Невская легенда

1. СТРОЯТСЯ БАСТИОНЫ

В Шлиссельбург понаехала родовитая знать. Показаться государю, в добрый час испросить милости. Повозки и лошадей оставляли в береговом лагере, сами переправлялись в крепость. Страшась и кланяясь до земли, говорили Петру славословные речи.

Бомбардирский капитан не слушал, сосредоточенный в своих мыслях. Он ждал из-за шведского рубежа ответного удара. Если придут с отмщением, только сейчас. Потом, когда проломы в стенах будут заложены, а войска отдохнут, уже нечего опасаться. Шведы могут появиться от Нарвы или Выборга, наконец от Ниеншанца. Надо было спешно возводить укрепления.

Петр заставлял работать всех, без разбора. Он только что отменил старинный обычай, по которому подданные становились перед царем на колени. Отменил потому, что тут, на Неве, в осеннюю непогодь земля плывет грязью.

Сейчас, в дни тревоги и ожиданья, не мог он видеть людей, не занятых делом; холеные, чистые руки, унизанные перстнями, вызывали гнев. Он совал лопату разодетым в шелк придворным, гнал их на бастионы. Рыть землю. Таскать камни.

Могучи стены Орешка. Высоки башни. Задумано укрепить Шлиссельбург по науке, именуемой фортификацией. Надобно встретить врага раньше, чем он подойдет к стенам и приставит лестницы. Для того у подножия башен выдвигаются вперед хитроумные бастионы, сделанные из земли и камня. Два фаса сходятся острым углом. Они расколют колонны штурмующих, как бревенчатые быки перед мостом разбивают лед. Бастионы достаточно велики, чтобы разместить в них крупный отряд с мушкетами и пушками.

Но берега острова размыты водой. Прежде всего — утвердить берега. Из полков отобраны лучшие плотники. Они сколачивают клети из бревен, опускают их в воду, забрасывают камнями. В речное дно, по всему очертанию острова, вбивают ряжи.

Петровская армия поснимала мундиры. Не солдаты — работные люди вгрызаются в землю, кидают ее полными лопатами, рвут порохом, мельчат огромные валуны. Стучат топоры, остря бревна.

В двух местах, со стороны Ладоги и со стороны Невы, поднялись непомерно большие махины, на манер стенобитных. Но в них дубовая, подвешенная к вервяной снасти баба бьет не в бок, а вниз, с треском и громом вгоняет бревна в землю. «У-ух! У-ух!» — гремит баба.

Возводятся бастионы перед башнями. На воро́тной работает Петр, руки в ссадинах, штаны подвернуты на тощих ногах. На угловой башне — канцлер российского государства Федор Алексеевич Головин. На соседней — только что прибывший из Москвы, не успевший даже переодеться, постельничий Гаврила Иванович Головкин. Под началом у них — сотни людей. Работают по колена в ледяной, быстрой воде.

Капитан бомбардирский от воротной башни бегает по острову, орет, ругается. Мнится ему — всё делают не так, не сноровисто, без разума.

Около Головкина задержался, посмотрел, как он белыми пальцами тычет, показывает солдатам, куда ряжи опускать. Головкин увидел царя, побледнел, засуетился.

Петр ногой пнул бревно, туповато затесанное, сунул топор постельничему:

— Руби!

Гаврила Иванович неловко ударил, лезвие скользнуло по мокрому дереву. Петр зло округлил глаза:

— Крепче руби!

У Головкина разъехались по шву лазоревые, дорогого бархата штаны. Видна белая рубаха. Зазорно.

Петр ухмыльнулся. Размахивая волосатыми ручищами, побежал к Флажной башне. Два дня назад над нею развевался шведский флаг. Теперь полоскался по ветру петровский зеленый штандарт. Строившийся здесь бастион вдавался в озеро. Работали семеновцы вместе со своим полковником.

Спутались в махине веревки. Баба застряла в выси. Бомбардирский капитан с разбега ухватился за пеньковый конец, кричит Голицыну:

— Чего смотрел? Заводи снасть!..

Сергей Леонтьевич Бухвостов долго стоял на мысу у Флажной башни. Ладога дышала холодом. Но сержанту не хотелось уходить. Жадно смотрит-не-насмотрится на озерное раздолье. Запоздалая чайка с криком пролетела к синему дальнему берегу.

— Вольно тут, хорошо, — говорит Бухвостов Голицыну.

Петр, накричав, убежал на другой конец острова, и князь успел позабыть его гневные слова. Скроил рожу, показал, как бомбардирский капитан шагает, по-журавлиному вытягивая ноги…

С того часа, когда Сергей Леонтьевич повидал Голицына на штурме, проникся к нему уважением. Так солдат уважает солдата, с которым рядом в битву идет, пополам делит и хлеб, и судьбу.

Узнав, что Михайла Михайлович стал владельцем села Оглоблино, сержант порадовался. Тогда же решил — надо с полковником поговорить начистоту. Он все поймет, уразумеет, поможет. Но не было случая для такого разговора. Сейчас время подходящее.

Голицын положил руку на плечо Бухвостова.

— На холодке дышится легко, — сказал Михайла Михайлович, — а гляди-ка, скоро морозы пожалуют…

Сергею Леонтьевичу вдруг с удивительным ощущением яви припомнились бойкие, с золотинкой глаза Ждана Чернова. Ему уж не полюбоваться этим простором, не наполнить грудь осенней, бодрящей стужей.

— В семеновском полку, — повернулся Бухвостов к Голицыну, — воевал солдат из твоего теперешнего села, Жданом звали.

— Рыжий-то? — откликнулся Михайла Михайлович. — Отвоевал он, а жаль. Сметливого холопа я потерял.

— Ты потерял холопа? — внезапно холодея недобрым чувством, переспросил Сергей Леонтьевич. — Солдат погиб, как настоящий герой. А ты говоришь — холоп!

— Так кто же он? — Голицын взметнул свои соболиные брови. — После войны, вернулся бы Ждан в деревню, может, я его старостой бы поставил… Я князь, он холоп. Это уж от бога… Ты что, Леонтьич?..

Бухвостов вывернул плечо из-под руки Голицына. Конечно же, он прав. Ничто не изменилось. На приступе, под огнем, командир семеновцев крикнул солдатам: «Братья!». Так что же, он и сейчас будет называть их братьями?

И опять, опять припомнились смелые глаза с золотинкой…

Сержант подумал о себе — он природный конюх, и мыслит, как конюх. Не понять ему князя, гедиминовича, владеющего неисчислимыми богатствами и людьми, смердами, рабами.

Сергей Леонтьевич угрюмо зашагал прочь.

Голицын озадаченно повел бровями. Что это, право, нынче все недовольны им. А он собой вполне доволен. И день такой славный.

Михайла Михайлович вернулся к солдатам, распутавшим снасть, но еще не подтащившим бревна к махине. Он по-петровски ощетинил усы и петровским баском рявкнул:

— Копаетесь тут!..

Летят дни. Солнце, встав над Ладогой, застает русских воинов в трудах. Уходит солнце на покой, а они все копают, рубят, отлогие берега острова выкладывают булыгой. Работают от света до света. Строят в крепости бастионы.

Начинался ледостав. Из озера выносило в Неву серые льдины. В протоках они кружились, сталкивались, ломались с гулким треском.

Теперь уже ясно, что шведы не скоро соберут силы, и вряд ли вернутся к Орешку. Не опомнились еще от поражения.

На всякий случай в Шлиссельбурге был размещен гарнизон — три полка с достаточным запасом ядер, пороха, продовольствия. Остальные пехотные полки ушли в Псков и Новгород на зимовые квартиры[7].

Щепотев попрощался с Окуловыми. На островном бережку обнялись, расцеловались. Отец и сын водой отправлялись к себе, в Олонец. Спешили, опасаясь, не затерло бы лодку льдом. Щепотеву — держать путь в другую сторону.

Гвардейские полки Преображенский и Семеновский чинили амуницию. Одевали чехлами знамена. Кормили лошадей перед дальней дорогой.

Со всей армии собрали лучших литаврщиков, гобоистов, сиповщиков. Среди них был и Трофим Ширяй.

Гвардия шла к Москве.

2. БЕЛОКАМЕННАЯ

На дневку остановились в Вышнем Волочке.

Сергея Леонтьевича потянуло побывать в Оглоблине. Он оседлал коня и по ранней пороше поехал в село.

Мелкая речушка замерзла до самого дна. Знакомые петляющие берега занесло снегом; конь проваливается по брюхо.

В селе было тихо. На соломенной крыше амбара лежала зубьями вверх борона. Где-то мычала корова. Собачонка вывернулась из подворотни, лениво залаяла.

Лишь на боярском подворье людно. Не слезая с седла, Сергей Леонтьевич увидел князя Голицына, окруженного дворней.

Стоял он почти на том же месте, где Бухвостов впервые свел знакомство с Оглоблиным Меньшим. Но не было собачьих свор. Не было и шутов с дудками.

Молодой черноусый полковник, красиво избоченясь, говорил что-то своим новым крепостным. Говорил строго, но милостиво — так казалось по выражению его лица. Лысый старик стал на колени, лбом стукнулся о пол, подполз, поцеловал княжескую руку…

Бухвостов толкнул коня шпорами, поехал к краю села.

Возле хатки на обрыве соскочил, подошел к колодцу. Вода в нем совсем высохла, виднелось промерзлое комковатое дно.

Хатка осела на бок, бревна расщелились. В пустые оконницы нанесло много снега.

Повернув за угол, сержант увидел Родиона. Он стоял с опущенной головой, руки сжаты на груди.

Немой заметил Сергея Леонтьевича, но даже не повернулся к нему. О чем думал солдат? Об отце с матерью? О семье, которой нет? А может быть, просто о хате — надо бы подпереть ее, не то совсем развалится…

Долго не решался сержант подойти к немому. Потом легонько тронул его за руку.

— Полно, Родя. Поедем.

Солдат выпрямился. Его конь стоял у прясла; разогрев дыханием снег, пощипывал прошлогоднюю траву. Бухвостов разглядел деревянный сундучок, притороченный к седлу.

Сержант и Родион отправились через все село пешком, Лошадей вели в поводу.

За гумнами около избы, похожей на сараюшку, немой начал торопливо отвязывать сундучок. Взял его в обе руки. Подошел к двери и остановился, словно запнулся о порог.

Подумал, тяжело вздохнул и плечом толкнул дверь. В избе было темно. Сергей Леонтьевич не сразу заметил старую женщину, сидевшую одиноко за столом. Она узнала немого. Подошла к нему, ласково сказала:

— Родюшка…

Но увидела сундучок, отшатнулась.

Немой поставил сундучок на стол. Женщина боязливо, веря и не веря, на что-то еще надеясь, протянула руки, подняла крышку. В сундучке лежал солдатский мундир, ременная портупея. Все это — незнакомое, чужое — прочь, прочь. Но вот белая свитка. Женщина узнала петельки, обметанные ее рукой. Заголосила.

Только теперь Бухвостов понял, что перед ним мать Ждана Чернова.

И она припомнила сержанта. Сухими, светящимися в сутеми глазами она посмотрела на него. Крикнула с ненавистью:

— Ты увел моего сына на царскую службу… Будьте же вы прокляты вместе с вашим царем-ненасытой… Жданушка, родимый…

Женщина зарылась лицом в свитку, затихла.

— Прости, мать, — еле слышно проговорил Сергей Леонтьевич, — прости ради бога, — и, осторожно ступая, вместе с немым вышел из хаты.

Холодным декабрьским утром Москва встречала победителей Нотебурга.

Огромный, запорошенный снегом город с ночи прибирался. Вестовые скакали из Кремля на окраины. Бояре и духовенство в каретах, поставленных на полозья, мчались к Всесвятской заставе. С колоколен плыл торжественный ранний благовест. Жители сбегались на Тверскую.

Москва оживленно шумела. С высоких приречных скатов она виднелась вся — город в городе и еще город.

Москва открывалась высоким земляным валом с густым частоколом наверху. На обочинах дорог лепились серые избушки Земляного города. За ним тянулись шумливые слободы, опоясанные каменной стеной Белого города. Тут жила мастеровщина и служилый люд — бронники и медники, зелейщики и сыромятники, серебряники и шорники.

Но все это лишь присказка к Москве. Таких домишек, таких кривоколенных улочек на Руси много. Только тут их сгребли в неоглядно большую кучу.

Настоящая столица начиналась за стенами и башнями Китай-города. Здесь в гостиннодворских амбарах — товары со всего света. В торговых рядах услышишь немецкую и персидскую и всякую другую иноземную речь.

Отсюда хорошо виден раскинувшийся на обширном холме у слияния Неглинной с Москвой-рекой Кремль, истинное чудо из чудес. Весь — белокаменный. За громоздкими зубцами стен, за суровыми древними башнями — золотое многоглавье соборов, приказные хоромы, дворцы. А над ними, как свеча, вскинута в небо колокольня — Иван Великий. С его маковки видно все окрест на десятки верст. Врагу не подойти нежданно.

У царева дворца в Кремле имя простое — «верх». Дела всей русской земли, как в кулаке, зажаты в «верху».

В этот день, еще до зари, народ начал собираться к Кремлю. Спешили конные и пешие. Вершники, помахивая плетями-семихвостками, прокладывали путь боярам, послам, именитым государевым людям.

Петровские войска вступили на Тверскую улицу, миновав трое триумфальных ворот. Гремели литавры. Над толпой взлетали в воздух шапки. Озорные мальчишки крутились под лошадиными копытами. Кони храпели, становились на дыбы.

Смолкли литавры. В воздух врезалась барабанная дробь. Вопя от восторга, мальчишки бежали за самым маленьким в ряду барабанщиком, русым, сероглазым хлопчиком.

Под развернутыми знаменами шел Семеновский полк. Солдаты — в зеленых мундирах, и только полковник Голицын — в синем. Преображенцев вел полуполковник Дмитрий Карпов, бледный, еще не оправившийся от ран.

Впереди головной роты гарцевал на игреневом иноходце Михайла Щепотев. Из-под копыт летели комья снега. Молодки, прикрываясь рукавичками, поглядывали на сержанта.

Пешком шли пленные шведы, вперемежку солдаты и офицеры. Они шли торопливо, стараясь укоротить тяжкий для них путь. Одни тревожно озирались, другие понуро смотрели под ноги.

За взятым в Нотебурге шведским стягом, который несли копьем вниз, ехал во главе бомбардирской роты капитан Петр Михайлов. Одутловатые щеки разгорелись, рот непослушно ползет на сторону. Длинные ноги ищут, не находят стремян.

За ним покачивается в седле «первый российский солдат» Сергей Леонтьевич Бухвостов. Кажется, он не замечает ликующей толпы, глядит поверх голов.

Широкая Тверская будто сузилась, зазвенела переливчатыми криками, когда на нее выкатились пушки и мортиры — знатный трофей, добытый в Нотебурге. В столицу привезли восемьдесят пушек, все исправные. Каждому москвичу хотелось дотронуться, пощупать эту боевую, ныне молчащую медь.

Величественный, в напудренном парике, гордо поглядывая вокруг, подлинный триумфатор, трясся в возке фельдмаршал Борис Петрович Шереметев. Рука, унизанная перстнями, сжимала табакерку.

В приличном отдалении, чтобы не беспокоить фельдмаршала скрипом колес, ехало двадцать обыкновенных телег, доверху нагруженных шведскими мушкетами и пистолями.

На последней телеге, привалясь к грядке, сидел Трофим Ширяй. Он дудел в берестяночку, хорошо зная, что в грохоте воинского шествия никто не услышит ее простого, деревенского голоса. Для себя самого наигрывал.

Трофим смотрел на Москву широко раскрытыми глазами. Народу-то, народищу! Что же, ты и вправду, Москва-матушка, слезам не веришь?..

Вот так начинался праздник во славу и в честь освобождения Орешка[8].

3. «ОГНЕННАЯ ПОТЕХА»

Шлиссельбургские торжества в Москве продолжались долго. Они закончились «огненной потехой», сожженной на Красной площади.

Солдаты, приведенные с берегов Невы, находились на постое в пригородных селах Преображенском и Семеновском. В Москву отпускали не часто, опасаясь озорства. Службой не донимали. Как-никак — праздник добыт их руками.

Посмотреть «огненное действо» отпустили многих, на целый день, но с самым строгим наказом — к полуночи вернуться в села.

Брат и сестра Крутовы на праздник не просились. В Преображенском искали они могилы своих родителей. Соборный псаломщик, под великой тайной, на старом, заброшенном кладбище показал им место, где хоронили замученных в застенке Преображенского приказа. Это были едва приметные над землею холмики, без крестов, даже без имени погребенных. На одной такой могиле Родион и Васена разгребли снег; насыпали хлебных крошек, чтобы птицы слетались…

В полковой стан брат и сестра вернулись вместе и порадовались непривычной тишине в палатках и хатах. Почти все ушли в Москву.

Трофим Ширяй спозаранку увязался за Бухвостовым и Щепотевым. Но знал бы сиповщик, что ждет его в белокаменной, — пожалуй, и не спешил бы.

Начался же этот день удачливо. Солдат и оба сержанта долго ходили по узким, заполненным людьми улицам. У Трофима, как говорится, глаза разбегались. В толпе толкались разносчики, выкликали свой заманчивый товар.

— Вот сбитень! — басил здоровенный мужик, ухватив под мышку бочонок с затычкой. — Сбитень горячий, пьет приказный, пьет подьячий!

Старуха, замотанная в теплый плат, заливисто и без останова выпевала над корзинкой:

— По ягоду, по клюкву, по хорошу, крупну!

— Патока с инбирем! — слышался голос, а чей — не видать; плывет глиняный жбан над головами. — Варенная с инбирем!

Солдат и сержанты поели гречневых пирогов, запили киселем. Потом присоседились к рослым молодцам, которые у Иверских ворот играли в бабки. Да, видать, напрасно: из троих только Щепотев умел с одного удара вышибить кон. А Сергей Леонтьевич, как ни кинет биту́, все мимо. Пришлось бы ему, при своем звании и седине, провезти на закукорках веселящихся молодцов. Троха шутил над Бухвостовым:

— Это тебе не Нотебург брать!

Но, когда проигрыш стал уже совсем явным и здоровенный парень собирался прокатиться на неудачливом игроке, Ширяй рассвирепел:

— Ты одурел, что ли? — набросился он на парня. — Это же сержант государева войска. А ну, садись!

И подставил свою спину. Ничего не поделаешь, долг платежом красен. Под улюлюканье молодцов Трофим вприскочку провез оседлавшего его победителя.

В бабки решили больше не играть.

Ходили по лавкам. Слушали балалаечников. Отведали горячих блинов. Статная, краснощекая повариха торговала ими посреди улицы. Из стянутой обручами кадушки валил вкусный пар. Похвалили блины. Похвалили повариху.

В полдень Бухвостов, Щепотев и Ширяй оказались в тупичке, около листа, прибитого к тесовому забору. Лист был исписан кривыми строчками. Сергей Леонтьевич прочитал вслух:

«Сим всему миру являет Яков Андреев сын Гасениюс, часового дела мастер, что на дворе окольничего Головина, у Николы на столпах, установлено счастливое испытание, по иноземчески называется лотерея, где всем охотникам или охотницам вольно свою часть испытать, како добыть тысячу рублей за гривну».

Трофим выслушал и недоверчиво переспросил:

— Тыща рублей за гривну? Такого быть не могет.

Бухвостов закончил чтение:

«В сем деле будет равная оправа, како вольному господину, тако же и рабу и младенцу без всякого обмана».

Пошли разыскивать Гасениюса. Сделать это было нетрудно. Церковь Николы на столпах высокой колокольней громоздилась над хибарами. Часовщик жил в доме, за тыном. Здесь толпилось уже немало пожелавших испытать свое счастье.

Всего заманчивее — не деньги, а выигрыши вещественные, заполнявшие двор. Тут были пестро раскрашенные короба́, женские полушалки и мониста, глиняная посуда и даже всякая живность: куры, индюшки в клетках, теленок, высунувший лобастую голову из хлева.

Устоять перед таким соблазном невозможно. Многие уже отдали свои гривенки пронырливому Гасениюсу. Для многих почтенный слепой старец тянул из шапки ярлыки или лоты, только всё пустые.

Бухвостов и Щепотев попробовали и ничего не выиграли. Так как у Трохи денег не было, они сложились и дали ему гривну. Ширяй подошел к слепцу.

Старик протянул ему лот. Гасениюс взглянул, заволновался, завздыхал. Вошел в хлев и вывел оттуда белого козленка.

— Выиграл! — завопил от радости солдат. — Мне бог дал, а вам посулил.

Сержанты поудивлялись Ширяевой удаче.

— Да что ты с козленком-то будешь делать? — поинтересовался Сергей Леонтьевич.

За всю жизнь у Трохи никогда ничегошеньки не было. А тут — целый козел. Солдат накинул веревочную сворку, потащил свой выигрыш со двора.

Надо было спешить. Вечерело. Не опоздать бы на «огненную потеху».

До Красной площади добрались уже затемно. Площадь колыхалась множеством заполнивших ее людей. Все смотрели в небо, ждали. И вдруг из тысяч и тысяч глоток вырвалось:

— Началось! Началось! Ух, знатно!

Небо расцвело пестрыми верховыми огнями. Они взрывались, угасали. А на смену им с земли летели с треском и завыванием новые узоры, сотканные из разноцветного пламени.

У кремлевской стены осветились трехсаженные щиты. По краям и по всему контуру рисунка горели яркие фитили.

На одном щите архангелы с крыльями за плечами держали развернутый свиток. Ширяй сразу узнал нарисованный на нем Нотебург, с островерхими башнями и дымом пожарища. Это было понятно. Наверху свитка две склоненные фигуры зачем-то протягивали венок лысому старику. Вот уж тут ничего не разберешь.

Бухвостов неторопливо объяснил:

— Сие есть аллегоря. Богиня мудрости Паллада и бог войны. Марс венчают ученого монаха Бертольда Шварца, яко он изобрел порох…

Другой щит еще великолепней: фрегат под всеми парусами, минуя стены крепости, плыл в море. Надпись гласила: «Желания его исполняются».

Третий же щит был загадочен. Он изображал существо с двумя лицами — старческим и юным. В его правой руке зажат ключ, в левой — замо́к. Надпись ничего не объясняла: «Богу за сие благодарение, о сем прошение».

Сергей Леонтьевич мог только растолковать, что двуликое существо — опять-таки древнеримский бог Янус, бог всякого начала. За что благодарение — уразуметь нетрудно. Но о чем прошение? Почему ключ в руке — ясно. Это теперь уже всем известный знак Шлиссельбурга. А замо́к? Зачем замо́к?..

Щепотев, не любивший отягощать себя напрасным раздумьем, заметил:

— Поживем — увидим.

Через минуту начался такой шум и грохот, что человеческий голос не услышать. Померкли щиты, угасли узоры в небе. Запылали низовые огни на Москве-реке.

Причудливые жар-птицы носились над водой. Лебеди изгибали стройные шеи. Стаи уточек ныряли и вдруг, взметнувшись в воздух, взрывались, рассыпая слепящие искры.

Трофим любовался невиданным зрелищем. Вот праздник, так праздник! Солдат держал козленка на руках, чтобы в толпе его не задавили.

Закончилось «огненное действо». Народ с площади не расходится. Толпятся, перекликаются.

Такое веселье очень понравилось Ширяю. Он хотел сказать об этом сержантам. Оглянулся, а их нет. В людской сутолоке потерялись. Трофим попробовал окликнуть товарищей — никто не отозвался.

В толпе он увидел четверых знакомых солдат-преображенцев. Очень обрадовался им. Преображенцы спрашивают:

— Ты чего с козлом?

— Выиграл.

— Вот удача!

На Спасской башне пробило полночь.

Трофим от ужаса так и присел с козленком в руках.

— Робята, припозднились мы. Что делать?

— Не иначе, спустят нам шкуру батогами, — мрачно молвил один из преображенцев, которые, так же как и Ширяй, не уследили за временем.

— Бежим, робята, бежим!

Ширяй и за ним четверо пустились вприскочку по темным улицам. Но до Преображенского далеко. Не добежать.

Из переулка выехала карета. Просторная, с расписными дверцами. Впряжены в нее были парой рослые гнедые лошади.

Трофим выскочил на середину дороги:

— Сто-ой!

Кучер видит — подходят еще четверо. Натянул вожжи. Распахнулась дверца кареты. Старая важная боярыня замахала на солдат руками, прокричала что-то гневное, непонятное.

Сиповщик, поклонясь, с учтивством просил помочь в беде, довезти до Преображенского. Боярыня зашлась от крика. Но другого выхода у солдат не было. Трофим осторожненько водворил старуху на место. Впихнул в карету козленка. Велел преображенцам:

— Садись!

Кучеру:

— Гони!

Помчались, кто стал на полозья, кто на дверные ступени. У лошадей — пена с губ. Живо доехали до села. На прощанье сказали кучеру:

— Спасибо, выручил. Езжай по-здорову!

Утром в селах Преображенском и Семеновском начался розыск: кто из солдат разбойным делом угнал карету с лошадьми? Карета была не чья-нибудь, а самого фельдмаршала Шереметева, и находилась в ней его почтенная супружница, которая перепугалась до полусмерти. Кто злодей?

Никто не признавался. Наверно, так и не сыскали бы виноватых, но кучер запомнил, что у одного солдата был на руках козленок. А кто же в полку не знал про ширяев выигрыш? Вон он, выигрыш этот, бегает по селу, задрав хвост, и верещит во всю свою козлиную глотку.

Шереметев собирался крепко наказать Ширяя. Но заступились Бухвостов и Щепотев: никакого разбойного умысла не было. Солдат побоялся нарушить приказ. Со страху наглупил. Солдат боевой, калечить его батогами жалко.

Велено было сиповщику с первой оказией убираться из Москвы.

Михайла Иванович Щепотев утешал Трофима:

— На днях я в Орешек еду. Собирайся.

Ширяй загрустил. Козленка отдал первой встретившейся нищенке. На судьбу свою сетовал:

— Нет Трохе места в Москве. Эх, горе — что море; не переплыть, не вылакать.

4. «ДОМНИЦА»

За сотни верст от Москвы, занесенный снегами, нес свою солдатскую службу Шлиссельбург.

Скованная льдом, стала Нева. Конные дозоры уходили в сторону Корелы и в сторону Ниеншанца. В башнях и бастионах менялись караулы.

Жизнь в крепости и в ее окрестностях прочно налаживалась. На левом берегу выросла деревенька — землянки, шалаши, хаты, — всего дымов[9] двадцать. Вернулись из лесов ушедшие на время осады приневские жители. Это были коренные русские, но многие из них говорили по-шведски.

У подножия Преображенской горы появилась длинная, низкая изба. Здесь с утра до вечера стучали станы. Ткали парусное полотно. Работа считалась наказанием. Ткачих прислали с обозом из Подмосковья, Твери, Рязани — отбывать разные свои вины.

На острове, в самой крепости, отстроили сгоревшее жилье. Здесь же появилась небольшая верфь. Солдаты набирали из гнутой сосны бока и днища ладей.

На мысу, вдавшемся в озеро, дымила заправская литейная изба. Дым валил не только из черной, закоптелой трубы, но и сквозь неплотно пригнанные бревна стен.

Просыпались в крепости рано. В утренней полутьме солдаты уходили на посты. В полдень, в час шлиссельбургской виктории, в морозном воздухе разносился долгий звон: били в железный лист. Ночью Шлиссельбург затихал; лишь изредка неярко мелькнет светец то в одном, то в другом оконце.

Жизнь устоявшаяся, мерная. Но в любой час готовая обернуться боем. И тогда засверкают тесаки, взревут мортиры. Пока же все тихо.

Внезапно неведомо откуда появились слухи, один страшнее другого. Будто по ночам над крепостью летает трехглавый змей, брюхом задевает о верхушки башен. Иные говорили, что это вовсе не змей, а нетопырь, человеческой крови ищет.

Молодые солдаты-подчаски обмирали от страха, чудились им дикие голоса. Бывалые вояки крутили усы, хитро щурились. Рассказчику, клявшемуся «лопни мои зенки», не только видевшему летучего змея, но даже ощутившему вонючее дыхание горячей пасти, они говорили:

— Знаем, знаем. Заливаешь. Поди, Логашка опять над медью мудрит.

Логин Жихарев действительно мудрил над медью. Он создавал колокол, первый шлиссельбургский колокол. По стародавнему обычаю, в таком случае полагалось врать. Чем страшней и хлеще вранье, тем звончей получится металл. Обычай этот нерушимо исполнялся и в Орешке…

Пушкарь и литец построил в мастерской избе малую домницу. В ней плавил медь. Рядом с домницей в землю врыты формы. В одной из них — колокол.

Но для Жихарева эта работа — вроде пробы сил. Надо было поразмять руки. В боях не позабылась ли литейная хватка? Даже боязно за настоящее дело браться. Может, был мастер, да нет его? А настоящее дело — пушечное литье.

Логин и жил в своей мастерской. Спал на охапке соломы. Но спать приходилось урывками. Уж раз горит огонь в домнице, гасить его нельзя.

Помощников у литца немало — полсотни солдат. Работы у них — через край много. Надо в лесу нарубить отборных березовых дров и переправить на остров. Надо достать плотной земли для формовки, высушить ее, просеять, как бабы муку для пирогов сеют, чтобы — ни комочка и легкость появилась пуховая. Еще нужно старые шведские мортиры на куски разбить для переплавки.

За всем усмотри, все покажи. Логин исхудал, в запавших глазах — дума, лицо в копоти, нос даже лоснится от сажи.

А тут еще из Пушкарского приказа с нарочным прислали грамотку, что разослана по всем литейным дворам — Московскому, Новгородскому, Псковскому. Грамотка грозная:

«Буде мастеры учнут пушки лить кривороты и со всякими охулками, худые и к делу негодны, и им сказать, буде в том не исправятся, быть из них кому повешену».

Литец бросил бумагу в печь. Не нужна ему погонялка. Многажды слышал, как мортиры пламенем дышат, так скрипа дьячковского пера убояться ли? Нет, не из страха Логин днем и ночью не отходит от домницы.

Тяжело кипит медь. Только один Жихарев знает, когда и сколько присадить к ней олова. Заслонив глаза ладонью, следит за цветом огня, за цветом металла. Лохматая голова повязана мокрым платком, и все же пахнет паленым, от жары волосы кукожатся, тлеют.

Жихарев выходит из избы отдышаться. Над белой Ладогой плывут предвечерние тени. Ветер метет снега.

Красной, обожженной рукой литец отрывает от застрехи ледяную сосульку, с хрустом разгрызает ее.

Долго еще Логин стоит на мысу, впитывая в себя эту благостную тишину. Медленно поворачивается и, нагнув голову в дверях, исчезает за порогом мастерской.

В литейной избе на длинных деревянных козлах лежит глиняная пушка. Жихарев оглаживает ее ладонями, стучит костяшками пальцев, хорошо ли затвердела…

Кому он ведом, труд мастера, создающего нужное людям, для войны, для жизни?

С неделю назад здесь же, на козлах, лежала толстая струганая жердь, обвитая соломенным жгутом. Никто не видел, как мастер, вращая вороток, набрасывал на жердь глину. Слой за слоем. Сначала мешал состав с молотым кирпичом. Потом добавлял в глину шерсть, потом конский навоз. Деревянным шаблоном мерял, выравнивал, срезал излишек глины. Каждый слой сушил до чистого звона.

И вот — под руками мастера уже не жердь, а пушка, но пока рыхлая, толкни — рассыплется. Ужо будет у нее и могучее медное тело.

Надо разложить костры под формой, закалить накрепко и кувалдой выбить из нее жердь с соломой. Теперь у пушки и ствол есть. Но это еще полдела. Логин обмазывает форму толстым слоем сала. И опять — глина, глина. До боли в пояснице мастер клонится над чаном, набрасывает на форму глиняный кожух. Снова сушит огнем. Да для верности оковывает все сооружение железными обручами.

Логин не считает, дни ли, часы ли летят за работой, не замечает смены дня и ночи. Засыпает тут же, у чана: нет сил доползти до подстилки.

Отдыхает недолго. Кажется, вот только сейчас опустил веки. Солдат трясет его за плечо:

— Выйди-ка на улицу. Глянь.

Жихарев накинул овчинную шубу на плечи. Утро солнечное, глаза ломит от обилия света. Литец пятерней разминает лицо, сбрасывает с него остатки сна. Видит — окруженный солдатами, на бочонке сидит сам Трофим Ширяй. Все на нем — и мундир, и шинелишка — с иголочки новенькое. Треуголка надета лихо, наискось. Лицо красное, остренький нос — пипочкой — гордо задран кверху.

Разглагольствует сиповщик про Москву, про невиданную «огненную потеху». Но почему-то на солдат самое большое впечатление производит Трохин рассказ о том, как в белокаменной по случаю шлиссельбургского праздника всем раздавали пироги, безденежно и досыта.

— Робята, — колотил себя в грудь Ширяй, — чтобы мне провалиться на этом месте…

Увидел чумазого Жихарева, милостиво помахал ему ручкой:

— Здорово, Логаша — Железный нос.

И продолжал еще громче, чтобы литец, стоявший поодаль, мог услышать каждое слово:

— Нонече нам, шлиссельбургским, в Москве великий почет. Всем до единого. В особицу привечали Бухвостова, Щепотева, ну и, конечно дело, меня. Никак не пойму, как люди прознали про геройство наше…

— Чего же ты больно скоро из Москвы вернулся? — спрашивает кто-то из солдат. — Погостил бы еще.

— Никак нельзя, — озабоченно произносит Ширяй. — Михайле Иванычу Щепотеву и мне господин фельт-маршалк так и сказал: без вашего присмотру Орешек оставлять не годится. Поезжайте.

Жихарев закинул руки за голову, потянулся, хрустнул суставами.

— Главный брехун приехал, — отметил он, — пора заливать.

Мастер затенил глаза, посмотрел на солнце, прикидывая время. Крикнул подручным:

— К печи!

Слова прозвучали властно, как команда к бою.

Не прошло и часа — искры столбом вырвались из трубы литейной избы, озарили небо и снега.

Логин утаптывал землю и копал канавку от домницы к формам. В последний раз посмотрел, как кипит металл, помешал в печи длинной деревянной палкой, сразу занявшейся синеватым пламенем. Это называлось — «дразнить медь». Она на-кипу́ грозно ворочалась, урчала, выбрасывала тяжелые всплески.

Оглядев мастерскую — все ли на местах, литец пробил замазанную глиной летку. Сразу стало светло, будто солнце краешком заглянуло в избу. Медь двумя искристыми ручьями потекла в формы…

Отливки остывали несколько дней. В эти дни Жихарев не пускал в мастерскую даже подручных. Позвал их, только когда пришла пора поднимать формы из земляных ям. К литейной избе сбежались солдаты со всей крепости.

Толстые веревки туго натянулись на подъемных блоках — «векшах». Над ямами показалось нечто громоздкое, грузное, бесформенное. Под ломиком посыпались глина, угли, кирпичи. Жарко глянула медь.

Новая мортира Логина Жихарева была поставлена на верхний настил в воро́тную башню, которую теперь называли Государевой.

А колокол, отлитый в одно время с пушкой, повесили на столбчатые подпоры взамен железного листа.

Солнце стояло над головой. Литец со всего размаха ударил в новехонький колокол.

Над островом, над льдистой Невой поплыл густой, далеко слышный звон. Голос у шлиссельбургского колокола совсем не церковный: глуховатый, но зычный.

Поспешания ради он был отлит из пушечной меди.

5. СЕРМЯЖНОЕ ВОЙСКО

Не пышно, все же весело встретили приход нового 1703 года. На Неву из Москвы возвращались шлиссельбуржцы — такое имя утвердилось за теми, кто освобождал Орешек.

Вернулись Бухвостов с Родионом Крутовым и маленьким барабанщиком. Капитан бомбардирский в ту же пору укатил из Москвы, но не в Шлиссельбург, а в другую сторону, на воронежские верфи, торопить со строительством кораблей.

Гвардия пока оставалась в белокаменной. Приехал лишь Михайла Михайлович Голицын, упоенный славой. Он примчался в санях, запряженных тройкой. Еще дюжина саней везли припасы: хлеб, убоину, мед, брагу. На всем пути княжеский поезд ждали подставы, коней перепрягали.

Тройка, неистово звеня бубенцами, подлетела к крепости. Однако в ворота кони не пошли, испугались темноты. Поднялись на дыбы, поломали оглобли…

В крепости снова потянулись одинаковые зимние дни, без приметных событий. Но однажды дозорные привезли из-под Корелы непонятные, путаные вести. Будто за шведским рубежом начался великий переполох и смятение. Похоже, какое-то неведомое войско вторглось в земли, занятые шведами. С верхушек елей видны пожары. Слышался даже шум боя; но он затих, отдалился.

Все это было так несбыточно, что Голицын ссадил дозорного с лошади, крепко тряхнул его, гневно спросил:

— Спьяна почудилось?

И велел запереть в холодную.

Вскоре другой дозорный подтвердил донесение первого. Опять из порубежного села, где, как известно, стоял вражеский кордон, донеслись выстрелы и крики. Потом все стихло. Разгадать происходившее никто не мог. Голицын решил, что шведские солдаты между собой не поладили, пошумели. В крепости и думать о том перестали.

Миновало немногим больше месяца. Как вдруг среди ясного и спокойного дня постовой, ходивший по верхнему ярусу Головинской башни, выстрелом поднял тревогу. Полковник Голицын прибежал на башню. Постовой показал на далекий берег озера — там, в курящейся снежной дымке, виднелось обширное темное движущееся пятно.

Михайла Михайлович раздвинул трехколенную подзорную трубу. Теперь можно было различить массу конных и пеших. Они приближались к крепости.

Полковник крикнул вниз, чтобы закрывали ворота и готовились к бою.

С грохотом захлопнулись скрепленные железом створы. Дубовые бревна легли поперек. Солдаты засели в бастионах, залегли на стенах. Пушкари разворачивали орудия жерлами к озеру.

Орешек не узнать. Час назад это был шумный городок. Сейчас он сурово притих. Людей не видать. Все на боевых местах, готовы встретить врага.

Голицын не отрывался от подзорной трубы. Видно было, что подходит весьма многочисленный отряд. Ясно различимы шведские шинели. И вот даже — рейтарский королевский флаг у всадника. Флаг он держит необычно, на плече, как жердь.

Михайла Михайлович отстранил подзорную трубу. Пора начинать баталию. Он приосанился и крикнул ликующим, юно прозвучавшим голосом:

— По шведам!

Вестовой, стоявший на башенной лестнице, и другой у ее подошвы, и солдаты на дворе повторили команду. По крепости пронеслось, постепенно затихая, как многоголосое эхо:

— По шведам, шведам, шведам…

Голицын взмахнул саблей.

— Пали!

И снова — от башни к башне, от бастиона к бастиону:

— Пали, пали, пали…

Первой взревела пушка с Флажной башни. Недолет. Сверкая полетели к небу осколки льда.

Отряд остановился. Показался одинокий всадник. Все видели, что он скачет во весь опор, не держась за поводья, размахивает руками и что-то кричит.

Только когда всадник подлетел к стене, в нем узнали Тимофея Окулова и услышали его голос:

— По своим стреляете!

Откуда взялся ладожанин? Что за люди идут от Корелы? Если это в самом деле свои, почему у них шведская одежда и чужое знамя? В крепости терялись в догадках, не умея ответить на эти вопросы.

Между тем отряд подошел совсем близко. Впереди на тощей лошаденке ехал отец Иван. Он был одет по-крестьянски, в полушубок и ушастую рысью шапку. О священническом сане говорил лишь крест на медной цепи поверх полушубка. Понукая лошадь, Окулов-старший немилосердно колотил ее в бока пятками валенцев.

Люди, одетые по-шведски, действительно были шведами. Но их окружали мужики с мушкетами и дробовыми самопалами наперевес. А тот, кто вез рейтарский флаг, сообразив, что путаница может обойтись ему дорого, на виду у всех содрал полотнище с древка и сунул под седло.

Весь гарнизон Орешка выбежал на стены, чтобы полюбоваться странным шествием.

Пока открывали ворота и убирали бревна, ореховцы переговаривались с неожиданными гостями. Щепотев сидел на стене, свесив ноги, и спрашивал младшего Окулова:

— Где побывал, Тимоша?

— Перемерзли мы, — кричал снизу попович, — открывайте быстрее!

После того, как приехавших впустили в крепость, дали им время обогреться, поесть и выспаться, стала известна во всех подробностях история окуловского отряда.

Всю зиму в Олонце во множестве появлялись беглецы из-за кордона. Они приходили оборванные, босые, нередко голодные. В слезах рассказывали, что в Корельском уезде шведы небывало лютуют, обозленные поражением в истоках Невы. Злобу вымещали на мирных жителях — карелах. Выгоняли их из деревень, отнимали хлеб, обрекали на голод целые семьи.

Отец Иван Окулов знал, что петровская армия на зимовых квартирах, а в Орешке оставлен гарнизон лишь на случай осады. Священник решил помочь карелам своими силами. Он посоветовался с прихожанами, и те во всем согласились с ним.

В короткое время отец Иван собрал тысячу человек, готовых вместе с ним отправиться в поход. Отряд этот называли сермяжным войском, потому что входил в него самый простой народ, в большинстве молодые ладожские рыбаки. Вооружены они были топорами, пиками, пешнями.

Сермяжное войско внезапно для врага перешло рубеж, ночью напало на шведскую заставу и захватило огнестрельное оружие. Корелу, где находились главные силы врага на Ладожском озере, обошли. Отряд действовал в приладожских деревнях. Повсюду карелы примыкали к Окулову.

Путь для своего отряда, место и время нападения всегда определял Окулов-старший. В бой же водил сермяжное войско Тимофей.

Налеты были смелы и неожиданны. Шведы несли большой урон. Олончане, хорошо знавшие край, после налета уходили в леса, в дальние села, оставались недосягаемыми.

Всего лишь раз Окуловы потерпели поражение. Но не от врага и, что особенно обидно, на возвратном пути и на земле, куда шведы носа не совали.

О том, как это случилось, Тимофей рассказал друзьям в Орешке, взяв с них обещание никому не передавать то, что услышат.

…Сермяжное войско, пройдя вдоль и поперек Корельский уезд, снова миновало рубеж. Отец Иван решил идти в Шлиссельбургскую крепость, чтобы оставить там пленных шведов.

В большом селе на берегу озера сделали привал, в первый раз среди своих, без опаски. От местных жителей узнали о чуде, приключившемся здесь накануне: объявилась слезоточивая икона богородицы. Сельский батюшка, согбенный, с седоватой косицей, упрятанной под ворот рясы, не замедлил явиться и облобызать Окулова.

О чуде сказал с осторожностью — дескать, господь дал знак. И давно бы пора, ибо жители ладожского села отличаются неверием и неусердием к церкви.

Отец Иван вместе со своим войском решил отслужить благодарственный молебен у чудотворной иконы. Чудо было несомненным. Со старой иконы, в черножелтых тенях, глядел скорбный лик. Едва затеплились свечи, на продолговатых глазах богородицы показались слезы. В золоченый оклад скатилась слезинка, другая…

Олончане стали на колени, и так — коленопреклоненно — выслушали службу.

В свой черед Тимофей Окулов приложился к иконе и, пораженный, провел по губам ладонью. Он явственно ощутил вкус коровьего масла. Ну и штука!

После молебна Тимофей остался в опустевшей церкви. Он принялся разглядывать икону. В уголках глаз богоматери обнаружились почти неприметные скважины. Заглянул он и за подкладку иконы. Вверху, в полом месте, еще держались остатки застывшего масла… Так вот он, источник чудотворных слез!

Разобрался ли отец Иван в том, как богородица льет горючие слезы из коровьего масла? Неведомо. Но когда Тимофей попробовал рассказать ему об открытии в пустом храме, старик нахмурил седые брови, прикрикнул:

— Не богохульствуй!

И поспешил увести отряд из села…

В Орешке отец Иван дождался, когда пленных шведов отправят под охраной в Москву[10]. Все добытое оружие удержал при себе, внушительно заметив:

— Сгодится.

Тимофей остался в крепости. Отец Иван скоро собрался домой. Повел сермяжное войско по льду в Олонец.

На крепостной стене стояли Бухвостов, Щепотев и младший Окулов. Они долго смотрели в морозную, сизую даль, пока последние сани не исчезли за густо летящим снегом.

6. МЕТЕЛЬ

Завьюжило. Да так крепко, что днем света белого не видать.

Утром Логин Жихарев пошел в левобережную деревню сказать, чтобы назавтра приготовили березового угля, не меньше двух коробов. Метель застала его посредине Невы. Сразу исчезла из вида крепость, снежные полотнища заслонили оба берега.

Ветер валил с ног. Снег исколол все лицо. Мерзли даже глаза. Логин не знал, куда идти.

Он уже не шел, а полз, окончательно сбившись с дороги. Больше всего боялся остановиться. Надо двигаться. А сил нет…

Сквозь вой ветра послышался звон, слабый, но ясный. Неужели шлиссельбургский колокол? Не верилось. Созданный мастером, он спасал его в трудный час.

Звонили совсем не с той стороны, где, по расчетам Жихарева, находилась крепость. Он пошел на колокол. Спешил, опасаясь, что перестанут звонить, и тогда уж никак не найти дорогу.

Злым белым вихрям, казалось, конца не будет. Наконец-то, наконец: еще не видя стен, ощутил покатую насыпь. Но почему она такая крутая? Ползком разыскал ворота…

Жихарев ввалился в поварню снежным, наполовину заледенелым комом.

Поварня — самое большое и теплое помещение в Орешке. Сейчас она была переполнена солдатами.

Белый ком потопал ногами и опустился на лавку. Бухвостов изумился:

— Да это Логин! Разве ж ты не на левом берегу? Как до острова-то добрался?

— Обыкновенно, дошел, — несловоохотливо ответил литец и, растолкав солдат, забрался на полати у печи.

Буря не стихала. В поварне печь топилась непрерывно. Солдаты кто сидел, кто лежал на полу, норовя придвинуться поближе к жарким кирпичам. Изредка открывалась дверь, и густой пар клубился над порогом. Вдвоем, втроем уходили на стены, на башни. Возвращались замерзшие постовые. Одеревенелыми губами хлебали из глиняных чашек кипяток.

В тепле Жихарева разморило, он заснул. Когда проснулся, показалось, что в поварне еще больше народа. Сосновая лучина осыпала искры в светце.

Солдаты рассказывали друг другу про разные случаи из своей жизни. Если рассказ был интересный, все умолкали и слушали.

Логин с полатей голоса не подавал. Лежал и думал, отчего это так в жизни повелось: одним все счастье, другим все горе. Боже мой, чего только не снесет солдат, черная кость, крепостное быдло. Войны нет — всю силушку отдаст на барском поле, руки отобьет сохой, в страду работает, пока не упадет. Настала война — всю страшную тяжесть ее взгромоздил на свои плечи тот же крепостной холоп, только в солдатской одежке. В походе он тонет в грязи; там, где лошадям не под силу, на своих плечах тянет пушки, в бою первый идет на вражий штык или выстрел. Не оттого ли так легко мрут люди, что жизнь не мила?..

Сергей Леонтьевич Бухвостов рассказывал о встрече, которая произошла недавно за Москвой, на почтовом тракте. Ехал сержант с Петром, да ненастная ночь заставила свернуть в деревню и попроситься на ночлег. Хатенка попалась дряхлая, того и гляди развалится.

Дверь открыла простоволосая девушка в худой кофтенке, от страха и холода ее дрожь бьет. В углу под образами кто-то ворочается, стонет жалобно.

«Ваша милость, кто такой?» — спрашивает девушка. «Я проезжий офицер, — отвечает поздний гость, — заехал к тебе переночевать. Пустишь?» «А как тебя зовут?» «Петром». «Много есть Петров. Скажи твое прозвание?» «Михайлов, голубушка». «Ах, если б ты был тот Петр Михайлов, который слывет нашим царем, как бы счастлива я была». «А что ж?» «Я попросила бы у него милости». «Куда как ты смела́, — усмехнулся Петр. — Какую же милость?» «Такую, чтобы он пожаловал что-нибудь моему отцу за то, что под городом Орешком на приступе весь изранен…»

В это время из угла снова послышался стон. Девушка подняла голову больного, напоила его. Это и был ее отец. С того дня, как его привезли с Невы в родимую деревню, он не опамятовался. Девушка себя и отца кормила милостыней…

Ставя чашку на стол, она похвасталась: «А я читать и писать умею. Отец меня выучил, когда я была совсем маленькой». «Ишь ты, — удивился проезжий, — напиши что-нибудь… Не худо…»

Кто же он был, этот деревенский грамотей? Всю его жизнь искорежило, смяло в часы шлиссельбургского штурма.

«Жаль, что я не тот Петр Михайлов, который может милости делать», — вздохнул Петр Михайлов, сказавший о себе неправду. Он велел Бухвостову дать несчастному увечному солдату и его дочери пять рублей и поспешил выйти из хаты в ночь. Наверно, не хотел, чтобы его узнали, а может, просто стыдно стало от несоразмерности людского горя и этой вот его пятерки…

Сергей Леонтьевич закончил свой рассказ. В поварне было так тихо, что вой ветра донесся с особенной силой. Свирепые порывы рвали солому с крыши.

«Сколько же таких горемык, — подумалось Жихареву, — героев битвы за Орешек, изувеченных, изуродованных мается ныне в безвестных российских деревнях? Не счесть, не счесть…»

Пожилой солдат с лицом, иссеченным шрамами, тихо сказал:

— В бою помирать надо. Избави господи остаться живому, да крепко израненному.

Долго молчали солдаты. Потом Трофим Ширяй вдруг спросил:

— Робята, а что за штука — пеструха?

Никто не знал. Все пристали к сиповщику, чтобы объяснил, что за слово.

— Так и я не знаю, — признался Трофим, — не знаю, а всю жизнь из-за него горе мыкаю.

Ширяй невесело помолчал, вздохнул и принялся рассказывать:

— Из деревни Мишневской я, с Новгородщины…

Был в Мишневской мужичонка Богдашка Резанов. И вот тот Богдашка сказал сельчанам: «Я-де вам государь буду и сделаю на вас пеструху». На беду, деревню проезжал ямщик и слышал те слова. Он и накатал извет на мишневских.

Трофим рассказывал, как всегда, пошучивая. Но говорил он о мучительном, и слушали его с сумрачно опущенными головами.

Всех мишневских мужиков — всех до единого! — заковали в железа. Начался сыск. Первое дело — зачем Богдашка именовал себя государем? Второе дело — что есть пеструха? Не тайное ли слово?

Били. Жгли огнем. Вина Трофима была в том, что он те слова слышал, а объяснить их не мог. Били его до беспамятства. Окатят ведром ледяной воды и снова — под кнут.

— Поверите, робята, — говорил Ширяй, — как сказали мне, что за бесчисленные вины пишут меня, грешного, в солдаты, я от радости песню запел… Ну, за песню, за дерзость на мне еще полдюжины палок обломали…

— А с мишневскими-то мужиками что было? — спросили сразу несколько голосов.

— То и было… Осталась деревня без мужиков…

Серые, тонкие губы Трофима вдруг странно дернулись.

Пожилой солдат с шрамами, тот, который говорил, что лучше смерть, чем ранение, нагнулся к сиповщику, прошептал:

— Видать, ты по кнуту соскучился, — и повел глазами в сторону Бухвостова.

Трофим ответил в полный голос:

— Не сумлевайся. Леонтьич — он простой, солдату брат…

Логин Жихарев смотрел на Ширяя из-под нависших бровей. Вот ведь, Троха-Трофим, сиповщик ты наш, хлебнули мы с тобой лиха полной пригоршней…

Литец спустил с полатей босые ноги.

— Послушайте, — сказал он, — послушайте, как я крепостным стал. Хотя мы, Жихаревы, спокон века были однодворцами…

Рассказывал Логин коротко. Долгие речи держать не умел. Жихаревы родом из-под Москвы. Считались они однодворцами: вольными людьми, но очень бедными. Все их богатство — хатенка да кое-какая живность.

Логин был уже умелым мастером и работал на Пушечном дворе, когда случилось несчастье.

Царь подарил подмосковные поместья Нарышкиным. А те и поверстали в крепостные всех без разбора, вольных и невольных. Кто пойдет против государевых родичей?

Но Жихаревы пошли. Слишком уж велика была беда. Явно жаловаться воеводе опасно. Положили челобитную на могилу его отца в канун поминального дня.

Челобитная попала к воеводе. Дали ей ход. В кремлевском приказе порешили быстро и мудро: у Нарышкиных семью Жихаревых отнять. Но как они уже записаны в крепостные, то и считать их казенными крепостными, за Пушкарским двором.

Так потомственный литец, медного дела мастер, потерял волю…

Рассказ Логина никого не удивил. Неправда была обычной. Почти у каждого солдата в мужицком прошлом — кнутобойный правеж. Каждый битый.

— Ломаные мы калачи, — сказал Трофим и выдохнул горячо, словно обжигаясь словами: — Много может вытерпеть мужицкая спинушка!

Метель за стенами поварни не унималась. Хлестала в окна с неуемной злостью.

Логину вся жизнь казалась зимней метелью. Как пройти ее?

7. «МОСКОВСКИЙ ТОТЧАС»

Петр приехал в Шлиссельбург ранней весной. И сразу все вокруг завертелось, закрутилось. На острове солдаты не ходили, а бегали. Офицеры громче покрикивали, не скупились на зуботычины. В стенах парусной избы челноки летали быстрее. Топоры на верфи стучали крепче и чаще.

Гвардия находилась уже в походе из Москвы на Ладогу. Шли к Шлиссельбургу полки от Новгорода и Пскова. Навстречу к ним из Орешка мчались петровские денщики с коротким приказом: «Спешить наскоро».

Всего больше тревожился бомбардирский капитан за пушки и боевой запас к ним. Там, где не действовало слово, Петр по привычке прибегал к кнуту и застенку. Не пощадил он даже ближнего к себе человека, главного управителя «большого огневого наряда» Андрея Виниуса. О нем Петр гневно писал из Шлиссельбургской крепости в Преображенское князю-кесарю Ромодановскому:

«Извествую, что здесь великая недовозка алтиллерии есть… отчего нам здесь великая остановка делу нашему будет, без чего и починать нельзя; о чем я сам многажды говорил Виниусу, который отпотчивал меня московским тотчасом. О чем изволь его допросить: для чего так делается такое главное дело с таким небрежением, которое тысячи его головы дороже? Изволь, как мочно, исправлять».

Ох, уж этот «московский тотчас». К кому бы Петр ни обращался, он всегда слышал покорное: «Тотчас будет исполнено». «Тотчас», «тотчас»… Но на поверку оказывалось, что дело не только не сделано, но и не начато. Дорогое время уходило. В таком разе бомбардирский капитан свирепел, яростно искал свою суковатую дубину, невзирая на чин и возраст, хватал провинившихся за шиворот…

В верховье Невы с весны вдруг повернуло на зиму. Шлиссельбургскую крепость чуть не по край стен занесло снегом. Два дня не отправляли почту, невозможно было выйти за ворота. Хатенку, стоявшую на открытом месте, на берегу острова, пришлось раскапывать и выводить из нее людей через крышу.

Потом снова повеяло теплом. На озере загудел лед. Он вздыбился, набух. Но все еще не мог тронуться в Неву. Весна-северяночка приходит на Ладогу несмелой поступью, скупая на тепло и ласку. На озере еще белым-бело, а по небу уж погуливают ясные зорьки. Серая облачная шуба то здесь, то там разлезается, и вдруг проглянет такая чистая, самоцветная голубизна, что залюбуешься ею.

Девически робка и тиха весна в приневском крае. Но наступит срок, она набирает силу, и тогда в громах и грозах, без удержу бурно сбрасывает с себя ледяной панцирь, все ломает, все крушит; Нева могуче выливается из берегов.

У старых стен крепости солдаты вглядываются в своенравную красавицу Ладогу. Вспоминают свои деревеньки на Костромщине, Тверщине, Рязанщине. Находят похожее и несхожее. А ведь та же родимая земля. Этот-то островок на Неве, с которого недавно спихнули врага, еще и подороже будет, омытый кровью. Думают солдаты: что там за серыми, зыбкими далями? Какие походы? Какие баталии?..

Самое большое событие произошло на острове перед началом ледохода. Тяжелые сани с драгунским конвоем пробирались к Шлиссельбургу по льду; над ним местами уже плескалась вода. Возле острова быстрое течение размыло лед. Он держался только в правой протоке. Сани заносило на широких полозьях. Кони прядали ушами. Копыта звенели, как по стеклу. Драгуны спешились и шли с жердями в руках. Поблизости от крепости лед начал прогибаться и расходиться длинной трещиной. Возница дико гикнул, взмахнул вожжами — и сани на плаву вынесло на твердую землю.

В ту же минуту остров вместе с башнями и стенами вздрогнул. На озере словно сотня пушек ударила. Лед пошел в Неву.

В только что прибывших санях находился железный сундук с казной. Из Москвы прислали гарнизону Орешка государево жалованье.

Платили его раз в год. За прошлое. Солдатская жизнь вперед незнаема.

Росписная ведомость походила на кладбище: сплошь кресты. Грамотных было немного.

Солдаты разглядывали неровно вырубленные медяки. На одной стороне — архангел, вонзивший копье в змея. На другой — под государевым сплетенным вензелем обозначено: «Денга».

Иные, подкинув монету в воздух, ловили ее на лету, совали в карман поближе, до первого кружала. Многие зашивали медяки в полу, сохранности ради. Деньги в мужицком обиходе вещь редкая.

Получил свое жалованье по капитанскому чину и Петр Михайлов — «триста шездесят шесть рублев».

Холстяной мешочек с деньгами капитан перебросил Бухвостову:

— Сбереги.

Любопытствующим солдатам Сергей Леонтьевич за верное рассказывал, что Петр на жалованье живет, «а народные деньги оставляются для государства пользы». Так оно и было. Капитан ел из солдатского котла и носил казенную мундирную одежду…

Начиналось водополье. С края острова на бревенчатых клетях стояли десять недостроенных паузков. Днища были настланы, кривули поставлены. Только бока не всюду обогнуты. Паузки всплыли, закачались на волне. Чтобы не раздавило их льдинами, солдаты кинулись в воду, кто по грудь, кто вплавь. Хватали суда, гнали к острову.

С неделю Шлиссельбургская крепость была отрезана от матерой земли. Но едва очистилась Нева, петровские денщики, нахлестывая коней, умчались по новгородской дороге торопить идущие полки.

Фельдъегерь увез в Москву письмо к Тихону Стрешневу, который ведал набором солдат по всей России.

«Min Herz, — так начиналось письмо, — как ваша милость сие получишь, изволь не медля еще солдат, сверх кои отпущены, тысячи три или больше прислать в добавку, понеже при сей школе много учеников умирает; того для не добро голову чесать, когда зубы выломаны из гребня.

Piter,

из Шлютельбурга».

Первый конный едва отъехал — за ним скачет другой; туда же в Москву, к тому же Стрешневу, мчит письмо вовсе краткое.

«Присылай, что больше лутче».

Петр бесконечно зол. Волком глядит на сотоварищей. Вплотную надвинулась весна, а к кампании ничего не готово.

Половина назначенных к бою пушек — в крепости, а другая половина застряла в грязи где-то на Волхове. Порох потопили, переправляясь через разлитые реки. Хлеба нехватка, того и гляди голодать начнут. Некормленный солдат в баталию не гож. Лекаря еще из Москвы не выехали, а тут от болотной гнили и стужи мрет народ. Донская низовая конница не пришла, и где она — неизвестно…

Разленились за зиму. Не выбраться из берлог. Увальни. Лежебоки.

Офицеры стараются не попадаться на глаза бомбардирскому капитану. Он вышагивает по острову из конца в конец мрачный, неразговорчивый.

С кем начинать кампанию?

Кому поведать о великих надеждах этой весны?

Ведь до моря-то осталось верст шестьдесят, вниз по Неве, к устью. Всего-навсего — шестьдесят!

Легкими эти версты не будут.

В низовье высятся стены шведской крепости Ниеншанц.

Какие там у врага войска? Велика ли артиллерия? Готовы ли к осадному бою? После падения Нотебурга за зиму шведы могли сделать многое — войска ввести и валы нарастить.

Десятки вопросов. Ни одного ответа. Слишком мало известно о Ниеншанце. В потайных тетрадях записана толща стен крепости и примерное начертание бастионного рубежа. Записана глубина у корабельной пристани на речке Охте, там, где она впадает в Неву. Добрая глубина. Корабли могут без опасения бросить якоря у самого берега. В тетрадях высчитаны водные и пешие пути к Ниеншанцу от Нарвы, от Выборга[11].

Но все эти записи прошлогодние и позапрошлогодние. Надо же знать, что изменилось в Ниеншанце, что там сейчас!

Крепость сия на самом пороге моря. Шведы будут драться за нее всеми силами.

Бомбардирский капитан, и закрыв глаза, видел необозримое взморье, волны, набегающие на берег.

Шестьдесят верст. Только шестьдесят верст до взморья.

Поперек пути — Ниеншанц.

8. ХОЗЯИН МАТИС

Получилось так, что первым одолел эти шестьдесят верст маленький сероглазый барабанщик Семеновского полка.

Нужно было разведать Ниеншанц, или, как его называли по-русски, Канцы. В Шлиссельбурге решалось — кого послать? Вызвался Тимофей Окулов. Край ему хорошо знаком, он сразу найдет и пристанище, и помощников в отважном деле.

Но в том-то и загвоздка, что бывал он там много раз. «Русского Тима» могут скоро узнать и раскрыть.

В Канцах и в окрестностях жило много русских. Все же опасность слишком велика. Шведы сейчас, конечно, особенно внимательно следят за молодыми россиянами солдатского возраста. Нет, Окулова посылать нельзя.

Вот если бы нашлась девчонка, смелая, сообразительная. Уж она-то прошла бы через рубеж и через шведские селения легко и неприметно, как нитка сквозь игольное ушко.

Но откуда взяться девчонке в Шлиссельбургской крепости?

Переодеть в женское платье кого-либо из безусых солдат! Эта мысль пришла в голову Голицыну. Так как безусыми в армии были только барабанщики, а среди них больше всех на девчонку походил Васек Крутов, то на нем сразу же и остановили выбор.

Сначала барабанщику ничего не говорили о том, что ему придется делать. Просто велели в селе на левом берегу найти бабью одежку и переодеться. Сердце у бедняги упало. Что это означает?

Когда перед полковником Голицыным появилась не девчонка — девушка, сероглазая красавица, он отступил на шаг, как бы отгоняя наваждение:

— Чур, чур меня… Ну, барабанщик. Юбку ловко носит, будто всю жизнь носил…

Михайла Михайлович шутя спросил:

— Как тебя звать, душа-девица?

— Зовите… Васеной, — ответил преобразившийся барабанщик.

Кофта и юбка стесняли Васену. Она уже привыкла одеваться по-солдатски. Но всего труднее было сладить с волосами. Отросшие и все-таки слишком короткие, они лохматились, никак не ложились под ленту. Пришлось повязаться старушечьим теплым платком.

Девушка тревожно ждала. Что будет дальше?

Тимофей Окулов осторожно объяснил, какое трудное дело ей предстоит. Васена обрадовалась: все страхи были напрасными, Голицыну неизвестна ее тайна. А то, что придется одной-одинешенькой пробираться в неизвестный край, девушку не испугало. Леса она боялась меньше, чем людей. Всегда сумеет найти нужную тропу. Дорогу ей подскажут солнце и звезды. Не напрасно односельчане прозвали Васенку «лешачьей дочкой».

Только одно вызывало у нее сомнение: все ли уразумеет, что увидит, сможет ли обо всем рассказать?..

Так из Шлиссельбурга исчез маленький барабанщик. А в канецких лесах появилась девушка с лукошком, наполненным разным кореньем.

До последнего нашего дозора Васену провожал Окулов. Он прошел с нею лесом еще с версту. И здесь, хотя кругом не было ни души, шепотом передал ей последние наставления.

Держаться надо канецкой дороги, заброшенной и заросшей с начала войны. Но на дорогу не выходить, а пробираться стороной. На второй день впереди покажется крепость Ниеншанц. Ее лучше обойти ночью, чтобы не попасть к шведам. Миновав речку Охту, забирать все левей, левей, пока не появятся склоны Дудеровой горы. Затем — спуститься вниз к невскому устью. Там разыскать дом хозяина Матиса. Дом этот на острове, и есть у него отличие: на вереях[12] — деревянная резьба и пестрая роспись. Матису передать вот этот кусок березовой коры.

Тимофей неприметно сунул в руку Васене свернувшуюся темным колечком бересту. Заботливо наказывал он быть осторожной в пути. Если спросят откуда, сказать: «Из Сябрина, — это самая большая русская деревня на Неве, — дескать, в лесу была, коренье собирала…».

Ладожанин помолчал, подумал, все ли сказано. Кажется, все.

Прощаясь, он низко поклонился девушке. А когда выпрямился, она уже шла между елями, отягощенными талым снегом.

Пора весенняя приходит в лес позже, чем на поля и речные долины. Тут еще белым-бело, и это хорошо-преотлично. Валежник не так хрустит под ногами, и лесные ручьи еще скованы.

Но Васенка уже слышит их. Остановится, чу: под снежной толщей еле внятно журчит первая вода — весенница. Девушке радостно на лесном приволье. И хотя она здесь впервые, кажется, тут все знакомое, как близ родного села. И березки такие же белые, и елки такие же мохнатые, только прикидываются сердитыми, а на самом деле они добрые, всегда готовы дать приют от снегопада или от дождя.

Да и весна показывает себя приметами, знакомыми девчонке-лесовичке. Безлистые ветви деревьев все еще кажутся черными, ломкими. Ан не все. Вот одно — как будто высветлилось, и почки принабухли. Это молодой кленок, в нем уже двинулись соки, он пробуждается первым.

Вот в ямке-вороночке, под защитой векового ствола, показалась уже прошлогодняя брусничка. Листки упругие, темно-зеленые, а ягода алая и сладкая-пресладкая. Вот в вышине — не под самым ли небом? — осыпая снег, перемахнула с ветки на ветку белочка. Шубка у нее клочковатая, с рыжинкой.

Переливисто запел зяблик. Быстро, как камень из пращи, пролетел чибис. Значит, появились и перелетные. Это еще не стаи, только передовые…

Лес говорит с Васеной понятным ей одной языком. Хорошо в лесу.

Тревоги начались на другой день. Девушка набрела на охотничий шалаш. Люди здесь были недавно. Земля под отгоревшим костром еще теплая. Распластав крылья, прижалась к нагретым камушкам белая трясогузочка; и так она закоченела, услышала шаги, не шевельнулась…

Васена ушла глубже в лес. Но даже туда донеслись перекличка голосов, собачий лай, стук топоров, звуки большого города. Это Канцы.

Первого человека Васена увидела на берегу речки, небольшой, быстрой. Она уже вскрылась, но припай крепко держался у берегов.

Седой лодочник только отчалил, когда подошла Васенка и попросила:

— Дедушка, дедушка, перевези меня.

Он подвел челнок к берегу. Казалось, старик вовсе не удивился маленькой страннице. Поплыли, расталкивая льдины багром.

На другом берегу лодочник по-русски спросил:

— Ты отколь, шустрая?

Васенка махнула рукой в сторону леса и показала на лукошко. Старик не расспрашивал. Кивнул на прощанье. Девушка поняла, что в этом крае даже несколько слов, сказанных по-русски, сами по себе звучат приветом… Встреча эта ободрила Васенку.

Она свернула влево. Шла всю ночь. Никакой горы не видать. От усталости, оттого что почудилось — заблудилась, горько расплакалась. Забралась на нижние ветви ели, прижалась к шершавому стволу. Так в слезах и заснула.

Проснулась от холода. Было уже светло. Внизу, в тумане расстилались леса и мокрые желтоватые поля. В глубоких логах еще держался снег. Через все огромное пространство текла необыкновенно широкая река, это могла быть только Нева. По воде плыл лед.

Извилистые тропы прореза́ли густые, еще не начавшие зеленеть рощи, огибали болота. Редкие деревеньки в три-четыре хаты, словно кучки рассыпанного гороха, виднелись по берегам Невы и на лесных опушках. Серые дымки над крышами будто приклеены к трубам. День ненастный, безветренный.

Васенка сообразила, что она на Дудеровой горе, и что там, внизу надо искать хозяина Матиса.

Девушка вышла на глинистый проселок. Чутье подсказывало ей: не прятаться, не озираться, не оглядываться. В первом же хуторе она спросила Матиса. Ей посоветовали:

— Ищи на острову.

В деревне на самом берегу Невы, прежде чем ответить на вопрос, поинтересовались:

— Зачем тебе мельник Матис?

Время уже за полдень, а Васена все не может найти человека с этим странным именем. Всматривается подряд в каждые ворота, но повсюду вереи столбчатые, серые, в трещинках, не расписные, не узорчатые. Не спутал ли Тимофей? Или ворота новые поставлены?

Васенка поняла — много расспрашивать опасно. Очень уж заметно, что она тут чужая. Но если до вечера не найдет мельника, куда деваться?

Едва подумала об этом, крепкая рука больно сжала ей плечо. Девушку нагнал шведский стражник, высокий, сизолицый, с алебардой на плече. Он заговорил на непонятном Васене языке. Она улыбалась, силясь скрыть испуг. Покачала головой — не понимаю. Стражник спросил ломано по-русски:

— Что — корзина? Показывай.

Девушка быстрыми пальцами перебрала корешки в лукошке и словоохотливо принялась объяснять:

— Корешки тут не простые. Снадобье. Эти вот — кожу дубить, эти — вино настаивать. В лесу была, набрала, видишь сколько…

Сизолицему надоела болтовня. Он перебил:

— Ты чья?

Васенка, не раздумывая, бойко ответила совсем не то, чему учил ее Тимофей.

— Я у мельника в услужении. Знаешь мельника Матиса?..

Стражник толкнул девушку древком алебарды.

— Иди!

Васенка с места не двинулась, онемели ноги. Сизолицый схватил ее за руку, потащил. Обидно было: ничего не успела сделать. С первого шага выдала себя. Обидно и страшно.

Под ногами застучали кладочки. Какие-то тени замелькали над головой. Не сразу сообразила, что это крылья мельницы. Да вот же они, расписные вереи! В самом деле, красиво. По дереву жар-птица вырезана, и хвост у нее тронут яркой киноварью вперемежку с серебряными крапинами.

На пороге мельницы стоял пожилой, грузный мужчина с трубкой в зубах.

— Эй, Матис, — крикнул ему стражник, — смотри, твоя девчонка привел!

У мельника брови поползли под шапку. Васена споткнулась, упала и рассыпала коренья. Среди них безобидно белело берестовое колечко.

Матис пыхнул трубкой, окутался дымом. Стражник говорил с ним не по-шведски, — значит, он не швед. Кто же он?

— Заблудилась! — сердито рявкнул мельник, и отвесил Васене такую затрещину, что она мигом оказалась под навесом, где грудой лежали мучные мешки.

Хозяин даже не взглянул в ее сторону. Он повел стражника в дом угощать пенником.

9. КАНЦЫ

Шведы с первых лет старались обжить завоеванную провинцию по берегам Невы, Ижорскую землю, или, как они ее называли, Ингерманландию. Поместья раздавались не только коронным дворянам, но и финнам, голландцам, датчанам.

Мельник Матис был одним из таких пришлых хозяев. Владел он немалым куском земли. Его мельница стояла на островке, омываемом Невой и речкой, впадающей в нее. Мост через речку, самый остров и даже болото на нем назывались Матисовыми[13].

Толстый мельник слыл человеком состоятельным, прижимистым и только на вид добродушным. Дымя трубкой, он полными днями возился у жерновов. О его дружбе с «русским Тимом», конечно, никто не знал.

Поздно вечером, проводив шведского стражника, Матис переговорил с Васеной. Он долго рассматривал бересту, сличал ее с другим белым колечком, хранившимся у него.

Попыхтел трубкой. Сказал на правильном русском языке:

— Ладно. Раз уж ты назвалась моей прислугой, работай, — и подвинул к ней груду дырявых мешков, — чини!

Очень часто Васене приходилось бывать с поручениями Матиса в окрестных мызах. Если близко — ходила пешком, если далеко — ездила в хозяйской одноколке.

Она уже знала, что Нева в устье течет не одной, а пятью реками. Потому здесь много больших и малых островов. На некоторых из них видны рыбачьи шалаши, другие — безлюдны. На огромном Лосином острове (финны называли его Хирвисаари) жили суровые, молчаливые люди, корабельные знатцы. Васена отвозила им муку. На Березовом острове, в старинной роще, алела черепицей шведская мыза Бьеркенгольм. Там, где из Невы вытекает Безымянный ерик[14], на обширном мысу раскинулись поместье и сад майора Канау.

К майору Васена ездила за зерном. Но хозяина не застала. Сердитый приказчик взвалил на одноколку мешки и умудрился одним ловким ударом хлестнуть разом и лошадь и девушку-возницу.

Неподалеку от владений Канау виднелась русская деревенька Сябрино. Серенькая и тихая, она приникла к речному берегу. Ее соломенные крыши и покосившиеся темные стены с крохотными волоковыми оконцами, заткнутыми тряпьем, казались приниженно убогими рядом с высоким и горделивым майорским домом.

Дорог на все правобережье была одна, старая нотебургская. В низовье Невы она расходилась тремя тропинками…

Хозяин Матис со своей работницей почти не разговаривал: Дела на мельнице много. Васена, не разгибая спины, чинила мешки. Ей казалось — Матис действительно считает, что она с такой опасностью пришла сюда, чтобы работать на его мельнице. А ведь ей надо непременно побывать в Ниеншанце.

Но Матис все понимал. Только он не любил лишних слов. Васена убедилась в этом после одного примечательного случая.

На мельницу приехал почтенный гость, седой полковник, опиравшийся на палку с золотыми вензелями. Девушка даже не предполагала, что толстый мельник может быть таким проворным. Он учтиво кланялся, забегал вперед, открывал перед полковником двери.

Гость сел на стул и сразу же расплылся своим рыхлым, дряблым телом.

Позже Матис проводил его до коляски. Держа за локоть, помог подняться на откидную ступеньку. Сам застегнул кожаную полость, чтобы дорожной грязью не забрызгало господина полковника.

Мельник долго ходил по своей каморке, примостившейся рядом с каменными поставами. Он позвал Васену. В этот день он сказал ей самую длинную речь:

— У нас был господин Яган Аполов, комендант крепости Ниеншанц… Только он никакой не Яган. Он Иван, русский родом… Мы с ним давнишние знакомцы. Полковник приезжал меня навестить… Так вот — в семье коменданта заболела швейная мастерица. Господин Аполов спрашивает, не найдется ли ей на время замена… Значит, собирайся. Пойдешь в Ниен…

И трубкой — пых, пых, пых.

Ниен — торговый посад крепости Ниеншанц. Это был богатый город. Таким он выглядел даже сейчас, когда война приблизилась к нему. Сотнями деревянных и каменных домов раскинулся он на берегу Охты, у самого впадения ее в Неву.

Здесь было все, как положено в чистеньком иноземном городе. Перекресток двух главных улиц отмечен ратушей с башенкой. На площади — торговые ряды. На окраине — бойня, смоловарня, канатный двор, хмельники.

Рядом с верфью — пристань. На воде, еще не вполне очистившейся от льда, покачивались корабли. Матросы лазали по вантам, подтягивали паруса. Тяжело нагруженные корабли готовились к отплытию.

Дом коменданта Аполова, обширный и поместительный, огородами спускался к реке. Выше и больше его был только стоявший рядом с ратушей дом купца Фризиуса, знаменитого тем, что его должником считался сам шведский король. Ниенский купец ссудил Карлу XII крупную сумму для войны с Россией.

У Аполовых Васенка меньше всего шила. Она и с детьми нянчилась, и бегала за водой с ведрами, бренчавшими на коромысле, и прислуживала за столом. Русская прислуга ценилась в Ниене именно тем, что умела делать все.

Семья у полковника была большая, с невестками и внучатами. Говорили по-шведски, изредка по-русски, но коверкали слова на чужеземный лад. От другой, старшей прислуги Васена доподлинно узнала историю Аполовых. Они принадлежали к древнему русскому боярскому роду. Когда шведы захватили край, Аполовы перешли на службу сначала к Густаву-Адольфу, потом — к Карлу XII. Служили верно. Король причислил их к шведскому «рыцарскому дому», что равносильно потомственному дворянству. Яган родился в неволе и состарился в неволе. Хотя был полковником и шведы считали его своим.

Полковник Яган редко появлялся дома. Бо́льшую часть времени проводил в крепости.

Если бы кто-нибудь знал, что маленькая, ловкая прислуга Аполовых прошла десятки верст через леса, поминутно рискуя жизнью, чтобы взглянуть на Ниеншанц! Девушка вечером и каждую свободную минуту любила сидеть на бережку и смотреть на воду. Это не привлекало ничьего внимания. Шведы знали, что русские, даже те, кто никогда не бывал в России, тоскуют по родине и тогда ищут одиночества.

А Васена чутко присматривалась и прислушивалась. Все, все могло пригодиться. Как выглядит шведская крепость? Сколько в ней солдат? Много ли пушек?

Крепость Ниеншанц возвышалась напротив Ниена на другом берегу Охты, возле устья, и главным своим фронтом выходила на Неву. Здесь Нева делала последнюю излучину; пушки держали под прицелом оба речных плеча на большом расстоянии.

Крепость была о пяти углах. Без башен. Земляные стены мощным поясом охватывали Ниеншанц. Высота — сажен девять, возможно, и все десять. На стенах — деревянный палисад, а внизу — рогатки.

В крепости непрестанно велись работы. Шведские солдаты выходили из ворот с лопатами в руках. Копали ров и насыпа́ли вал на стороне, обращенной к Орешку. Значит, ждут удара и готовятся к нему…

Ниен на глазах Васенки пустел, затихал. Отплыли из гавани корабли, увозящие семьи самых богатых купцов. Говорили, что залив, «большая вода», еще подо льдом. Но корабли будут ждать у кромки, чтобы, не теряя времени, уйти в Стокгольм.

Домочадцы Аполова и некоторые знатные жители посада укрылись под защиту крепостных стен. На два дня был опущен подъемный мост через Охту. Все, кому это было разрешено, перебрались в Ниеншанц.

Русскую прислугу Яган Аполов в крепость не пустил. Васенка поселилась в сарае поблизости от ворот. Сарай чуть не до верха был набит сеном. По ночам слышались невнятные шорохи, пахло родной деревней, голова кружилась от этого запаха.

Необыкновенной была эта весна в жизни девушки. Может быть, во всем настороженном городе она одна радовалась солнцу, теплу. Она знала, почему молчалив полковник, почему злы шведские солдаты, зачем их даже по ночам заставляют работать на валу. Это не их весна, а Васенкина…

Однажды ночью девушка проснулась от того, что стены сарая тряслись, точно кто-то встряхивал их сильной рукой. Сквозь щели между бревнами светило зарево. Слышались стук копыт, человеческие крики.

Васена откинула дверь, выбежала и попятилась, сжимая руки. Черные всадники, пригибаясь к гривам коней, мчались, размахивали саблями. Кони показались девушке огромными, а сабли — красными.

Со стен Ниеншанца ударил пушечный выстрел. Медленно раскрылись ворота, пропуская шведских драгунов.

Пожар разгорался все жарче. Пламя тянулось к багровому небу.

10. НАБЕГ

О том, где в действительности находился маленький барабанщик, в Орешке знали двое-трое. Остальным было ведомо, что он до начала кампании по приказанию Голицына — в Ладоге.

Так думали и сержант Бухвостов и Родион Крутов. Васена — за много верст от войны, и можно за нее не тревожиться.

В Шлиссельбурге же той порой назревали большие дела. Солдаты за эти месяцы отдохнули. Пора начинать «воинский промысел».

Все знали: весной идти под Ниеншанц. Что за крепость? Во всей армии, кроме Тимофея Окулова, никто никогда ее не видел.

Хорошо бы «спробовать» шведов в этом самом Ниеншанце. Михайла Иванович Щепотев, который совсем было затосковал вдали от стрельбы и перестука мечей, так и говорил — «спробовать».

Михайла Михайлович Голицын порасспросил своего тезку, что́ он имеет в виду под этим словом. Дело было заманчивое, но слишком смелое; даже не верилось в удачу.

Щепотев предлагал ни много, ни мало, как с сотнею всадников подлететь к самым воротам Ниеншанца и посмотреть, на что способен враг.

— Стукнемся в ворота! — говорил сержант, покручивая усы.

Князь хитрил. Велел Щепотеву набирать охотников. Последнее же слово оставил за собой. Петр был в отлучке, на Олонецкой верфи. За потерю сотни людей не помилует, как раз вздует. Но и время терять нельзя. Каждый весенний день дорог. Зато если все удастся, как задумал сержант, да все образуется в добрый час, можно ждать большой милости.

Щепотев не раздумывал, не рассчитывал. Ему бы только поскорее схватиться с шведами: клинок из ножен — и пошла молодецкая потеха. Он обрадовался, когда Голицын сказал ему:

— Горяч, горяч ты… Одного не пущу, разве что с Бухвостовым.

Это было уже наполовину разрешением. Щепотеву, конечно, знакомы спокойствие и расчетливая медли тельность Сергея Леонтьевича. «Но пусть, пусть… — говорил себе Михайла Иванович, — двинемся лавой, тогда уже не остановят».

Охотников объявилось немало. Петровские солдаты тем и славились, что умели одинаково воевать хоть в пешем строю, хоть в конном. Только, по правде сказать, научила и обломала их с малолетства не армия, а крестьянская трудная жизнь. Каждый на своем веку не одну сотню верст за сохой вышагал. Для каждого конь — первый кормилец.

Из охотников пришлось выбирать самых надежных. Первым пошел Родион Крутов. Немой солдат за эти месяцы стал очень заметным человеком в Орешке.

Напросился в набег и Тимофей Окулов. Сержант предупредил его:

— Однако смотри, Тимоша. Это тебе не сойма. Тут уж слушать меня…

Еще не начало вечереть, когда сотня всадников выехала из Шлиссельбурга. Втянулись в леса канецкой стороны.

Ехали гуськом, с двумя дозорными далеко впереди. Лес шумел, обступив отряд. Щепотев велел лошадей не гнать, беречь силы для дела.

Окулов, толкнув коня пятками рыбацких сапогов, поравнялся с сержантом:

— Михайла Иванович, вели не курить, не галдеть. Впереди должна быть шведская застава.

Солдат солдату передал приказ: продвигаться в тишине, табачное зелье не разжигать. Те, кому последний запрет был особенно тяжек, совали табак за щеку, жевали. Ослушаться приказа не смели.

Первый дозорный прискакал, круто осадил коня.

— Впереди голоса слышатся, — сообщил он, — и печным дымом явственно тянет.

Совсем молодой солдат, впервой в вылазке. Голос от волнения пресекается.

Щепотев собирался кликнуть — «сабли вон, к бою». Но Бухвостов остановил его:

— Погоди, Михайла Иваныч. Если из заставы хоть один человек уйдет в Канцы, нам несдобровать.

Прав Леонтьич, как есть прав.

Лошадей стреножили. Спешенный отряд разделился. Решили обойти заставу.

Углубились в лес еще версты на две. Снова соединились, повернули обратно. Окружили сторожку. Шведов сняли быстро — ни выстрела, ни крика.

Коноводы пригнали лошадей. Можно было двигаться вперед без опаски.

Под утро увидели башню канецкой ратуши. Вот он и Ниеншанц. Отряд остановился, развернулся в линию на опушке.

— Теперь, хлопцы, приказ обратный, — скомандовал Щепотев своим молодцам, — шуму побольше!

С этими словами рванул саблю и плашмя хлестнул ею коня. С воплем и ревом отряд ринулся прямиком на вражью крепость. Ее громада нарастала с каждой минутой. Уже видны ворота, утяжеленные расплющенным железом.

Тимофей метнулся в сторону, к стогам сена, запалил их. Всадники мчались в движущихся отсветах пламени.

В Ниеншанце захлебывался, звенел тревожный колокол. С валов прозвучали выстрелы. Громыхнула пушка.

— Тимоша, глянь! — закричал Щепотев.

Окулов увидел то, что видел уже весь отряд. Словно отвечая огням на этом берегу Охты, на противоположном, за задранным к небу мостом, вспыхнуло пламя сразу в нескольких местах.

— Шведы жгут город! — изумился Тимофей. — Эка страх-то что делает.

Но Михайла Иванович уже не слушал. Он отчаянно крутил саблей над головой, сзывал товарищей.

Ворота крепости, скрипя пудовыми петлями, разошлись. Шведские драгуны на разгоряченных конях вымчались в поле. Началась рубка.

Щепотев поспевал всюду. Его громкий голос слышался за стуком сабель. Родион Крутов дрался шестопером на длинной рукояти. Этот шестопер он раздобыл в Орешке среди старого оружия и с тех пор не расставался со своей находкой.

Бухвостов, пролетая мимо на своем гнедом, успел спросить:

— Ополоумел, что ли? Где сабля?

Но Родион только досадливо махнул рукой с зажатыми в кулак поводьями, дескать — не мешай, так ловчее. И погнался за шведом.

В то же мгновение Бухвостов услышал голос, который узнал бы среди тысячи голосов:

— Дядь Сергей!

Это было так неожиданно, что Сергей Леонтьевич пошатнулся в седле. Может, он уже убит, и то — последнее его видение, самое дорогое на грешной земле. Но под копытами метнулась крохотная девическая фигурка с протянутыми руками. И снова:

— Дядь Сергей!

Прямо на Бухвостова мчались драгуны. Наперерез им, разрывая уздечкой вспененный рот коня, несся Окулов. Бухвостов видел, как ладожанин грудью своей лошади вышиб из седла передового драгуна.

Сергей Леонтьевич, еще не веря, что перед ним Васенка, бережно подхватил ее…

Все это с ниеншанцского вала видел полковник Яган Аполов — и конную схватку, и горящие стога, и русскую девчонку, его прислугу, которая вдруг оказалась на вскинувшемся на дыбы коне.

Совсем рассвело. Аполов смотрел, как русские гоняют по полю драгунов. Полковник задохнулся от гнева. Неслыханная дерзость! Всего несколько десятков человек напали на крепость. Да они о двух головах, что ли?

Яган Аполов что-то сердито прокричал трубачу и поспешно спустился внутрь крепости. Далеко слышный трубный сигнал всколыхнул воздух.

Полковник сам вывел из Ниеншанца войско, чтобы наказать горсточку этих зазнавшихся петровских выкормышей.

Но перед валом уже никого не было. Лишь на земле стонали раненые драгуны. За рекой горел Ниен.

Отряд Щепотева торопливо пробирался сквозь лес. Впереди гнали захваченных шведских лошадей. Михайла Иванович велел набавить ходу. Опасался погони.

На берег Невы выехали уже вблизи Орешка.

Родион от радости приплясывал в седле и неотрывно смотрел на сестру. Сергей Леонтьевич не отпускал Васенку со своего коня, словно боялся, что она исчезнет так же внезапно, как и появилась.

Девушку закутали в баранью шубу, взятую на разоренной заставе; из во́рота виднелись только серые глаза и короткий красный носишка. Всю дорогу она рассказывала Бухвостову о том, что пережила за эти недели.

Издали Сергей Леонтьевич кулаком погрозил Окулову. Он подъехал.

— Хотел сам идти в Канцы, — сказал, оправдываясь, — меня не пустили.

— Спросились бы хоть у меня, — посетовал Бухвостов.

— Ты отпустил бы ее?

— Никогда!

— Потому и не спрашивали…

Сергей Леонтьевич хотел поругать ладожанина, но вспомнил, что ведь это он нынче спас его и Васенку от наскочившего шведа. Промолчал. Повернулся к девушке:

— Много же ты повидала… Понравилось тебе море?

— Какое море? — удивилась Васенка.

— То, которое неподалеку от Канцев плещется, — вмешался в разговор Окулов.

Васенка наморщила лоб.

— Такое большущее-большущее, серое-серое, как стена?

— Оно и есть, — улыбнулся Тимофей.

— А я думала — то небо. Значит, видела море…

Об этом набеге было отписано из Шлиссельбурга в Москву:

«Михайла Щепотев ехал к Канцам, да побили шведов, лошадей взяли до шестидесяти… И были у Канец, и выехав из города шведские драгуны за ними погнались… и город заперли и тревогу били… а наши, слава богу, все в целости».

Все так и было. Только ничего не говорилось о том, что в набег ушли сто солдат, а вернулся — сто один.

11. «ВРЕМЯ, ВРЕМЯ!»

Войскам на острове в Шлиссельбурге не уместиться. Стали лагерем на обоих берегах Невы. Здесь были и гвардия, пришедшая из Москвы, и шереметевские полки из Новгорода и Пскова.

В лагере шумно. Капралы учат солдат ружейным приемам — как фитилем, зажатым в зубах, запаливать гранату, как взбираться на вал и колоть багинетом.

Проходят дни в воинской экзерциции. Вечерами горят костры. На них варят кашу, возле балагурят, ссорятся и смеются.

У костра, разложенного на самом речном берегу, так что огонь глядится в темную воду, солдаты поют песни. Те, кто постарше, выбирают деревенские, протяжные, тоской надрывающие душу. Тем, кто моложе, подавай лихую, забубенную, чтобы горе и раздумье побоку. Долго спорят, какую петь. А решает признанный всеми запевала, Трофим. Какую заведет, ту подхватывают.

Порой все умолкают, чтобы дать Трофиму выпеться. Понимают — теснит солдатскую душу песня, надо ей взлететь над людьми в ночь, в даль.

— Давай про синичку! — требуют несколько голосов у костра.

Ширяй вскочил на ноги, подбоченился.

— Э-эх! — пронеслось над рекой.

Подсели солдаты от соседних костров.

— Троха поет, — тихо перемолвились, смолкли.

Сиповщик подул в берестяночку. Простая, односложная мелодия прозвучала, как присловье.

И снова:

— Э-эх, эх, эх!

Ширяй раскинул руки, и начал шепотком, потом все громче, все быстрей залихватскую:

Трофим подмигивает. Солдаты вытащили из-за голенищ деревянные ложки, те самые, которыми только что кашу уминали. Ложки ударяют дробно, быстро. Взмывает голос певца:

Сощурил Ширяй глаза, голову наклонил, лицо хитрое, не поет — выговаривает:

Последние слова про перепелочку подхватывают десятки голосов. Сиповщика обнимают, тормошат.

— Ну, Троха. Вот уж душа — талант!

Многие бросаются в пляс. «Летят жаркие искры. Летят и гаснут над рекой.

Поздно ночью затихает лагерь. Некоторые укладываются спать в палатках. Но большинство — у костра, под безлунным, в серых тучах, небом. Ворочаются во сне солдаты. Один бок мерзнет, другой на огне подпаливается.

Назавтра с зоревым горном — подъем, и снова экзерциции с гранатами, саблями, мушкетами. Не простое дело воинское.

Начало кампании близко.

Только успели встретить Щепотева, вернувшегося со своими парнями из набега, — стало известно, что ходили наши за озерный рубеж и привели оттуда шведских полоненников. Потом появился перебежчик с вражьей стороны, говорит — шведы большой ратью готовятся к бою.

В лагере обо всех вестях толкуют так и этак. Скоро, скоро — в поход. Боевой, недальний.

Среди тех дел случилось событие, которое для многих осталось вовсе неприметным.

В полку стали уж забывать, что есть такой солдат, разжалованный из боярского звания — Иван Меньшой Оглоблин. Перестали говорить о его судьбе. Солдат как солдат.

Но Иван Оглоблин о себе сам напомнил. Послан он был вместе с другими в вылазку к мызе Рултула. И там случилось постыдное.

То ли по природе был он боязлив, то ли, пока терся в обозе, около кашеваров, совсем отвык от ружейного грома: в бою близ Рултулы он струсил. Наши солдаты с шведами грудь к груди схватились, а Оглоблин попятился, сбежал в лесок.

В обратном походе товарищи посмеивались над ним, он и сам пошучивал над собой, Только дело было нешуточное.

В армии трусость не прощали. Наказывали жестоко. Случалось — и вешали перед строем.

Насчет Оглоблина вышел приказ: «Бить батогами с отнятием чести, снем рубаху».

Приговоренный ревел в голос бабьими слезами. Солдаты стояли под ружьем, угрюмо отводя глаза. Ударили барабаны. Размахнулся палач.

Вдруг Оглоблин вскочил, смешно поддерживая штаны, завопил, залопотал. Лишь несколько слов можно было разобрать:

— Государево слово и дело! Слово и дело!

Офицер кивнул палачу. Тот отошел, с сожалением раскатал засученный рукав. Кажется, на этот раз кара миновала труса.

Вместе с пленными шведами, отсылаемыми в Москву, отправили и Оглоблина — к Ромодановскому, в Преображенский приказ.

Через несколько дней об этом происшествии никто уже не говорил и не думал. Не до того было.

Петр примчался с Олонецкой верфи. Он успел загореть на вешнем солнце. Был тревожен. В Шлиссельбурге разругал всех подряд: и кашевара, подсунувшего ему прогорклую гречневую размазню; и фельдмаршала — за то, что не усмотрел — в, полках нехватка пуль.

Бориса Петровича нещадно корил еще за то, что не все суда, строившиеся на острове, поспели в срок:

— Малые паузки столь долго делают, знать, не радеют. Время, время! Не дать неприятелю опередить нас. Не пришлось бы нам тужить после. Время, время!

Все надо самому проверить. Не прикрикнешь, не возьмешь за глотку, не поторопятся. Торопиться же надо, не упуская часа.

От хлопот и забот сон пропал. В мыслях то одно, то другое вразброс. Хватит ли свинца? Не подмочили ль в обозе порох? Где застряли лекари? По сей день не прибыли к армии. Привезены ли из Ладоги мешки с шерстью? А суда, суда! Успели ли законопатить прошлогодние? Надежны ли новые? Не сели бы на мель барки, идущие от Олонца…

Двадцать третьего апреля переливчатые горны подняли войско. Шереметев в последний раз устроил смотр полкам.

Первой отправилась по берегу конница. За нею — пешие ратники. Увязали в грязи. Ругались и пели. Проклинали свою солдатскую долю. Дивились белым подснежникам, проглянувшим на лесных прогалинах. Двадцатитысячная армия шла к Ниеншанцу.

Бомбардирский капитан на день задержался в Шлиссельбургской крепости. Не мог никому доверить любимое свое детище — артиллерию. Он должен своими глазами видеть, как ставят на палубы пушки, как крепят их, как укладывают в трюмах ядра и коробы с порохом.

Иногда Петр сам хватается за снасть, которой тянут пушки. Взваливает кули на спину, кряхтит. Доски под ним гнутся. Солдаты давно уже содрали кожу с ладоней. Иные надорвались, сплевывают кровью. Лица потные. Ну чего тут крутится на сходнях этот горластый, долговязый? Только мешает. Не толкнуть бы его ненароком, греха не оберешься.

Петр и сам видит: без него обойдутся. Садится на берегу на валун. Раскуривает трубку. Разглаживает на остром колене бумагу с замусоленными краями. Водя по строкам дымящимся чубуком, читает «сказку ладожан»:

«От Орешка до Невского порогу 20 верст: путь удобный с знатцами… От порогу до городу Канец 25 верст: путь свободный с знатцами ж, а без них невозможен, потому что в редких местах есть камень под водою. От Канец до Невского нижнего устья, до моря 7 верст: ход судам свободный с признаками, потому что есть мели… По невским берегам от Орешка до Канец леса большие и малые…»

В низовье Невы барки с артиллерией пойдут плавным путем.

Головную поведет Тимофей Окулов.

12. НАСЛЕДЬЕ

Караван вышел днем, чтобы при высоком солнце миновать пороги. Попутный ветер надувал паруса.

Кормщиков для барок Тимофей подобрал умелых, надежных. Все же когда впереди поперек Невы показались буруны, в караване все стихло, напряглось. На что уж бомбардиры бывалые люди — и то замолкли, столпились на палубах. Холодок ознобил кожу.

Как по команде обнажились мачты, упали паруса. Волны протяжно, упруго били в борта. Буруны ближе. Видны камни, торчащие из воды.

На первой барке Окулов крепко держит рулевой брус. Не сводит глаз с гряды. Толкнул брус. Барка рыскнула, что-то заскрипело. Промелькнули пороги. Впереди — чистая вода.

Ладожанин отвел свое судно в сторону, пропуская караван. Последний паузок — хорошо, что последний, — засел на камнях, затрещал, словно закричал, разваливаясь. Быстрехонько сдернули его с гряды, подтащили к берегу. Перегрузили ядра.

Караван снова взял ветер в паруса.

Бомбардирский капитан стоял на палубе. Он смотрел на уходящие, тронутые первой травкой, пологие берега. Леса спускались вплотную к воде, а вдали подступали к небу. Его острый жадный взгляд подмечал все — и протоптанные, еще не совсем заросшие тропы бечевника, и заплывшие смолой сосновые пеньки. Здесь матросы торговых кораблей, наверно, рубили сменные мачты. Над водой держался туман.

— Ах, хорошо, Леонтьич, — сказал Петр стоявшему рядом Бухвостову.

Впервые они видели Неву в среднем течении. Быстрая, широкая, она свободно несла свои воды к морю. Поистине река-красавица.

Кто только не искал ее щедрот? Новгородские ушкуи… Ладьи викингов… Многое помнит река…

Посвежело. За крутою лукой штормовой порыв хлестнул в лицо. Бухвостов давно уж зовет Петра в шкиперскую каюту.

— Погоди, — отмахивается тот, — погоди! — и все смотрит пристально, наглядеться не может.

Уже в сумерках Окулов отвел караван в левый невский приток.

— Переждем ночь, — сказал ладожанин бомбардирскому капитану, — в темноте не напороться бы на камни.

— Что за речка? — спросил Петр.

— Ижора, — ответил Тимофей.

Сказал он это слово мимоходом и торопливо, так как в это время из кабестана, разбрасывая брызги, как искры, полетел на дно якорь.

— Ижора.

Петр словно захлебнулся вечереющим воздухом.

На берегу забелели палатки — паруса, натянутые на колья. Пушкари — не большие любители на воде качаться. На твердом берегу, в весенней духмани куда лучше. Чуть прикоснулись головой к земле — уж сны видят. Капитан бомбардирский видит сон широко открытыми глазами.

Он сидит на борту барки, свесив костлявые ноги в нитяных чулках. Бухвостов — рядом, в раздумье.

«Первый российский солдат» знает, что во всей истории отечественной излюбленнейший герой Петра — юный новгородский князь Александр Ярославич. По народному прозванию — Невский.

История быстротечна, как вода в этой прекрасной реке. История еще глубже. Может быть, она бездонна.

Подумать только — тому без малого полтысячи лет. Тогда еще не существовал каменный Орешек на острову, не было и в помине города, к которому сейчас держат путь петровские барки. А Нева была такая же, как сейчас, и так же плескалась о берег, и так же тревожно шумели леса…

Шел год 1240-й. Русь поругана татарами. Неисчислимые орды заполонили ее. Татары всего ста верст не дошли до Новгорода, от Торжка повернули на юг.

Но с запада ополчается другой враг, еще коварней, еще беспощадней. Римский папа благословляет крестовый поход против «еретиков русских».

Поднимаются тевтонские рыцари. Поднимаются шведы. Тогда на деле правил Швецией не король, а его зять, умный, честолюбивый и жестокий ярл[15] Биргер.

Под папскими хоругвями вместе с сыном он отплыл к русским землям. «Пыхаючи духом ратным», — говорит летописец, он с пути отправил посла в Новгород. «Я здесь, и пленю землю твою», — передал посол новгородскому князю слова Биргера. «Хорошо же, — ответил князь, — не я к нему пришел, а он».

В Новгороде княжил Александр, сын Ярослава Владимирского.

В детстве Александр видел, как дружины уходили в бранные походы и возвращались с пленниками, привязанными к хвостам коней. При нем отца звали в Новгород княжить, а потом изгоняли вечем. В отрочестве вместе с новгородцами пережил многие беды: ранние морозы сгубили на полях посевы. Люди кормились желудями, липовыми листьями. Начался мор. Вспыхнули пожары в Славянском конце города. Вихрь перенес огонь через Волхов. Люди искали спасения в реке, сгорали, тонули…

Александр привык не склонять головы перед бедой. Ему шел двадцатый год, когда ярл Биргер прислал вызов к бою.

Молодой князь с дружиной, набранной из новгородских юноков, поспешил к Неве. Здесь его встретил старейшина ижорского племени Пелгусий. Он рассказал, что у шведов «сила велика». Пелгусий взялся провести дружину скрытными тропами к лагерю Биргера.

Лагерь находился там, где река Ижора впадает в Неву…

— Леонтьич, ты здесь? — спросил Петр.

— Здесь я, — ответил Бухвостов.

Взошла луна. Колдовской свет упал на ветви деревьев. Ветер раскачивал их, и густые тени метались по поляне.

Да полно, наши ли барки стоят у берега? Может быть, это пришедшие из-за моря корабли ярла Биргера?

Что там, на поляне? Не дружина ли Александра Ярославича пробивается вперед?.. Вот уже витязи с копьями наперевес, звеня кольчугами, мчатся во весь опор на шведский спящий стан. С вздыбленных коней бьют харалужными мечами, бьют палицами.

Шведов вдвое больше. Но не выстоять им под внезапным натиском. Они отступают к кораблям.

Биргер старается остановить, собрать бегущих. Поздно. Александр пробивается к ярлу, наотмашь ударяет мечом, но только сбивает шишак и ранит лицо врага.

Дружинник Гаврила Алексич гонится за успевшим оседлать лошадь сыном Биргера. Тот увертывается и прямо с седла прыгает на сходни брига, где уже рубят причальные канаты. Но Алексии одним махом, на коне, по сходням вскочил на палубу, крушит, рубит.

Славно же дерутся Александровы витязи. Во всю ширь плеча. Добывают боевую славу.

Вот новгородец Сбыслав Якунович бьется простым плотницким топором. Вот воевода пешего ополчения Михайла в щепы разносит борта шведских кораблей, навалившихся на берег. По воде плывут доски, золоченые зверские морды, сбитые ростры. Вот сразу пятеро отступают перед мечом княжего ловчего Якова Полочанина…

Отступает, бежит враг. Надолго же он запомнит эту жесткую приневскую землю.

Лишь ночь остановила побоище. Всего на нескольких кораблях с порванными парусами удалось уйти остаткам войска Биргера.

«Мужествовав много», — говорит летописец о дружинниках-новгородцах. Века пролетели, как темные тучи по небу, а народ все помнит про битву на Неве…

Петр уже не сидит на борту своей барки. Он шагает по палубе. Дрема давно исчезла.

Александру Ярославичу было двадцать лет, когда он стал Невским. Петр на десять лет старше. А много ли сделал для Руси?.. Так мало, что от тоски стынет сердце.

Перед глазами бомбардирского капитана вставали лица поименно знакомых ему пушкарей, конников, пеших воинов. Простые лица, усатые, добродушные и хитрые, веселые и сумрачные. Кто их знает, солдат российских? Может быть, вот там, на земле, под палаточным пологом во все завертки храпит новый Гаврила Алексии или Сбыслав Якунович?

А шведы? Посмотрим, как нынче выглядят потомки ярла Биргера. Посмотрим!

Бомбардирский капитан окликает Бухвостова:

— Не спишь, сержант?

— Не сплю, — отвечает Сергей Леонтьевич.

— Позови Тимофея, — велит Петр. — Поднимай молодцов. Время с якорей сниматься!

Грузные барки, покачиваясь, выплыли на середину Невы.

С низовья долгими раскатами доносилась перестрелка.

13. СТРАДА

Ниеншанц был плотно обложен со всех сторон. Опустевший Ниен все еще горел. Дымом затянуло полнеба.

Барки вошли в гавань, прикрытую от врага высоким берегом. Сразу же начали выгружать мортиры и ядра.

Петр прошагал в фельдмаршальский шатер. Шатер был разбит на берегу Охты. Рядом громоздились развалины старой, сложенной из тяжелых валунов, стены. Ее покрывал серый ползучий мох. Немногие знали, что это руины древней Ландскроны.

В шатре Шереметев допрашивал пленного шведского драгуна. Мундир на нем порван, кожаная портупея рассечена. Левой рукой швед придерживал глаз, затекший большим синяком, правой — на обрывке бумаги чертил план Ниеншанца. Пальцы пленного плохо слушались, линии получались неровные.

Увидев вошедшего огромного русского офицера, драгун заспешил, стал усерднее выводить линии.

Бомбардирский капитан кивнул. Шведа увели.

Шереметев, сопя от возбуждения, обрадованный первой удачей, доложил Петру о том, что случилось в минувший день.

Не дойдя со своей армией до Ниеншанца, Борис Петрович послал вперед авангардный отряд полковника Нейтерта и поручика Глебовского.

Отряд с ходу налетел на крепость. Схватились с шведскими драгунами, заставили их бежать, взяли пленных. Наши смельчаки уж и на вал взбежать успели. Но как приказ был лишь завязать первый бой, то залегли за внешним, недостроенным валом, до подхода главных сил.

Петр обругал Нейтерта и Глебовского. При таком ударе можно было и большего добиться. Приказа ждали! С осторожной хорошо ершиную уху хлебать, а не вражеские крепости брать.

Радость Бориса Петровича померкла. Морщины глубже обозначились на щеках.

Бомбардирский капитан ногой отшвырнул раскладной стул. Вышел из шатра.

День был сумеречный. В воздухе носились черные хлопья. Пахло гарью.

Ниеншанц землистой грудой, оплывая под дождем, виднелся на мысу. Изредка то здесь, то там сверкнет выстрел. Настоящий бой еще не начался. Противники только присматривались.

Наша позиция была отменно хороша. Всего саженях в двадцати от крепости. Широкий вал — отличное прикрытие. Он надежно гасил вражеские пули. Выходит, шведы для нас насыпали этот вал…

Осада Ниеншанца складывалась совсем по-новому, непохоже на штурм Нотебурга. Здесь не было водной преграды со всех сторон. Два войска с самого начала стояли нос к носу. И воевать приходилось с иной сноровкой.

Резервные полки, укрытые в лесу, занимались важным делом: рубили лес для фашинных связок. Из ветвей плели длинные корзины, насыпали их землей. Получались туры — как-никак, защита от пуль в этом полукрепостном, полуполевом сражении…

Ночь напролет, стараясь не шуметь, умеряя дыхание, бомбардиры рыли апроши, ставили на место пушки. Несли их на руках, оступались в грязь, в рытвины. Случалось, железная тяжесть придавит солдата — он не застонет, не охнет, только глаза нальются кровью. Ждет, когда подоспеют на помощь товарищи…

К рассвету девятнадцать пушек да тринадцать мортир, разинув черные жерла, глядели на Ниеншанц.

Можно бы и начинать дело. Но, как уж повелось в российской армии, противнику была предложена сдача, чтобы не лить понапрасну кровь.

Легко, словно играючи, на вал взбежал барабанщик с белой перевязью через плечо. Вскинул палочки, ударил в звучную, туго натянутую кожу.

Белобрысенький барабанщик старался шагать уверенно, твердо. Он направлялся прямо к крепости. За обшлагом его мундира белел бумажный пакет.

На земляной стене крепости появились шведы. Барабанщик, задрав голову вверх, стоял уже у ворот. К нему вышел офицер, высокий, плечистый, с огромным, волочащимся палашом. Рядом с офицером барабанщик казался беззащитным малышом. Эта беззащитность была такой явной, что солдаты наши без команды, без уговора поднялись и тесным рядом подвинулись вперед.

Двое у крепостных ворот на виду у двух армий о чем-то говорили. Потом все увидели, как барабанщику завязали глаза. В воротах, в глубину, отворилась маленькая калитка.

Уже в самом Ниеншанце барабанщика куда-то долго вели. Он поднимался и спускался по ступеням. Наконец с глаз сняли платок.

Лицом к лицу стояли Яган Аполов и Васена Крутова.

Васена сама напросилась в парламентеры из желания первой побывать в крепости, к стенам которой она пришла первой же, задолго до того, как ее осадила армия. Страха не было. По нерушимому закону посланный с миром от войска почитался неприкосновенным.

Пытливо оглядывала Васена помещение, где находилась. Оно без окон. Стены расперты бревнами, сквозь пазы сыпалась земля. Это был каземат, вырытый в толще крепостной стены.

Щеки Аполова красны, как сырое мясо. Желтые белки глаз в тонких прожилках… Узнал ли комендант Ниеншанца в барабанщике свою прислугу? Если и узнал, ничем не выдал себя. Не признавать же, что его, седого полковника, одурачила девчонка (или мальчишка?), почти ребенок.

Аполов взял письмо. С осторожностью развернул. Прочел и покраснел еще больше.

Задыхаясь, с трудом проговорил по-русски:

— Нет, мы будем драться. — И, отвернувшись от барабанщика, по-шведски, тихо, но так, что его слышал офицер, приведший Васену: — Король никогда не простит мне сдачу Ниеншанца…

Сразу после того, как барабанщик вернулся из крепости и стал известен ответ Аполова, началась по обыкновению трудная воинская страда.

Полетели пули с обеих сторон. Ядра долбили и рвали землю.

Логин Жихарев с бомбардирской командой управлялся со своими тремя пушками. Они стояли в ряд — та, что перед началом кампании была сделана на Литейном дворе, старинная, прадедовская, найденная в Нотебурге, и та, что недавно отлита в Орешке.

У каждой свой норов. Старинная стреляла исправно, только ядра приходилось подбирать мельче. Новая била с небольшим недолетом, а первая действовала, как бывалый, обкуренный порохом солдат, характера своего не показывала.

Логин с горящим фитилем, зажатым в зубах, бегал от пушки к пушке. Одна стреляет, в другие заряд кладут.

Жихарев потерял где-то шапку, волосы разлохматились, падают на глаза. В спешке повязал кудри веревкой, оторванной от порохового мешка. Пушкарь, обычно неуклюжий, по-медвежьи медлительный, совсем другим становился только у домницы и в сражении. Ловкий. Быстрый.

Жихаревские пушки знает вся армия. Подручные Логина стараются — не было б охулки. Ядра летят с посвистом. В стороне от батареи солдаты забрасывают фашинником ров.

Двое, Родион Крутов и Трофим Ширяй, волокут к крепостной стене саженный мешок, набитый шерстью. Мешок тяжелый, оттягивает руки. Родион тащит изо всех сил, а вокруг земля — шмяк, шмяк под вражьим свинцом.

Трофим кричит Крутову громко, в апрошах слышно.

— Куда прешь дуром? Прячься!

Немой либо не слышит, либо не хочет слышать. Ширяй дергает его к себе. Оба оказываются за мешком. Можно отдохнуть. Плотно сбитая шерсть — верная защита от пули.

Солдаты из окопа всё видят, громко подают советы. Трофим отмахивается.

Оставаясь за мешком, он вместе с Крутовым постепенно подталкивает его вперед, все ближе к стене. Опять отдыхают за мешком, соображают, откуда дует ветер. Наконец слышно, как сиповщик кричит Родиону:

— Бей огниво!

Немой долго возится, прикрывая ладонями затлевший огонек, шумно раздувает его.

— Ого-го! — ревут в окопе.

Шерсть задымилась. Черные, смрадные облака поднялись к небу, окутали стену.

Солдаты сразу же побежали вперед, полезли на вал. Шведы задыхались, но дрались упорно. Нападение отбили.

Сиповщик и немой вместе со всеми отошли, отстреливаясь.

Молоденький солдат ныл, зализывая рассеченную ладонь. Седой капрал поглядывал на дымящуюся выстрелами крепость, говорил спокойно:

— Ладно. Сейчас не вышло — в другой раз выйдет.

14. НАЧАЛЬНАЯ ВЕШКА

Это произошло на другой день осады Ниеншанца, 28 апреля, в сумерки.

Шведы стойко обороняли крепость с материка. Тут у них главные силы, людские и огневые. Фас, выходивший на Неву, они считали наиболее безопасным. Но именно там и случилось неожиданное.

Флотилия русских лодок — не менее шестидесяти — вдруг показалась из-за мыса, где она скрытно накапливалась. На полных взмахах весел, пеня воду, лодки ринулись, казалось, прямиком к крепости. Но́ они не атаковали ее.

Пока в Ниеншанце улегся переполох, пока наводили пушки, флотилия пронеслась мимо. Ядра, посланные вслед, никакого вреда ей не причинили.

На передовой лодке, вместе с Петром, были Окулов, Бухвостов и Щепотев. Сергей Леонтьевич посмотрел на взлетавшие и медленно падающие водяные столбы и сказал:

— Славно прорвались! — Повернувшись в сторону крепости, добавил: — Прозевали! В другой раз поглядывайте!

Тимофей Окулов запрокинул разгоряченное лицо. Рубаха расстегнута, широкая грудь вбирает ветер. Летят брызги с весел, быстрые темные вороночки крутятся под их ударами. Лодки идут ровно. Течение вторит усилиям гребцов. Словно на крыльях летят.

Давно уже Окулов не бывал здесь, на невском низовье. Внимательно вглядывается в берега, ищет перемен и не находит их. Все тот же лесной, малообжитый край. Где-то вдалеке голосит петух. Среди не оперившихся еще зеленью деревьев изредка мелькают серенькие крыши. Несколько поселян заметили флотилию, убежали дальше от берега. Видно, здесь не привыкли ждать добра от неведомо куда плывущих людей.

На Неве чем ближе к взморью, тем круче волны. Колья рыболовецких тоней на отмелях то накроет водой, то обнажит.

Наступившая ночь была по-северному короткой. Решили переждать ее в тростниковых плавнях.

Утром высадились на берег. Из маленькой деревеньки за песчаными холмами бежали навстречу мальчишки. Взрослые с порогов своих изб смотрели недоверчиво. Несколько женщин, размахивая хворостинами, угоняли в лес тощих коров, коз.

Бухвостов встал поперек дороги, крикнул:

— Куда? Не опасайтесь, мы свои!

Женщины, услышав русскую речь, побросали хворостины, стремглав кинулись обратно в деревню. Вскоре сбежалось все ее население.

— Русские! Наши пришли! Конец шведам! — слышалось со всех сторон.

Петровских солдат поили молоком. Кто тащил краюху ржаного хлеба, кто сотину, прозрачную от меда.

Говорили наперебой. Приметно было — отрадно людям произносить русские слова. Поразительно, как приневские жители в почти вековой неволе сохранили родной язык. Сберегли его вместе с надеждой.

С крыльца избы, повыше и прочнее других, смотрел на пришельцев человек в рыбачьей просмоленной шляпе. Стукнула дверь. Захлопнулся ставень. Загремел железный засов. Тоскливо заплакал ребенок.

В толпе замолчали. Жалостливый женский голос пояснил:

— Тут немец живет, с-под Стекольны. Простой, обходительный, с детьми малыми…

Тимофей Окулов постучал в ставень, подождал, не отзовутся ли, сказал:

— Живите смело, зла чинить вам не будут…

Дверь не открывали. Но ладожанину было уже не до того. С холма увидел крылья мельницы. Они застыли в утреннем безветрии.

В толкотне, среди шума и говора, бомбардирский капитан на клочках серой толстой бумаги писал охранные грамоты. Кто-то из солдат подставил спину. Петр писал размашисто, дырявя бумагу грифелем: поселянам, всякому в своем доме жить безопасно — и русским, и иноземцам.

Не хватило бумаги. Писал на коре, на щепках.

Одну такую грамоту Тимофей взял для Матиса. Ладожанин бежал на мельницу, прыгая через плетни и вскопанные гряды. Простучал коваными сапожищами по мостику.

Хозяин Матис при виде «русского Тима» поперхнулся дымом, выронил трубку. Окулов тискал мельника в объятиях.

— Постой, постой, — проговорил тот, — русские уже здесь?

— Со вчерашнего дня, — радостно подтвердил ладожанин.

— А Ниеншанц? — спросил мельник.

— За Ниеншанц бьемся, — ответил Тимофей.

Матис сказал смущенно:

— Великая у меня перед тобой вина. Девчонку, что ты прислал, не уберег. Пропала безвестно.

— Не тревожься, она жива и к тебе в гости собирается.

Ладожанин передал Матису грамоту. Отныне он становился владельцем острова и ближней к нему земли.

Тимофей еще раз обнял мельника и заторопился к своим. Солдаты уже садились в лодки. Флотилия обшарила залив и все протоки. Никаких шведских судов не нашли. Чист был и горизонт.

Открывшаяся глазам даль пьянила людей. Носились на веслах вперегонки. Паруса с пушечным гулом хлопали при перемене галса, лодки на крутых поворотах черпали воду.

Чайки летали, почти не двигая крыльями. Кричали пронзительно.

Волны подкатывали к небу. Воздух над большой водой совсем не такой, как над озерной. Он свежий, летучий. Море давало о себе знать. Иное над ним небо. Иной голос у пенных валов, протяжный и долгий.

Окулов сел на весла. Петр кидал за борт узлистую веревку с камнем на конце; искал, где проходит фарватер, и не мог найти. Сбивался, по нескольку раз промерял одно и то же место.

Веревка показывала небольшие глуби́ны. Только поближе к берегу неожиданно дно скатывалось обрывом. Пожалуй, именно тут проходила корабельная дорога.

Рядом с лодкой плыл подмытый течением где-то на окраине куст голубики. Выворотило его с корнями и немалым куском земли.

Петр потянулся над водой длиннопалыми руками, схватил куст. Накрепко привязал к нему веревку и кинул камень. Брызги плеснули в лицо. Они были холодные и горьковатые на вкус.

Куст с ссохшимися прошлогодними сизыми ягодами закачался на месте.

Тимофей, не оставляя весел, сказал, щурясь от проглянувшего уже на закате солнышка:

— С начальной вешкой тебя, господин капитан бомбардирский.

Петр еще раз напоследок оглянул серую водную даль и произнес раздумчиво:

— Пора к дому.

Окулов усмехнулся неожиданному слову. «Где он, родимый дом? Далековато увела нас солдатская судьба».

Лодки неторопливо стягивались вокруг только что поставленной вехи. Подгребли и Щепотев с Бухвостовым. Они на крутобокой верейке ходили осматривать дальнюю бухту.

Тут же, у вехи, флотилия разделилась. Половина людей с сержантами Щепотевым и Бухвостовым оставалась на взморье. Они должны были неотрывно следить за устьем Невы, за морской дорогой.

Другая половина с Петром и ладожанином возвращалась к Канцам. Выгребать против течения было трудно. Солдаты менялись на веслах через каждые полчаса. Упряма Нева, противится людям.

Теперь проскользнуть мимо крепости было труднее. Шведы ждали. Да и ход у лодок маловат для маневра. Только ночная темь смельчакам в подспорье.

Заухали пушки. Ядро угодило в одну лодку, другую тоже разбило, но она удержалась на плаву.

Суда вошли в охтинскую гавань. Темная вода отражала вспышки выстрелов. Над пушечными батареями взлетали и гасли зарницы.

— Вот мы и дома, — повторил Окулов слово, услышанное на взморье, — дома!

15. В ЖЕЛЕЗАХ

«С наших батарей из мортир и пушек учинена по городу стрельба… Из мортиров действовано во всю ночь, даже до утра». Так в поденных записях говорится о решающих часах осады Ниеншанца.

Голицын со своими семеновцами многократно ходил в атаку на большой вал. Наступали через ров с разноголосым, угрожающим ревом. С колена стреляли. В дымную мглу швыряли гранаты.

Шведы крепко вкопались в землю. Не оторвать, не столкнуть. Каждый раз они отбрасывали семеновцев сильным мушкетным огнем. К крепостному валу солдаты шли во весь рост, обратно ползли, тащили раненых. Проклятия заглушали стоны.

Солдаты просили пушкарей:

— Выкурите шведов из их земляной норы. Только выкурите, а там уж мы их на пики примем!

Десятки пушек горячими жерлами взяли крепость в полукольцо. Вал не пробить. Стреляют «с навесом», чтобы все живое, все постройки внутри Ниеншанца сжечь, вбить в землю.

Стрельба беспрерывная. На жихаревской батарее — ад кромешный. Пушкари оглохли. Логин, сверкая белка́ми глаз, размахивает банником. Мортиры так горячи, что класть в них заряд страшно: не загорелся бы до времени.

Жихарев обдает медь водой из ушата. Вода закипает, испаряется легким дымком. Если бой продлится еще пару часов, пойдут пушки в переплав. Огонь уже начал мягчить металл.

Ничего больше не остается пушкарям: надо дать передышку орудиям. Два стреляют, третье молчит, остывает.

Полковник Голицын сразу заметил, что поутихла жихаревская батарея. Наскочил на Логина с сабелькой:

— Не стреляешь, такой-сякой? Давай, давай огонь!

Пушкарю нет времени объяснять, просит:

— Не мешай, князь. Отойди.

Голицын — сабельку в ножны. Грозит кулаками. Жихарев освирепело бежит с банником наотмашь. Князь отпрянул:

— Черт, настоящий черт…

А Логин даже не заметил на своем пути Голицына. Подручные замешкались, не могли пыж вбить — бежал помочь.

Ну что объяснишь князю? Ведь для Жихарева медное тело мортиры — все равно, как собственное живое тело. Пушке трудно — и ему трудно. Картечью мортиру ударит — в нем болью отзовется. Не князю учить потомственного литца…

Логин не расстается с банником. Теперь он ему и вместо костыля. Онемела нога. Сапог полон крови. Не осколком ли резануло? Надо бы до лекаря добежать, да батарея в жарком бою. От пушек не оторвешься.

Васек-барабанщик, надсаживаясь, кричит — до чего писклявый голосок! — кричит на ухо пушкарю:

— Кровью изойдешь, давай ногу перевяжу!

Но Логину недосуг. Скачет на одной ноге. Жмуря черный, разбойничий глаз, меняет прицел у пушки. Надо прощупать шведов на дальней линии. Чего-то очень уж они суетятся там.

Васек Крутов давно на жихаревской батарее — с той минуты, как внезапно замолчал барабан. Ни картечи, ни гранаты не видел Васек, а барабан в его руках разлетелся, кожа — в клочья.

На батарее Васек подкатывал ядра к пушкам. Поднять ядро не хватало силенок; пригибаясь к земле, катил его.

Пушкари, споткнувшись, чертыхались: кто тут под ногами путается? Барабанщик не обижался, терпеливо делал свою доброхотную работу.

Дважды приходили с обоза за Васьком Крутовым — велено без промедления явиться по самоважному делу.

Васек не спешит на зов. Это уже не впервые: как начнется бой, непременно оказывается, что маленького барабанщика ищут по неотложному делу и непременно отсылают в обоз. Обидно.

Логин Жихарев незаметно для себя стонал от боли. Но пушек не покидал. На одной ноге, вприскочку метался то к одной, то к другой.

Из обоза снова пришел вестовой солдат за барабанщиком:

— Велено доставить под караулом!

Васек усмехнулся. Знает он, знает, чего ради указано ему уходить с жихаревской батареи.

— Дядька Логин, — крикнул барабанщик пушкарю, — айда к лекарям!

Жихарев махнул рукой:

— Не приставай, видишь, некогда.

Но барабанщик подошел к нему и, сделав «страшные» глаза, спросил:

— Без ноги хочешь остаться?

Логин колебался. Васек сказал:

— За тобой караульного прислали!

Нога у пушкаря и в самом деле болела нестерпимо. Пришлось оставить вместо себя на батарее бомбардирского урядника.

Медленно заковыляли к обозу. Жихарев обхватил рукой плечо своего маленького товарища. Васек сбивался с шага, но вида не показывал, что ему тяжело. Сзади плелся вестовой.

Обоз находился в овраге. Пули и здесь посвистывали. Грохот битвы слышался изрядно. На телегах и на земле лежали раненые. Некоторые молчали, закатив глаза. Некоторые кричали, когда лекарь орудовал над ними острым ножом.

Васек только успел подойти с Жихаревым к повозке и постелить солому, как кто-то незнакомый схватил его за ворот мундира.

Барабанщик повернулся. Рядом стоял дьяк с злыми глазами. Он был в синей поддевке с накладными суконными застежками, какие носили служилые Преображенского приказа. Дьяк кривил тонкие губы.

Васек попробовал вывернуться. Но рука держала крепко. В полку не было человека, кто мог бы так обойтись с маленьким барабанщиком. Его любили, даже баловали немножко. Сейчас с ним разговаривал сурово и зло чужой, приезжий, и это в особенности пугало.

— Тебя как зовут? — спросил дьяк.

— Крутов Василь, — дрогнувшим голосом ответил барабанщик.

— А не Крутова Васена? — прозвучал зловещий вопрос.

В жилистых костлявых руках барабанщик шатался, вот-вот упадет. Дьяк со всей силы рванул его мундир. Отлетели пуговицы.

— Девка в войске! — грозно рявкнул застеночный дьяк; теперь уж все поняли, кто он и откуда.

Он захохотал. На шее двигался волосатый кадык. Приезжий умолк, потому что никто вокруг не смеялся.

Васена стояла, выпрямясь, тоненькая, с горячо блестевшими глазами. Бывает, что унижение не ломает человека, но рождает в нем смелую гордость.

Жихарев смотрел помутневшим от муки взглядом. Стараясь полегче ступать на раненую ногу, он подошел к девушке, снял с себя прожженный в бою мундир и накинул ей на плечи.

Приезжий шагнул к Логину. Тот глянул исподлобья, проговорил клекочущим голосом:

— Остерегись, дьяче. Здесь постреливают.

— Эй, — крикнул приезжий, — в железа́ беглую холопку!

Двое, в одинаковых синих поддевках, выступили вперед и надели на Васену кандалы. Один заставил ее подойти к валуну, другой неловко, до крови срывая кожу на руках девушки, камнем расплющил заклепку.

Дьяк видел вокруг безмолвно враждебные лица.

— Быстрей! — торопил он своих помощников. — Быстрей!

Васену бросили в телегу. Загремели цепи. У девушки не было сил поправить отяжелевшие руки. Ее накрыли рогожей.

За телегою толпой двинулись солдаты. Всё так же молча.

— Гони! — заорал дьяк.

Засвистел кнут. Лошади понеслись вскачь.

Васену увезли в Шлиссельбург.

Под Ниеншанцем, не переставая, гремели пушки.

16. «ДОБРЫЙ АКОРД»

Не выдержали шведы огня. Ранним утром на городовой вал выбежал мальчишка-горнист и, размазывая кулаком слезы по лицу, протрубил сигнал.

Над валом плыли бурыми тучами пыль и дым. Горн звучал резко и печально.

Перестрелка затихла. Из ворот крепости вышел офицер и прокричал, что господин комендант Ниеншанца просит к сдаче аманатами обменяться.

Голицын, ближе других командиров полков стоявший у ворот, своею властью не мог ответить шведам. Побежали разыскивать фельдмаршала.

По осадной армии от фланга к флангу словно ветер пролетел. Шведы сдают крепость! Канцы наши!

Просьба об аманатах, заложниках на время составления договора, была законной. Шереметев послал в крепость капитана и сержанта. В русский лагерь пришли королевские капитан и поручик.

Ровный ветер с моря разогнал дым. Крепость пахла горелым. Сосновый палисад тлел. По смолистым кольям ползли красные языки. Пламя никто не гасил.

Между валом, за которым лежали петровские солдаты, и высоким крепостным валом промчалась лошадь без всадника. Видно было, как она раздувает кровавые ноздри. Долго слышалось ее тревожное ржание.

Очень непривычной была тишина. Прислушивались к ней недоверчиво. Вот-вот снова железным голосом затарахтит, взвоет битва.

За тем и за другим валом насторожились солдаты. Несколько человек с обеих сторон осмелели и спустились вниз, к подошве крепости. Точно сговорились, оружие оставили в окопах.

Солдаты ползали по разворошенной земле, искали товарищей. Мертвых не трогали, раненых уносили.

Если случалось, что русским попадался еще дышавший шведский солдат, подзывали к нему кого-нибудь из Ниеншанца.

Трудное дело закончено. И опять тишина над лесами и долами, над покореженными пушечными лафетами, над повозками, опрокинутыми вверх колесами…

И снова то здесь, то там над насыпью высунется шапка — блин или меховой треух. С любопытством поглядывают шведские солдаты на русских.

На нашей стороне встал во весь свой небольшой росточек верткий Трофим Ширяй. Он делает несколько шагов и садится на бугор неподалеку от вала. Не спеша достает из заплечного мешка краюху хлеба, разламывает ее, бережно подбирает крошки.

Сотни глаз внимательно следят, что будет дальше. Трофим посыпает хлеб солью и принимается за еду.

К Ширяю подходят несколько человек наших. На той стороне солдаты тоже столпились кучкой.

— Эгей, мужики! — крикнул Ширяй шведам. — Кто по-русски разумеет?

На ниеншанцском валу выпрямился долговязый детина, в короткой шинеленке, закивал головою:

— Я понимай, я понимай.

— Хлебушка хошь? — спросил Трофим.

Швед осклабился:

— Давай!

— Погодь, — остановил его сиповщик, — сначала отгадай загадку.

— Какой загадка? — разочарованно протянул швед.

— А вот слушай.

Наши обступили Трофима. Королевский солдат подвинулся вперед, чтобы не пропустить ни слова.

— Что такое, — раздельно и громко спросил Ширяй, — комовато, ноздревато, и губато, и горбато, и кисло, и пресно, и вкусно, и кругло, и легко, и мягко, и твердо, и черно, и бело, и всем людям мило?

Швед озадаченно мотал головой.

— Горбато? Не понимай. Всем мило? Не понимай.

— Экий косноязыкий, — с сожалением сказал Трофим, — что с тебя возьмешь? Вот разгадка! — и, размахнувшись, забросил на крепостной вал полкраюхи, — хлеб всем людям мил!

Оттуда тотчас полетел вниз большой ломоть шведского хлеба. На том и на другом валу долго жевали, толковали, спорили. Наконец Ширяй объявил шведам:

— Ваш хлебушек побелей, а наш повкусней.

Обиды в этом не было. С обеих сторон беззлобно засмеялись. Но швед, который утверждал, что он русский язык «понимай», стал требовать, чтобы ему загадали новую загадку.

Сиповщик не заставил себя просить. Хитро глянул и молвил:

— Маленький мужичок, костяная шубка. Что такое?

От удивления шведский солдат задохнулся, покраснел. Издали он смотрел на низенького, такого немудрого на вид, русского, видно было, как двигаются вниз-вверх белесые ресницы.

— Опять не понимаешь? — спросил Трофим. — Так это же орех!

Слово было незнакомо шведу, он повторил его, разводя руками.

Ширяй подмигнул товарищам, будто предупреждая — сейчас начнется потеха.

— Орех — не знаешь? — прокричал он на ту сторону. — Орешек! Нотебург!

Королевский солдат насупился и вдруг показал кулак.

— Нотебург наш! — завопил он.

— Ага, понял, — обрадованно произнес Трофим, и лицо его разъехалось в лукавой улыбке, — как не понять, если тебе там по морде дали!

— Нотебург наш! — орал швед. — Нотебург будет наш!

Неудачливый отгадчик порывался вперед, рассчитаться за насмешку.

По всей линии русских войск прокатился хохот. Тем, кто не расслышал разговора сиповщика с королевским солдатом, товарищи повторили его слово в слово.

Полковник Голицын на черном жеребце проскакал от фельдмаршальского шатра, бросил поводья.

— Чего зубы скалите? — спросил гневливо и, не дожидаясь ответа, приказал: — В окопы, к оружию!

Снова грозная тишина нависла над перекопанной землей. Высунулись черные стволы. Пушкари подкатили ядра к жерлам.

С недоумением переглядывались солдаты. Значит, опять воевать? Канцы будем штурмом брать, что ли?

Всезнающий Троха сказал уверенно:

— Начальство меж собой не поладило.

Ширяй был прав.

Комендант Ниеншанца решил сдать крепость русским на «добрый акорд»[16]. Аполов просил время, чтобы написать договорное письмо. Прошло более часа. Вдобавок к двум аманатам, разменялись третьими — майорами с той и другой стороны.

Шведскому майору было «сказано круто, чтоб тотчас учинена была отповедь, не отлагая вдаль времени».

Он вернулся к крепостным воротам и сообщил столпившимся на валу офицерам требование русских. Аполов тянул время, просил еще несколько часов: договорное письмо не успели переписать набело.

Тогда шведам предложили сдать крепость без промедления. Иначе петровское войско сейчас же «учнет чинить над нею промысл». Пусть все решится боем.

Перепуганный Аполов прислал черновик договорного письма.

«И по совершении того акорда, — сказано в реляции, — Преображенский полк введен в город, а Семеновский в палисады; а при том введении болверки, пушки, воинские припасы и пороховая казна по договору приняты, и караул по городу везде наш был разставлен».

Это произошло в первый день мая, за два часа до полуночи.

17. ЗАМОК

Шведскому гарнизону Ниеншанца дозволено было на другой день отправиться в Нарву.

Но тут одно за другим случились два неожиданных события.

Яган Аполов был так жалок, что никто не попрекнул его русским родом и шведской службой. Старик, с опущенной головой, шел, придерживаясь за грядку телеги.

Когда Канцы уже скрылись из виду, Аполов внезапно выхватил сохраненную ему саблю, переломил ее о колено и закричал:

— Куда идти мне с этой земли? Не могу… Не могу…

Он упал и долго бился в судороге, хватая скрюченными пальцами молодые зеленые травинки…[17]

Замешкавшихся в пути шведов уже вечером нагнал конный отряд, посланный Шереметевым. Велено было всех возвратить в Канцы.

Аполов, так же как и его офицеры, не мог знать, что в сданный ими Ниеншанц примчался гонец от Щепотева с очень важным сообщением…

Гонца увидели на противоположном берегу реки. Он, привстав на стременах, зычно требовал:

— Лодку-у-у!

Солдаты быстро столкнули в воду челн и, переправясь, узнали в гонце Сергея Леонтьевича Бухвостова.

Он был закидан грязью, до крови исхлестан ветвями деревьев — на скаку не было времени отводить их от лица. Загнанный конь раздувал бока.

Сержант кинулся к челну, велел грести изо всех сил.

Весть, привезенная Бухвостовым, взбудоражила весь лагерь.

Застава Щепотева неотрывно следила за взморьем. Но очень скоро солдатам прискучили берега в чахлом кустарнике, однообразная даль.

Особенно горевал из-за невольного безделья Михайла Иванович. В нескольких верстах отсюда идет последнее сражение за Ниеншанц. А он должен здесь смотреть на тихие воды, скучать. Ну прямо впору забросить саблю в кусты, сделать из штанов бредень и заняться рыбачьим делом. По весне в невском устье, говорят, водится мелкая, но очень вкусная рыбешка…

Щепотев со злобой смотрел на быстрые серебристые стайки, роившиеся на прозрачном, прогретом мелководье. Нестерпимо! Хоть бы узнать — наши в Канцах или нет еще?

К концу третьего дня на выпуклом раскачиваемом волной горизонте показались паруса кораблей. Они шли уступом, один за другим. Михайла Иванович насчитал девять вымпелов. Дело нешуточное. Надо думать, шведская эскадра идет на выручку Ниеншанцу.

Щепотев укрыл заставу в плавнях, чтобы ни единая лодка не сунулась в открытую воду. Следить за действиями эскадры! Следить, не подал бы кто-нибудь из береговых шведов сигнал на корабли.

В сумерках эскадра, видимо, не решалась войти в устье. На мачтах головного корвета показался командный флаг. Эскадра убирала паруса. Долетел грохот якорных цепей. Кое-где в круглых бортовых окошках показался свет свечей. Вскоре и он погас.

Ни Михайла Иванович, никто из его солдат во всю ночь не сомкнул глаз. Щепотев советовался с Бухвостовым: сейчас послать вестового к Канцам или дождаться утра? Не завязать ли перестрелку с эскадрой? Хорошо бы взять «языка».

«Языка» брать не понадобилось. Он сам пришел, вернее сказать, приплыл.

Бухвостов первый заметил шлюпку, отвалившую от корвета. Шлюпка плыла медленно. Вот она уже отчетливо видна — на носу белой краской нарисован зверь, ощеривший пасть. Различимы даже струи воды, стекающей на взмахе с двух пар весел. Шлюпка шла к заставе.

Шведы причалили к берегу и вытащили свое суденышко из воды. Двое гребцов, разминаясь и горласто переговариваясь, пошли к деревне.

Им дали подняться на песчаный увал и спуститься вниз. Здесь их сбили с ног. Быстро заткнули глотки, связали руки. Матросы не успели крикнуть.

Щепотев послал за шведом, жившим в деревне у околицы. С его помощью тут же допросил пленных. Отвечал только один. Другой молчал; он кусался, когда ему забивали кляпом рот, солдаты немножко помяли моряка, совершенно очумевшего от неожиданной встречи.

Командовал эскадрой адмирал Нумерс. Корабли спешили, действительно, в Ниеншанц. Но противный ветер задержал их у входа в Неву. Адмирал послал матросов, чтобы они взяли лошадей в селении, более коротким и безопасным сухим путем добрались до крепости и дали знать о приходе эскадры.

— Стало быть, адмирала зовут Нумерс? — переспросил Михайла Иванович. — Вот ведь как тянет его в наши края.

Это был тот самый адмирал, который в прошлом году пиратствовал на Ладожском озере. Осенью сержант разминулся с ним, а вот сейчас встретился.

Щепотев оставил пленных под караулом; шведа-переводчика попросил неотлучно находиться при них, чтобы соотечественники не соскучились.

Михайла Иванович отвел в сторону Бухвостова и сказал ему коротко:

— К армии ехать тебе, Леонтьич. Знаю, любую опасность сумеешь обойти… Спеши к мельнику Матису, возьми у него коня, лети к Канцам. Скажи — шведская эскадра на море!

Бухвостов не стал отказываться. Он спросил:

— Что будешь делать, если ветер переменится и корабли войдут в Неву?

Михайла Иванович ответил, не скрывая обиды:

— Зачем спрашиваешь о том, что знаешь? Будем драться, пока живы.

Оба сержанта молча обнялись.

Празднества по случаю взятия Ниеншанца были прерваны. Крепость спешно готовилась к бою с эскадрой. Пушки на валу переставили. В болверки, обращенные к Неве и к дороге, ведущей от взморья, поместили солдат. Вперед послали сторожевые отряды: на воде — в лодках, на суше — конных. Возвращенных с дороги Аполова и его офицеров в Ниеншанц не пустили. Велели ждать у палисада. Им объяснили, чтоб не тревожились: акордные пункты будут исполнены, однако, по важным причинам, с некоторой задержкой.

Со стороны моря один за другим прогрохотали два орудийных выстрела. Они звучали внушительно в полной тишине.

Жавшиеся у палисада шведы сначала оживились, потом приуныли. Значение этих выстрелов было им ясно… Если бы удалось продержаться в крепости подольше. Если бы эскадра пришла чуть раньше…

Спустя немного времени смятение среди шведов усилилось. Караул у палисада стал многочисленней, плотней. Нечего было и думать о том, чтобы выскользнуть из этого кольца… Еще через несколько минут двум пленным пушкарям велено было побыстрей идти в крепость.

За полчаса перед тем на большом валу разгорелся спор. Пушечными выстрелами Нумерс, несомненно, возглашает лозунг[18], дает знать Ниеншанцу о своем приходе. Как до́лжно ответить на этот лозунг? И надо ли отвечать? Шереметев, поразмыслив, решил:

— Ответить!

Судя по всему, Нумерс не знает, что Ниеншанц пал. Просто грешно этим не воспользоваться. У неожиданного удара всегда двойная сила.

Отвечать надо было из шведских пушек. Потому что отлиты они из несколько другого металла, и голос у них рознится от голоса наших орудий.

Ниеншанц ответил эскадре также двумя выстрелами. Но к этому времени Ниеншанц уже не был Ниеншанцем.

У него появилось новое имя — Шлотбург.

Солдаты не понимали смысла иноземного слова. Толковали его вкривь и вкось.

Трофим Ширяй разыскал Бухвостова, чтобы спросить, чего ради этак окрестили крепость: все едино не по-русски.

Сергей Леонтьевич объяснил:

— Шлотбург по-нашему значит — Замо́к-город.

Егозливый Ширяй подпрыгнул, шлепнув себя ладонью по пятке.

— Леонтьич, — проговорил он, — вспомни «огненную потеху» в Москве, да двуликого бога с ключом в одной руке и замком в другой… Так вот он, замок-то!

Да, так оно и было. В верховье минувшей осенью русское войско добыло ключ к Неве и к морю. Нынешней же весной в низовье появился и замо́к, которым для врага накрепко закрывалась дорога в Неву и в Ладожское озеро. Шлотбург. Город-замо́к.

Но миновало несколько дней, и стало ясно, что замо́к должен быть совсем не тут, а в другом месте, еще ближе к морю.