Глава 4 Предыстория Берлинской олимпиады

Едва ли кто-то сделал для немецкого спорта больше, чем Карл Дим, который еще до Первой мировой войны принимал участие в создании Немецкого олимпийского комитета. Однако, когда началась «великая война» (именно так в Германии предпочитали называть события 1914–1918 годов), его стали одолевать сомнения, что после предполагаемого окончания боевых действий вряд ли было возможно возвращение к прошлым принципам олимпийского движения.

В этом отношении Дим был полностью солидарен с кайзеровским правительством, когда в статье 1915 года заявлял: «Физическая культура является настолько незначительным проявлением в общей жизни нашего народа, что едва ли она обладает правом двигаться собственным путем, а уж тем более указывать путь всему нашему сообществу». Впрочем, Карл Дим не отрицал возможности продолжения международных спортивных отношений. Он был решительно против «спортивной изоляции Германии», так как, по его мнению, спорт «ведет к проявлению национального характера, когда он проявляется на уровне международных соревнований». В 1918 году, после окончания Первой мировой войны, Дим все еще вынашивал надежды, что он мог продолжить свою деятельность в олимпийском движении. Но не прошло и года, как эти надежды стали казаться ему иллюзорными и призрачными. В первую очередь это было связано с подписанием Версальского мирного договора, который фактически поставил Германию в политическую изоляцию. Сам Дим, как и многие немцы, мирный договор именовал не иначе, как «Версальским диктатом». Действительно, экономические требования, навязанные странами-победительницами, были настолько вызывающими, что впору было говорить о «грабеже, слегка прикрытом дипломатическими соглашениями». Германия в послевоенной Европе считалась «отверженной страной», «государством-парией». По этой причине нет ничего удивительного в том, что никто не пригласил Германию к сотрудничеству с бельгийским комитетом, который занимался организацией Олимпийских игр 1920 года, которые проходили в Антверпене. В числе «отверженных» оказалась не только Германия, но и все ее бывшие союзники: Австрия, Венгрия, Турция, Болгария. Более того, представителей указанных государств в обход всяких официальных процедур исключили из состава Международного олимпийского комитета. Это была еще одна разновидность политического бойкота. Германии фактически отказывали в участии в Олимпиадах. А потому не стоит удивляться тому, что для большинства немцев слова «интернациональный» и «международный» обладали отчетливо негативным оттенком.

Сам же Карл Дим оказался в очень сложной ситуации. С одной стороны, он всеми силами пытался предотвратить международную изоляцию германского спорта. Но, с другой стороны, как человек, не чуждый политики, был полностью солидарен со своим народом и выражал возмущение тем, что его страну унижали при каждом удобном случае. В начале 20-х годов могло показаться, что Дим стал склоняться в сторону «национального спорта», то есть выступал за развитие оного в условиях вынужденной изоляции. По этой причине Немецкий имперский комитет физической культуры, в состав которого входил Дим, решил сделать ставку на так называемые «Немецкие игры», первые из которых прошли в 1922 году в Берлине. Это была своеобразная, «национальная» альтернатива «интернациональной» Олимпиаде. В «Немецких играх» могли принимать участие только немцы (вне зависимости от их страны проживания). Нужно отметить, что эта инициатива нашла хотя и не самую большую, но все-таки поддержку у республиканского правительства. По крайней мере на проведение «Немецких игр» из государственной казны было выделено 300 тысяч марок. В 1921 году Карл Дим писал о сути и смысле «Немецких игр»: «Немцам отказали в праве принимать участие в международных соревнованиях. И я не удивлюсь, если у них в будущем не будет желания воспользоваться таким правом. Для нас достаточным возмещением должны стать «Немецкие игры»…. Имперский комитет физической культуры предлагает их в качестве выражения народного единства, в качестве повода для того, чтобы наша молодежь могла проявить свою физическую силу и ловкость, что может являться поводом для ее гордости». Как видим, «Немецкие игры» имели двоякое предназначение. С одной стороны, эти турниры должны были стать заменой недоступных для Германии Олимпиад, с другой стороны, они могли стать массовым действом, в ходе которого должно быть продемонстрировано символическое единство парода и спорта. Кроме этого не стоило скидывать со счетов то обстоятельство, что, организуя «Немецкие игры», имперский комитет физической культуры заявлял о себе как о главной спортивной организации страны.

Проведенные в 1922 году в Берлине первые «Немецкие игры» оказались настолько успешными, что правительство и спортивное руководство пришли к мысли о том, что в будущем эти соревнования будут проходить по олимпийскому образу, по только в национальном масштабе. Главным отражением этой идеи стала периодичность «Немецких игр». Было решено, что они, подобно Олимпиадам, будут проходить один раз в четыре года. В 1926 году эти состязания прошли в Кёльне, а в 1930 году — в Бреслау. Когда к власти пришли национал-социалисты, то Карл Дим занимался подготовкой очередных «Немецких игр», которые должны были пройти в Нюрнберге. По сути, эти соревнования были последними, которые были подготовлены «буржуазными» функционерами от спорта. Несмотря на грандиозный успех «Немецких игр», нельзя не отметить, что Карл Дим все-таки не отказался от идеи вновь вывести Германию на международный спортивный уровень. Он прилагал множество усилий, чтобы наладить сотрудничество с международными спортивными организациями. И эти попытки не были напрасными.

В 1923 году Карл Дим не без внутренней гордости мог сообщить публике, что «Германия вновь вошла в международную спортивную семью». Впрочем, речь шла об Олимпиадах. Неофициальное взаимодействие с Международным олимпийским комитетом началось только в 1923 году. Именно тогда Пьер де Кубертен пригласил Карла Дима в Рим, где проходила очередная сессия МОК. Однако Дим потребовал официального приглашения, в противном случае он грозился отказаться от поездки. Позиция Карла Дима была предельно понятна. Он был возмущен тем, что никак не мог повлиять на решение Международного олимпийского комитета, который решил не допускать Германию до участия в Олимпийских играх 1924 года, которые проходили в Париже. С другой стороны, он отказывался от членства в МОК, которое ему мог обеспечить Пьер де Кубертен. Реакция Карла Дима была настолько бурной, что на некоторое время он вновь дистанцировался от международного олимпийского движения. В некоторых из своих выпадов в адрес МОК он даже позволял себе расистские пассажи: «Даже Олимпийские игры в 1924 году решено провести во Франции, в стране, которая захлебывается в приступах враждебной ненависти… Ни один немец не появится на так называемом празднике мира в Париже до тех пор, пока негры во французской военной униформе топчут берега немецкого Рейна![4] Для нас полновесной заменой должны стать наши собственные состязания». Впрочем, скрытый расизм был присущ Карлу Диму почти всегда. Еще в годы Первой мировой войны он не раз рассуждал в своих статьях о «непобедимости германской расы». Но нельзя не отметить, что Дим никогда не был расистом в национал-социалистическом смысле этого слова.

Но, несмотря на эти размолвки, сближение немецкого спорта и международного олимпийского движения было неизбежным. Эта тенденция стала вполне отчетливой, когда в 1924 году в состав Международного олимпийского комитета были введены президент имперского комитета физической культуры Теодор Левальд и Оскар Раперти, являвшийся главой Немецкого союза весельного спорта. После этого Карл Дим был просто-напросто вынужден вновь искать контактов с олимпийцами. В 1925 году Левальд, Дим и еще пять немецких спортивных функционеров официально принимали участие в VIII Олимпийском конгрессе, который проходил в Праге. На этот раз немцы не только были полноправными участниками мероприятия, но даже сыграли на нем важную роль. Когда Германия в 1926 году вступила в Лигу Наций, то постепенно нормализовались международные и внешнеполитические отношения. После этого Карл Дим вновь стал верить в то, что было возможно возвращение к изначальным идеям олимпийского движения. Впрочем, эти события встретили понимание далеко не у всех. С протестами выступали многие националистические спортивные объединения, к числу которых можно отнести «Немецкий турнершафт». Они пытались организовать бойкот Олимпийским играм, которые в 1928 году проходили в Амстердаме. Спортсмены-националисты считали невозможным состязаться с представителями стран, с которыми Германия воевала в Первой мировой войне. Это считалось «национальным позором». Но, вопреки этому сопротивлению, Германия все-таки приняла участие в этой Олимпиаде.

Однако конфликт на этом не был исчерпан. В знак протеста «Немецкий турнершафт» вышел из состава Немецкого имперского комитета физической культуры. Вернуть организацию в комитет удалось не сразу. Карлу Диму пришлось приложить для этого немало усилий. Однако итогом этих нелицеприятных переговоров стало создание Немецкого Олимпийского комитета, во главе которого встал сам Дим. Именно он стал координировать все контакты немецких спортсменов с международным олимпийским движением. Как не покажется странным, но импульсом к созданию Немецкого Олимпийского комитета стало не желание присоединиться к международному движению, а диаметрально противоположная позиция, которую занял «Немецкий турнершафт». В любом случае Карл Дим получил прекрасный повод, чтобы начать активную агитацию общественности в пользу участия в Олимпийских играх. Чтобы ослабить позиции ультраконсервативных «гимнастов», он использовал как раз аргументы, учитывающие такие понятия, как «национальная честь» и «национальная гордость». Карл Дим заявлял: «Немец более не может позволить себе быть презираемым, немец должен требовать, чтобы Германия завоевывала мир. Это должно стать лозунгом для всех наших устремлений в области культуры, науки, искусства, экономики. После войны мы потеряли слишком много времени, чтобы завоевать себе место под солнцем. Это относится и к немецкому спорту, который стал частью немецкого образа жизни. Он более не может жить в замкнутости, изолированный от международной арены в своем национальном углу».

Теперь Карл Дим предпочитал не обращать внимания на «негров, топчущих берега немецкого Рейна». Теперь он делал ставку на национальное величие, которое было необходимо продемонстрировать всему миру. Хотя бы поэтому он уделял большое внимание тому, чтобы немецкая сборная обязательно приняла участие в зимних Олимпийских играх, которые в 1928 году проходили в Санкт-Морице (Швейцария), и в летней Олимпиаде, которая в том же году состоялась в Амстердаме. Карла Дима не могло не волновать, что впервые за 16 лет немецкие спортсмены могли бы представить свое отечество в борьбе на самых престижных соревнованиях мира.

26 мая 1926 года Немецкий имперский комитет физической культуры получил давно ожидаемое приглашение из Амстердама, после чего началась непосредственная подготовка к участию в Олимпиаде. Главная задача, которую перед собой поставил на этом подготовительном этапе Дим, заключалась в том, чтобы собрать как можно больше пожертвований и выплат от органов власти и от немецкой индустрии. А для этого надо было развернуть пропагандистскую кампанию. Опуская некоторые детали, можно сказать, что Карл Дим справился с этой задачей блестяще. За относительно небольшой промежуток времени ему удалось собрать более миллиона марок. Распределением этих средств должна была заняться специальная финансовая комиссия, в состав которой входил и сам Дим. Кроме этого именно он стал инициатором проведения «предолимпийских» игр, в ходе которых можно было выявить среди участников самых подготовленных и самых талантливых. Дим отдавал подготовке к участию в Олимпиаде не просто всю свою энергию, но и всего себя. Он планировал каждое мероприятие до мельчайших деталей. Например, он лично подбирал в Амстердаме жилье для немецких спортсменов. В качестве признательности за эту бурную деятельность Дим был избран руководителем немецкой сборной (в то время это называлось «шеф национальной миссии»).

Впрочем, успех к немцам пришел не сразу. На зимних Олимпийских играх в Санкт-Морице германская сборная фактически никак не проявила себя. Ей удалось завоевать лишь одну бронзовую медаль (санные гонки — прототип бобслея). Но уже в Амстердаме немцев ожидал форменный триумф. Немецкая сборная с 11 золотыми, 9 серебряными и 19 бронзовыми медалями заняла второе место, уступив пальму первенства США. Но если наметился успех немецкого спорта на международном уровне, то это не стоило воспринимать как само собой разумеющееся обстоятельство. Карл Дим полагал, что это было результатом его многолетних усилий. Немцы, побеждавшие на Олимпиадах, были для него не каким-то «чудом», а «нормальными, хорошо натренированными, талантливыми борцами с сильной волей, которые являлись естественным проявлением здорового народа». Как бы то ни было, но общественность оценила заслуги Дима. В октябре 1928 года рейхспрезидент Пауль фон Гинденбург во время официальной встречи с представителями Немецкого Олимпийского комитета выразил им признательность за успехи спортсменов. Фактически это означало, что государство было готово в полной мере поддерживать немецкий спорт. С этого момента была поставлена новая задача: добиться того, чтобы одни из Олимпийских игр были проведены в Германии.

В 1927 году во время сессии Международного олимпийского комитета, проходившего в Монако, президент Немецкого имперского комитета физической культуры Теодор Левальд внес Берлин в число городов, которые претендовали на то, чтобы принимать у себя летние Олимпийские игры 1936 года. По большому счету это была импровизация, так как немецкое спортивное руководство стало обсуждать эту идею только в 1928 году. Нельзя не отметить, что мнения по этому вопросу расходились. Если Теодор Левальд хотел во что бы то ни стало провести Олимпиаду 1936 года в Берлине, то Карл Дим считал это начинание преждевременным. Однако Левальду удалось одержать верх. Он не только смог переубедить Дима, но и сломил сопротивление «Немецкого турнершафта», для чего ему пришлось заручиться поддержкой самого Гинденбурга. С этого момента от Дима более не раздавалось ни слова критики — он полностью посвятил себя тому, чтобы содействовать «победе» германской столицы. Ведь решение было принято только Немецким Олимпийским комитетом, но МОК еще не вынес своего вердикта.

Первая реальная попытка повлиять на решение Международного олимпийского комитета была предпринята в 1930 году, когда в период с 25 по 30 мая в Берлине проходил X Олимпийский конгресс. Данное мероприятие по предложению Левальда было использовано, чтобы продемонстрировать членам МОК готовность германской столицы принять международные соревнования столь высокого уровня. В первую очередь надлежало показать организаторские способности немецкого спортивного руководства. Задача оказалась не столь простой. Проблема заключалась в том, что в самом разгаре находился мировой экономический кризис, начавшийся в 1929 году. Выделенные германским правительством на проведение конгресса 50 тысяч марок рисковали обесцениться. Но треволнения оказались напрасными — X Олимпийский конгресс прошел на очень высоком уровне. По этой причине Карл Дим и Теодор Левальд ожидали благоприятного для Германии решения членов МОК по вопросу, в каком городе должна была проводиться Олимпиада 1936 года. Всего же за эту почетную обязанность боролись четыре столицы: Берлин, Барселона, Рим и Будапешт. Окончательное принятие решения должно было произойти в апреле 1931 года в Барселоне. Позиции Берлина значительно усиливались тем, что предварительно из «гонки» выбыли Рим и Будапешт. В итоге членам Международного олимпийского комитета приходилось выбирать между Барселоной и Берлином. 43 голоса было отдано Берлину, 16 — Барселоне. Давнишняя мечта немецкого спортивного руководства стала претворяться в жизнь: Олимпиада 1936 года должна была пройти на германской земле.

Тем не менее не все немцы одинаково восторженно восприняли это решение. Многих смущало, что готовиться к Олимпиаде надо было в условиях кризиса, который традиционно сопровождался безработицей, нуждой и политическими потрясениями. Немалое количество жителей Германии полагали, что подготовка к проведению Олимпиады в подобных условиях была ничем не оправданной расточительностью. Вновь стали заявлять свои протесты представители «Немецкого турнершафта». Однако Карлу Диму удалось составить олимпийскую программу, финансирование которой не должно было нанести ущерба немецкому спорту. Но даже это не могло снять все вопросы; сопротивление со стороны некоторых спортивных объединений можно было ощущать годы спустя. Под сомнение даже ставилась необходимость участия германской сборной в Олимпийских играх 1932 года, которые проходили в Лос-Анджелесе. Но, несмотря на многочисленные протесты, у Карла Дима не было никаких колебаний. Если Берлин хотел принять Олимпиаду в 1936 году, то германская сборная непременно должна была быть в Америке в 1932 году.

И вновь Карлу Диму пришлось разрабатывать план по сбору средств. Опять проводились многочисленные рекламные и пропагандистские мероприятия, но кризис давал о себе знать. Диму удалось договориться лишь о софинансировании. Одну треть расходов, связанных с поездкой за океан, должны были взять на себя спортивные объединения. Речь шла приблизительно о 450 тысяч марок. Еще столько же были готовы выделить немецкие промышленники и представители германских финансовых кругов. И такая же сумма должна была быть выделена правительством Веймарской республики. Между тем в Германии усиливалась критика предстоящих расходов на Олимпиаду. Ее нельзя было не учитывать, а потому Карл Дим принял нелегкое решение: он существенно сократил германскую сборную, которая направлялась в Лейк-Плэсид (США, штат Нью-Йорк) на зимние игры 1932 года. Сборная была ограничена хоккейной командой, несколькими фигуристами и командой бобслеистов. В итоге не было ничего удивительного в том, что германская сборная в общекомандном зачете заняла только 9-е место, завоевав лишь две бронзовые медали. Сэкономленные деньги спонсоров и государства было решено направить на летнюю Олимпиаду. В Лос-Анджелес германская сборная направилась уже в полном составе. Несмотря на то что Карл Дим был вновь назначен «шефом миссию), успех 1928 года не удалось повторить. Германия опять заняла девятое место, завоевав всего лишь три золотые, двенадцать серебряных и пять бронзовых медалей. Первыми традиционно были американские атлеты. А второе и третье места заняли сборные Италии и Франции соответственно. Немцы уступили даже венграм и японцам, которые никогда до этого не считались особо сильными спортсменами. Как и стоило предположить, после столь неутешительного результата Немецкий Олимпийский комитет подвергся жесточайшей критике в германской прессе. Некоторые из газет требовали немедленной отставки Карла Дима и Теодора Левальда, по те никак не соглашались пойти на это, предпочитая обороняться от нападок. Карлу Диму вновь пришлось прибегнуть к «национальной» риторике, чтобы объяснить необходимость участия немецких спортсменов в международных соревнованиях. В привычно резких формулировках он заявил: «Как еще можно вдолбить в голову немецким патриотам, что германский флаг надо водружать за пределами нашей страны, а мы были только лишь передовым отрядом?»

Однако Карл Дим не был настолько самоуверенным, чтобы не видеть, что у германской сборной имелись серьезные проблемы, в итоге приведшие к провалу в Лос-Анджелесе. Главную причину неудач он видел в недостаточных тренировках и откровенном «шапкозакидательстве», присущем многим немецким атлетам. Прежде чем Олимпиада прошла бы в Германии, Дим задумал создать очень жесткую систему, которая должна была коренным образом изменить обстановку в немецком спорте. В первую очередь планировалось сделать ставку на тяжелые и регулярные тренировки. Карл Дим заявлял публике: «Будущие олимпийские победы предполагают беспощадную воспитательную работу. И от этого зависит уважение, которое будут испытывать к Германии во всем мире. Если к 1936 году мы сможем добиться этого уважения, то мы приложим руку к осуществлению нашей немецкой миссии. Эта вера будет удивительным образом расти день ото дня. Но она еще не является явленной нам действительностью в борьбе за место под солнцем».

Уже из сделанных заявлений было предельно понятно, что Левальд и Дим намеревались превратить «праздник спорта» в показательное мероприятие, в ходе которого предполагалось продемонстрировать всему миру величие и силу Германии. Однако, когда только началась реальная подготовка к Берлинской Олимпиаде, над ней вновь сгустились тучи. Это было связано с тем, что 30 января 1933 года к власти пришли национал-социалисты. Для многих было очевидным, что появление новой власти должно было отразиться на спорте в целом и подготовке и к Олимпийским играм в частности. Вопрос заключался в том, собиралось ли имперское правительство Гитлера вообще проводить Олимпиаду. В начале 1933 года многие видные национал-социалисты яростно критиковали «олимпийское примиренчество». В то же самое время Теодору Левальду удалось кое-что сделать буквально накануне прихода Гитлера к власти. 24 января 1933 года им был учрежден Организационный комитет по проведению Олимпийских игр 1936 года. Он смог сформировать состав этого комитета еще до того, как на это могло повлиять национал-социалистическое правительство. Генеральным секретарем организационного комитета Олимпиады был назначен Карл Дим. Именно он становился ответственным за организацию игр в Берлине. Однако его «олимпийская мечта» вновь оказалась под угрозой. Опять можно было вспомнить времена Первой мировой войны.

Когда в 20-х числах января 1933 года создавался организационный комитет по проведению Олимпийских игр в Берлине, то в него сознательно пригласили обер-бургомистра германской столицы Генриха Зама. Именно он смог поначалу убедить членов комитета в том, что не было никакой необходимости создавать новый стадион, а для проведения Олимпиады было вполне достаточно развить и модернизировать уже имевшиеся спортивные объекта в Грюневальде, о чем незамедлительно была уведомлена имперская канцелярия. Впрочем, в те дни члены организационного комитета и имперского комитета физической культуры беспокоились не столько о поддержке канцлера, сколько о покровительстве рейхспрезидента Пауля фон Гинденбурга. Гинденбург дал свое согласие только 9 февраля 1933 года, то есть когда уже полторы недели у власти находилось правительство Гитлера. Именно это обстоятельство заставило многих членов Немецкого Олимпийского комитета занять выжидательную позицию. Они прекрасно понимали, что при определенных условиях было просто необходимо заручиться также поддержкой нового рейхсканцлера. Ожидание закончилось 6 марта 1933 года, то есть сразу же после того, как на выборах в рейхстаг подавляющее большинство получили национал-социалисты и Немецкая народно-национальная партия. С психологической точки зрения это был очень выгодный момент, чтобы вновь обратиться в имперскую канцелярию. В тот день Теодор Левальд в своем письме сообщал: «Примите мои самые сердечные поздравления с той убедительной победой, которую вы, господин рейхсканцлер, смогли одержать. Я обращаюсь к вам с просьбой. Мне уже удалось добиться поддержки господина обер-бургомистра Зама, и теперь мне благосклонно хотелось бы рассчитывать на вашу помощь, господин рейхсканцлер. Я хотел бы дать краткий обзор предстоящих в 1936 году Олимпийских игр, которые будут проводиться в Берлине, а также хотелось, чтобы вы стали почетным президентом только что сформированного организационного комитета».

О дальнейшем развитии событий лучше всего было рассказано в воспоминаниях Карла Дима. Впервые об аудиенции у Гитлера он поведал на 75-летии Теодора Левальда (1935 год). Несмотря на то что сам Дим не присутствовал на встрече, в 1935 году он утверждал: «В своей яркой и захватывающей речи фюрер дал свое согласие». Однако уже в послевоенное время Карл Дим предпочитал давать более ироничное описание: «Он [Левальд] попросил о встрече. К нашему великому удивлению, нам сразу ответили согласием. На самом деле он никогда не рассказывал, насколько был любезно принят Гитлером и насколько Гитлер понял суть доклада. В любом случае нам была обещана поддержка… Когда уважаемый мною президент комитета вернулся, то он был настолько переполнен чувствами, что сразу же стал диктовать своему секретарю что-то цветастое о силе, который производил взгляд Гитлера». Однако если посмотреть на реалии, то можно утверждать, что однозначное решение не было принято Гитлером вплоть до октября 1933 года. Но в любом случае после встречи Левальда с Гитлером шеф имперской канцелярии стал делать заметки, которые должны были использоваться для подготовки сообщений в немецкой печати. В них значилось: «Фюрер продемонстрировал живой интерес к Олимпийским играм и охарактеризовал спорт как необходимое средство закалки немецкой молодежи. Он обещал, что всеми средствами будет способствовать спортивным интересам Германии».

То, что Левальду были даны отнюдь не пустые обещания, свидетельствует письмо, которое было направлено из Немецкого Олимпийского комитета в имперскую канцелярию Ламмерсу на следующий день после встречи. Это было не просто очередное заверение в верности и преданности, а четко сформулированный перечень вопросов и требований. По большому счету все они укладывались в пять пунктов.

1. Мог ли Гитлер стать председателем почетного (попечительского) комитета?

2. Призыв к немецкой молодежи.

3. Пожелание, чтобы имперское правительство гарантировало участие в строительстве олимпийских объектов суммой не менее 6 миллионов рейхсмарок.

4. Повсеместная поддержка со стороны Имперского министерства пропаганды.

5. Просьба создать при Фрике (министерство внутренних дел) специальную структуру, возглавляемую членом Немецкого Олимпийского комитета.

По первому и второму пунктам Ламмерс в характерной для него манере ответил весьма уклончиво. По всем остальным пунктам он обещал передать поручения в соответствующие имперские министерства. Нельзя не заметить, что Теодор Левальд так выстраивал тактику общения с национал-социалистами, чтобы новое имперское правительство могло рассматривать организацию Олимпиады 1936 года исключительно как собственный проект. Когда Теодор Левальд составлял список своих предложений, то он сделал акцент на одном моменте, который по определению должен был заинтересовать национал-социалистов. Речь шла об использовании пропагандистского потенциала Олимпийских игр. Опять же нельзя не учитывать, что за три дня до этого было создано Имперское министерство пропаганды во главе с Йозефом Геббельсом. Как видим, Теодор Левальд словно нутром почувствовал склонность новых властей оценивать предстоящую Олимпиаду не только как политический акт, но и как пропагандистское действие. И Геббельс подхватил брошенную Левальдом реплику, но уже в собственном стиле и для собственных целей. Левальду удалось вполне успешно наладить взаимодействие с различными структурами и имперскими министерствами. По крайней мере поручения им были разосланы непосредственно из имперской канцелярии. В итоге Геббельс обещал, что пропаганда предстоящей Берлинской Олимпиады начнется уже с лета 1933 года. В то же самое время министр внутренних дел Вильгельм Фрик, который в 1933 году курировал вопросы спорта и физкультуры, дал гарантию, что обратится с просьбой в Имперское министерство финансов, дабы то выделило необходимые для строительства средства. Осталась нереализованной только одна-единственная просьба: по самым различным причинам Гитлер не захотел становиться председателем почетного комитета, который фактически должен был выполнять функции попечительского совета.

На первый взгляд может показаться, что решение организационных вопросов удавалось Теодору Левальду легко и без каких-либо усилий. Чтобы развеять это заблуждение, необходимо обратиться к одному эпизоду, который имеет значение не только для истории спорта. Как уже указывалось выше, весной 1933 года Левальд подвергался нападкам со стороны национал-социалистической партийной прессы. И речь шла отнюдь не о единичном случае, а о планомерной кампании, которая являлась отголоском антиеврейского бойкота, начатого в Германии 1 апреля 1933 года. Постепенно бойкот перешел из сферы торговли в сферу управления и культуры. Не смогло избежать травли и руководство Немецкого имперского комитета физической культуры. Карл Дим вспоминал в своих мемуарах: «Меня травили попеременно то в «Народном обозревателе», то в «Атаке» («Ангрифф»). Мне ставилось в вину, что я был человеком, зависимым от заграницы». После того как выпады в курируемой Геббельсом «Атаке» коснулись Теодора Левальда, тот решил использовать свое влияние. Он направил 3 апреля 1933 года в редакцию журнала возмущенное письмо. В нем сообщал, что всегда придерживался национального мировоззрения, а физическое воспитание всегда видел в привязке к несению военной службы, что сближало его с Имперским министерством по делам рейхсвера. Словно оправдываясь, Теодор Левальд заявлял: «Только благодаря мне и Карлу Диму стрельба из мелкокалиберной винтовки и марш-броски в полной выкладке сейчас считаются символами немецкого спорта и физкультуры».

Принимая во внимание, сколь много он сделал для немецкого спорта, что подтверждалось личной встречей с Гитлером, Теодор Левальд решил обороняться, причем в агрессивном стиле. 3 апреля 1933 года он пожаловался Ламмерсу на нападки партийной прессы: «После того как при вашем любезном посредничестве была организована моя встреча с господином Гитлером, а также с господами имперским министром внутренних дел Фриком и с имперским министром пропаганды и народного просвещения Геббельсом, отношение ко мне этих ведущих партийных изданий, безусловно, смягчилось. Мне никогда не был присущ реакционный образ мышления. Я всегда придерживался лишь идеи, что моей задачей было содействие спорту с целью формирования национального мышления, народной силы и боеготовности». Левальд отнюдь не стремился «реабилитироваться» в глазах новой правящей верхушки. Он открыто настаивал на том, что должен быть центральной фигурой при подготовке Олимпийских игр 1936 года, а потому прибегал к весьма жестким аргументам. Теодор Левальд категорически отказывался рассматривать даже гипотетическую возможность своего ухода из Немецкого Олимпийского комитета. Кроме этого он недвусмысленно предупреждал: «Международный олимпийский комитет не может навязывать [Германии] никаких личностей».

С другой стороны, Левальд демонстрировал разительное простодушие. Например, по поводу некоторых обвинений он заявлял следующее: «По поводу упреков о моем семитском происхождении мне хотелось отметить следующее. Моя мать была дочерью главного суперинтенданта Детмольда (Липе). Дед же происходил из семьи вестфальских священников, чья родословная прослеживается вглубь на многие века. Мой отец был крещен еще в юношеском возрасте». Подобная наивность показывает, что Левальд не совсем четко себе представлял суть расовой теории национал-социализма.

Сейчас сложно сказать, какой именно из аргументов произвел впечатление на Гитлера, но реакция не заставила себе ждать. Уже 4 апреля 1933 года Ламмерс продиктовал своему секретарю: «1. Известить заведующего отделом печати НСДЛП, господина Дитриха, что господин рейхсканцлер выразил желание, чтобы в национал-социалистической прессе прекратились всякие нападки на господина Левальда. 2. Уведомить об этом по телефону самого господина Левальда». Но, несмотря на принятое в имперской канцелярии решение, положение Теодора Левальда все-таки было крайне шатким. Чтобы не ставить под угрозу возможность проведения Олимпийских игр в Берлине, он решил добровольно оставить пост руководителя Немецкого имперского комитета физической культуры. Конечно же это должно было автоматически привести к перестановкам и в составе Немецкого олимпийского комитета, о чем были прекрасно осведомлены в имперской канцелярии. Однако в преддверии назначения Ганса фон Чаммера на пост Имперского комиссара по делам спорта Ламмерс и Винштайн рекомендовали Теодору Левальду на время сократить общественную активность. Проще говоря, в рейхсканцелярии не хотели без липшей на то надобности афишировать тот факт, что главой Немецкого олимпийского комитета должен был автоматически являться президент Имперского комитета физической культуры. С одной стороны, судьба имперского комитета уже была предрешена — он должен был быть распущен в самое ближайшее время. С другой стороны, национал-социалистическое правительство не хотело лишаться человека, который пользовался авторитетом в Международном олимпийском комитете.

6 мая 1933 года Теодор Левальд передал в имперскую канцелярию обращение Международного олимпийского комитета. Весьма показательно, что граф Анри де Байе-Латур (третий по счету президент МОК) обращался к Левальду, герцогу Адольфу Фридриху фон Мекленбургу и Карлу фон Хальте «дорогие коллеги». В указанном обращении говорилось, что олимпийское движение подчинялось определенным правилам, а потому возникало опасение, что в Берлине «могли бы возникнуть немалые трудности». В данном случае подразумевались слова Имперского комиссара по делам спорта Ганса фон Чаммера, который публично заявил, что организация Олимпиады в Берлине относится к его исключительной компетенции. Далее президент МОК выдвигал едва ли не ультимативные требования, принять которые было необходимо к началу июня, то есть к тому моменту, когда в Вене должно было произойти очередное заседание Международного олимпийского комитета: «Весьма важно, чтобы в Вене вы представили доказательства того, что Немецкий олимпийский комитет, который, собственно, и выдвинул Берлин для проведения игр в 1936 году, может быть уверен в немецком народе… Имперское же правительство со своей стороны должно дать письменные гарантии того, что никто не будет мешать соблюдению олимпийских правил». Кроме всего прочего, граф Анри де Байс-Латур указывал, что Олимпийские игры не могли иметь политического, расового или конфессионального характера, что организационный комитет по подготовке Олимпиады 1936 года находился в исключительном подчинении у МОК. «Если господин рейхсканцлер не может согласиться с данными условиями, то Берлин не может являться местом проведения Олимпиады».

Может возникнуть вопрос: почему возникла столь острая необходимость подтверждения того, что Германия была готова принять Олимпийские игры в 1936 году? Кроме упомянутого выше заявления фон Чаммера необходимо упомянуть студенческую акцию протеста, в которой принимали участие представители 18 германских университетов. С конца 20-х годов студенчество традиционно поддерживало национал-социалистов, считаясь едва ли не самой радикальной силой в национал-социалистическом движении. В Берлине эта акция вылилась в посадку саженцев дубов на гаревую дорожку стадиона, чем немецкие студенты продемонстрировали свое презрение к олимпийскому движению и так называемому большому спорту. Кроме этого студенты активно подписывались под призывом Тило Шеллера, одного из самых молодых руководителей СА. В этом обращении сообщалось, что они «от лица всей немецкой молодежи выступали против проведения в Берлине Олимпийских игр в том виде, как они были запланированы».

Гитлер не смог скрыть своего разочарования столь бессмысленным радикализмом, который в том числе себе позволяли некоторые из руководителей спортивных объединений. В то же самое время он счел неприемлемым ультимативный тон обращения графа де Байе-Латура. Понимая, что организационный комитет по подготовке Олимпиады-1936 будет находиться в подчинении МОК, Гитлер отказался от поста председателя почетного комитета. Левальд оказался между молотом и наковальней. Ему пришлось в срочном порядке убеждать МОК в том, что в Германии царит большое воодушевление по поводу предстоящих Олимпийских игр, а потому нет никакого смысла переносить их из Берлина в другой европейский город. Одновременно с этим ему пришлось вести активную работу с министерством внутренних дел, чтобы то осадило фон Чаммера. В итоге Имперский комиссар по вопросам спорта получил в организационном комитете по подготовке Олимпиады всего лишь право совещательного голоса.

Как бы то ни было, но когда в июне 1933 года в Вене вновь был поднят вопрос о том, насколько власти рейха были готовы подчиниться олимпийским правилам, то были предоставлены все необходимые гарантии. Отдельное внимание было обращено на то, что в Олимпиаде могли без проблем принимать участие даже евреи. Но в этой связи надо задаться двумя вопросами. Во-первых, не ослабил ли граф Анри де Байе-Латур свой решительный тон? Во-вторых, были ли уполномочены германские делегаты давать подобного рода гарантии от лица имперского правительства? Сохранились сведения, что в венском заседании МОК принимал участие Ганс фон Чаммер, который и представил документы, подписанные министром внутренних дел Вильгельмом Фриком. Судя по всему, Гитлер категорически отказывался давать гарантии от своего имени. В то же самое время в архивах сохранились документы, из которых следует, что решение об участии в Берлинской Олимпиаде еврейских спортсменов было принято только в сентябре 1934 года! И произошло этого только после афинского заседания МОК.

Однако, несмотря на то что в Вене руководство МОК получило письменные гарантии от немецкой делегации, граф де Байе-Латур не смог полностью избавиться от терзавших его подозрений. В итоге, когда в 1934 году в Афинах вновь состоялось очередное заседание Международного олимпийского комитета, то тема преследования евреев в Германии вновь оказалась на повестке дня. Впрочем, на этот раз Байе-Латур в качестве президента МОК отметил, что «в этой стране прилагаются самые серьезные усилия, чтобы избавить спорт от политического влияния». Но это не помешало ему попросить представителей Германии вновь озвучить гарантии, которые были даны в Вене. В то время членов МОК очень беспокоили события, происходившие в Германии. И их опасения не были безосновательными. Пройдет год, и на очередном партийном съезде, который окрестят «съездом свободы», будут приняты так называемые «Нюрнбергские законы», согласно которым евреи окажутся ущемленными в своих правах. Именно к этому моменту достигнет своего апогея волна акций, в ходе которых звучали призывы бойкотировать Берлинскую Олимпиаду. Наиболее сильно кампания критики и бойкота развернулась в США, и ее даже отчасти поддерживали американские члены МОК.

Между тем 7–8 марта 1935 года граф Анри де Байе-Латур проводил ревизию строящихся в Берлине олимпийских объектов. После этого он решил предпринять самые решительные меры. В октябре 1935 года он стал настаивать на личной встрече с Гитлером. Темой разговора должны были стать опять же еврейские спортсмены и проблема развернутой в США кампании бойкота. Чтобы упростить возможность встречи графа с фюрером, имперская канцелярии составила специальный документ, в котором Байе-Латур изображался как дружественный по отношению к Германии деятель. В частности, речь шла о письме американских членов МОК Ширила и Джанке, которые выражали скептическую позицию по поводу возможности проведения Олимпиады именно в Германии. Чтобы снять внутренние противоречия внутри Международного олимпийского комитета, Байе-Латур привел несколько аргументов, которые весьма ловко использовались Германией в собственных целях. Он указывал на то, что еврейские спортсмены в Германии были допущены к тренировкам, более того, на игры в Берлин была приглашена даже сборная Палестины. Президент МОК заявлял: «С марта этого года я нахожусь в постоянном контакте с господином Чаммером унд Остеном, который дал мне гарантии, что евреям разрешат входить в состав германской сборной». Более того, граф не упустил возможности, чтобы напомнить американцам, что у них в стране тоже не наблюдалось расового равноправия. В завершение он произнес, что ни одна из стран мира не разорвала дипломатических отношений с Германией из-за преследования евреев: «Не стоит спорт смешивать с политикой». На этот раз данный тезис играл в пользу Германии.

Принимая во внимание, под каким углом подавалась деятельность Байе-Латура, нет ничего удивительного, что он воспринимался как дружественный рейху деятель. Прежде чем организовать его встречу с Гитлером, Теодор Левальд подготовил для имперской канцелярии небольшую биографическую справку, в которой отразил основные вехи жизни президента МОК. Аристократ, близкий в свое время к покойному бельгийскому королю Альберту; много времени уделил дипломатической службе; состоял в браке с дочерью князя Клари-Альрингена; член МОК с 1903 года; в 1925 году стал наследником Кубертена; в 1920 году президент организационного комитета по проведению Олимпийских игр в Антверпене. Теодор Левальд насколько мог восхвалял «совершенную беспристрастность графа». Учитывая кампании бойкота и дискуссии, имевшие быть внутри МОК, Левальд добавлял: «Когда я в 1931 году предложил провести Олимпиаду в Берлине, то поддержал это начинание, а теперь выступаю против клеветнических измышлений, благодаря которым Америка хочет испортить репутацию Германии». Развивая этот сюжет, Левальд добавлял: «Граф готов лично направиться в Америку, чтобы, используя свое влияние и авторитет, положить конец кампании травли Берлинской Олимпиады».

По большому счету о встрече Гитлера и графа Анри де Байе-Латура, которая произошла 5 ноября 1935 года, известно не очень много. В официальных сообщениях пресс-службы имперского правительства лишь сообщалось, что «рейхсканцлер Гитлер в присутствии Фрика, Чаммера и Левальда принял президента МОК». Также указывалось, что состоялась длительная беседа, суть которой не передавалась. О ее содержании можно только догадываться, но через несколько дней Байе-Латур заявил своим коллегам по Международному олимпийскому комитету: «Я имею честь довести до вашего сведения, что имел беседу с германским рейхсканцлером. Расследование, предпринятое мною, позволяет говорить, что ничто не может помешать проведению XI Олимпийских игр в Берлине и в Гармиш-Партенкирхене. Немецкий олимпийский комитет с глубоким почтением относится к принципам, которые изложены в Олимпийской хартии». После этого Байе-Латур заявил прессе, что ни один из членов МОК не поддерживает кампанию бойкота берлинских игр, так как «эта кампания является сугубо политической, и основывается она на беспочвенных утверждениях, ошибочность которых я могу легко разоблачить». Как бы то ни было, но визит Байе-Латура в Берлин на некоторое время защитил еврейских спортсменов Германии. Однако нельзя не признавать, что граф заблуждался, — он оказался во власти иллюзий.

Загрузка...