Новые крылья

В вагоне ни с чем не сравнимый, такой чудесный запах путешествия. За окном поля, леса, луга сменяют друг друга с поразительной скоростью, очаровательное зрелище. Не мог оторваться часа два, пока совсем не стемнело. Как только сели в вагон, Митя тут же принялся суетиться вокруг Вольтера. Дома я почти не замечал, принимал как должное его заботы. Тут, в поезде, как-то особенно бросилось в глаза, что Митя над Вольтером как наседка хлопочет, как мать над дитятей. Переодевает, укутывает, подтыкает одеяло, все время, что-нибудь ему в рот пихает. То о чае для него хлопочет, то чтоб ему не дуло. Все печется, чтобы было ему покойно и удобно. Вольтер принимает все Митины заботы спокойно, почти безразлично, но никогда ему не перечит, слушается. Очень забавно и трогательно за ними наблюдать. Уложенный и укутанный Митей Вольтер, скоро захрапел. Я же еще долго вглядывался через темное окно в бегущую мимо дорогу, думал о своих домашних, о Демианове, еще больше теперь дорогом мне и близком, о Вольтере с его Митей, о Москве, что-то меня там ждет. На станции хотел, было, выйти из вагона, но овладело мною какое-то странное, задумчивое оцепенение, и я продолжал тихонько сидеть у окна, глядя на снующих мимо носильщиков, фонари и станционных рабочих.

Вольтер дремлет на диване.

Ароматный чад кругом.

Грусть, что еду я не с Вами.

О! какими же словами

Нашу встречу назовем.

25 апреля 1910 года (воскресенье)

Проснувшись, тихо лежал, слушая, как стучат колеса, вдыхая необыкновенный вагонный запах, к которому нельзя принюхаться, сколько не дыши, и, наблюдая, как хлопочет Митя над Вольтером. От этих его хлопот веет какой-то домашней нежностью и уютом, даже в вагоне становится необыкновенно хорошо. Ехать бы так всегда!

Сразу же с вокзала телеграфировал Демианову: «Я с Вольтером в Москве. Жаль, не успел проститься. Вы лучше всех. Мечтаю возвратиться, чтоб вместе в Вами в путешествие пуститься». Эх! Не догадался я раньше намекнуть Вольтеру, чтобы он и М. позвал с нами. Не о том думал перед отъездом. А ведь это мысль! Если будет удобный случай, попрошу Аполлона его вызвать сюда. Ошарашенный, роскошью Метрополя, оставшись в своей комнате, долго не мог прийти в чувства. Даже сесть мне было, словно, неловко. И водопровод, и ватерклозет и телефон тут, всё для меня одного. Так ходил туда-сюда, все осматривал, ощупывал, пока Вольтер не прислал за мной, чтобы идти в ресторан. После обеда, отдохнув, поехали с визитами. Занятно узнавать места, виденные раньше на картинках, и ново и старо одновременно. Родственников и друзей у Вольтера в Москве много, дотемна всех объезжали. Чуть не каждый приглашал переселиться к нему, но вечером мы вернулись в гостиницу, так как Вольтер обожает тамошние рестораны. Наконец, оказавшись в постели, долго не мог уснуть на новом месте. Впечатления, обрывки разговоров, все перемешалось у меня в голове. Как-то там наши? Видели бы они меня! Хотел телефонировать М., но побоялся переполошить всех его домашних звонком в такое время. Нет, непременно нужно уговорить Вольтера вызвать М. сюда.

26 апреля 1910 года (понедельник)

С утра телефонировал Демианову. Вероятно, поднял его с постели. Он был растерян, но очень обрадовался. Я тоже потерялся, не всё, что хотел, сказал ему. Как чудесно, что можно вызвать по телефону в любую минуту и услышать дорогого человека за тысячи верст. Навещая знакомых, Вольт. повсюду раструбил о своем новом начинании. Кем-то из них рекомендованный, явился к нему человек. Странный, неопрятно одетый, с выпученными глазами и коричневым лицом, морфинист что ли? Фамилию я не расслышал. Много пил водки, не пьянея, сбивчиво и скоро говорил о новом театральном искусстве. Вольтер от него в восторге, уверяет, что тот гений. Ап.Григ. не вылезает из ресторана, туда непрерывно кто-то приезжает, и всё его знакомые. Я отпросился поехать к Супунову. На квартире его не было, но мне указали, где его мастерская. Разыскивая С., заблудился. Еле выбрался, взяв извозчика и кое-как втолковав ему, куда мне нужно. Но зато на С. впечатление произвел своим приездом потрясающее. Он так удивился, что уронил все, что держал в руках. Пили чай с баранками, весело болтали. Я чувствовал в нем близкого и хорошего товарища. Даже выложил ему пасхальную историю, но так, что оба мы только посмеялись. Может быть, нужно было рассказать по-другому и спросить совета? Да уж ладно. Изложил ему затею Аполлона. С. говорит, что с подобными идеями теперь многие носятся, но, возможно, что именно у Аполлона выйдет что-то путное. Кроме него никто не имеет столько связей среди художников, актеров, музыкантов и литераторов. Не много среди них найдется тех, кому бы Вольтер не помог деньгами или протекцией. Что же еще нужно? Деньги есть, люди отыщутся подходящие. Очень может быть, что выйдет новый театр. Я пожаловался на то, что Ап. только пьянствует в Метрополе, сделал визиты и засел, и, кажется, никуда больше оттуда не собирается. С. заверил меня, что там только и только так подобные дела и начинаются. Позвал меня с собой посмотреть декорации. Вернувшись от С., Аполлона застал на прежнем месте, за тем же занятием, только окружение его изменилось. У себя в номере брал ванну. Лег спокойный и почти счастливый.

Никогда Вы не были мне ближе,

Чем теперь, когда от Вас я далеко.

Ваших глаз и тонких плеч не вижу,

Но представить все могу себе легко.

Никогда мне не были дороже,

Даже сдержанные ваши «нет» и «да».

Телефон приблизить Вас не может,

Но душа моя летит по проводам.

Никогда я с вами не расстанусь,

Даже если вновь придется уезжать.

В помыслах своих так и останусь,

Сидя подле за руку держать.

27 апреля 1910 года (вторник)

Странный со мной случай. В мастерской у С., я, войдя, не сразу его заметил в темном углу. Маленькое тщедушное существо, похожее на мышку. Остренький носик, темные глазки-бусинки, узенькое бледное личико. С. сказал: «Племянник. Двоюродный. Алеша». Он поклонился из своего угла, одной головой, слегка только привстав, да так там и остался. Мы с С. болтали, вспоминали Петербург, наш театр, я звал его к Вольтеру, но он отказался, работает. Выйдя на улицу, услышал, как меня окликнули господином и по фамилии, женский голос, на Ольгин немного похожий. Обернулся – нет, не женский, детский. Этот племянник Супунова, подросток, почти дитя. Лет пятнадцать ему от силы, а то и меньше. Догнал меня, пошел рядом. – «Я желал бы с вами поговорить приватно, если вы имеете время». Вот еще новости! О чем же он желает приватно со мной говорить? – «Ведь вы начинаете как поэт? И близко дружите с господином Демиановым? Вы секретарь господина Вольтера?» Что никакой не поэт не стал возражать, со всем согласился. – «Я желал бы поговорить с вами о стихах». Боже мой! Что за недоразумение?! – «Позвольте мне зайти к вам. Когда вам будет удобно меня принять?» Удивлен и растерян до крайности, но делаю хорошую мину, как могу. – «Приходите, пожалуй, ко мне в гостиницу. В Метрополь. Завтра или сегодня часа в два». – «Я приду». И ничего не прибавив больше, пошел прочь. Глядя ему в след, я подумал тупо: «Il a l’air fragile»[4]. Только потом уж поняв, что это значит, и что уроки Демианова, все же, даром не прошли. Навестив Вольтера на его посту, закусив и выпив с ним немного, поднялся к себе. Наверху, в коридоре встретил Митю, он не в духе, жалуется на Вольтера, на его кутеж, на то, что денег уже, бог весть, сколько просажено зря. Ругает Москву и просит уговорить Ап.Григ. как можно раньше отправиться домой. Он не понимает, зачем мы сюда приехали, откровенно говоря, я уже тоже не понимаю. Театр мы организовывать могли и дома, да еще и с бóльшим успехом. А тут прозябаем прямо. У себя в номере ходил из угла в угол, выглянул в окно и не столько увидел его, сколько угадал, малюсенькая фигурка на Театральной площади. «Il a l’air fragile». Вот привязалось! Высунулся, окликнул его, позвал подняться. Он сидел у меня, молчал. Погрыз предложенную конфетку, действительно, мышоночек. – «Я вот собственно с чем». Протягивает журнал, московский. Что такое?! Стихи Демианова, а впереди моя фамилия – посвящение. Напечатано раньше чем в Петербурге, у меня аж волосы дыбом на затылке. Сделал лицо недоумевающее, что, мол, от меня нужно? – «Скажите это правда?» – «Что вы?» – «Вот, всё что в стихах». Как мог, делал вид, что не понимаю о чем он, а сам-то прекрасно уж понял, что его интересует. Вот это мальчик! – «Не знаю, что вам сказать. Разве так спрашивают?» – «Понимаете, мне очень нужно знать, я совсем один, и если есть люди, которые…– замолчал, потупился». В конце концов, разве я сторож его морали? – «Все это есть. И все это правда». – «Умоляю вас, расскажите!» Я, собственно, почти как он, немногим старше и не слишком опытен. Когда я усмотрел на себя влияние, меня это страшно смутило, а он, вот, сам ищет вожатого. Я предложил ему быть на «ты». Понемногу разговорились не так принужденно, как поначалу. Показал ему кое-что из своих стихов. Рассказал, слегка, может быть, приукрасив кое-где, наш роман с Демиановым. Почитал стихи М.А., какие помнил. А то самое, нежное, даже несколько раз. Он так умилительно раскрывал свои черненькие глазки, в каком-то чуть не мистическом восторге, и шептал: «Я ничего не знал. Я ничего не знал!» Ходил провожать его до Никитских ворот. На прощание он попросил его поцеловать. Я коснулся губами его полуоткрытых теплых и влажных губ, пахнущих конфетами. Так пошел он от меня просвещенный, посвященный. Странный случай. И странный мальчик. А я-то хорош! Нашелся соблазнитель юношей.

Вольтер на своем месте. Не надоело ему.

28 апреля 1910 года (среда)

Ап.Григ. вручил мне адреса, по которым нужно съездить, осмотреть помещения для театра.

Телефонировал Демианову. Он кисел, говорит, что скучает, но несколько равнодушно. Неужели, с глаз долой – из сердца вон? Может, голова у него, болит опять? Или дома что-то не то?

Заехал за Мышонком, позвал его с собой, все же, вместе веселее. Он Москву еще плохо знает, мало где бывал один. Так целый день вместе заблуждались и выбирались, то пешком, то на извозчике. Болтали непрерывно. Мышонок большой фантазер. Слушаешь и не знаешь, чему верить в его рассказах, а что он тут же, сочинил, прямо на ходу. Он и не скрывает, что любит выдумывать. Обедая в трактире, вместе сочиняли истории о волшебной стране Розовых Грез с ее обитателями китайским юношей Сюнь Пэ, украинцем Барковщиной, французом мёсьё Лямуром, и фламандкой фрёкен Пипи. Таких насочиняли сказочек, сам Демианов мог бы, если не позавидовать, то удивиться. Немного хулиганские, однако. Но было очень, очень весело. До вечера время промчалось незаметно. Только когда уж стало темнеть, сообразили, что Мышонку давно нужно домой. Отвез его.

Вечером с Вольтером были в театре. А после он опять в свое не успевшее еще остыть ресторанное кресло, а я к себе в номер.

mon cœur, genou, ceux-ci [5]

Мсье Монкёр картежник и маркёр

Побил свою жену мадам Жену

За то, что не спросив, с мсье Сёси

Уехала кататься на такси

la bouche, carotte, les dents [6]

Властительница душ мадам Лябуш

Открыла рот: вошел мсье Карот

Ему решительный отпор был тут же дан

Драчливыми кузенами Ледан

l’amour, naïve, nouveau [7]

Мсье Лямур проделав вальса тур,

И закружив мадмуазель Наив,

Натер ступни и утомился до того,

Что спать пошел домой к мсье Нуво

29 апреля 1910 года (четверг)

Купил в подарок Демианову книги и старые карты, которые ему, наверное, пригодятся. Будем, сидя за ними мечтать о путешествиях. В. то ли не понимает моих намеков, то ли не хочет звать сюда М. Да, может, мы и сами скоро уедем. В конечном счете, Митя, выходит, прав – денег проживаем много, ничего, почти, не делая. Я рассказал Ап.Григ. о просмотренных помещениях и отвез его в два места, самые, на мой взгляд, подходящие. Он пока ни на что не решается. А не дурно было бы для нового театра выкупить нашу «Одинокую кошку». Заведение известное с самой что ни на есть подходящей стороны. Перестроить немного, наших же друзей пригласить для оформления, и, вот вам, пожалуйста, готовый театр нового искусства. Поделился своим соображением с Вольтером. Он, кажется, доволен такой выдумкой, сомневается только, согласится ли хозяин «Кошки» ее продать. Выглядит он усталым, нездоровым. Переселился, все же, из ресторанов в свою комнату.

Вызывал Демианова, рассказывал ему наши дела, повеселил выдумками Мышонка. Милый М.! Скучает обо мне, говорит, что я ему снился. Так как ресторанами Вольтер уже сыт, надо полагать, увидимся скоро.

Вечером Супунов повел меня к знакомым. По дороге передавал ему всё, что М. говорит о петербургской выставке. Успех. Много говорят о ней, и даже кое-кто из критиков пишет хвалебно. С. почему-то удивился.

Вот так дом! Вот так знакомые! В центре внимания странные бородатые люди, молодые, лет по тридцати, на вид очень ученые, но как будто на что-то злые. Ругают Петербург помойкой, возрожденцев вырожденцами. С. на мои удивленные вопросительные взгляды только лукаво улыбался и делал знаки молчать. А бородачи всех ругали, Петрова, всю его, как они говорят, секту, Демианову досталось больше всех, его прямо-таки ругательски ругали. Я чуть не подавился, услышав. Супунов, не скрываясь, потешался, видя мое изумление, теперь уж ясно, зачем он меня сюда притащил. Слава богу, ко мне обращались мало, и то только дамы, а бородачи больше друг другом были заняты и своей критикой всего современного. Ну и компания! На обратном пути С. в отличном настроении смеялся и вышучивал всех, меня, бородачей, Демианова, возрожденцев. Мне такие забавы непонятны. Расспрашивал его про Алешу. Тот живет с матерью – двоюродной сестрой Супунова и отчимом. Есть у него две младшие сестры-двойняшки, дочери отчима и бабушка. Ни с кем в семье бедный мальчик не близок, и вообще, его считают, чуть ли, не юродивым. Лет ему, оказывается не 13-14, как я думал, а уже 16. В гимназию он никогда не ходил, его учили дома приходящие учителя. Собирается держать экзамен в Московский университет. Все это из Супунова пришлось силком вытягивать, они не очень-то дружны. Мышонок просто приходит к нему в мастерскую и сидит тихонечко в уголочке. Я попросил С. быть с ним поприветливее, ведь мальчику так одиноко. Он способный и очень милый. С. удивился, что я принял в его племяннике такое участие. Я взял с него слово впредь быть с Алешей внимательней, глядя на меня, он посерьезнел, а сам я растрогался почти до слез, так стало жалко маленького Мышонка, а вместе с ним и себя почему-то.

Начнем сначала. Это я, Наивен и смущен немного,

А это комната твоя,

В которую вхожу с тревогой.

Постойте, или это сон?

Я у себя, а входит он.

Такой же робкий и смешной,

Как я с тобой, так он со мной.

И что я слышу! Тот же тон.

И жест и мимика твоя.

Но на моем-то месте он. Помилуй бог! А где же я?

Начнем сначала. Он со мной,

Ты за моей стоишь спиной,

Я за спиною у него.

Кто с кем из нас? Кто за кого?

Опять сначала. Погоди!

Так можно тронуться умом

Ты далеко, я здесь один,

Вернее, с ним теперь вдвоем.

Никто не думал подражать,

Или других изображать,

Но вышло все само собой.

И вот мы с ним, как мы с тобой.

30 апреля 1910 года (пятница)

Ночью Вольтер разбудил меня, прибежав ко мне в комнату, и, объявив мою идею с «Кошкой» гениальной. А я подумал: «Что же это значит? Отъезд? Неужели сегодня?» И почему-то испытал разочарование. – «Нет! Москва наше новое искусство не примет. Здешние патриархи театра нашего не допустят». Вот те на! Как будто он с нами был вечером и своими ушами слышал бородачей. Значит, едем. И мое укромное гнездышко придется покинуть. Чего ж мне еще? Погостил – знай честь. Разве думал я оставаться тут на всю жизнь? А все-таки жаль уезжать, номер мой стал для меня родным. Как быстро привык! И дорогого друга Супунова жалко оставлять, и милого маленького Мышонка. Снова он будет одинок и заброшен. До рассвета курили, строили планы. Рассказывали друг другу свою жизнь. Когда Ап.Григ. пошел спать, я, спустившись вниз, на площадь, еще немного побродил до тех пор, пока пустая тихая Москва не проснулась и окончательно не заполнилась, приняв обычный дневной облик. Тогда уж я вернулся к себе. И, несмотря на бившее в глаза солнце, заснул быстро и сладко, даже штор не задернув.

Телефонировал Демианову. Рассказал о бородатых хулителях, развеселивших С., о наших с В. планах. Он тоже загорелся, всё одобряет, для нового театра хочет дать несколько своих пьес и к ним напишет музыку.

Занимались с Вольтером его московскими делами, которые тут же нашлись, как только запахло отъездом. Вернулись поздно, уставшие, даже в ресторан не пошли. Подумать только! Всего лишь несколько дней прошло, а я буквально чувствую, как сильно переменился. Так Москва на меня повлияла. И мне тревожно думать о возвращении домой, ведь уже не возможно для меня вернуться прежним. А значит стану всем чужим? Неловко делается при мысли о доме.

Страна Розовых Грез.

Китайская сказка

В небольшой рыбацкой деревне жил юноша Сюнь-Пэ. Пригожий лицом и очень добрый. Однажды во время ужина он заметил, что рис, который подала ему матушка, светится необыкновенным розовым сиянием. Сюнь-Пэ удивился, но так как был очень голоден, доел все до конца. В ту же ночь странный сон приснился юноше. Прекрасный воин в расшитом зóлотом одеянии звал его к себе в гости в страну Розовых Грез, столица которой далеко внизу по течению реки Дай-Вэ.

– Я, – говорил прекрасный воин, – твой дядя и покровитель. Я давно знаю и люблю тебя. Завтра я пришлю за тобой корабль. Не огорчай же меня, обещай, что будешь моим гостем.

Сюнь-Пэ обещал.

Проснувшись утром, юноша как обычно поел риса, который уже не светился и был гораздо хуже на вкус, чем вчерашний. И отправился ловить рыбу. В самое жаркое время он устал и прилег отдохнуть возле своих сетей. И вдруг увидел роскошный корабль, подплывающий к берегу. Из него вышли люди в дорогих одеждах и позвали юношу по имени.

– Нас прислал твой дядя, – говорили они, – скорее отправимся к нему, он ждет тебя с нетерпением.

В чудесной стране Розовых Грез Сюнь-Пэ был счастлив. Он и его покровитель проводили время в удовольствиях. Они сладко пили и ели, играли и развлекались. И ночи их были страстны и коротки. Юноша забыл от счастья обо всем на свете. О своей бедной рыбацкой деревне, о ее жителях и даже о милой матушке.

Однажды вечером прекрасный воин вошел в его покои.

– Я пришел попрощаться с тобой, – сказал он Сюнь-Пэ.

– Как? – Огорчился юноша. – Разве мне пора уезжать, дядя?

– Нет, это я должен покинуть навсегда нашу чудесную страну Розовых Грез. Знаю, ты не останешься здесь один. Ведь одиночество в этой стране невозможно.

– Почему же ты уходишь и покидаешь меня?

– Мы были так счастливы и беспечны, что ты не заметил, конечно, как прошли многие годы. Теперь я отправляюсь в другую страну, Далекую и Печальную. А ты остаешься. Но волшебный розовый рис уже успел принести новые плоды. И ты недолго будешь скучать. Прощай.

После того, как его друг удалился, Сюнь-Пэ подошел к зеркалу и очень удивился. Он увидел прекрасного воина в расшитом зóлотом одеянии.

Сюнь-Пэ пришлось лечь спать в одиночестве. А на следующее утро он отдал приказание своим слугам отправиться на лучшем корабле вверх по течению реки Дай-Вэ и доставить дорогого гостя в страну Розовых Грез.

1 мая 1910 года (суббота)

На вокзале, стоя подле вагона, Митя сердится ужасно и ругается последними словами. Мы с ним остаемся, а милый Алеша уезжает с Вольтером в Китай за китайскими болванами для нового театра. Может статься, никогда мы больше не увидимся. Хотел поцеловать его на прощание, но та самая девочка, моя дачная подружка, с лицом и волосами Демианова влезла к нему на руки, прижимается, голубит и никому не дает приблизиться. Я заплакал даже от обиды. Проснулся весь мокрый. Брал ванну. Ходил по воде. Новое, чудесное ощущение можно испытать, набрав в ванну воды, и, погрузившись, откинуться на спину, а ноги, согнув, прижать покрепче к животу и опустить ступни так, что б они были под таким же углом к поверхности воды, как к полу, когда на нем стоишь. И вот шлепай пятками себе, да чувствуй какое было бы у ног твоих ощущение, если б шел по воде. Забавно и удивительно, ни с чем не сравнимо. Милая моя ванна, как же жалко оставлять тебя. Придется ли еще когда побывать в подобной роскоши? Да, может быть, еще и приедем, у Вольтера здесь тоже дела есть. Отобедали напоследок в ресторане. Попрощаться ни с кем не успел. Поехали. И зачем только приезжали? Но мне-то, положим, грех жаловаться. Всё лучше путешествовать, чем дома сидеть. Вот бы еще за границей побывать! Поехать бы компанией. И с В., и с Демиановым, и с Супуновым, да и Мышонка бы захватить с собой, милый мальчик, неужели не увижу его больше?

В вагоне Митя снова захлопотал над драгоценным своим Ап.Григ., клал ему грелку под правый бок, заваривал чай, укутывал пледом. Я почувствовал свою отстраненность от них и немного печальное одиночество. Захотелось сказать: «я люблю тебя». И я проговорил эти слова одними губами. Ни к кому я не обращался, скорее кто-то из глубин моей души, впрочем, не знаю, кто и откуда, обращался ко мне.

2 мая 1910 года (воскресенье)

Ап.Григ. в вагоне расхворался. Привезли его, уложили. Телефонировал М. Говорили долго, пока нас не разъединили. Аполлону пустили кровь, он заснул. Я уехал домой. Дома всё то же. Даже немного странно мне это видеть, что всё по-прежнему. Скучно. Поехал к Дем. Ходили с ним в церковь. Возвращались под руку, велело потихоньку болтая. Потом пили у них чай с Сережей и его сестрой. Я рассказывал московские нравы, живописал бородачей тамошних в самом ужасном виде, впрочем, немного комически. Потом сидели в комнате у М., он показывал написанное, я выкладывал новости, какие не успел выложить раньше. Вручил ему подарки. Приблизив лица, рассматривали карты. Целовались, возились слегка.

3 мая 1910 года (понедельник)

Москва как сон. Словно и не ездил никуда. Аполлону что-то совсем сделалось худо, воспалилась печень и высокое кровяное давление. Посидел с ним немного. Так он плох, что даже страшно делается, как бы не умер. Но Митя говорит, что так уж было раза два и обошлось. Бедный Ап.Григ.!

У нас застал Ольгу. Поначалу был отчужден, и, не зная, как держаться, чувствовал себя неловко. Но они с Таней меня развеселили, и мы втроем пошли гулять в Таврический. Ольга нахваливает Т., ее успехи в рисовании. Но Т., вдруг заявила, что художницей быть не хочет, а непременно будет поступать на медицинские курсы. Это что-то новое. Гуляя, развлекались тем, что разглядывали публику. Хохотали так, что даже получили выговор от одной пожилой дамы, от чего притихли на минутку, и тут же опять взорвались. Видел кое-кого из знакомых Демианова, но не кланялся. Узнав, что Ап.Григ. серьезно болен, Т. вызвалась его навестить. Я сказал, что не знаю, будет ли это удобно, но она настаивала. Что это за подвижнические настроения у нее?

4 мая 1910 года (вторник)

Письмо от Мышонка. Я не ждал так скоро. Можно было предположить, что знакомство наше, хоть и недолгое, не оборвется просто так. Конечно, ничего не стоит узнать у Суп. адрес, ему мой, мне его. Я и планировал именно так поступить, но он меня опередил. И какое странное письмо: совсем немного приличествующих обстоятельствам, почти пустых слов для меня, а все остальное – для М.А. В письме, адресованном мне, он открыто обращается к Демианову. Зачем он делает это? Не лучше ли было адресоваться прямо к нему? Впрочем, не без объяснений на этот счет, надо сказать, довольно кратких, и, в сущности, ничего не объясняющих. Он желает иметь в моем лице посредника. Вот забавно! Выпала мне честь, перевезти его в лодочке вниз по течению. И что за мысли у него! Я его старше и, некоторым образом, опытнее, но никогда ничего подобного во мне не рождалось. Поразительно. Он же на вид совсем ребенок. Да и годами тоже не слишком-то велик. Один случай тут мне припомнился, не случай даже, так, разговор. Как-то раз, катались в автомобиле с вместе с Демиановым, Вольтером и Супуновым, мы с С. говорили о своем, и я почти не обратил внимания, не придал значения, а теперь вот всплыло. Аполлон и Дем. заметили на улице парня, давно проехали, а они всё продолжали говорить про него, и Д. сказал тихонько о нем, или о ком-то на него похожем: «вот природно педерастическая красота». Ну, бог с ними, с этими «красавцами», не о том речь. Откуда взялись в Мышонке такие фантазии? Неужели, действительно, природное? Может это быть? А со мной, тогда, как? Ведь и я считаю именно такую любовь единственно верной, но во мне это как-то рассудочно. А у них, неужели такой вот инстинкт? Но, письмо от Мышонка я получил уже вечером, а с утра сидели с Таней у больного. Несчастный Митя не спал возле него всю ночь и был нами отпущен отдохнуть. Таня уверила его, что из нее прекрасная сиделка и старательно играла взятую на себя роль. Не без успеха, надо признать. Я, как мог, утешал и развлекал бедного Аполлона. Пришедший доктор Таню похвалил, ей одной в сторонке разъяснял все предписания, таким образом, признав в ней, чуть ли, не коллегу, после чего она стала еще больше усердствовать и держаться со всеми нами несколько свысока. Еле увел ее вечером домой. Бедняжка Вольтер. Доктор советует, как только станет ему немного лучше, тут же ехать в Германию на воды. Но сам В. стонет об Италии. Только бы он поправлялся, там уж все равно куда.

5 мая 1910 года (среда)

Почти не спал. Утром с письмом от Мышонка явился к Демианову, совсем забыв, что он никогда в такое время не встает. Пил чай с его домочадцами. Они планируют уже переезд на дачу. Конечно, Д. не в восторге от такой перспективы. Но если они уедут, то в городе остаться у него не будет никакой возможности. Наконец, проснувшийся М., увел меня в свою комнату. Завязался у нас оживленный разговор, и, говоря, я все думал, что не хочется мне показывать ему письмо. И что, если не показывать? Была у нас обычная возня. Он настаивал. Я отказывался. Он обижался.

Дорóгой к Вольтеру я размышлял, совершил ли преступление, утаив от М. то, что было ему предназначено? Да полно, действительно ли ему?

Шептался с Аполлоном. Немного рассказал, немного прочел, не переставая изумляться, откуда это в мальчике? Такое!: «С детства (с детства! каково?!) осознал в себе потребность чувствовать грудью биение второго, мужского сердца. Клал одну свою ладонь в другую, представляя на ее месте, в своей большую мужскую руку». У В. глаза загорелись, еще весь черный от разлития желчи, а туда же: «Мы его с собой в Италию возьмем!» – Мы ему, Аполлон Григорьевич, не нужны. Демианов его кумир. – «Я был подкидышем, потерянным младенцем. Как со звезды упал на землю, оказавшись в мире чуждом и несовершенном, в котором обречен на мучительное одиночество. Мне было страшно. Но теперь я успокоился. Я знаю, Вы живете в мире, к которому я принадлежу. Я узнал Вас с первой строки, с полуслова понял, что нашелся».

Оставив В. отдыхать и Таню там же, ушел гулять один. Думал о том, что, все же, нужно показать письмо Д. Вряд ли ему в диковинку подобные признания. Он пишет и публикует такое, о чем другие даже думать боятся. Он единственный. В сущности, это ни что иное, как письмо к поэту восторженного юного почитателя. Вот и причина, по которой он не осмелился прямо к нему писать. А через меня, это все равно, что сказать: «Вы с таким-то знакомы? Передайте ему мои комплименты». А я-то что вообразил? Или, может быть, черт возьми, поддаться на Вольтеровские искушения и сделать, так как он придумал? Как бы это могло быть? Скажем: «Вы избрали Александра своим посредником, адресуясь ко мне, пусть же он им останется, отвечает вам его рука под мою диктовку. Пусть он станет свидетелем начала нашей дружбы, нашим проводником». Не слишком ли это? Нет. Нет. Невоможно. Разве я смогу писать за Демианова? Да и совесть мне не позволит. Дома написал Мышонку, что с нежностью вспоминаю наши путешествия по Москве, продолжаю сам немного развивать наши забавные фантазии, что Демианова еще не видел, но уверен, что ничего неуместного или недостойного в его обращении к М.А. не нахожу, и, при случае, с удовольствием расскажу ему о своем московском друге и покажу письмо.

6 мая 1910 года (четверг)

Знаю, что мне делать! Я сам предложу М. тройную игру. Что проку будет в моем обмане, даже с посвященным в него Вольтером? Разве не М.А, дороже мне всех друзей на свете? И кого я больше ревную его или маленького Мышонка? Нет, к чему тут ревность? От ревности одни неприятности, в сторону ее. У хозяина «Кошки» был с письмом от Вольтера, он обещал посетить нашего страдальца. М. едет завтра с зятем нанимать дачу. Договорились поехать вместе. Мне на лето для мамы и Тани тоже хоть бы комнатку небольшую нанять. М. очень рад, что я с ними еду, и что не исключена возможность не совсем разлучаться. Он очень тоскует, не хочет уезжать от друзей. Играл мне на фортепьяно, пел. Я все никак не мог подобрать слова получше, чтобы рассказать о Мышонке и оттого получалось, будто я страшно интригую и напускаю туману. Прочел ему китайскую сказку, которую он очень хвалил, и «французские» хулиганские стишки. Наконец, достал заветный конвертик. М. улыбался, рассказывал мне о своем детстве, как они играли с соседскими мальчишками, изображая охоту диких леопардов, бросаясь друг на друга, валя на землю и прижимая изо всех сил руками и ногами, кусая шею и дыша в ухо. От чего он испытывал странное чувство во всем теле, похожее на зуд или щекотку где-то глубоко внутри, и что заставило его очень рано начать заниматься онанизмом. Как совсем маленьким любил забираться на колени к своему дяде, и как буквально неистово ласкал и зацеловывал его, отчего тот приходил в смущение, смущение это он замечал, но до поры не понимал его. Вместе писали ответ Алеше. М. специально для него сочинил стихи, благодарил за откровенность, утешал его тем, что, став немного старше, и потому свободнее несколько от условностей, он обязательно отыщет дружбу и любовь, что юноша с таким живым умом и прекрасной душой, возвышенной, тонкой, не останется непонятым и одиноким. За этим занятием я почувствовал необыкновенную нашу близость и такую нежность к милому моему, дорогому другу, что сам первым стал целовать его в губы. А там уж и вовсе потерял голову.

Лежали тихонько обнявшись, изредка нашептывая ласки. Потом, одевшись, пили чай, М. радовался предстоящей поездке за город. Я решил нанять для своих на лето дачу, чего бы мне это не стоило.

Ах, разве было неизбежно,

То, что зовешь ты так небрежно

Fatalité[8],

тебе видней, конечно,

Легко меня ты сделал нежным,

И пуговицы пиджака

Уже не держат, и рука,

Касается волос слегка.

«Фаталитэ» твоя сладка,

Но так тобой наречена,

Что быть всегда обречена

И тайны вовсе лишена.

А я назвал бы новизна.

Я бы назвал ее борьбой

И вдохновеньем и мольбой

И нашей общею судьбой

И счастьем сделаться тобой.

7 мая 1910 года (пятница)

За город съездили чудесно. Гуляли по первой молодой травке, даже устроили небольшой пикник с пивом. Я договорился на счет комнаты для своих неподалеку от дачи, которую нанял «наш» зять. Маме хорошо будет летом побыть на воздухе и на солнышке посидеть.

Откровенничали с М, о Правосудове. Да, у них была связь. Тяжелая, мучительная для обоих любовь, которая может еще и не вполне прошла. Но М. хочет освободиться. Он обижен на Прав., оказывается, в нехорошую историю между ними была еще и женщина замешана. А еще оказалось, что его новая повесть, недавно напечатанная в «Ручье», всю эту историю рассказывает почти без всяких изменений. И все участники почти своими именами названы. Смешно, что Окунева, близкого друга Прав., он нарек Карасевым. Повесть я читал, и теперь мне все ясно. И на многое я смотрю другими глазами. Как ни странно, после наших откровений, я стал даже несколько лучше относиться к Правосудову.

8 мая 1910 года (суббота)

С хозяином «Кошки» почти договорились. Дает нам в аренду свою ресторацию на 3 года, с правом перестроить помещение под свои нужды. Так что, даст бог, будет у нас театр. Скоро начнем с Дмитр.Петр. хлопотать. Только бы А.Г. поправлялся скорее.

Был у Ольги. Сплетничали с ней о Правосудове с Демиановым. Та женщина – ее хорошая подруга, и Ольга рассказала много такого, о чем М. умолчал. Хоть у них со своей стороны совсем другой взгляд на эту историю, я, все же, склонен считать пострадавшим М. Он свой для меня, а они чужие, он мне бесконечно близок, а они почти безразличны. Разумеется, я приму его сторону, что бы ни было. И считаю это правильным. Кто же пожалеет и посочувствует нам сердечно, как ни близкие, а истинно близких так мало. Мы должны беречь друг друга. Ольга показывала новые картины. В одной я узнал Таню, но надо признаться, с трудом. Такою-то видит О. ее внутреннюю суть. Что-то сомнительно. Но критиковать не стал. Попросил ее нарисовать для меня портрет Демианова, хоть она почти враг ему, а все-таки, очень любопытно как она его понимает.

В., откинувшись на подушки, с закрытыми глазами: «Как там ваш цыпленочек поживает?» Я сначала не понял, о чем он, подумал, не бредит ли, а потом догадался, что он просто нехорошо запомнил, как я прозвал московского Алешу, и засмеялся: «Он мышонок, Аполлон Григорьевич, не цыпленок». – «Да? Жаль. Цыпленок был бы повкуснее». Милый наш гастроном!

9 мая 1910 года (воскресенье)

Гуляли с Демиановым в Таврическом, ходили под руку, рассматривали типы. Потом пили у них чай, а после чаю играли в карты с зятем и Сережей. Мы с Сережей выиграли. Побыли немного с М. в его комнате, когда я уходил, он не пошел меня проводить, а остался лежать на кровати, кажется, снова голова. Таню встретил возле дома, возвращавшуюся от каких-то знакомых. По-моему, она сильно повзрослела за последнее время, но для меня так и останется маленькой девочкой, какой я ее с детства видел. Хоть бы одним глазком взглянуть на всех нас через десять или двадцать лет. Что-то с нами будет?

10 мая 1910 года (понедельник)

Целый день провел в присутственных местах, измотался, отупел. Вечером от Вольтера долго говорил с М. по телефону. Т.к. я был немного не в духе, слегка ссорились и нудно объяснялись, но под конец помирились.

Таня взялась учить латынь. Принесла из библиотеки медицинские книжки. О. обещает сводить ее к Петрову на колокольню. Он живет где-то высоко в мансарде и любит сидеть у окна, обозревая оттуда окрестности, а поскольку у него на все свой взгляд и суждение обо всем со своей колокольни, то его обиталище так и было прозвано. Забавно выходит, что Т. попадет на его колокольню раньше меня и раньше с ним познакомится. Я даже испытал что-то вроде ревности. Не могу сказать, что Петров заранее мне симпатичен, скорее наоборот, но он связан с Демиановым, а все что с ним связано, важно для меня.

11 мая 1910 года (вторник)

Аполлон в больнице. Я пришел, а его нет. Дм.Пет. рассказал, что вечером ему опять стало хуже и доктор объявил о необходимости операции. Аполлона увезли. Я очень испугался. Кажется, в первый раз так сильно испугался за кого-то. Что, если он не выдержит, умрет? В больнице меня к нему не пустили. Поехал к М., известил его. Оба сидели мы притихшее, подавленные. Но потом ничего, развеселились. У М. опять страшная нехватка денег, дал ему, сколько мог, впрочем, немного, что у меня есть? Говорили о литературе. М. очень интересно рассказывал о древних поэтах. Умнейший, образованнейший человек, не перестаю восхищаться. Я попросил его почитать. Он читал новые главы из романа, а потом еще дневник. Роман выходит чудесный. Мифы и легенды эллинов, перенесенные в современность. Древние боги снова спускаются с Олимпа на землю, приняв человеческое обличие, обряжаются в костюмы по последней нашей моде, разъезжают в автомобилях, а людей заставляют переживать необычайные приключения. Я так сладко замечтался, слушая. Демианов для меня и сам как небожитель. Может он один из них? Выходили погулять ненадолго, вернулись снова к нему. Остался ночевать.

12 мая 1910 года (среда)

Проснувшись и выпив чаю, сразу же поехали в больницу, проведать В. Но выяснилось, что к нему еще не допускают. Я отправился по делам, а М. куда-то к знакомым. Дорогой мне пришло в голову, что вот и я и Дмитр.Петр. продолжаем хлопотать о передаче «Кошки» и по другим делам, как будто ничего не случилось. А ведь, в любой момент может оказаться все это ненужным, начнутся другие хлопоты с похоронами и наследниками. О, как нехорошо мне сделалось от таких мыслей. Неужели может это быть, что не будет Аполлона? Еще я подумал о Мите, как он останется без Ап.Григ., и о том, оставит ли Аполлон ему что-нибудь после себя. Вероятно, они уж думали об этом, а может быть, даже и говорили. Какой это мог бы быть разговор? А.Г. говорит слабым голосом, держа его руку: «Вот, Митя, завещаю тебе столько-то тысяч». А Митя отвечает, всхлипывая: «Мне ничего от вас не нужно. Только бы вы жили». Или наоборот, спокойно и твердо: «Я в вас, Аполлон Григорич не сомневался». Впрочем, вряд ли Митя холоден и корыстен, он в своем А.Г. души не чает. Желал бы я иметь такого слугу? А кто бы не желал? Всякий не откажется от подобной преданности, но не всякий сам на нее способен. Нет, я не смог бы так служить. Даже М.А.

13 мая 1910 года (четверг)

Мышонок снова пишет нам обоим в одном письме. Я сначала хотел отнести М. не читая, но потом, все же, прочел сам. Он очень удивляет меня. В нем чувствуются совершенно необычные задатки. Вероятно, из него выйдет нечто. Выдающееся, возможно. Думаю, что Демианов это почувствовал. Я тоже задумывался, задумываюсь и теперь о себе, о любви, обо всем, что несколько выходит за рамки в этой жизни, но у меня всё совершенно иначе. Спокойнее и тупее. Вот я и удивляюсь снова и снова, откуда в нем это? Какой-то необъяснимый душевный надрыв. Мучительный поиск, именно мучительный, беспокойный. И ищет-то он гораздо глубже. Фантазии его смелее и изощреннее. Какой гибкий ум и какая-то врожденная искушенность. Во мне снова червячок ревности закопошился, Демианову он будет больше меня интересен, да что там Демианов, он сам по себе больше меня интересен во всем. Очевидно, что он не оригинальничает нарочно, а действительно оригинален и немного растерянно чувствует себя среди других, обыкновенных людей, ничем не примечательных. И так велика в нем тяга отыскать себе подобных. У меня ничего этого не было. Меня как будто подобрали на дороге, так, походя. Я просто плыл себе по течению, конечно задумываясь, куда же это меня несет, но грести почти не пытался. И осознавать такое о себе обидно мне.

Бедный Вольтер! Жутко думать, как это разрезали его и снова зашили. Т. объясняет мне об операциях с ученым видом, смакуя подробности. Медицина теперь ее болезнь. Мама, кажется, довольна. Т. и раньше за ней хорошо ухаживала, а теперь уж взялась лечить, каждый день сочиняя новые способы. Комнату свою постепенно превращает в лабораторию, натащила всяких склянок. Почему-то я не могу вполне всерьез принять ее увлечение, хотя сам понимаю, что напрасно.

14 мая 1910 года (пятница)

Днем хлопоты. Вечером Ольга водила нас с Т. на колокольню к Петрову. Я так и знал, что он мне не понравится. Какой-то он весь религиозно-мистический. Умничает неприятно, временами юродивого напоминает. Нынешняя жена у него четвертая, что ли, по счету. Что они в нем находят? Хотя, она тоже неприятная. А что Демианова привлекает, я, может быть, догадываюсь, впрочем, не вполне. Петров заявил, что мы с ним заочно хорошо знакомы. Забавно. Неужели, он обо мне наслышан больше, чем я о нем? На колокольне своей он на всех имеет большое влияние, у них там прямо культ его, между тем, сам он, очевидно, пребывает под влиянием жены. Больше не пойду туда. Точно колокольня. Петров главный колокол, а все остальные ему подзванивают, уже только оттого, что вокруг него оказались и деваться некуда. А за веревки жена его противная дергает. Между прочим, он надавал мне целую кучу ненужных литературных советов. У них там, наверное, одно из любимых занятий, поучать начинающих литераторов. Да я-то о своей «литературе» получше его знаю. Желание хоть отчасти приблизиться ко всему, что для меня теперь так дорого – вот что такое мои, с позволения сказать, стихи. Но уж кому-кому, а Петрову вовсе не нужно об этом знать. Он для меня совсем чужой. Любопытно было бы взглянуть, как Демианов держится с ним. А, может, мне лучше не видеть этого.

15 мая 1910 года (суббота)

Наконец допустили меня проведать А.Г. Он держится молодцом. Теперь уж я не боюсь, что умрет. «Кошку» берем в аренду с июня, к новому сезону, как раз, все будет готово. Оформлять театр будут Супунов и Правосудов.

Новое занятие нашлось для нас с М.А. – письма Мышонка. Вместе читали, долго говорили о нем. М.А. верит всему, что он пишет. Я же, зная Мышонка, многое принимаю просто за его фантазии. Вот, например, что касается того офицера, уж больно он идеальный персонаж и как-то очень уж быстро вышел на сцену. Слишком впрок пошли Мышонку советы дорогого нашего учителя, которые он даже не начал еще толком давать. Мы с М.А. заключили пари, я уверен, что подпоручик фантазия, он – что, несомненно, реальное лицо.

Таниным экзаменам скоро конец. Буду перевозить их с мамой на дачу. Возможно, поедем вместе с М.А. и семейством.

Демианов показывал портрет, писаный с него в юности. Поразительно, почти точная копия классической головы Антиноя. Я и раньше слышал о том, что он был похож, но чтобы так! Возможно, художник намеренно преувеличил тогда сходство, но теперь, взглянув на М. несколько другими глазами, я вижу эти губы и нос действительно необыкновенно похожи. Глядя на античные статуи, белые как мел, я никогда не мог увидать в них живых людей, а теперь вот отчетливо представляю живого Антиноя. А, между прочим, у нашего Антиноя тоже был в юности офицер, даже князь. Может быть, поэтому он так верит в мышонкиного, а, может быть, и у него это прекрасная легенда. Тогда получается своего рода заговор между ними, молчаливый и трогательный.

Миша хочет ехать в Москву, а не на дачу. Я его понимаю. Впрочем, в Москве тоже будет дачный сезон, а С. мы уже выписали в Петербург.

16 мая 1910 года (воскресенье)

Таня спросила меня, как-то вдруг, ни к чему, часто ли я вспоминаю папу. Я ответил, что часто. Но так ли это в действительности? Пожалуй, что нет. Но я не чувствую ни раскаяния ни неловкости. А еще я подумал, что папа, пожалуй, не одобрил бы моих знакомств. Особенно с Д. Впрочем, если бы он был жив, все было бы по-другому. Я и в театре бы не оказался, кончил бы гимназию, пожалуй, и в университет бы поступил. Да что толку теперь об этом думать. Нет. Я почти не вспоминаю его. Я его любил, когда он был жив, но теперь я совсем не чувствую, что мне его не хватает.

С Митей и М.А. ходили в церковь, ставили свечки за здравие А.Г. Потом ходили гулять в Таврический. М.А. был невесел и я что-то затосковал. Все же, мысль об отце меня стала занимать. Смог бы он запретить мне что-нибудь, когда я уже не ребенок, ну, хоть вот ходить в Таврический с грамотными, как Демианов выражается, друзьями? А еще смешно, что Мышонок верит в свою исключительность, в особое свое предназначение, именно потому, что он не таков как другие. Видел бы он, сколько их тут, особенных, у нас по Таврическому слоняется. Нет. Это что-то я слишком зло иронизирую, разве можно сравнить Демианова с ними со всеми! Несомненно, он стоит выше. Да и у Мышонка очевидны большие задатки. Завидую я им что ли? Un peu, peut-être[9].

17 мая 1910 года (понедельник)

Был у Правосудова в мастерской. Так славно мы с ним посидели, попили чаю, он показывал свои новые рисунки и эскизы костюмов. Я попросил его сделать для меня копию с портрета Демианова и рассказал про Антиноя. Правосудов улыбался, он согласился со мной, что теперь, пожалуй, сходство М.А. с идеальным юношей не очевидно, но если знать, и отыскивать специально, то вполне можно найти. Я в обычной своей манере расчувствовался слишком и слишком разоткровенничался, чего немного стыжусь. Рассказал, какое впечатление произвел на меня тот портрет, когда я впервые его увидел и еще про девочку из своих снов. Правосудов человек очень сдержанный и спокойный, он сделал вид, что не заметил моих откровений, тех, что слишком, а с некоторой карикатурностью своего творения согласился. Расстались мы очень тепло, он звал меня к себе. Девочку с лицом Демианова он изъявил желание нарисовать непременно.

Бедный А.Г. еще слишком слаб. Все мы, как можем, утешаем и жалеем нашего дорогого Вольтера. Митя возле него почти неотлучно, зарос, осунулся и подурнел. А.Г. недоволен этим. Вообще он очень капризный больной, довольно малейшего повода, чтобы его раздражить или вызвать недовольство. И нельзя упрекать его: он так любит жизнь и удовольствия, которых теперь лишен. Вместо изысканных кушаний – пресные кашки и горькие лекарства, вместо путешествий – постоянное лежание, вместо тонких духов – бесконечный дурной запах, вместо хорошеньких веселых мальчиков – нудный небритый Митя.

18 мая 1910 года (вторник)

Мишель не хочет на дачу. Прямо до слез доходит. Казалось бы, что ему? И фортепьяно там есть и те же все занятия. На природе писателю разве не благодать? Куда там! Пойди, уговори его, слушать ничего не хочет, он оплакивает разлуку с «милыми друзьями».

Как обещал, зашел за Правосудовым, чтобы свести его навестить Вольтера. Он показывал эскизы костюмов к новому балету. Ожидая, пока он будет готов, я перебирал его старые рисунки и несколько выпросил себе в подарок. У В. посидели недолго. А.Г., вроде бы, чувствует облегчение, дай-то бог! Выйдя из больницы, пообедали с Сергеем в ресторане. Мне нравятся очень его манеры. Он абсолютно спокоен всегда и во всем. Представляю себе их вместе: импульсивный Демианов и Правосудов – сама невозмутимость. Прямо как Ленский с Онегиным – лед и пламень. Мы всё говорили, как ни странно, больше я, а Сергей молчал и улыбался своей особой улыбкой спокойной и оттого печальной. Оказывается, с Ольгой у него тоже был роман, по крайней мере, я так догадался. Кстати, Ольга хочет устроить нечто совершенно невероятное. Выйдет ли у нее, не знаю, но она затевает праздник в честь Аполлона, у Аполлона же в доме и в честь его выздоровления, но без него самого, так как сам-то он все еще в больнице. Впрочем, такие безумия очень в духе всех, так сказать, «наших». Думаю, что многие соберутся. На прощание с Сергеем мы почему-то обнялись. Так просто это вышло без всякой принужденности, я бы сказал естественно. Вот неожиданная дружба! Удивительно.

19 мая 1910 года (среда)

А.Г. очень смеялся, узнав про затею своей племянницы: «без меня меня женили», но, кажется, он даже доволен. Мишель предложил этот праздник Аполлона устроить в Античном духе. Всем нарядиться в туники, выбрать жрецов и виночерпиев, в виночерпии, разумеется, самых красивых, потому что на них должны быть только набедренные повязки. А.Г. потребовал тогда соорудить его статую в полный рост и жертвоприношений подле нее. – «Заколите мне молоденького козленочка». Но после сошлись на том, что с козлятами он будет управляться сам по возвращении, а мы уберем изваяние цветами и плодами. И всю ночь будем танцевать вокруг. Возвращаясь от Аполлона, М. опять канючил, что не хочет уезжать, я напомнил ему про праздник, он развеселился, но без прежнего воодушевления, скорый отъезд на него, все же, давит. Я рассказал ему про беседы с Правосудовым, он посмотрел задумчиво и говорит: «Берегитесь его». Я сделал удивленное лицо, он ответил на это: «Сергей Юрьевич прекрасный человек, безусловно, один из лучших, но он может сделать больно, сам того не желая и не подозревая, может быть». И помедлив немного: «К тому же он женат». Что он такое себе вообразил? Кажется, я никаких поводов для подозрений не давал. Проводил его и, не заходя, отправился домой пешком. Купил дешево рамки для рисунков Сергея, развесил по стенам у себя в комнате.

20 мая 1910 года (четверг)

Семья М.А. и мои переехали на дачу, а сам он пока ко мне. Не так я себе все представлял, по правде сказать, вообще никак не представлял. Когда он уже перебрался, я почувствовал досаду и раздражение. Не на него, ни в коем случае, а так. Я очень хорошо разобрался в том, что почувствовал, потому, что меня самого удивило, что это я? Разве Мишель неприятен мне? Разве не свершилось так скоро и так нежданно, то о чем оба мы мечтали? Жить вместе, пить чай вдвоем в своем укромном гнездышке, никому больше не принадлежащем, тихонько заниматься каждый своим делом, а потом весело вместе. И поцелуй на ночь с пожеланием доброй ночи. Как это все было для нас желанно, чудесно и недоступно. И вот, пожалуйста. А раздражился я на то, что своим скорым переездом мой дорогой друг лишил меня возможности хотя бы недолго насладиться полным одиночеством и свободой. Когда еще представится случай побыть наедине, без своих, полным хозяином себе и своему одинокому обиталищу? Так что, поначалу я был сильно не в духе. М., конечно, все видел, вряд ли он понимал, в чем тут дело, но потом, когда, я увидел, что он замечает мое недовольство и смущен, тут же все прошло. Милый, добрый, дорогой мой Мишель! Только бы он не подумал, что я не рад ему, или огорчен его соседством. Сам-то он радовался как ребенок, весело устраивался и планировал столько всего, что можно было подумать, мы теперь всегда так будем жить. Первое чаепитие наше слегка было лишено своей несравненной прелести, отчасти потому, что я все еще немного дулся, хоть и запретил себе, отчасти же просто оттого, что наяву происходило, а не в мечтах.

Никуда не выходили, были вдвоем. Раздевшись при известных обстоятельствах, после даже одеваться не стали, а так и ходили весь день, кого нам стесняться? М. заявил, что на праздник Аполлона я должен стать одним из виночерпиев, а виночерпии непременно, по его мнению, должны ходить совсем обнаженными. Я видел, что он говорит серьезно, но сделал вид, что принял все за шутку. Целый день пробаловались, какие там занятия! Я подумал, сможем ли мы вообще, живя вместе заниматься делом? Впрочем, это новизна и любовь так действуют. Все же, я люблю его. Несомненно люблю.

21 мая 1910 года (пятница)

Пока Мишель ходил бриться и стричь волосы, я заглянул в его дневник. На этот раз я действовал почти спокойно, не как тогда, когда не мог от волнения разобрать ни слова. Я хотел знать, насколько отличается то, что он там пишет, от того, что считает возможным зачитывать мне или друзьям. И оказалось, что почти совсем не отличается. Я ожидал невероятных откровений, интимных признаний, может быть, даже выражений непристойных. Ничего такого. Все написано ровным, приличным тоном, как будто, специально для того, чтобы потом читать публично. Я еще подумал, что же это за дневник, в котором даже с самим собой нельзя быть вполне открытым и искренним? А вообще-то, Демианов, как большой писатель, вполне может рассчитывать на то, что дневники его впоследствии будут опубликованы, тогда конечно, нужно быть осторожным. Так или иначе, обо мне написано мало, почти ничего. Вообще за последние дни никаких оценок событий или выражений чувств, так констатации: кто к нему приходил, куда и с кем ходил он сам, что читал, что писал, что играл. Немного бытовых подробностей, немного о том, что нет денег. Но я мало успел прочитать, боялся, что М. меня застанет. И зачем я кинулся к дневнику? Искать подтверждений? Каких и чего? Ведь он именно ко мне перебрался вместо дачи, а не на колокольную к Петрову, скажем. И пусть в дневнике обо мне мало написано, это может говорить о том, что всё между нами хорошо, как нельзя лучше. Ведь, все же, ту его историю с Правосудовым он очень переживал и подробно тогда описывал.

М. пришел из парикмахерской благоухающий и довольный. Он очень любит, когда его бреют, стригут, слегка касаясь головы и лица, особенно когда парикмахер молодой и красивый. И в баню любит ходить.

Итак, у нас теперь семья

Такая странная для многих

Под одеялом наши ноги

Сплелись – ищи где ты, где я

Так скоро воплотились в явь

Все наши робкие надежды,

И перепуталась одежда,

Где тут моя, а где твоя?

Ты надеваешь мой жилет,

Не глядя, твой беру пиджак,

И мы идем гулять вот так.

И в мире нас счастливей нет.

22 мая 1910 года (суббота)

Супунов приехал. М. весел и доволен – все друзья рядом, и никто его не неволит. С., как раз, очень вовремя явился прямо с корабля на бал. Вот мы все вместе, вчетвером, Мишель, Супунов, Правосудов и я, держась под руки, отправились на Ольгину soirée[10]. О.И. постаралась на славу, ничего подобного я и представить себе не мог. Вопреки мечтаньям М., вечер был не античный, а восточный. Гостиную всю завесили пестрыми тканями, натащили туда редкости, привезенные Аполлоном из Китая и Индии, воскурили благовония. Гости расположились прямо на полу, на ковре и мягких подушках. У некоторых дам лица были густо намазаны белилами, а в волосы воткнуты длинные спицы. Мужчинам роздали халаты. Пили китайский желтый чай и сливовое вино. Еще была водка в очень маленьких чашечках, почти с наперсток, про которую Ольга утверждала, что она рисовая. В центре того, что было вместо стола, помещалась сахарная фигура толстяка в позе лежащего Будды с лицом А.Г. Поначалу все были очарованы такой обстановкой, но потом потихонечку стали разбредаться из восточной гостиной в европейские комнаты, подышать свежим воздухом и посидеть на стульях и диванах. Как всегда образовались кружки, наша компания собралась вокруг рояля. Музыкантов оказалось много, играли всё подряд. Мишель играл сначала один, потом к нему присоединился молодой человек с кларнетом, которого никто из нас раньше не знал.

Я позавидовал кларнетисту. Как нехорошо, что сам я ни на чем не играю. Это просто-таки любовный акт совершался между ними. Как они кивали головами, то ли в такт, то ли в знак одобрения друг другу, как улыбались, выражая удовольствие, именно удовольствие, то ли от возникшего взаимного понимания, даже близости, я бы сказал, то ли просто оттого, что музыка хорошая получается. А, кончив произведение, смотрели друг на друга с такой благодарной нежностью, что наблюдать за ними мне даже неловко сделалось. Ах, жаль, что я не кларнетист!

Когда собирались уходить, я позвал Суп. и Сергея пойти вместе к нам, посмотреть, как мы теперь живем. Мне показалось, М. обрадовался, что друзья идут к нам в гости, а потом оказалось, что он хотел побыть вдвоем и поэтому слегка надулся, надеюсь, кроме меня этого никто не заметил. С.Ю. было очень приятно увидеть свои рисунки у меня на стенах. Суп. тоже обещал мне кое-что подарить. О Мышонке он ничего нового не знает, тот перестал к нему ходить почти сразу, как я уехал, так что наше с М. пари покуда осталось неразрешенным. Друзья очень хвалили наш с Мишей уклад, поздравляли. Правосудов заметил, что такая жизнь – именно то, чего Мишель хотел очень давно, и я такой человек, о котором он всегда мечтал. М. ничего не ответил. А я понимаю его, никогда нельзя быть вполне довольным, тем, что имеешь. А уж когда получаешь то, чего давно желал, начинает казаться, что хотел совсем и не того. И, все же, у нас хорошо. И хорошо, что мы вместе теперь. Оставшись одни, пили чай почти до утра, курили, ругали Ольгину вечеринку и расхваливали всех своих, шутили, смеялись, нежно укладывались спать и еще продолжали посмеиваться засыпая.

23 мая 1910 года (воскресенье)

С Супуновым и Правосуд. Были у А.Г. Он очень доволен, что художники наши снова вместе и возьмутся теперь за работу. Они показывали эскизы, А.Г. все понравилось. Цвет лица у него намного лучше. По дороге домой купил для М. желтые розы. Он очень растрогался. Читал мне кое-что из написанного. Занимались. Ольга заходила к нам. Удивлялась, что Тани нет, хотя, я, кажется, говорил ей на вечере. Немного попикировавшись с М., ушла. Уходя, звала меня заходить, но мне теперь не до нее. Письмо от наших. Устроились хорошо, зовут нас, приветы, поцелуи. Как хорошо и легко на сердце, когда все близкие довольны. Ходили в «Кошку» смотреть, как работают художники. Потом все вместе ужинали в ресторане. Я очень счастлив.

24 мая 1910 года (понедельник)

Ездили на дачу, смотреть, как там устроились все наши. Погода чудесная. М. сказал, что нас встретили, как молодоженов. Наверное, он имел в виду, что все при виде нас улыбались приветливо и немного смущенно. Для М. приготовили чудесную комнату, мы в ней и поселились, а к моим ходили в гости. Таня резвится на травке, как маленькая. Книги ее заброшены, на вольном воздухе не до занятий. Ходили гулять большой компанией. Среди прочих родственников М. была племянница, маленькая девочка, уже внучка другой его сестры. Такое милое, необыкновенно тихое дитя. Подойдет, совершенно молча, без всяких предисловий заберется на колени, обовьет шею, ручками и сидит. У меня даже сердце замирало. Неземное существо и глаза такие большие, только голубые, а не черные, а то бы я принял ее за ту самую девочку из моих снов. Мне и раньше не нравились шумные, суетливые дети, а теперь я совсем их не принимаю. Вот мой идеал – дитя задумчивое, кроткое, смотрит тихо и внимательно, от нее покой и нежность исходят, и головка ее восхитительно пахнет. Так и просидел бы всю жизнь с ней на коленях. Чудо девочка! К вечеру М. начал капризничать, заявил, что я его избегаю. Слово за слово между нами сделалась неприятная сцена. Я лег спать, с намереньем уехать рано утром без него в Петербург.

25 мая 1910 года (вторник)

Проснулись поздно. Вдвоем пили чай на террасе. Я хотел сделать вид, что все, что было вечером, забыто, но М. еще немного дулся. Гуляли вдвоем. Вяло и нудно, как бы нехотя, объяснялись, но ни к чему не пришли. Из Петербурга телеграмма: «Ап.Григ. дома». Я ушел обедать к своим и от них, не простившись, уехал. Кажется, это разрыв, но я решил, будь что будет.

Дома наскоро привел себя в порядок и побежал к А.Г. У них прямо идиллия. Милый Аполлон понемногу становится прежним, раздражительность его проходит вместе с болезнью. От А.Г. зашел навестить Сергея, немного жаловался ему на М. Он улыбался, сказал, ему все эти игры знакомы. Я возмутился, заявил, что не намерен играть своими чувствами и другим ничего подобного позволять не хочу. Он меня утешал, за что я очень благодарен ему. Пожалуй, с Мишей вышло некрасиво, нагрубил, бросил его на той самой даче, куда он так не хотел ехать. Ужасно. У Сергея долго сидел, так что, наверное, надоел ему. Но как-то не хватало духа пойти одному домой. Дома письмо от Мышонка, снова нам обоим. Милый мальчик, а ведь он нам сразу стал писать двоим, как будто предчувствовал наше совместное житье. Впрочем, какое уж оно теперь совместное. До поздней ночи я все прислушивался к шагам на улице, к скрипу дверей, к доносящимся разговорам, подбегал к окну, выглядывал. Но нет, конечно, М. не приедет, это совсем не в его характере, он и горд и обидчив, а я бы, пожалуй, явился, как ни в чем не бывало.

26 мая 1910 года (среда)

Еще накануне, полностью раскаявшись, собирался, как можно раньше, уехать за город к Демианову, но проспал, а потом и причина нашлась остаться в Петербурге – записка от Вольтера с вызовом. И если был между нами разрыв, то он увеличивался, а шанс все поправить уменьшался. Но я снова подумал: «будь что будет», и побежал к Ап.Григ.

Я уж успел немного отвыкнуть от Аполлона, того, прежнего. Все время, пока он был тяжело болен, я держался несколько отстраненно, честно говоря, вообще не знал, как себя с ним держать. И нельзя сказать, что мое, своего рода, отчуждение мгновенно исчезло, я никак не мог преодолеть вошедшей уже в привычку скованности. К тому же неприятности с Демиановым меня томили, и обновленный Аполлон смущал вновь нахлынувшим на него жизнелюбием.

Как можно скорее освободившись, поехал в кошку, навестить Суп. и Правосудова. И вот нежданная радость: в кошке друзья-художники, а с ними Демианов! Я был так рад его видеть и так искренне выразил свое чувство, что он уже никак не мог продолжать дуться. Да и при друзьях делать сцены было не очень-то ловко. Примиренные и счастливые мы под руку отправились домой.

Что, если бы существовал мир, в котором у людей нет разделения полов, а пол у всех один? Любовь была бы в нем не сладкой приманкой для осуществления процесса размножения, а единственно наслаждением. Или в таком мире не было бы любви? Нет, нет, невозможно. Безусловно должна быть. Ведь и в нас искренняя привязанность, преданность и нежность не заключаются же только в стремлении произвести существо себе подобное. Вот, говорят: «любовь двух мужчин противоестественна», но в таком случае, противоестественна и любовь между мужчиной и женщиной, которые просто наслаждаются своим союзом, а потомства не дают. А для М.А. его потомство – его произведения, стихотворения, пьесы и романы, и эти его детища намного переживут других младенцев, в тот же год рожденных. А я способствую, сколько могу, их появлению, да еще и своих уродцев понемножку пложу. Так что наш брак тоже не бесплоден.

Как сладко полежать, обнявшись, и помечтать вместе. О будущем, об иных мирах, о приключениях. Какое удовольствие порезвиться вдвоем, как детишки, обо всем на свете забыв, как будто нет никого кроме нас не только в комнате, но и вообще нигде. Помню, подростком выезжая за город, я любил пойти, куда глаза глядят, и, нарочно выбирая безлюдные места, смотрел вокруг, представляя, что больше нет людей на земле, а только я один. И сладкий возвышенный ужас меня охватывал. Но быть во всем мире вдвоем – это совсем иное, это не страшно и не торжественно, а легко и весело.

27 мая 1910 года (четверг)

Выдумали купить себе кольца, которые скрепляли бы наш союз. Обошли в поисках все магазины, но ничего особенного не нашлось. Мишель хотел уже купить хоть какие-нибудь, но я был непреклонен: или что-то необыкновенное или вовсе ничего. В конце концов, он согласился подождать. Надо признаться, что несколько великолепных вещиц мы, все же, видели, но легко догадаться, почему мы оба скромно умолчали о желании их иметь.

Да. С деньгами, теперь нехорошо. Почти всё, что у меня было отложено, истратилось. Но я стараюсь слишком не драматизировать, как-нибудь устроимся. Вся надежда, конечно же, на А.Г., которому лучше, слава богу. Ходили с Мишей его повеселить. Явились хоть и разочарованные поиском колец, но веселые. Вольтер тут же заявил о нас: «У этих медовый месяц». Все замечают наше новое счастье, даже и без колец. Пока мы с Дмитр.П. занимались делами, М. развлекал Аполлона. Потом я уехал по поручениям, а М. к художникам в наш, теперь уже, театр. Я заказал новую вывеску и нанял рабочих снять старую. Заглянул к друзьям, застал их за маленькой пирушкой с пивом и селедкой. М в восторге от преобразований и весь в краске. Вернувшись к Вольтеру, нашел у него доктора, а самого А.Г. уже одетым и сидящим в кресле. Доктор советует ехать на воды, и они долго перебирали курорты, Кавказ и заграничные, некоторых названий я и слыхом не слыхивал раньше. Так ни на чем не остановившись, они сошлись на том, что ехать нужно в Германию или во Францию, мне тут же пришло в голову: «Как славно! Ведь и я с ним поеду». Но потом подумал, может быть, он меня и не возьмет. Зачем я ему там? Да. Пожалуй, на заграничном курорте я буду вовсе бесполезен. Я очень огорчился, что не еду, хотя обо мне еще и речи не было, но я уж был убежден, что остаюсь. Мигом мое отчуждение от Аполлона исчезло, вот он сидит такой полненький, добрый, милый и уедет, оставив меня здесь с Дмитр.Петр., переделанной кошкой и прочими, в сущности, пустыми хлопотами. Душа моя заныла. После ухода доктора А.Г. о заграничной поездке не сказал ни слова. И это стало для меня верным знаком того, что я к путешествию никакого отношения не имею. Меня не берут, а потому и говорить со мной о том не стоит.

28 мая 1910 года (пятница)

Дворник расспрашивал Демианова, кто он такой, откуда, надолго ли у меня поселился. Мишель очень подробно рассказал мне их разговор, лицо его при этом стало многозначительным и лукавым. М.А., как всегда в своем духе, был с ним приветлив, шутил, и, в конце концов, довольно коротко познакомился, хотя, в сущности, что ему до нас? Распространяясь всегда о своей любви к существам возвышенным и утонченным, на деле Демианов предпочитает водиться с простыми парнями и мужичьем, заигрывает с банщиками, приказчиками, парикмахерами и проч. Вот с дворником теперь подружился. Справедливости ради, признаю, что сам-то я ни бог весть кто, и возможно, соответствуй Мишин практический интерес его возвышенным идеалам, он и не взглянул бы в мою сторону. Я в свою очередь стараюсь, как могу, понимать его и поддерживать в его занятиях. Вместе сочиняли сюжет для новой пьесы, так что, мои там будут два персонажа. М.А. еще не надоело быть моим наставником, и он меня учит. Может быть, даже более охотно, чем я учусь. Нет, нет, это я на себя наговариваю, все же, я стараюсь и мне приятно его наставничество. А еще мы изучаем друг друга. Стоя рядом и сидя, и лежа, каждую родинку на теле другого и волоски, и складочки, каждый участок обследуем друг у друга пристально и скрупулезно. Как будто, вполне вступив в права обладания, каждый хочет обследовать свои владения насколько возможно тщательней. Так же и с разговорами, малейшее несогласие вызывает теперь не легкое ироничное желание переубедить другого, и, склонив чужого на свою сторону, сделать своим, а какое-то удивленное недовольство: «как это свой может быть несогласным и уподобиться чужому, непонимающему и не чувствующему?!» Зато большое облегчение и удовлетворенный покой настает, когда недоразумение разрешается. Слава богу, мы еще не ссорились слишком серьезно.

Вышел, вызванный запиской Аполлона, и отметил, что наш дворник никогда раньше не приветствовал меня так громко, так широко не улыбался мне и так низко не кланялся. Что бы это значило?

У тебя за ухом звезда.

Это знает твой парикмахер.

У тебя на бедре полумесяц.

Это видел и знает твой банщик.

Твои плечи слишком тонки и хрупки.

Это знает давно твой портной.

Твоя улыбка всегда очаровательна.

Это знает теперь наш дворник.

Но я. То, что знаю о тебе я,

Даже сам о себе ты не знаешь.

29 мая 1910 года (суббота)

Я думал, что Вольтер или зять ссужают М. деньгами, когда нет гонораров. Ничего подобного. Оказалось, что он получает от кого-то, чуть ли не каждый месяц, чек на довольно крупную сумму. Он об этом ничего не рассказывает. Расспрашивать мне неловко, но все же, очень интересно, кто этот его тайный покровитель? И в какой они состоят связи?

Купили кольца, обедали в ресторане, гуляли в Таврическом. Мне приятно и лестно осознавать, что устанавливается у нас свой порядок житья, совершенно другой, отличный от того, который был раньше, когда я жил с родными. И квартирка наша преображается, скоро ее никто не узнает. Только иногда мне становится не по себе от мысли, что же будет потом? Кончится лето, и мои вернутся с дачи, а еще раньше Вольтер уедет за границу. Нанимать еще квартиру кроме этой мне не по средствам. Конечно, учитывая, этот ежемесячный Мишин чек, мы роскошно могли бы жить, но теперь мне ясно, почему он всегда без денег. Потому, что тратит безрассудно, ни с чем не сообразно, к тому же всегда имеет громадные долги. Отдаст и ничего не остается, снова занимает. При всем при том, умудряется сам еще в долг давать, художникам и всем, кто попросит. О том, чтобы упрекать его в этом, или увещевать как-то, и речи нет. А, все же, мне страшновато за наше будущее.

Ап.Григ. на воды поедет в Баварию, название курорта я сразу не запомнил, что-то английско-поцелуйное, Киссинг, или в этом роде. Да и на что мне? Я-то остаюсь. Вот пришлет мне оттуда открытку с видами, буду рассматривать ее 100 раз и по ней выучу. А ведь в гимназии у нас был немецкий, но теперь уж не помню почти ни слова. Наверное, там и по-французски все говорят. Но французский-то мой через пень-колоду, а зачем человеку за границей секретарь, не знающий языков? Разумеется, остаюсь. Я еще не решался спрашивать об этом прямо, но тут и спрашивать нечего, так все ясно.

30 мая 1910 года (воскресенье)

Целый день у нас гости. Миша знает невероятное количество людей, как он их всех помнит, ума не приложу. Если только представить, что все его знакомые будут бывать у нас, уж от этого только голова закружится. Ведь до сих пор я жил довольно уединенно. Милый Миша. Может быть, он видел, что я при гостях был растерян слегка, а может быть и просто так, что приятнее мне даже, отозвал в сторонку и прочитал такое стихотворение, только сочиненное, что у меня мурашки по затылку побежали, и слезы из глаз выступили. О! как было хорошо целоваться в укромном уголочке, когда полон дом гостей, которым нужно хозяйское внимание, когда можно быть застигнутыми в любую минуту, но кроме нашей любви ничего для нас не имеет значения.

Про чек я, все-таки, спросил. Это хороший друг детства и юности находит возможность его поддерживать таким образом. Но в последнее время чек приходит нерегулярно. А о том, как он тратит, я уж и говорить не стал, его дело.

Когда я маленький коленом ушибался,

Рыдая, к маменьке отчаянно кидался.

Коленку нежно гладила мамаша

И причитала: «Бедный, бедный Саша!»

Когда же в одночасье догадался,

Что Вольтер брать меня с собой не собирался

В твои колени я уткнулся чуть дыша,

Чтобы услышать: «Pauvre mon petit Sacha!»[11]

Днем при гостях зашел разговор об александрийском стихе. Валетов прочитал стихотворение, довольно пошлое, когда ему заметили, заявил: «зато это александрийский стих», все заспорили, к Демианову, конечно, обратились как к знатоку. Миша отчасти специально для меня очень интересно и подробно рассказывал, читал Расина, Рэмбо, Вяземского, Пушкина и свои стихи. А вечером, видя, что я скучаю, предложил мне потренироваться в сложении александрийских стихов, я сидел часа три, ничего не вышло. За это время М. одолел четыре новые главы и переписал несколько стихотворений для журнала.

31 мая 1910 года (понедельник)

Поздно завтракали в ресторане, потом пошли в Таврический. Ощущение от опустевшего Петербурга такое же, как от нашей квартиры: все разъехались и мы одни дома. Привольно, немного грустно и похоже на сон.

Иногда, от сказанного Мишей, от его нежданной ласки или же от собственной внезапной мысли о нем слезы выступают. Я с детства знаю за собой склонность растрогаться от сущего пустяка, но очень давно у меня не было повода к подобным проявлениям чувств, так что я даже забыл об этой своей особенности. Не могу сказать, чтобы был я слишком чувствителен, но вот иногда пустяк заставляет меня прослезиться. Какой-то я холодный и сентиментальный одновременно. Говорят, такие люди самые страшные.

1 июня 1910 года (вторник)

Навещали своих на даче. Там прибыли еще родственники, много детей, суетливые и назойливые, все почти на одно лицо. Только Анечка – мой тихий ангел вызывает во мне нежность. Славная девочка, милая.

Таня пришла в гости вечером. Они, оказывается, уж очень подружились с Сережей. В первый раз я, что ли, назвал при Тане Демианова Мишей. Она чуть не вздрогнула, сделала на меня большие глаза, а потом долго с недоумением на него смотрела, как будто ища в нем соответствие такому названию. А, ведь, действительно, это может казаться странно и даже дико. Демианов известный, уважаемый литератор, она его стихи в тетрадку переписывает, а я его Миша. Пушкина еще Сашей можно представить при каких-то обстоятельствах. А вот, кого-бы? ну, хоть Державина Гаврилой бы кто назвал или Ломоносова Мишей тоже. Смешно, право. Забавно.

Вечером дети расшалились в гостиной. Бабушка пришла их угомонить, и, глядя на устроенную ими возню, сказала: «Содом с Гоморрой». На что Таня с Сережей так громко надрывно расхохотались, было в их смехе нехорошее даже что-то. Провожая Таню домой, я спросил ее, чему они смеялись. Она дерзко довольно заявила: «Мы это о своем». В нежданном приступе откровенности, отчасти, вероятно, вызванном вином, выпитым за ужином, я заявил: «Вы смеялись надо мной и Демиановым. И это всем было ясно. Вы хотели заставить нас почувствовать себя неловко, а смутили всех. Даже вовсе невинных». Таня остановилась передо мной, взяла мое лицо в ладони: «Что ты, что ты, Саша! Мы вовсе этого не думали. Если хочешь знать, мы сами очень даже грешны, – она запнулась слегка. – То есть я». – «Что это? Таня! О чем ты? Грешница? Моя маленькая Таня? В чем? Что за фантазии? Если ты хочешь подобным образом утешить меня, то напрасно. Я вовсе не обижен, я только так сболтнул». – «Просто Сергей…» Теперь мое внимание задержалось на том, что она сказала про Сережу Сергей. Для меня-то Сергей – Правосудов, а юный племянник Демианова – только Сережа. Так вот она сказала: «Просто Сергей знает, каков мой идеал». – «И какой же у тебя идеал?» – «Тройственный Союз», – заявила она с вызовом. – «Что это значит? Я не понимаю». – «Ну что же непонятного? Я хочу, чтобы меня любили двое. И чтобы друг друга они тоже любили. И я буду любить их обоих. Полная гармония, никакой пресыщенности, никаких измен. И вообще, идеально». – «То есть, я не очень понял, ты желаешь, чтобы тебя любили двое мужчин?» – «Вовсе необязательно двое любящих меня и друг друга должны быть мужчинами. Хотя, если быть до конца откровенной, в союзе, где одной из тех двоих была бы женщина, я сама желала бы быть мужчиной! К тому же третьего, как ни печально, нам не дано. Но все это в идеале. А пока…» – «Не хочешь ли ты сказать, что ты и Сережа…, что вы состоите уже в таком союзе и что еще есть кто-то?» – «Нет. Что я хотела сказать, я сказала. Смеялись вовсе не над вами, а Сергей просто знает про мой идеал. А за вас, между прочим, все очень рады». От последнего заявления у меня опять глаза увлажнились. Милая Таня. Но каково! Кто бы мог подумать, что в ее девичьей головке такие мысли. Интересно, внушил ей кто-нибудь подобные идеалы или она сама? Ольга, что ли, на нее повлияла?

Возвратившись полночи гулял с Мишей по саду. Вели задушевные беседы.

2 июня 1910 года (среда)

Это мой город пламенем плачет

Мой город серным дождем охвачен

Полыхает. Издыхает.

Растерзан, разрушен.

Внутренности наружу

Балками бил по темени

Виноватому племени.

Всё. Сгорел. Ни крестов, ни гробов

Кучка пепла и пара соляных столбов

А я там был счастлив, несмотря ни на что

И все без него теперь будет не то

В сердце моем печаль

Бесконечно жаль

Это был мой город, мой милый дом

Мой дорогой Содом

Племя Содомитов не вымерло. Отлучался же кто-то по делам из города. И они живут до сих пор. И у них родятся Мышата, слепые, но с отличным обонянием. И когда их ноздрей касается инстинктивно знакомый дух, вот хоть запах розовых духов господина Демианова, они вдруг прозревают и тут же превращаются в принцев, и тогда… О! То, что происходит с ними тогда, недоступно моему скромному воображению. Я не рождался мышонком и пьянящий запах не раскрыл моих глаз, скорее наоборот, их заволокло пеленой, сладостной, дымкой. Так я и пребываю теперь в блаженном ослеплении. Из чего может следовать, что я не из породы Содомитов. Я другой.

Что за странное влияние дачной атмосферы на Демианова? На даче он все время капризничает и пытается делать сцены. Довольно больших усилий стоит мне держаться с ним ровно и не уехать опять в город одному. Играли в карты. Мы с зятем опять выиграли, М. остался всем должен, я раздал за него почти весь свой выигрыш. Говорят, Анечка, проснувшись утром, звала меня, а вечером, когда ее укладывали, требовала, чтобы я пришел поцеловать ее, но ей не позволили.

Таня с Сережей ходили куда-то гулять и вернулись так поздно, что почти уже началась паника. Все вокруг уверены, что у них романтические чувства друг к другу. Не мистифицировала ли меня Таня, когда рассказывала свой тройственный идеал? Вообще выглядело убедительно и она сама и то, что она говорила.

3 июня 1910 года (четверг)

Уж давно у меня не было так, чтобы засыпал я, что называется «без задних ног», только коснувшись головой подушки. В театре очень уставал, и перед сном не думал ни о чем. А теперь все думаю, думаю, иногда и до утра замечтаюсь. Боже мой! Как хочется путешествовать! С друзьями, с приключениями. Как я устал от Петербурга.

А.Г. опять слег. Наверное, наелся раньше времени чего-нибудь непозволительного. Он давно покушался. Сборов за границу на воды, все же, не отменили. Я тоже исполнял кое-какие поручения в связи с отъездом. Как меня печалит, что придется расставаться с А.Г., а главное невозможность тоже путешествовать. Мы с М. о путешествиях только мечтаем, лежа на диване, а другие вот едут. Самое прекрасное, что есть между нами – вот эти мечты, когда, совсем отрешившись от действительности, мы грезим вдвоем сладко, самозабвенно. Такая близость тогда между нами, гораздо ближе Мишиной fatalité. Еще, когда смеемся. (Бывают у нас такие приступы хохота, почти беспричинные, особенно по ночам). Если бы, я уехал куда-нибудь, то в первую очередь вспоминал бы, как мы с Мишей хохотали. Это было бы для меня самым дорогим воспоминанием.

4 июня 1910 года (пятница)

Со всей откровенностью заявляю: я не ждал этого! Я хотел, я мечтал, я грезил, но никак не думал, что осуществится. Сидя возле А.Г. читал ему Мишины новые стихи, пересказывал современно-античный роман, немного балуясь, переиначивал демиановский сюжет и присочинял сцены, в которых героем Аполлон, продавший свою красоту и кифару Бахусу и поменявшийся с ним местами. Например, рассказывал, что Гиацинт и Кипарис пришли к нему музицировать, а он их флейты превратил в рожки для питья. И подобное, ни бог весть какое затейливое, но А.Г. смеялся от души. И вот он мне говорит (за точность передачи его слов я не ручаюсь, так это все для меня было как гром среди ясного неба): «Вы талантливы, Саша, вам нужно развиваться, Европа вам определенно на пользу пойдет. Ничего, скоро поедем». Я ошарашенный, еще не вполне уверенный, в том, что правильно понял его, отвечаю: «Как! Разве и я с вами еду?» А про себя думаю: «Не может этого быть! Неужели мне такое счастье!» Вернее, уж не знаю, что мне и думать, всё внутри заметалось. А Вольтер стал толковать, что я ему уже родной, что все мы, Митя и Дм.Петр. и я, как семья для него, и что он не сможет ни за что с нами расстаться, что Мити ему за границей будет недостаточно, Дм.Пет., тот точно из Петербурга никуда, а секретарь ему и заграницей будет нужен, так что я еду непременно. – «Помилуйте, Аполлон Григорьевич! Кому нужен за границей русский секретарь, да еще и языков не знающий? Мы там осрамимся». Он сказал, что языки за границей быстро выучиваются, что дело он мне всегда найдет и что, если понадобится, наймет еще секретаря иностранца, и для языков и для компании, чтобы я не переживал по пустякам, а собирался в дорогу. Поначалу я так и сделал, отбросил всякие сомнения и предался европейским грезам перемешанным с практическими дорожными соображениями. Но вдруг, как по голове меня ударило: «Миша!» Господи! Что же я скажу ему?! И как он останется? Положим, он не смог бы жить у меня дольше, чем дачный сезон длится. Наверное, переехал бы опять к своим. Но теперь, когда он так весел и счастлив, заявить, что еду с Аполлоном и оставляю его…

Придя домой, М. ничего не сказал, решил отложить разговор. И как температура больного в его стихотворении, то в небеса, то на дно скакали мои мысли от поездки к объяснению.

Еще я не уехал никуда.

В пижаме дома продолжаю вот валяться.

Роскошные чужие города,

О! Как вы смеете мне сниться и являться.

Побойтесь бога! Вам принять меня неймется,

А он-то дома бедный, милый остается

5 июня 1910 года (суббота)

Вот теперь у меня есть тайна от Миши. Сколько можно хранить такую тайну? Рано или поздно всё откроется. Тот же Вольтер разболтает. Интересно, смог бы я уехать, ничего не сказав? А что? Послал бы телеграмму с дороги. Как хорошо было бы уехать тихонько, без объяснений, без слез и упреков. Но нет. Неизбежны ссоры, разочарования, обида, возможно даже разрыв. Если бы можно было ехать вместе! Я решил молчать, покуда само все как-нибудь не откроется. Так, может быть, хуже для меня, но подойти с объяснениями сам я не в силах.

Гуляли, писали, помогал М. с переводом. У меня словно камень за пазухой. Бедный милый Демианов! Но вдруг еще Аполлон совсем расхворается, а я уже объявлю. Нет, нет. Буду молчать.

Один заходил к друзьям. И у них не хотел рассказывать, но все же, проговорился, так как у меня об одном теперь мысли. Они очень рады за меня, и тоже считают путешествие мне полезным, немного жалеют Демианова. Сергей даже вызвался поговорить с ним, но я отказался от такой помощи. Я непременно должен сам объясниться. У меня совсем нет чувства, что я уеду, да еще далеко и, может быть, надолго. Совсем мне в это не верится. И что расстаюсь с Демиановым. Боже мой! Что ж я всё о нем? А мама как же?! И Таня. Как они останутся? Нет. Видно придется мне путешествовать только в мечтах. Их бросить здесь одних решительно невозможно.

Вечером я то и дело опасно заговаривал о Вольтере и его поездке на воды. Миша отвечал так, что было ясно: он ни сном ни духом. Такое его настроение еще крепче сомкнуло мои уста. Пусть уж само как-нибудь разъяснится.

6 июня 1910 года (воскресенье)

Вместе были в церкви. Больной, но бодрящийся Вольтер, меланхолично настроенный, но бодрящийся Миша и я со своим камнем за пазухой и тоже бодрящийся. О европейском вояже не заговаривали, строили планы для театра. М. и В. много спорили, но приходили к согласию, в конечном счете. Обедали у Палкина. Вольтер ел мало и потому слишком старательно потчевал нас с Мишей, так что мы до дурноты объелись. Впрочем, что до меня, то я всё глотал механически, мне не до смакования. В голове только одно: и так и эдак прилаживаю мысль о том, как оставлю всех своих, и никак не укладывается желанное путешествие в моем бедном черепе. Ведь вот и Вольтеру нужно будет объяснять, что решил не ехать. В конце концов, есть обязанности, не позволяющие покинуть Петербург. Но А.Г. добрая душа, он поймет, что я не могу думать только о себе. Я несвободен. Да. Нужно будет сказать Вольтеру.

А ведь Аполлон непременно что-нибудь придумает! И с Таней нужно поговорить. Она уже не маленькая, деньги я буду присылать. Но что я себя уговариваю? Разве не ясно мне, что невозможно? Ведь дело не только в деньгах, и мама больна, а Таня еще ребенок совсем, к тому же девушка. И Миша… Боже мой! Как хочется ехать и как всё меня не пускает! Вечером сказал М., что хочу поехать проведать своих. Ему на дачу не хотелось (почему он ее невзлюбил?) и он стал придумывать предлоги, чтобы остаться: перевод, переписка. А мне только того и нужно, поехать одному, спокойно переговорить с Таней о деле, может быть, и с Мишиным зятем даже, он человек практический и рассудительный, обязательно что-нибудь посоветует. Так я лежал успокоенный надеждой на то, что все мои мучительные сомнения кто-нибудь разрешит и делал вид, будто слушаю Мишины планы.

7 июня 1910 года (понедельник)

Странно, что Таня о нем подумала. Странно, что я не подумал о нем раньше. После смерти отца мы с дядей Витей почти не виделись. Но удобно ли будет обратиться к нему? В сущности, что такого я прошу, всего лишь навещать моих, чтобы они не оставались совершенно одни. Деньги я буду пересылать. Все же, он брат отца, пусть и сводный. Да, пожалуй, Таня права и к дяде Вите зайти не помешает. Мама, хоть и плачет в три ручья, но тоже уверяет, что поездка пойдет мне на пользу, что нельзя упускать такой случай и что они с Танюшей прекрасно справятся. Таня заявила, что и так собиралась кроме медицинских курсов пойти работать сиделкой. Но мне эта затея не по вкусу. Что же, Таня будет работать, а мама совсем заброшена? Мы все много спорили, каждый являл чудеса самоотречения и всё это для того, чтобы мне непременно ехать. Остался у них ночевать. К Мишиным на дачу не заходил, Таня тоже к ним не пошла, хотя обычно бывает у Сережи чуть не каждый день. – «Какой ты счастливый, что едешь! И как бы я хотела поехать с тобой». О! Если бы я мог взять всех! И ее и Демианова и маму. Но я не Вольтер и свиту позволить себе не могу. На счет же дяди Вити, Таня права, нужно обязательно к нему обратиться.

8 июня 1910 года (вторник)

Прямо от Вольтера, не заходя проведать Мишу, отправился на Александровскую к дяде Вите. Тетя Юля, увидев меня, даже всплакнула. Поила чаем, упрекала, что мы их совсем забыли. Вот странно, от них ведь тоже все это время почти никаких не было вестей, но я уж промолчал об этом. Дядя Витя поначалу был не очень мне рад, или с непривычки что ли, дичился, все же, я уже не тот гимназист, которым он меня помнит. Но потом, разговорившись, и еще наливочки тети Юлиной выпив, повеселел, и даже растрогался, вспоминая отца. Они слышали, что гимназию я бросил, это их же родственники устраивали меня в театр. Мой теперешний отъезд за границу очень их удивил, я бы даже сказал, обескуражил. Но, оправившись от изумления, тетя Юля стала заверять, что мои не останутся без присмотра, что она будет бывать у них, если нужно, ежедневно, что дядя Витя сделает для Тани всё, что они попросят своего доктора заходить к маме. Дядя Витя на все это молча и довольно сдержанно кивал, но не возражал, однако. В конце концов, встреча с родственниками, тети Юлина восторженность и дяди Витина сдержанность, создала у меня впечатление, что большие надежды возлагать на них не нужно, но в случае крайней нужды мама и Таня вовсе без поддержки не останутся. Теперь, когда за своих я более или менее успокоился, сердце снова защемило при мысли о Демианове.

Милый мой писатель дома. Тихонечко работает. Ничего не подозревает.

Дома в нашем кабинете

Так уютно лампа светит.

Над столом худые плечи.

Тихо-тихо. Это вечер.

Ты пиши, а я молчу,

Я мешаться не хочу.

Я о чем-нибудь мечтаю,

Или твой роман читаю,

Жду, пока ты обернешься

От стола и улыбнешься.

Пиджаки и лампу прочь.

Значит, наступила ночь.

Смех и шепот до утра,

Наша нежная игра,

Руки, губы – все сплелось

Еле-еле улеглось.

Птичка за окном поет –

Это утро настает.

Вместе кофе или чай.

Что приснилось? Отвечай.

Словно не видались год,

Разговоров полный рот.

День. До вечера опять

Нужно каждому бежать.

Но, вернувшись, в кабинете

Вижу, снова лампа светит.

Снова тонкое плечо

Ночью будет горячо.

Наше милое житье –

Утешение мое.

И боюсь себе представить,

Как смогу тебя оставить?

9 июня 1910 года (среда)

Ах, как хорошо, что Миши не было дома, он ходил стричься и бриться. А к нам приходила тетя Юля. Она-то решила сделать маме визит, т.к. во время моего посещения настроилась по отношению ко всем нам добро и покровительственно. А тут такой конфуз – она приходит, а наши на даче. Да еще я не стал разъяснять, что всего лишь скромный уголок для них снимаю и тетя Юля очень удивлялась. Сами-то они еще месяц будут в городе из-за дяди Витиных дел. Очень хорошо, что она Мишу не застала. Не потому, что я его стесняюсь, скорее наоборот, тетя Юля столько бы всего при нем наболтала, и откладываемое мной объяснение сделалось бы не просто неизбежным, а приобрело самые нежелательные формы. Тетя Юля рассматривала тетради Демианова. Я, насколько мог, препятствовал ей в этом. Наверное, она подумала, что это мои, хотя вряд ли поняла хоть что-то. Я обещал еще к ним зайти. Кое-как выпроводил, делая вид, что должен идти. Вообще-то мне и вправду нужно было идти к Вольтеру, но, надеюсь, тетя Юля, все же, не подумала, что я именно выпроваживаю ее. И еще остается надеяться, что после такого визита она не остынет в своем желании покровительствовать маме и Тане. И как повезло в том, что Миши не было дома!

А.Г. чувствует себя лучше. Я спросил у него совета, как мне быть с Мишей. Он, как и Сергей, предложил сам ему все сказать. Я, конечно, отказался. Что мне проку, если Аполлон объявит Мише о моем отъезде. Вот, если бы он и его пригласил. Но просить об этом Аполлона я не решусь, а сам он что-то не догадывается. Хотя мог бы. Если бы он был влюблен в меня и хотел от Миши увезти, тогда другое дело. Но я для него нечто среднее между воспитанником и слугой, как Лиза у старой графини из «Пиковой дамы». А Миша ему, все же, хороший старый друг. Почему бы не пригласить его? Или мне не стесняться, да намекнуть Вольтеру? Вдруг получится? Но я робею.

РАЗве могу я теперь веселиться?

ЛУКАво таиться от тебя пришлось.

ЛЮдям чужим ходил открыться,

БОльше сил ни на что не нашлось.

ВЬется на лбу непослушный локон.

БОюсь подойти и убрать на висок.

ЛЬется на стол мягкий свет из окон.

ОТъезда наступит когда-нибудь срок.

ЧАсто тревожное сердце колотит.

Я знаю, что ты всех милее и ближе.

НИкто не утешит ни духа ни плоти,

Если тебя никогда не увижу.

10 июня 1910 года (четверг)

Мне нравятся акростихи, но иногда они похожи у меня на Танино детское вышивание – спереди красивый цветок, а сзади нитки кое-как напутаны. Но все равно мне нравится их писать, больше, чем просто стихи, они похожи на рукоделие – придумать рисунок и петли заделать, вот только аккуратно заделывать петли иногда не хватает сноровки.

Были с Мишей на колокольне у П. Там, как всегда, большое собрание. В наше время революций, обществ и кружков только выйди из дома, да что там, и из дома не нужно выходить, чтобы примкнуть к каким-нибудь истам. И что примечательно, слишком уж многие примыкать не хотят, а желают непременно создать свое общество и чтобы уж к ним присоединялись. Вот и на Колокольне теперь тоже задумывается очередное литературное общество. И Миша принимает живейшее участие, он один из основателей. Я не одобряю этого. Впрочем, прошу прощения, кто я такой, чтобы не одобрять его, но мне неприятна эта суета и несимпатична. Я понимаю, все его ровесники уже литературные патриархи и каждый провозгласил свое направление в поэзии, чуть ли не свою школу. Он тоже должен что-нибудь такое объявить. Он тоже думает, ищет формы и лелеет свою идею. Только при чем тут Петров? Зачем обязательно с ним связываться? Разве они единомышленники? Миша ни на кого не похож. Он единственный, уникальное явление. Может ему бы даже больше пошло оставаться в стороне. Зачем ему сбиваться в кучу с людьми не понимающими, не чувствующими его? Но я молчу, не мешаю. Отчасти потому, что вмешиваться бесполезно, отчасти, потому, что понимаю, эта суета с обществом создает ощущение полноты жизни, бодрит и молодит его. Он так увлекся составлением устава. И раздражается, видя, что я почти безучастен к их новой затее.

У Петрова один человек, я, к сожалению, не запомнил его фамилии, что-то на Т, кажется, очень весело рассказывал библейские истории, при этом поясняя всё живо и довольно остроумно. Среди них была одна, которой я почему-то не помнил, и даже не поверил, что в самом деле так всё написано, думал он присочиняет, но, придя домой, специально нашел это место и убедился. Действительно, всё как говорил этот Т. А рассказывал он про любовь Давида и сына царя Саула Ионафана. Странно, что я совсем не помнил этой истории. Должны же мы были учить в гимназии. И как учитель Закона Божия объяснял, не помню, должен же был он что-то говорить об этом. Неужели пропустил?

душа Ионафана прилепилась к душе его, и полюбил его Ионафан, как свою душу.

Ведь прав, действительно, Т., что еще могло быть между ними, как ни тот самый союз, который связует, к примеру, меня и Демианова.

Ионафан же заключил с Давидом союз, ибо полюбил его, как свою душу.

И то, что было меж ними, даже самое сокровенное фактически описано. Куда уж яснее.

И снял Ионафан верхнюю одежду свою, которая была на нем, и отдал ее Давиду, также и прочие одежды свои, и меч свой, и лук свой, и пояс свой.

Т. прав был, когда говорил: «Он разделся, и ясно, для чего он разделся. Зачем бы еще?» И главное, что все вокруг об этом союзе, видимо, знали. Саул вот знал, и не одобрял очень.

Тогда сильно разгневался Саул на Ионафана и сказал ему: сын негодный и непокорный! разве я не знаю, что ты подружился с сыном Иессеевым на срам себе и на срам матери твоей?

Что это может быть за дружба такая на срам матери? Иначе трактовать нельзя. Это очевидно. Но вот что я нашел уже сам и о чем Т. не упоминал:

И сказал Ионафан Давиду: иди с миром; а в чем клялись мы оба именем Господа, говоря: "Господь да будет между мною и между тобою и между семенем моим и семенем твоим", то да будет на веки.

На меня это произвело сильнейшее впечатление. Я придумал и решил, мы сделаем то же.

11 июня 1910 года (пятница)

В последнее время Мишу слишком часто и слишком бесцеремонно ругают в газетах и журналах, и кое-кто из его прежних товарищей к хулителям примкнул. Он очень переживает. Каждая шпилька ему больно в сердце вонзается. Так что, я до известной степени начинаю радоваться, что он занялся этим новым обществом, пусть отвлечется. Невозможно жить, видя, что кругом тебя враги, естественна потребность окружить себя друзьями. Я уж даже и не против П.

Навещали на даче всех своих. Выехали рано, по дороге немного ссорились. Миша упрекал, что из-за меня он почти никого не видит и не ходит никуда. Я возмущался такими упреками, разве я мешаю? Он же сам хвалил домашнюю жизнь тихую и уютную. Но приехали уже, разрешив все недоразумения, и помирившись. Явились как раз к завтраку. Там и Таня моя сидела. Сережа ее изводил всем на забаву. Оказывается, она снова увлеклась своими медицинскими книжками и теперь зубрит анатомию.

– Как же нельзя говорить мозги?

– Мозг один.

– Ты же сама сказала, и продолговатый мозг есть и средний и еще какие-то, стало быть, мозги.

– То, о чем ты говоришь, не понимая, это отделы головного мозга, он один.

– Почему тогда не называется продолговатый отдел? А именно мозг, значит все вместе – мозги. А ведь есть еще и спинной, стало быть, точно мозги.

– Глупый!

– Мозги, мозги!

Бедная Таня злилась всерьез, но я смеялся вместе со всеми, не над ней, конечно, над Сережей. Иногда мне очень жаль, что Таня не мальчик. Впрочем, до сего дня в последний раз я жалел об этом лет в десять. После завтрака все пошли гулять, а мы с Мишей поехали в Полихино. Он тогда уже знал куда, но еще не наверное знал зачем. Часть дороги пришлось идти пешком, поэтому прибыли как раз, когда священник обедал. Но, несмотря ни на что, он тот час послал за дьяконом и псаломщиком. Отслужили молебен, только для нас двоих о начале дела Михаила и Александра. Возвращались домой торжественно и тихо, почти не разговаривая. О том, что скоро еду с Вольтером я сказал ему перед сном, в минуты нежности. Он ничего не ответил, отвернулся и заплакал. Я стал, было, уговаривать, но что тут скажешь? Засыпая, я всё твердил как молитву: «иди с миром; а в чем клялись мы оба именем Господа, говоря: "Господь да будет между мною и между тобою и между семенем моим и семенем твоим", то да будет на веки».

12 июня 1910 года (суббота)

Ехали домой печально. Приехав, сразу получили журнал с фельетоном опять против Миши. Что это они взялись? К Вольтеру со мной он не захотел пойти, остался дома, расстроенный, с красными глазами. Я скрепя сердце потащился к Аполлону. Свое твердое намеренье поговорить о Мише не осуществил, не было никакой возможности. Да и А.Г.-то почти не видел – целый день промотался по поручениям.

Дома тишина. М. пришел поздно от Петрова и сел работать. Дуется, конечно. Но что я могу?

13 июня 1910 года (воскресенье)

У А.Г. застал Ольгу. Расцеловались. Она смеялась, болтала без умолку, спрашивала про Таню, ответов почти не слушала, как-то сама себя оглушала. И, вот так сюрприз! За всей этой болтовней выясняется, что она тоже с нами едет. Ну, без Мити нельзя, это точно. Меня берет – еще как-то можно понять. А Ольга-то ему там зачем? Впрочем, она может быть сама по себе, так сказать, рядом с обозом пойдет. От Вольтера вышли с ней вместе. И хотя мне нужно было еще в два места заехать, поехал с ней к ней домой. Так как-то само вышло. Были близки. Ольга с какой-то болезненной неистовой страстью, (не случилось ли у нее чего?) я – с почти безразличным спокойствием, все время, не забывая о своих заботах. Ольга сказала, что я слишком холоден, без упрека, так только заметила. И я, разнежившись в мягких объятиях, излил на нее все свои тревоги и сомнения. О том, что не знаю, как оставлю родных, о том, что мучаюсь совестью, бросая Демианова одного в непонятном положении. О том, что всегда мечтал путешествовать за границу, а теперь вот боюсь и не хочу ехать. Временами на меня находит такая тревога и страх перемен, что, кажется лучше остаться совсем и успокоиться. Ольга не стала утешать меня пустыми словами. А с особенной предприимчивостью, как всё, что она в этот день делала, разрешила все мои вопросы. Она уезжает за границу надолго, может быть года на два. Чтобы не зависеть от квартирных хозяев, и не жить с угрозой остаться на улице – мало ли что может случиться, мама и Таня пока могут переехать к ней на квартиру, которая все равно будет пустовать, и Ольга даже сама подумывала, кому бы ее оставить. Если за квартиру не нужно будет платить, их расходы значительно уменьшатся, и даже если я не смогу прислать денег, если деньги задержатся или пропадут, им, все же, будет возможно жить. А когда Ольга вернется, если нельзя будет нанять нашу старую квартиру, мои смогут оставаться у нее, пока не отыщется что-то подходящее. Это великолепно! Мне только руки целовать ей оставалось. Она сказала, что Вольтер столько тратит на своих врачей, что вполне уместно попросить кого-то из них навещать маму, пока нас нет. И что она сама поговорит об этом с дядей, или даже сразу с одним из его докторов, только сначала решит, к кому из них лучше обратиться. Я был на седьмом небе. Таниному поступлению она тоже обещала поспособствовать и взяла у меня их дачный адрес, чтобы поехать и самой переговорить обо всем с мамой и Таней. Вот так Ольга! Уж с этой стороны я никак не ожидал помощи. Что касается Миши, кто уж тут может помочь? Прямо домой не хотелось возвращаться. Он имеет вид смиренный, печальный, обреченный, об отъезде моем молчит, и это разрывает мне сердце.

14 июня 1910 года (понедельник)

Ходили с Мишей сниматься вместе на память. Потом он поехал к Петрову, а я, пришел домой и снова, совершив то же преступление, заглянул к нему в дневник. Что я испытал? Потрясение? Разочарование? Обиду? Нет. Ничего. Я, может быть, даже ожидал увидеть что-то подобное. Изменилось мое чувство к нему? Нет. Получил ли я право уехать спокойно без угрызений совести? Нет, нет и нет. Всё осталось по-прежнему. Есть другой. Но Миша для меня все тот же. И я почти не изменился, узнав. Почти не изменился. Это «почти», все же, значит перемену во мне, а, следовательно, и он для меня не может оставаться прежним, к чему себя обманывать. Смятенье чувств, опустошение, недоуменье. Вышел на улицу, ходил без цели очень долго, стараясь заблудиться, но ноги сами собой в знакомые места заворачивали. Вот лошадь, существо невинное, с нее на мостовую яблоки падают, а она идет себе дальше, оставляя их на дороге со спокойной совестью. Разве стыдится она, что после нее нечисто стало, или что кто-то видел, как она эти яблоки свои роняла? Разве задумывается, что нужно бы отойти в сторону и там облегчиться, без посторонних глаз и чтоб не запачкать ничего? Она просто продолжает бежать, походя, совершая свое нечистое дело и при том оставаясь невинной, такой невинной, что упрекнувшего ее, пожалуй, сочтут сумасшедшим. Может, и я сошел с ума немного. Вот и люди бывают, как эта лошадь. Не задумываясь, они как лошадиные яблоки оставляют за собой измены, ложь, двойную жизнь и ничто к ним не пристает, сохраняя их чистыми, совершенно невинными. Да полно, что я? В их исполнении измена не зовется изменой, а ложь ложью, все это имеет другое названье, так же, как я лошадиное г. сейчас яблоками назвал, или, может быть, вовсе никак не называется, лошадь же не называет свои дорожные остатки. Все натурально. Хотел бродить дотемна и явиться поздно, но как назло время медленно тянулось, ходить просто так надоело, и все еще было светло. Зашел к Вольтеру. У него чуть не расплакался. Разве я не понимаю, поэту нужно вдохновение, постоянное ощущение романтической влюбленности, желание обладать недоступным. А я что? Скучный зануда, к тому же давно завоеванный.

Пришел поздно, как и хотел. М. дома. Сам заговорил со мной о сборах и дорожных покупках. Я предложил ему поговорить с Вольтером, о том, чтобы ехать вместе, но он ответил, что у них совсем не те отношения, что он не может напрашиваться, вот если бы Аполлон сам позвал, он бы еще подумал. А если я попрошу Вольтера, будет еще хуже, это выйдет, так как будто я за него напрашиваюсь.

15 июня 1910 года (вторник)

Ходили с М. по магазинам. Потом зашли к художникам. У С. ошеломляющие новости о Мышонке. Вся семья потрясена невероятным событием: Алеша сбежал предположительно на Кавказ с каким-то своим знакомым офицером. Ищут, пока безрезультатно. Теперь уж, несомненно, Демианов был прав, я проиграл пари. Вот так мальчик! То-то я смотрю, давно от него ничего не было. Впрочем, если всерьез задуматься, все это ужасно и может стать непоправимо. Тот человек, кто он? Как не испугался увезти почти ребенка? Что это? Любовь? Преступление? Болезнь? Пересудов и споров нам с Мишей на целый день хватило и осталось еще, так что, собственные огорчения на время остались без внимания.

16 июня 1910 года (среда)

В последний раз навестил своих. Мама плачет. Таня немного надута, но изо всех сил делает вид, что держится как обычно. Ольга уже успела у них побывать. В августе они переберутся к ней на квартиру. Все же, страшновато их оставлять. Ходили на реку. Я, сидя на берегу, вдруг, как очнулся: что я здесь делаю? Душа моя давно уже уехала и издалека удивляется, где это задержалось тело? Страхи, сомнения – как глупо. Разве я могу здесь оставаться? Теперь, даже если Вольтер, вдруг, передумает, уеду все равно.

17 июня 1910 года (четверг)

Прощальный ужин у Вольтера. Всё как прежде. Много гостей, много еды и вина. Дым, шум, гам, пьяная неразбериха, милый сердцу содом. Как прежде, как до болезни. Кажется, так давно было все, что до болезни. Здоровый веселый Аполлон и поездка в Москву. Словно год прошел, а не месяц. И вот все возвращается на свое место. Я, как Иван Царевич, сбежавший с царского пира, чтобы сжечь лягушачью кожу, под шумок уехал домой. Не сразу, почти уже отчаявшись, и готовый остаться ни с чем, все же, нашел что искал. Положил на самое дно чемодана, под белье и сорочки, уничтожил следы беспорядка, прямо скажем, не очень тщательно, так как был порядочно пьян, да трезвый, вероятно и не решился бы на подобную вылазку, и уехал снова праздновать прощанье. А о том, что сделал, не знать, не думать, не вспоминать до поры. Будет еще время и раскаяться и поразмыслить и все оценить.

18 июня 1910 года (пятница)

Миша не надут, даже весел. Помогал собираться. Неужели ему безразлично, что расстаемся? Ни упреков, ни сцен, ни жалоб. Так это на него не похоже. Приходили за багажом. Потом я пошел к Правосудову проститься, а он не знаю куда, не хочу знать. Что было бы между нами, останься я еще хоть на месяц? Зачем об этом думать? Правосудов поил чаем. Он тоже собирается уезжать, как закончат с Кошкой. Но не говорит куда, интригует. На прощание обнялись. Он сказал, что жалеет, что мы так недолго были знакомы. Я набрался смелости и поцеловал его в губы.

Заглянул к А.Г., но сам он спал, а вокруг такая была суматоха со сборами, что я решил не мешаться. М застал дома. Все-таки я несправедлив к нему. Конечно, он переживает и глаза красные. Бедный, милый. Снова сделалось жалко его до боли в сердце.

Милей и дороже мне нет никого.

Имя твое на губах постоянно.

Шепчу и пою и смакую его.

Ах, как оно сладко и терпко и пьяно!

19 июня 1910 года (суббота)

В последний момент выяснилось, что Ольга не едет с нами, а сама по себе. В другой день и в другое место. А.Г., заметив, что я расстроен, сказал: «Не грусти, Саша, Европа такая маленькая, еще не раз там столкнемся». Вряд ли это так. Конечно, он привык разъезжать туда-сюда, но теперь-то мы будем сидеть на одном месте, лечить его печень. Как я мог подумать, что и Ольга тоже с нами. Разумеется, ей будет скучно в санатории. Любопытно было бы знать, куда отправляется она и с кем. На вокзале были Правосудов, Дмитр.Петр., знакомые Вольтера. У Миши разболелась голова, и он остался дома. Уходя, я поцеловал его глаза, щеки и губы. Он почти не отвечал мне – слишком болела голова. Так и остался лежать, худенький, одинокий, бесконечно дорогой. Несмотря на то, что выходил с саквояжем, ощущения, что не вернусь скоро, что покидаю дом надолго, не было. Ничего торжественного в душé, ни особенно радостного, ни печального, почти равнодушие. В буфете пили чай. Вольтер хвалил мой наряд. Я сказал, что это Михаил Александрович помогал выбирать костюм. И тут он заявляет: «Да. Жаль, что Демианов не едет с нами». Как будто его кто-то звал! Я хотел даже вслух сказать, мол, вы его, Аполлон Григорьевич, не приглашали, но Вольтер уже отвлекся на другое, и стало неуместно. Напившись чаю, перецеловавшись со всеми, пошли устраиваться в свой вагон. В нашем 1-м классе поначалу кроме нас никого не было. Кондуктор приходил взять билеты, поляк, наверное, по-русски говорит хорошо, но с выговором, впрочем, не неприятным. Миша бы тут отметил, что лицом он тоже хорош. Мой бедный, милый, покинутый Миша. Неужели все кончено между нами?

В Гатчине зашел коммерсант, оказалось Вольтеру знакомый. Ему было нужно только до Пскова. В 1-м классе ехать чудесно, всё очень удобно и красиво. Немного душновато в вагоне, но всегда можно умыться и выпить чего-нибудь. Ходили в ресторан. Коммерсанта зовут Савва Ильич, он, наверное, из коммерческой династии, какое-то старо-купеческое имя. Простой человек, не очень-то разговорчивый. Так что, все время нас Ап.Григ. развлекал. Про места рассказывал, которые проезжали, кто там живет, кто оттуда перебрался в Петербург, про художников, актеров, писателей, Савве Ильичу про наш новый театр и анекдоты из жизни царской семьи. Я чтобы поддержать его все спрашивал, а С.И. только кивал почтительно, очень редко вставляя замечания. Поздно вечером, оставшись без внимания А.Г., когда все улеглись и успокоились, я, наконец, получил возможность извлечь свой трофей. Хорошо, что догадался в последний момент, когда уже пришли забирать багаж, переложить его в саквояж из чемодана. И вот он со мной, украденный у Демианова дневник. В тот пьяный вечер, я почти не соображал ничего, схватил что попало. Но, так как, раньше уже обдумывал похищение, то получилось взять, что хотел. А хотел я иметь у себя дневник Демианова за целый какой-нибудь год. Пусть меня еще не было в тот год в его жизни, это все равно, разве мне важно только знать, что он обо мне думает? А целый год его жизни, его дух, его теплое присутствие, все же, удалось мне с собой увезти. У меня оказалась тетрадь с двумя годами – 1906 и 1907. И ведь это то самое время, в которое было написано мое сокровенное стихотворение, с которого начался для меня Демианов. Первое, что пришло в голову – найти, то же самое число, что нынче, 19 июня. Что он делал в этот день в шестом году? С кем говорил? О чем думал? А потом уж буду читать по порядку, или раскрывать наугад, как гадальную книгу. В общем, он со мной теперь, меня еще не знающий, на три года моложе теперешнего, бесценный мой Михаил Александрович Демианов.

20 июня 1910 года (воскресенье)

Немного тяжело ехать так долго, не имея возможности пройтись, как следует. Но нам-то грех жаловаться. Ходил смотреть, как едут во 2-м и в 3-м классе – у нас рай. В это время в шестом году Демианов гостил у своих на даче, тосковал о милых друзьях, любил некоего П. и мучался ревностью и сомнениями. Я довольно хорошо научился разбирать его почерк, но, все же, чтение дневника не так легко дается. Узнаю его манеру подолгу ничего не записывать, но после аккуратно заполнять пропущенные дни, так, что потом кажется, будто каждый день писал. Я здесь в вагоне, он там, в шестом году на даче, тоскуем и томимся. А о том, который остался вчера, лежать на моем диване, я и думать боюсь. В Пскове сошел С.И. и вместо него явился новый к нам попутчик до Варшавы. Так что мы почти одни. А в 3-м-то классе битком и во 2-м тоже довольно пассажиров. Пока стояли, ходил телеграфировать Демианову, и от Вольтера по его делам и в гостиницу. Потом еще прогулялся немного. Я раньше не задумывался, что такое «провинция», теперь вот увидел. Действительно, всё совсем не так, как в Петербурге. Неуловимое что-то в одежде, в лицах, в разговорах, нельзя даже толком сказать что, а все же, не так как у нас. В Вильно стояли сорок минут, я опять бегал на телеграф. Почти уже заграница. Много говорят на литовском и надписи тоже везде на двух языках. На телеграфе задержался, что если бы отстал? Пожалуй, не очень приятное вышло бы приключение. Одна надежда была бы на Вольтера, от которого только теперь почувствовал, насколько зависим.

21 июня 1910 года (понедельник)

Мне очень, очень нравится ехать. И запах в вагоне и на вокзалах, и 1-й класс, впрочем, я думаю, что нашел бы свое очарование и во 2-м и даже в 3-м, так мне все мило в этой железнодорожной жизни, до восторга. И стук колес, и качание вагона, и кондуктор, исполняющий свои обязанности, вежливый и нарочито строгий. А в окно смотреть на все что мимо движется – особая прелесть. Выходить на станциях, осматриваясь, все подмечая. И ночевать в вагоне, укладываться на своем месте и засыпать оттого, что едешь. Наверное, я и сам смог бы стать кондуктором. Только чтобы ездить везде, не все время по одной дороге, так быстро надоест.

В Варшаве в гостиницу не поехали – поезда ждать недолго, каких-то четыре часа. На другой вокзал переезжали через Вислу по громадному мосту. Чувствуется, что Варшава почти Европа, кругом бесконечные костелы высокие и мрачные, католические кладбища с белыми статуями в античном духе, вывески латинской азбукой, говорят только по-польски, совсем ничего не понятно. На вокзале устроились в зале 1-го класса, кроме нас никого. Я ходил брать билеты, взял 1-й класс до Берлина. Поляки странный народ. Еще въезжая в Соколку, Вольтер поучал нас с Митей, что к полякам нужно обращаться пан и пани. Митя спросил, говорят ли они по-русски. Вольтер сказал: «понимают, но говорить не любят». А сидя в ресторане с С.И. они говорили, что поляки русских ненавидят, считая захватчиками, и вообще, ненавидят всё русское, как чуть ли не нечистое. В Варшаве на Вокзале предубежденный ли Вольтером, мнительный ли от утомления и избытка впечатлений, но, тем не менее, я имел возможность убедиться в польском недоброжелательстве, подойдя к торговке купить вишен. Она сыпала мне ягоды в большой бумажный куль, увидев, что сейчас кулек не выдержит, я сказал, как можно более любезно, благодарю вас, пани, достаточно. Прекращая насыпать, она посмотрела на меня исподлобья с ненавистью. Я это ясно видел, именно с ненавистью. Мне стало неприятно. Потом, обдумывая этот случай, я нашел, что во взгляде той женщины было еще удивление от неожиданности, что я заговорил по-русски и презрение. Возможно, я слишком много придаю значения этому случаю, но он во многом составил мое впечатление о Польше и поляках. Сидя в зале, пили с Вольтером чай и ели купленные мною Вишни. А.Г. развлекал меня историями о своих здешних приключениях в прошлые годы и всё жалел, что так недолго пробудем в Варшаве, что не покажет мне ее как следует. В сущности ничто не мешало нам задержаться, и я рад, что такая мысль Аполлону в голову не пришла, так как всё существо мое стремилось скорее оказаться в истинной Европе. Митя бегал делать покупки, и я видел, как Ап.Григ. беспокоился, пока его не было. О Петербурге, о тех, кто остался в нем, почти не вспоминал. Как быстро и легко вытесняется прошлое новизной.