребов всякую кладь. Вели счет взятым трофеям.

Пороху насчитали 270 непочатых бочек. Свинца оказалось 135 пудов в слитках да 4 пуда дощатого. Повсюду валялись ядра, гранаты, картечь.

Взглянуть на трофеи пришел Шереметев. Увидел горы воинского добра, закашлялся, сотрясаясь тучным телом. Даже парик съехал на сторону, и фельдмаршальского величия как не бывало.

— Ну и лиса же этот Шлиппенбах, — отирая старчески увлажнившиеся глаза, проговорил Борис Петрович, — я уж знаю, приедет полковник в Стекольну и начнет плакаться своему королю, как мне плакался: дескать, дрались до последней пули, мушкеты заряжали мелким камнем, и вместо гранат камни кидали… А тут сколько боевого припасу. С ним не один месяц продержаться бы можно… Нет, не скажет Шлиппенбах своему королю правды, что у русских кулак крепкий…

Писари со своими помощниками продолжали путь по завоеванному Нотебургу. Сколько неожиданного открывалось перед ними!

Множество казематов до самого потолка были набиты исправными мушкетами. Тысяча штук, не меньше. Узкий двор между полусгоревшим деревянным зданием и крепостной стеной оказался забросанным латами, кольчугами, шишаками. Кто-то из гвардейцев потехи ради напялил на себя пудовые доспехи. Шага не мог сделать. Упал — не подняться. Солдаты выволокли его из лат, как из капкана, чуть кожу не содрали.

С особенным вниманием писарская команда вела роспись захваченным пушкам. Было их 129 штук — железных, медных, дробовых. Самые тяжелые орудия для навесного огня покоились на широких плитах во дворе. Орудия для огня прямого прицела в три яруса заполняли собою башни.

Сейчас пушки молчали, почернелые, остро пахнущие пороховым нагаром. Среди них одна выделялась хитрой вязью узора, вычеканенного на тонком, длинном стволе. В башне было темновато. Зажгли смоляной факел и при свете его прочли русскую надпись, вырезанную на меди.

Вот тогда-то урядник и кликнул Жихарева.

Пушкарь склонился над стволом, прочел и ахнул. Схватил факел, приблизил его вплотную к орудию. Громко, по складам перечел надпись: «Отлита при великом государе Иване Васильевиче. Делал литец Логин Жихарев».

Это казалось чудом. Полуторавековая пушка хранила имя нынешнего мастера.

Вот ведь как бывает. В нотебургской башне пушкарь повстречал родича. Значит, в дальние времена у петровского пушкаря имелся знатный предок, и звали его так же — Логин Жихарев.

Какой он был, тот Логин? Такой же лохматый и цыганистый, как наш?.. Важно другое: мастер — из тех, кого зовут «золотые руки». Стоило прикоснуться к старинной пушке, чтобы понять это.

Ствол ее был украшен резным и чеканным рисунком, на медном теле сплетались листья. Ствол казался очень легким. Но его не могли оторвать от земли трое молодцов. Логин отлично знал, каким трудом дается эта прекрасная легкость. Сколько пота пролито над каждым витком узора, над листочком, который, думается, вот сейчас слетит, закружится в воздухе. Но и этот узор только игра могучего мастера, игра, завершающая дело. А самое дело — медь, сваренная в печах и отлитая так, что выдержит искус огнем и временем.

Согнутым пальцем Логин постучал по меди; припав к ней ухом, слушал звон. Литец и пушкарь был счастлив и горд. Он слушал голос своего далекого предка. Он нашел свою вековую родословную.

Для стороннего человека это был самый обыкновенный звон меди. Чуткому уху Жихарева он говорил многое: и сколько свинца в примеси, и как сушилась форма, и в каком огне калилась, и даже много ли ядер выбросило жерло.

Пушкарь не отходил от старого ствола, оглядывал и ощупывал его. Да, это настоящая работа. Орудие хоть сейчас ставь на боевую линию.

В крепости уже все знали о находке. Солдаты судили-рядили, как русская пушка попала в Нотебург. Наверно — при давнишней осаде. И вот, наконец-то, ее вызволили из плена.

Теперь у Логина Жихарева были две свои пушки.

21. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ НОТЕБУРГА

В покоях бывшего коменданта крепости сумрачно и тихо. Узкие окна пропускали мало света. Под потолком двигались тени. На стенах косо висели писанные маслом портреты рыцарей. Такие же рыцари, без лиц, с плотными железными масками, стояли у порога.

Бомбардирский капитан Петр Михайлов ходил по каменным плитам и прислушивался к отзвукам своих шагов. Вид у него недовольный. Он не терпел больших комнат и, в особенности, высоких потолков.

Петру было не по себе. Он сердито повел бровями.

— Леонтьич, бери чернильницу. Пойдем отсюда.

Бомбардирский капитан вышел на крепостной двор, посмотрел на солдатскую толчею и зашагал к маленькой тесной каморе с сорванными дверями. Вкатил туда пустую пороховую бочку и поставил ее вверх дном. Придвинул к бочке ящик из-под картечи. Сел на него, вытянув огромные ноги в стоптанных башмаках. Бухвостову велел:

— Скажи там, чтоб не орали. Я писать буду.

Писать Петр не любил. Он по-мальчишески кусал ногти, долго примеривался остро заточенным гусиным пером к листу. На бумагу летели чернильные брызги.

Лист был толстый, синеватый.

Бомбардирский капитан писал письма. Очень короткие, без особой заботы о связи слов. Он спешил отделаться от малоприятного занятия.

Польскому королю Августу:

«Любезный государь, брат, друг и сосед… Самая знатная крепость Нотебург, по жестоком приступе, от нас овладена есть со множественною артиллериею и воинскими припасы…

Петр

Из завоеванной нашей наследной крепости Орешка».

Главному «надзирателю артиллерии» Виниусу:

«Правда, что зело жесток сей орех был, однакож, слава богу, счастливо разгрызен. Артиллерия наша зело чудесно дело свое исправила».

Петр вытер перо о волосы.

Солдаты, перекликаясь и горланя песни, бродили по крепости. Бомбардирский капитан не усидел и в каморе, сгреб на край бочки чернильницу, перья, бумагу и вышел на площадь.

Разминаясь, вытягивая затекшие ноги, он смотрел на пеструю толпу. Увидел статного, чернобрового Голицына, поманил его пальцем:

— Князь! Поди сюда.

Михайла Михайлович раскраснелся, был весел. Петр глянул подозрительно:

— Неужто с Ивашкой Хмельницким переведался?

Но Голицын не терпел хмельного. Его одного бомбардирский капитан не заставлял пить на пирушках.

Петр обнял командира семеновцев, прижал к груди, крепко облобызал.

— Истинно витязь! Поздравляю тебя полковником.

Михайла Михайлович, кроме производства в следующий чин, был награжден также деньгами и деревнями. Среди тех деревень значилось и село Оглоблино, ранее отписанное в государеву казну.

Наград в этот день было много. Даже солдаты, или, как их еще называли, «рядовые племянники»[6], получили по нескольку медяков.

А Сергею Леонтьевичу Бухвостову бомбардирский капитан сказал:

— Для тебя есть награда особая. Погоди малость. Внезапно загрохотали пушки. Все находившиеся на острове умолкли. Мортирный выстрел в крепости звучит совсем не так, как в поле. Каменные стены множат гул до нестерпимости. Все поснимали шапки.

От цитадели к середине площади медленно шли сотни солдат. Они, потупив головы, несли тела своих погибших товарищей.

Бережно опустили их на землю. Отец Иван в своей обыденной черной рясе прошел меж рядами лежащих воинов, таких юных и так рано простившихся с жизнью. Повязка на лбу священника алела кровью. Он тихо шептал молитвы, устало махал кадилом. Вился сладковатый ладанный дымок.

Ничего торжественного, святительского не было в облике отца Ивана. Старый человек грустил по отлетевшим жизням.

Живые солдаты отдавали честь мертвым. Одни, склонясь, целовали их в жесткие губы. Другие сострадательно закрывали глаза, не увидевшие победы.

Васена шла рядом с братом. Родя плакал, размазывая слезы по лицу. Васена знала, что он винит себя в гибели Ждана, — почему на лестнице не был первым, почему не уберег друга?

Поравнявшись с Жданом, маленький барабанщик опустился на колени. Он положил на бездыханную грудь веточку брусники, осенние травы, которые лишь накануне они собирали вместе. Травы еще не успели завянуть.

Бухвостов стоял на коленях рядом с Васеной. Он смотрел на ее строгое лицо, повзрослевшее как-то сразу, в один день. Васена старалась не видеть, как опускали убитых в братскую могилу. Провела рукой по лицу. Оно было мокрым. Крупными хлопьями падал первый снег.

Солдаты в молчании проходили у края могилы, и каждый бросал горсть земли. Высокий курган поднялся вровень с крепостной стеной. Мерзлые комья осыпались со скатов.

Снова выстрелили пушки. В крепости не нашлось колоколов. Петр ударил в железный лист, подвешенный на веревке. Был полдень.

Солдаты вслед за бомбардирским капитаном вышли за стены, на берег острова. Ладожский ветер крутил и рвал снежную завесу. Темная озерная вода медленно, мерно поднималась и опадала.

Петр на ходу подхватил обгоревшую штурмовую лестницу. Приставил ее к воротной башне. Не торопясь полез с перекладины на перекладину. Лестница гнулась. В правой руке у бомбардирского капитана был молоток, гвозди он держал в зубах.

На последней перекладине он выпрямился и достал из камзола ключ от крепости. Коротко, но сильно взмахивая молотком, прибил ключ над воротами.

Не оборачиваясь и не повышая голоса, хорошо зная, что люди внизу услышат, бомбардирский капитан сказал очень обиходно и просто:

— Крепость сию будем звать «Шлиссельбург», сиречь по-российскому — «Ключ-город». То и в самом деле ключ к Неве и к морю.

Мокрый снег все падал и падал. Он выбелил волосы Петра, залепил глаза, таял, растекался струйками. Петр слизнул снежинки с губ…

В этот день Шлиссельбург получил городской герб: ключ над боевым щитом.

Такой же герб — с ключом и щитом — был дан сержанту Сергею Леонтьевичу Бухвостову.

Кончились девять десятилетий Нотебурга. Орешек начинал свой новый век.