Новые крылья

10 сентября 1910 года (пятница)

Спозаранку пришел М.А., обещал проследить за погрузкой. Слишком долго уговаривать нас ему не пришлось, так что мы, позавтракав, отправились сразу на станцию. Я и он простились сухо, почти холодно. Зато с мамой и с Аней они расцеловались многократно. Что ж это такое!

В городе темно и слякотно, какое счастье, что скоро едем отсюда! Анна просилась со мной на вокзал, но мама ее не отпустила.

Очень скоро я уеду, очень скоро,

Я покину этот ненавистный город

И кого-то очень милого оставлю,

И, быть может, сожалеть его заставлю.

Вот проснется он однажды среди ночи,

До руки моей дотронуться захочет,

Позовет, меня – а я не откликаюсь,

Он, конечно же, всплакнет, раскаясь.

И напишет мне, что встретиться мечтает,

Что меня ему ужасно не хватает.

Впрочем, может, он и вовсе не заметит,

Есть я, или нет меня на свете.

11 сентября 1910 года (суббота)

Ездили с Анной в банк, получать отцовские деньги, а потом кататься, смотреть Петербург. В Эрмитаж заходили, но она там быстро устала и проголодалась. Обедали в ресторане. Когда на извозчике уже домой было ехали, я почему-то вдруг вспомнил… Справился, у жены о самочувствии, и получив удовлетворительный ответ, не стал сомневаться.

– Зайдем сюда ненадолго?

– Что это?

– Театр.

– Театр?

– Да. Я тут работал когда-то. Пойдем.

Я хотел объяснить швейцару, что пришел поискать товарища, но нас почему-то пропустили без звука, хоть я и не узнал привратника. Чтобы не выяснилось, вдруг, какое-то недоразумение я поспешил пройти поскорее в сторону мастерских и Анну за собой потащил. По пути встречались нам какие-то люди, некоторые даже сами со мной раскланивались, хоть я решительно не узнавал никого. Одного рабочего я спросил, здесь ли Кирсанов и где его найти, и тот мне указал, что меня почему-то удивило. И вот из темной складской весь в пыли на зов выходит к нам Кирсанов. Он мне страшно обрадовался, что меня крайне смутило, я пожалел, что пришел. Не понимаю, как я вообще до такого додумался. Он принес нам стулья, предлагал мне папиросы. Я представил Анну, как свою жену, сказал, что уезжаем на днях. Видно было, что он удивлен и завидует. Скажем прямо, не этого ли я добивался? Пригласил его зайти к нам, пока мы еще в Петербурге, сказал, что мама будет рада его повидать. Наконец Анне сделалось нехорошо от спертого воздуха и табачного дыма и мы, распрощавшись, вышли на воздух. Дома, разумеется, за нас уже тревога. Бедная мама, кажется, помешалась на Анне и на ее плоде.

12 сентября 1910 года (воскресенье)

Были в церкви всей семьей. Да. Нужно привыкать к праведной жизни. Грехи юности остались позади, они забудутся и стану я почтенным отцом семейства. В этой жизни не только Демианову нет места, но даже и мыслям о нем.

От Анны мне неприятный сюрприз. Объявила, что близость между нами считает вредной для ребенка, поэтому нужно прекратить. Так я был этим расстроен, чуть не до слез. Привык к ней ужасно. Но ничего не поделаешь.

13 сентября 1910 года (понедельник)

Проснулись часов в 5, а то и раньше. Никому не спалось. Мама вообще в панике, еще со вчерашнего дня, начала причитать, что день выбрали для отъезда нехороший. Несмотря ни на что, она взяла всё в свои руки, я как-то не ожидал от нее этого, отправкой багажа распорядилась, с прислугой рассчиталась, и так давала им указания, словно свой собственный дом на них оставляет. И на вокзале тоже всем сама командовала, да так ловко, по-деловому, как будто всю жизнь только и путешествовала далеко. И про болезни свои забыла, стала похожа на вдову-купчиху, которая по смерти мужа все хозяйство под свое руководство забрала. А мы-то с Анной только рады. Из-за маминой суетливой предприимчивости на вокзал, разумеется, прибыли слишком рано. Дома никто ничего не ел, сели в буфете попить чаю, но и то, не потому, что проголодались, а так только, время провести. Маме кусок не идет в горло из-за слишком большого возбуждения, волнений о поезде и багаже и желания устроить всё как можно лучше. Анна расхворалась слегка, тоже, наверное, на нервах. А на меня вдруг что-то такая тоска нашла, хоть бросай всё и беги. Только сейчас в полной мере осознал, что никогда больше не увижу Демианова, что виноват перед ним, что никогда не будет у меня друга ближе. Вспомнил, как мы жили с ним вдвоем тихонечко в нашей маленькой квартирке, а, может быть, и вовсе не было этого, а только мираж и мои фантазии. Сердце сжалось, кусочек булки отломил, да так и не смог положить в рот. И вдруг… боже мой! Я даже глазам не поверил, знакомая фигура всё ближе и ближе, потом знакомое, кажется, лицо и… Да, да! Сомнений нет, это он, Демианов собственной персоной. Неужели пришел проводить?! Я так порывисто вскочил ему навстречу, что опрокинул на столе чашки, подбежал, схватил за руку… а что сказать-то и не знаю. М.А. спокойно поздоровался, подвел меня к нашим, расцеловался с Анной и с мамой, присел к столику. Мама снова убежала куда-то там хлопотать. М.А. и Анна заболтали по-французски, а я просто сидел и смотрел на него, хотел насмотреться на прощанье. Объявили посадку, я весь внутренне напрягся, нужно же что-то сказать, как-то проститься, а я ничего не соображаю. Засуетились с саквояжами, М.А. зашел с нами в вагон, помог что-то занести. Мы с ним уселись рядышком на диванчике, он нахваливает вагон и Италию и жену мою, а я молча киваю, совсем мне грустно стало. Пришел кондуктор, спросил билеты. Анна, сказала по-русски: «Ну, всё, Михаил Александрович, теперь уходите». И почему-то оба они засмеялись.

– Да, – сказал он очень весело, – пойду. Прощайте, Саша. – Я пролепетал, кажется, «до свидания», и еще, вроде бы, что буду писать. И в таком я был отчаянье и так подавлен, что не догадался даже подойти к окну, помахать рукой. Мы не обнялись с ним на прощанье. Поезд дал гудок и тронулся. Вот и всё.

Часа два я молчал, погруженный в свои невеселые мысли, ни на кого не глядел. Мама с Аней посуетились немножечко, устраиваясь, потом угомонились. Они видели, в каком я настроении, поэтому, между собой говорили очень тихо, иногда даже на шепот переходя.

Я сидел и думал, «какой ужас!», разве этого я хотел? Куда ж я еду? зачем?

Мимо нас проходил кондуктор, мама подозвала его и о чем-то тихо с ним заговорила. Он сказал громко: «Очень даже возможно, место есть». Она что-то ему ответила еще тише, он сказал: «Как желаете». Мама повернулась ко мне:

– Саша, там вещи какие-то наши не в тот вагон занесли, сходи, милый, узнай.

Какие вещи, почему? Толком не разобравшись, и не поняв ничего, я пошел. Перебрался в соседний вагон, а мне навстречу, глазам не поверил – Демианов с саквояжем.

– Вот и я! Не ожидал?

– Ты?! Что же это, как? Откуда?

– Представь себе, я еду с вами! Мы с твоим семейством обо всем договорились, а тебе сюрприз хотели сделать.

Вот это сюрприз! У меня аж ноги ватные стали. Может ли быть такое счастье! Это мне еще нужно попривыкнуть и поверить до конца.

М.А. перебрался в наш вагон. Я разговорчивей не стал, а по-прежнему молча сидел ошарашенный, только глупо улыбался. И Миша улыбался и мама, а Анна даже хихикала от удовольствия.

Поздно вечером, когда все улеглись, мы с М. нашли укромное местечко и целовались долго и сладко.

14 сентября 1910 года (вторник)

Я абсолютно счастлив! Вот теперь вся моя семья по-настоящему в сборе и можно ехать всем вместе хоть на край света. Мама и Анна отлично ладят и все время хлопочут о нас с Мишей, чтобы мы были сыты. Мы же не можем ничего есть, так они нас закормили, а нам вовсе не до того. У нас с Демиановым настоящий медовый месяц, только и ищем, как бы улучить момент, уединиться где-то, чтобы приласкать друг друга. Настоящая любовная лихорадка. Хоть в поезде это и чрезвычайно трудно устроить, но мы умудряемся.

15 сентября 1910 года (среда)

Я пьян от любви и счастья! В прямом смысле этого слова. Раньше встречал в книгах такое выражение, но не думал, что надо понимать его буквально.

С нами едут социалисты-революционеры. Двое молодых мужчин с бородами. Миша говорит, что наклеенными. Он спорил с ними о политике. Оба они страшно горячились, доказывали ему несправедливость мироустройства, не замечая, что он только развлекается, нарочно подзадоривая их, и, делая вид, что ничего не понимает. Мы с Анной не вмешиваемся, а мама воюет с Мишей на стороне бородачей.

Я сижу у окошка, кушаю сливы

И удивляюсь: каким можно быть счастливым!

В ночную дорогу вглядываюсь сквозь мрак

И удивляюсь: какой же я был дурак!

Разве можно было отчаиваться и хандрить?!

Думать плохо о тебе, а тем более говорить.

Ты же всегда был верным чистым и терпеливым.

Теперь я знаю, каким можно быть счастливым!

16 сентября 1910 года (четверг)

На границе Миша, доставая паспорт, нашарил в кармане свернутый вчетверо листок, удивился: «Что это у меня такое?» – Прочитал. Я ни сном, ни духом. Вижу, он как-то странно смотрит на меня, склонив голову на бок. Когда пограничники ушли, он говорит мне, глядя в ту бумажку: «Что это? Зачем ты?» А я не понимаю. Забрал у него, посмотрел. Господи! Это же мой акростих «Демианов»! Последний, печальный, жалобный. Значит, он потому ничего на него не ответил, что не видел до сих пор. Как я тогда в карман ему сунул, так он там и лежал. Как будто сто лет прошло, так все переменилось. И обстоятельства и настроение и вообще всё.

В Варшаве солнце ослепительное! Или это я своим счастьем ослеплен?

М.А. удивляет меня и несколько смущает своей странной манерой говорить с Анниным животом. Это он у мамы перенял. Когда они так делают, начинают сюсюкать с ним и даже что-то ему разъяснять, мы с Анной встречаемся глазами и строим друг другу гримасы, не знаю точно, что они означают, но что-то вроде того, что с ума они все посходили, а мы нет.

17 сентября 1910 года (пятница)

Изумрудный Берлин пожелтел, покраснел, но мил мне нисколько не меньше. И как чудесно было снова сюда вернуться! Ни Анна ни Миша, не говоря уж о маме, в Берлине не были никогда. Я чувствую себя по меньшей мере заправским путешественником и чуть ли не Берлинцем. Гостиницу отыскали быстро, разместились прекрасно и недорого. Мама и Анна остались отмываться и отдыхать, а М. я потащил, почти сразу же, осматривать город. Гуляли, катались. После поезда голова как чужая. Хожу словно во сне. Целовались, уединившись, в Грюнвальдском лесу. Вроде бы всё, почти, как в лесу том, у нас на даче, но нет – все другое. Значительнее, торжественнее, лучше. И трава и деревья и наша любовь.

По возвращении думали застать наших в тревоге. Какое там! Обе спали без задних ног. Мама и Анна разместились в одной комнате, а мы с М. вдвоем в другой.

18 сентября 1910 года (суббота)

В зоосаде Анне стало дурно от запаха. Мы отвезли своих дам в гостиницу и сбежали от них гулять. Страшно напились пивом. Я – прямо до рвоты. Познакомились со здешними, как выражается М., тапетками. Удивительно, как он их везде находит. Они нас затащили к себе на квартиру. Выбрались оттуда уже под утро, без гроша. Хорошо, что я предусмотрительно оставил все деньги в гостинице, а с собой немного взял на расход.

19 сентября 1910 года (воскресенье)

Еле встал к полудню. М. еще спал. Ездил на вокзал на счет билетов. Приезжаю – М.А. нет в гостинице. Пообедали с мамой и Анной. Они уверяют, что М., поднявшись, сразу уехал разыскивать меня на вокзале. Я, подозревая, где его искать, вышел было на улицу – он мне навстречу! Действительно ездил за мной на вокзал. А я-то подумал!

Т.к. билетов я не достал – не смог договориться с кассиром без немецкого, завтра поедем вместе. У Анны с Мишей свои, особые отношения, кажется откровенные. Во всяком случае, они все время шепчутся по углам. Я рад, что они поладили. Немного только ревную. Впрочем, сам не знаю кого.

20 сентября 1910 года (понедельник)

Анна напросилась с нами. В вокзале М., вдруг, воскликнул: «Tiens!» – и, не говоря нам ни слова, ринулся куда-то в другой конец зала, чуть ли, не распихивая всех, кто был у него на пути. Мы оторопели, стоим, не знаем, что делать, бежать за ним или нет. А. говорит: «Может знакомого встретил?» Я, как ни всматривался, ни одного знакомого лица разглядеть не смог, а М.А. от нас уже загородила публика, сошедшая с поезда. Решили постоять на месте, подождать. Не было его довольно долго, мы уж забеспокоились. Мне и Анну одну оставлять не хотелось, и страшно не терпелось сбегать посмотреть, куда это Миша делся.

Они подошли совершенно не с той стороны, в которую мы смотрели. Михаил Александрович и пожилой господин с приятным кротким лицом в одежде католического священника. – «Прошу любить и жаловать, – торжественно провозгласил Демианов, – Каноник Мориетт!» Священник молча поклонился. Демианов назвал ему нас и объявил, на мой взгляд, чересчур небрежно, что о билетах они с отцом уже позаботились и теперь нужно только их оплатить. Удивления и недоумения нашего с Анной он нарочно не замечал.

– Ну, что же ты, Саша, пойдем!

Я, обескураженный, двинулся за ним. А когда, спохватившись, оглянулся на Анну, увидел, что каноник ведет ее усаживать, поддерживая под руку так бережно, будто она сама Дева Мария.

Естественно, я кинулся к М., требуя разъяснений. Кто это? Откуда? Как? Демианов сделал таинственное лицо:

В моей первой молодости со мной была одна история, когда-нибудь я расскажу тебе подробней. Так вот, я был знаком с одним священником, французом. Увидев отца Мориетта издалека, я обознался, подумав, что это тот мой знакомый. Мы разговорились, и оказалось, что он хорошо вышеозначенную персону знает. Ко всему прочему друг моей юности поведал мне тогда одну тайну, несколько слов, вроде пароля. Если сказать эти слова любому члену их ордена, даже самому высокопоставленному, он тут же примет тебя как друга.

– Миша, это правда?! – В ответ молчание и все то же таинственное лицо.

Ладно. Пусть интригует, раз ему так нравится. Не знаю, поверил ли я до конца всему, что М. мне сказал. Сочинить подобную историю ничего ему не стоит, это вполне в его духе. Но настоящего каноника-то все-таки он привел. Пока я шевелил мозгами, соображая, как отнестись к его рассказу, он объявил еще, что отец Мориетт француз, но служит в Италии, куда, как раз сейчас и возвращается. Что в Германии он был по делам ордена и прекрасно знает немецкий, он любезно взял на себя переговоры с кассиром, так что билеты для нас уже заказаны и их остается только выкупить. Что мы, собственно, и осуществили. Я решил много не размышлять, а принимать все как должное и ничему не удивляться. В конце концов, когда Демианов рядом – все становится немного неправдоподобным.

К нашему возвращению Анна и о. Мориетт, оба страшно довольные встрече с соотечественником, были уже лучшими друзьями. С вокзала отправились осматривать Пергамский музей. Мы с М.А. мчались по залам вперед, он был моим гидом. Анна с каноником под руку плелись тихонечко, даже не стараясь поспевать за нами. Поэтому нам иногда приходилось так же стремительно возвращаться назад. Так что мы все залы по несколько раз успели обежать.

21 сентября 1910 года (вторник)

Сидя уже в вагоне мы все, кроме мамы, которая не успела еще познакомиться с о. Мориеттом, волновались, почему его всё еще нет. Уже колокол прозвонил, и гудок раздался, у нас дыханье перехватило – неужели не придет? Анна так полюбила старика, да и мы с М. тоже. Слава богу, в последний момент он явился. С небольшим чемоданчиком, кроткий, улыбчивый, подчеркнуто вежливый и почтительный со всеми. Мама поначалу отнеслась к отцу Мориетту осторожно и приняла его сухо. Мне потихонечку сказала, что недолюбливает иноверцев и не доверяет им. К тому же русский принадлежит к числу тех немногих языков, которых о. Мориетт не знает. Но Анна стала добрым и терпеливым посредником между ним и мамой. Вскоре они с большой теплотой и симпатией стали друг на друга глядеть. А в центре их общей заботы, неусыпного внимания и всяческих хлопот, конечно Анна, вернее не столько сама Анна, сколько, то, что у нее в животе. Мы же с Мишей как-то сами по себе, но отнюдь не тяготимся таким положением.

22 сентября 1910 года (среда)

Мы с М.А. ведем себя гораздо смирнее. Присутствие ли священника нас усмиряет, или попривыкли уже друг к другу, страсти слегка улеглись. Но не окончательно. Мама с каноником перешли на свой особый, только им понятный язык. Когда никто не посредничает между ними, мама говорит ему по-русски, но почему-то не все слова и фразы целиком, а как-то странно их сокращает, иногда только мычит и очень выразительно показывает жестами, то, что дает понять или сами предметы, о которых идет речь. Каноник перенял ее манеру почти в точности, и все находят это забавным, включая их самих.

Вечером, когда старики уснули, Миша рассказывал нам с Анной свой новый роман и читал стихи. Чудесные! А, ложась спать, сказал мне: «И ты напиши что-нибудь».

– Да что ж я напишу?

– Что-нибудь. Хоть акростих, у тебя они великолепно получаются.

Я и написал. Акростих «что-нибудь».

Чего не миновать,

Тому и быть.

О чем нам горевать?

На что грешить?

История любви

Была проста.

Ушедших не зови –

Дверь заперта

Ь

23 сентября 1910 года (четверг)

При пересадке в Швейцарии случилась задержка, полдня не подавали поезда. Все очень устали ждать, особенно женщины. Но как-то обошлось. Чем ближе к Италии, тем больше о ней разговоров. О. Мориетт молчит, молчит и вдруг внезапно восклицает что-то вроде: «Вы обязательно должны посетить Флоренцию!!!» Или: «Вам непременно нужно осмотреть Basilica di San Pietro!!!»[21] Я вижу, как загораются у М. глаза. В такие минуты я готов на жертву ради него. Пусть он с каноником отправляется путешествовать, увидит, наконец Италию, он так о ней мечтал! А я поеду с женщинами до Сорренто. Засяду там затворником, буду купаться в море, есть фрукты, пить вино и смиренно дожидаться его. Если, конечно во время своего путешествия он меня не забудет.

У каждого из нас свои мечты: Анна грезит только морем. Готова сидеть в воде безвылазно хоть до самой зимы. Ей нужно облегчить свою тяжесть. А морская вода поддержит ее, снимет груз с ее бедной поясницы. Мама просто устала от дороги и хочет скорее прибыть и устроиться на месте. О чем мечтает каноник, только Демианов может вообразить с его безграничной фантазией. А моя душа разрывается между мечтами о путешествии и наших с М. приключениях и долгом перед семьей.

24 сентября 1910 года (пятница)

Мы одни. Собственно, что это значит «одни»? Я не один, с ним, и он со мной вдвоем. Только вдвоем. Я ослеплен, оглушен, растерян, но счастлив. Как это получилось? Неожиданно, сумбурно, немного неловко. Как-то всё слово за слово. Я уж и не вспомню толком, кто за кем и что говорил. Все друг другу поддакивали, все со всеми были согласны, и из разговоров вышло так, что нам с Демиановым, вроде бы, сам бог велел отправляться осматривать Италию, а маме и Анне лучше на место поскорее, отдыхать. И лучшего чем каноник провожатого нет для них, и прекрасно он их доставит, нам же, молодым людям, нечего об этом и беспокоиться, а следует наслаждаться путешествием. В Риме нас выставили из вагона с двумя небольшими саквояжиками, и поначалу было у меня такое чувство, что я от поезда отстал. Без Анны всё уже не то. Так я к ней прирос, сроднился. И помыслить не мог, что когда-то расстанемся, да еще так скоро. М. счастлив, но немного обеспокоен тем, что я своего счастья не выказываю. А мне просто трудно привыкнуть, настроиться на новый лад. «Благословенная Италия! Милый Рим!» Я слышу его восклицания, и они не бесследно во мне растворяются. Просто я как во сне.

В маленькой гостинице М., из желания сэкономить, выбрал самую скромную комнату. Ему неловко быть на моем содержании, при том, что я в свою очередь на содержании тестя, от дочери которого мы так бессовестно сбежали. Я немного рассердился на него, то ли раздражала его привычка экономить, рожденная вечной бедностью, то ли неприятная правда колола глаза. И когда хозяин потребовал расписаться в гостевом журнале, я в каком-то злобном хулиганском порыве написал русскими буквами: «Князь Х.У.Ю.Супов со своим слугой Ложкиным». В конце концов, не все ли итальянцам равно, и паспортов у нас не спросили.

После помывки из кувшина, надо признать, довольно веселой, М.А. потащил меня на улицы. Он просто обезумел от восторга: «Всю жизнь мечтал здесь оказаться! Лучший в мире город!» Мы бегали по улицам взахлеб, если так можно выразиться, не рассмотрели ничего толком, но, думаю, прекрасно сделаем это, когда первая лихорадка у М. пройдет. Он так много читал и знает о Риме! Я даже не пытаюсь запомнить всего, что он рассказывает. Мои жалобы на голод он принял с восторгом, заявил, что в этой стране нет ничего вкуснее простого хлеба с оливковым маслом. И тут же всё это и еще вино нам удалось раздобыть у торговцев-разносчиков, и мы закусили прямо на улице. Казалось, никогда и ничего вкуснее я не ел. Восхитительно! Или это Демианов уже заразил меня своим восторженным настроением?

Любовались закатом, а потом и ночным небом в этом странном шумном городе, который и с наступлением темноты не затихает.

В гостиницу явились за полночь, и то, потому, что вымотаны были еще с дороги, а так бы и до утра гуляли.

25 сентября 1910 года (суббота)

Несмотря на то, что вчера устали и поздно легли, спал я мало и чуть свет уже открыл глаза. Мучила совесть и болела душа об Анне. Как там она бедняжка? Хорошо ли, что я так легко дал себя уговорить и покинул ее, нарушив все свои обязательства. Встал. Чтобы не будить Демианова, вышел. Вдруг вижу, хозяин, принимавший нас вчера, мчится ко мне со всех ног по темному коридору, чем-то размахивает, кричит: «Сеньор, сеньор!», и еще что-то по-итальянски. Я почувствовал неладное и приготовился встретить неприятности, но сам им навстречу не пошел, остался стоять на месте, гадая, что ж такое стряслось? Уж очень неистово он кричал. Так. Кажется ясно. У него в руках гостевой журнал, в котором я вчера нахулиганил. Ну, это еще ничего. Надеюсь, полицию он не станет вызывать из-за такого страшного преступления. Извинюсь, перепишу, как следует. Да может они и вовсе ничего не поняли, а недовольны только, что написано по-русски. Добежал он. Так и есть, весь сыр-бор из-за записи. Он хватает меня под руку, тащит к окну, впрочем, совсем не грубо, тараторя без умолку, тыкает пальцем в мою вчерашнюю запись. Я киваю, жестами его успокаивая, перепишу, мол. Перешли на французский. И тут настоящая итальянская комедия началась. Просто Труфальдино какой-то. Кроме журнала-то у него в руках небольшая картинка, старинная, писаная маслом, а на картинке, хотите верьте, хотите нет – князь Николай Борисович Юсупов, и подписано внизу по-русски : «князь Юсупов». Боже мой! Сейчас нас линчевать будут, как самозванцев. Хозяин на плохом французском старается, толкует мне что-то про своих пра-пра родственников из Турина. А я стою ни жив ни мертв, киваю только и пардоню. Но успокоить его никак невозможно. Слышал я про бешенный итальянский темперамент, но этот тип прямо сумасшедший. «Это я, – говорит,– прошу прощения, ваш господин так похож на своего предка, непростительно с моей стороны, я должен был узнать! Те же глаза, тот же рот!» Вот тут-то мне и стало дурно. Я понял, что он Демианова за князя принимает! А он говорит, как только «мой господин» проснется, нас переведут в самую лучшую комнату. «Нет, нет, не волнуйтесь, за ту же плату!» Это для него такая честь, столь важная персона в стесненных обстоятельствах именно его гостиницу изволила посетить. Всё для нас уже готово и я прямо сейчас могу начать перебираться, только бы не обеспокоить моего господина. Господи Исусе! Я еле от него вырвался, побежал будить Демианова.

М.А. над моей паникой посмеялся только. Говорит, он и раньше находил, что походит на князя Николая Борисовича. И одевшись, заявил с улыбкой до ушей, что пренебрегать гостеприимством не вежливо, и мы сейчас же переберемся в лучшую комнату. А на мое выражение ужаса заметил только, что таких гостиниц в Риме пруд пруди, и в любой момент можно сбежать в другую. Мы упаковали два своих саквояжика и вышли. У двери нас уже сам хозяин поджидал. С поклонами и всяческим почтением нас препроводили на второй этаж в «лучшие апартаменты». Честно говоря, не бог весть что, но по сравнению с нашей первой комнаткой, шикарные: три комнаты с дубовой мебелью, ванной и балконом в сад. Хозяин теперь уже Демианову про своих древнетуринских родственников стал твердить. За завтраком, который нам тут же подали, Демианов объяснил мне, что князь Н.Б.Юсупов в молодости был в Турине посланником. Мне кусок в горло не шел, так было страшно ввязываться в подобную авантюру. А Демианов ничего, ел с аппетитом и был весьма доволен приключением.

Посетили собор Святого Петра, спускались под центральный алтарь к его могиле, поднимались на вершину купола. Вид оттуда открывается фантастический. Папы Римского не видали.

В Сикстинской капелле Демианов много и интересно рассказывал о Микеланджело и чуть ли не весь Ветхий Завет, им изображенный, наизусть повторил.

Обедали в маленьком уютном ресторанчике. В этой стране вино как воду пьют, или как у нас чай. М.А. говорит, чтобы я привыкал, потому что во Франции, где я скоро буду жить – тоже самое. Ох, опять воспоминание о жене и опять укол совести.

26 сентября 1910 года (воскресенье)

Из гостиницы под моим нажимом сбежали пораньше. Все же, не так рано как мне хотелось бы, потому что Демианов отказывался уходить без принятия горячей ванны. Он все хихикал надо мной, говорил, что мне нужно где-нибудь на водах нервы лечить. Станешь тут нервным, когда не успели приехать, а он уж князь. Полдня провели в Колизее, после обеда катались по городу в экипаже. Валясь от усталости с ног, возвратились в свою гостиницу, я – не без душевной дрожи. Оказалось, не зря я дрожал, но такое предвидеть было невозможно: нас встретил выстрел! Страшный хлопок раздался, как только дверь открыли. Дым пошел, и несколько возбужденных итальянцев с хозяином во главе с криками набросились на нас, чтобы… объяснить, что хозяин нанял фотографа, дабы запечатлеть высокую особу в его гостинице. Как он в двери входит, уже сфотографировали, теперь соблаговолите попозировать еще в апартаментах и за столом, а ужин для вас уже готов. Боже мой! Я всерьез начал опасаться за благополучие своих нервов. А Демианову всё нипочем.

27 сентября 1910 года (понедельник)

В 12 часов дня у фонтана на площади Колонны, как было условлено, ждали каноника. Издалека еще его заприметили и обрадовались как родному. Закричали, замахали руками, благо в этом городе все кричат и руками машут. Женщин наших он доставил благополучно, привез от них письмо. Анна пишет, разместились чудесно, у них море из окна видно; мама в восторге и она сама очень довольна, почти не вылезает из воды, как и хотела. Что скучают, не пишет, думаю, чтобы не смущать меня и не беспокоить. О. Мориетт чуть не до слез хохотал, узнав нашу гостиничную историю, сказал, что помнит портреты князя Юсупова-дипломата и тоже находит сходство, стал называть Демианова mon prince и vostra altezza[22].

Гуляли, заходили во все подряд церкви, у каждой своя легенда и все они были нам подробно изложены, я уж запутался во всех этих Санта-Мариях и множестве других святых. Но общее впечатление потрясающее, в этом городе каждый камень несет в себе святость апостолов и первых христиан. Вечером отец Мориетт служил в Соборе Св. Клемента и мы присутствовали.

28 сентября 1910 года (вторник)

Рано утром о. Мориетт зашел за нами в гостиницу, спросил князя, но дипломатично не назвал фамилию. Разумеется, больше одного-то князя у них здесь не может быть. Каноник повез нас осматривать катакомбы, в которых хоронили древних христиан, я даже представить себе не мог ничего подобного. Пообедав, уже вдвоем с Д. посетили Пантеон, громадность, простор и яркое солнце сквозь отверстие в своде очень благотворно на нас подействовали, после тесных холодных подземелий.

Ужинали в гостинице. Нас потчуют с особым старанием. Итальянские названия блюд я плохо запоминаю, но вкусно все необыкновенно. Из-за нашей проказы я в гостинице как на вулкане, Д. – как ни в чем не бывало. Благосклонно принимает суетливую почтительность хозяина. Ему вся эта история с княженьем доставляет массу удовольствия.

29 сентября 1910 года (среда)

Еще не рассвело хорошенько, а о. Мориетт уже зашел за нами. Мы еле глаза продрали. Наскоро одевшись и не позавтракав, т.к. каноник очень торопил, ходили в Базилику Святого Петра смотреть, как Папа служит мессу. Демианов в благоговейном восторге. Кажется, о. Мор. Всерьез поглядывает на него, как на свою добычу, в смысле обращения в католицизм. Но М. сказал мне, что хотел бы родиться католиком, а не стать. Я потом еще долго шевелил мозгами, пытаясь это понять. Лично на меня ни месса ни сам Папа большого впечатления не произвели. Папа – довольно упитанный человек с бритым простым круглым лицом и хриплым голосом. Д. считает, что от него исходит особый свет и благолепие. Я же, не почувствовав ничего такого, остался равнодушным. Позавтракав, потащились в Национальный музей. То же самое – Демианов в восторге, я в унынии. Нескончаемая череда античных скульптур угнетает меня. Вся эта белизна сливается в единую массу. Ничего я в них не понимаю. М. восхищенно старается растолковать мне достоинства всех этих голых Венер и Аполлонов, но я устал и заскучал. На улице у меня настроение совсем испортилось. Крикливые итальянцы действовали на нервы, казались все на одно лицо и какими-то грязными. Д. объяснял мое уныние, тем, что я не выспался. Сам я приписывал такое настроение нечистой совести и желанию поскорее воссоединиться с женой и матерью. Тревога за Анну все усиливалась, приобретая болезненный характер. Я уж черти-что стал думать. А что если она потеряет ребенка? В сущности, если не будет ребенка, то и я не нужен. Приедет спокойно домой, как будто ничего и не было. И П.-С. Будет доволен.

Суета в гостинице вокруг нас уже и Демианова не слишком забавляет, а меня так просто злит. Пошутил на свою голову.

30 сентября 1910 года (четверг)

Каноник опять притащился ни свет ни заря. Но на этот раз с отличным предложением. Он по поручению епископа едет в Милан и Турин и нас берет с собою, если захотим. Еще бы не захотели! Для Демианова нет ничего прекрасней путешествия. А мне уж осточертела эта гостиница, да и «Благословенный Рим», говоря откровенно, тоже. Обедали поздно, но уже в Милане. О. Мориетт поселил нас у своих родственников, а сам ушел, кажется, в дом местного священника. Демианов побежал осматривать достопримечательности, а я сказал, что не пойду и остался с племянницей каноника помогать ей по хозяйству. Перебирал виноград и заодно объелся им до того, то живот раздулся. Вечером о.Мор. пришел к нам пить чай. Они с Д. ведут бесконечные философские беседы, я так хорошо не знаю ни философов, о которых они говорят, ни французского языка, поэтому мне временами становится скучно их слушать.

1 октября 1910 года (пятница)

В Милане у Каноника и дел-то было – повидать родных и друзей. Основная цель путешествия – Турин, куда мы и выехали на автомобиле, сердечно распрощавшись с его племянницей и ее детьми. Вот и Турин. Я шуткой понадеялся, что мы не встретим здесь пра-пра родственников нашего римского хозяина и вообще никаких его родственников. О. Мориетт поглядел лукаво: «В этом святом городе всякие чудеса возможны». Потом он стал рассказывать нам о плащанице. Я подумал: «Боже мой! Это же здесь!» Столько разговоров было Турин, Турин, а я ни разу не вспомнил о знаменитой святыне. Мы с М. выразили сильнейшее желание ее увидеть. О. Мориетт ответил, что она не всегда доступна для паломников, но он постарается устроить нам посещение, если сейчас не выставляется. Мы притихли от восторга. Поселил он нас опять у кого-то из своих. Только в Милане это был небольшой домик, утопающий в зелени и населенный целой оравой детишек, а здесь роскошное палаццо, почти необитаемое, в котором нам с Демиановым отвели целый этаж. Хозяйка, то ли племянница каноника, то ли сестра, то ли кузина, совершенно неопределенного возраста, закутанная во все черное, по всей видимости, вдова. Слуги и сам о.М. зовут ее просто графиня. С нами она вежлива, но слишком сдержанна. Почти всегда молчит. Так, что даже неловко делается. А каноник опять с нами не живет. Опять предпочел пресвитерий.

Писал письмо Анне, что скучаю и жду встречи. Надеюсь, она не окончательно во мне разочарована.

М. слышал, как каноник обещал графине на днях привести к обеду епископа.

2 октября 1910 года (суббота)

Гуляли по городу. Посетили Египетский музей. На меня он произвел гораздо большее впечатление, чем бесконечные белые статуи в Риме. Мумии, не только людей, но и животных, саркофаги, разные штучки из древнеегипетского быта, страшно занимательны, я даже уходить не хотел. Обедали в кафе на пьяца Сан Карло. Пили странное белое вино, крепкое с ароматом пряных трав. Потом опять гуляли до вечера. Купили Демианову галстук и трость. На главной площади видели Королевский дворец, Королевский театр, Королевскую библиотеку и большой трехэтажный дом со смешным названием палаццо Мадама.

Вечером каноник приходил к нам пить кофе. Мы с Демиановым живем как истинные аристократы, у каждого по спальне с собственной ванной и гардеробной и еще общая гостиная с портретами знатных особ по стенам, старинной мебелью, разными фарфоровыми и серебряными безделушками и камином, который вечером топят, несмотря на теплынь. Когда каноник ушел, Демианов уединился в своей комнате, наверное, работал, писал роман, или дневник, или письма. Я тоже написал своим, потом вышел на балкон. Ночное небо в Италии необыкновенное! Так много так низко и таких ярких звезд у нас в Петербурге не увидишь.

3 октября 1910 года (воскресенье)

Графиня очень хорошо говорит по-французски, когда не молчит. За завтраком внизу в ее большой столовой, проявив снисходительность, немного рассказала нам о Турине, куда можно пойти и что посмотреть из того, что мы еще не видели. Демианов, разумеется, знает все на свете, но я не знал, что Турин когда-то был столицей Италии. Гуляли. Зашли на почту, отправить нашим мои письма и открытки с видами. Я уговаривал Демианова поехать уже к ним, на море. Он почти не противился. Обедали снова в городе, т.к. от графини специального приглашения не было. Вина в Италии превосходные, в каждом заведении свое особое. Я начинаю привыкать их пить и понемножку разбираться в букете.

Графиня, по-видимому, только на первый взгляд показалась мне букой. Или это мы ей сперва не показались. За ужином она обращалась к нам довольно часто, расспрашивала о прогулке, о впечатлениях. И еще очень много пытала monsieur[23] Демианова о нем и его русских родственниках. Узнав, что Д. литератор, обещала познакомить его со здешними поэтами. Каноник снова на кофе приходил. Я попросил его помочь достать билеты на поезд в Сорренто. Он стал уговаривать погостить еще. Прощаясь, отвел Демианова в сторону, и они шептались о чем-то. Что ж он действительно на него глаз положил? Обращать хочет?

4 октября 1910 года (понедельник)

Графиня, как обещала, позвала к завтраку итальянского поэта. Он прочитал несколько своих стихотворений. Мы с Д. проявили вежливый интерес. М.А. даже нашел, что с ним обсудить. Графиня (влюбилась она, что ли, в Мишу нашего?) смотрит только на него. И опять допрашивала подробно, кто были родители, кто родители родителей, какими владели землями, какие титулы носили. Я посмеялся и пошутил, что единственным титулом его наградили здесь в Италии, когда в гостинице по ошибке, из-за глупой шутки моей за князя Юсупова приняли. Графиня не улыбнулась. Вообще сделала вид, что меня не слышит. Демианов терпеливо на всё ей отвечал. Я сам заслушался, оказалось, не знал о нем очень многого. Предки его мелкопоместные дворяне Ярославской губернии, имели несколько деревень, но ему самому ничего из этих имений не досталось. Вот, оказывается, о каком наследстве тетка его хлопочет! Мне представлялись какие-то пустяки. Графиня спрашивает: «Ваша фамилия от названия местности происходит?» – «Фамилия от местности или местность от фамилии, но деревня Демьяновка точно, была у прадеда и у деда моего, а отцу уже не досталась». Графиня вошла в интерес, расспросила подробно, как звали прадеда, почему М.А. ничего не досталось, почему и кто стал владельцем. Странная, право, женщина. Потом поэт повел нас осматривать город и в гости к себе. Они с Демиановым читали друг другу стихи, каждый на своем языке. Мне было смешно. Но они оба остались довольны. Вечером снова каноник и снова кофе. Это у нас уж традиция. О. Мориетт поинтересовался как мне нравится Турин, и всё ли еще я намерен уехать. Я ответил, что беспокоюсь о жене. Он похвалил меня и намекнул, что я и один мог бы туда поехать, а Демианова оставить здесь гостить. Откровенно говоря, я и сам об этом подумывал.

5 октября 1910 года (вторник)

За завтраком новый гость – молодой племянник графини, приблизительно моего возраста и новый допрос все о том же. Будто ночь она не спала, а только и думала о фамильном древе Демианова. Вот потеха! То ли она общих родственников надеется отыскать, то ли правда влюбилась и решает, достаточно ли он для нее родовит. Ее племянник Винченцо предложил отвести нас в Пьемонте, на что мы с радостью согласились. Графиня объявила, что к обеду сегодня будет епископ и мы тоже приглашены, она строго-настрого запретила опаздывать. Племянник клятвенно заверил, что приедем вовремя и повел нас усаживать в свой автомобиль.

Я думал, что в Пьемонте начнутся снова бесконечные пьяццо, палаццо, белые статуи, церкви Санта-Марии и другие Санты, но нет. Палаццо мы посетили только одно – дом Винченцо. И самое в нем неожиданное место. Как только дворецкий открыл двери, юный граф кинулся вверх по лестнице, махнув рукой, чтобы мы за ним следовали. Поднявшись, оказались на чердаке, но вовсе не заросшем паутиной и не таком уж пыльном, и света было на нем достаточно из окон под потолком. Вся комната заставлена картинами. Я сроду не видел столько полотен сразу, даже в мастерских художников, даже когда выставку устраивали. Не знаю сколько там на чердаке их было. 100? 200? 500? Все они стояли рядами прямо на полу, опираясь друг на друга, накрытые кусками материи. Винченцо кинулся к ним и принялся перебирать одну за другой. И нам крикнул: «Ищите желтую!» Мы с Демиановым больше от растерянности, вовсе не понимая цели, стали делать что и он, переворачивать картину лицом, заглядывать в нее и хвататься за следующую. Вдруг я вскрикнул от неожиданности. Она была действительно желтая: человек у окна, за ним желтая стена дома напротив и много солнца. А человек этот был – Демианов! Винченцо деловито без всякого удивления сказал: «Нашли?» Завернул картину в первую попавшуюся тряпку и вышел вон. Мы, разумеется, за ним. На все расспросы граф отвечать нам отказался, даже картину показать еще раз не захотел. Дорогой рассказывал о красотах Пьемонте, которых мы так и не увидели.

На обеде у графини действительно присутствовал епископ. Но нам с Д. было не до епископа. Мы и есть-то почти ничего не могли. А после обеда меня попросили подняться в свои покои и подождать там. Я ждал часа два, потом спустился вниз и никого там не обнаружил. Спросил у слуг, мне доложили, что все синьоры уехали. Еще часа три я бегал по саду не находя себе места. Подъехал автомобиль, в нем каноник, графиня и Демианов. Я так извелся, что и расспрашивать сил не было. И М.А. не торопился ничего объяснять. Каноник объявил мне, что он все устроил, и я могу поехать проведать своих, а monsieur Демианов погостит еще какое-то время у графини. По его тону я понял: возражать и выпытывать что-то бессмысленно.

Перед сном Д. зашел ко мне в комнату, поцеловал, погладил по голове и сказал:

– Я тебе потом все расскажу, ладно? – Я кивнул.

6 октября 1910 года (среда)

У них 19-е.

Утром М.А. и каноник усадили меня в поезд. Дорога заняла целый день. Я ни о туринских странностях не думал, ни о предстоящей встрече. Просто смотрел в окно. Пусто как-то стало внутри. Тем, как Анна и мама обрадовались, увидев меня, растроган был почти до слез. Море великолепно! Только перед тем, как заснуть, подумал о М.А. Господи! Да ведь сегодня же его рожденье! Вот вам и отпраздновали! А я столько усилий прикладывал, чтобы не забыть.

7 октября 1910 года (четверг)

Целый день провели с Анной в воде и на берегу, лениво обсуждая туринскую историю Демианова. Разные делали предположения: Демианов и вправду оказался князем незаконно рожденным, или его мать – черная графиня. Родила его и подкинула в деревню Демьяновку. Но сочиняли эти сказки без большого вдохновения. Животик у нее еще подрос, это особенно заметно после недельной разлуки и в купальном платьице. Мама говорит, что на море совсем по-иному себя чувствует, моложе и здоровее. И выглядит она очень хорошо, чему я рад несказанно. Анна показывала мне письмо от родителей. Возможно, ее мать вскорости к нам присоединится. Я предложил позвать еще беленьких тетушек, ангелов нашего брака. Купили у рыбаков устриц и рыбу, прямо здесь же выловленных. Полное, я бы сказал, идиллическое благополучие.

8 октября 1910 года (пятница)

У нас здесь есть кухарка и горничная, мать и дочь. Милые, приветливые, черноглазые, пухленькие и смуглые. Ужасно похожие друг на друга. Их сын и брат Пьетро, как почти все местные мужчины, ходит в море рыбачить на своей лодке. Обещал взять меня с собой. Анна очень обрадовалась, так как боится, что я скоро соскучусь с ними. А мама испугалась и запротестовала, говорит, это слишком опасно. Лодка обязательно перевернется или прохудится, или я просто свалюсь за борт, короче говоря, непременно утону. Чтобы ее успокоить, пришлось обещать, что откажусь. Еда здесь самая простая и здоровая: рыба, сыр, разные морские твари, фрукты. Вина не пью, не хочется.

9 октября 1910 года (суббота)

Ходили с Анной в город, в магазины. Купили ей кое-что, маме, но в основном для меня несколько легких костюмов и шляпу. Шутки о Демианове и его высоком происхождении уже стали привычными и приобретают все более гротескный характер. Пока никаких вестей от него. Надеюсь, все у него благополучно. Только бы он сообщил нам, если вдруг какие-то неприятности, чтобы мы успели его выручить. Анна меня утешает, милый мой преданный друг. Как я счастлив, что женился на ней! С каждым днем все больше привязываюсь к жене. И мама души в ней не чает.

10 октября 1910 года (воскресенье)

Анна беспокоясь, как бы я не заскучал, уговорила-таки маму отпустить меня с Пьетро на рыбалку. Он улыбчивый темноглазый, добрый и сильный парень. По-французски знает несколько слов, ну и я уже несколько слов узнал по-итальянски, так что мы прекрасно понимаем друг друга. Вернулись под вечер, поймали целую гору рыбы, не запомнил итальянского названия, а по-русски тем более не знаю, как она называется. Анна еле отмыла меня от морской соли и запаха рыбы. А бедная мама, оказывается, весь день простояла на краю скалы, нас высматривая. Жалко ее. Она очень счастлива здесь с нами, но не перестает страдать и плакать о Тане.

11 октября 1910 года (понедельник)

От Демианова, письмо наконец-то! Я уж начал беспокоиться.

Дело у них вот в чем:

Каноник Мориетт, хоть по происхождению и француз, но в Италии с юных лет прижился, в семье графов Орса стал как родной. Они все там друг другу как-то родственники, много разных итальянских фамилий и епископ им тоже родня. Итак, каноник давно уж заприметил сходство Демианова с одним из портретов какого-то предка по линии Скьятелли, или как-то так. Но мало ли, кто на кого похож, о. Мориетт счел это забавным совпадением и только. Еще подумал, что нужно тот портрет отыскать, удостовериться, не подводит ли его воображение. Наша шутка в гостинице заставила его задуматься, он когда-то занимался семейным архивом всех этих графьев, и что-то такое смутно ему припомнилось из семейных легенд. Каноник обратился к графине Орса (нашей черной вдовушке) и точно, оказалось, есть у них в роду такое придание. Одна из родственниц графини по материнской линии в восьмидесятых годах 18-го века имела связь с русским посланником здесь в Турине. Возможно это и не сам посол был, доказать уже ничего не возможно, а кто-то из его приближенных, но семейная легенда говорит именно о посланнике, князе Юсупове. Так вот, графиня та родила. Здесь в Италии, судьбу младенца невозможно было устроить, и его отдали отцу, который увез мальчика в Россию. А старинный портрет – точная копия Демианова писан с родного брата той графини-грешницы. И самое главное то, вокруг чего вся суета: Доподлинно известно, что графиней было получено письмо из России, в котором сказано, младенец отдан на воспитание в хорошую семью, но не в качестве сына, а выдан за осиротевшего племянника. Чтобы соблюсти интересы ребенка, не приемным родителям, а ему в единоличное владение были отданы несколько деревень и дана фамилия по названию одной из них. Не раз пересказывалась эта история в семейных письмах, но сам первый оригинал, полученный из России, сейчас ищут. Осталось также придание, о том, как графиня была безутешна. Хоть и была она за мужем и других детей имела, но о том своем мальчике тосковала всю жизнь и до самого конца надеялась его отыскать. Еще, вроде бы, есть какое-то наследство, завещанное той старой графиней своему русскому сыну и только ему. И если Демианов его потомок, то он и наследник. Остается отыскать в архивах старинное письмо, чтобы выяснить название деревни и уточнить фамилию. Но наша графиня-вдовушка уже уверена, что нет никаких сомнений. Ей было достаточно на портрет взглянуть. Там, в Турине и епископ этой историей страшно заинтересовался и вся вообще тамошняя знать. Короче говоря, М.А. в центре захватывающих событий. Везде его возят, всем показывают. В то, какое наследство ему может причитаться, его пока не посвящают. Вообще, как он пишет, история для него не ясная, много интригуют итальянцы. Но он старается держаться молодцом и относиться иронически. Пишет, что соскучился, что меня не хватает ему. Господи! Бедный Демианов, вечный невольник призрачных наследств! Надеюсь, хоть раз в жизни ему улыбнется удача. Скорее бы интрига разрешилась, пусть и не в его пользу. Тогда он смог бы снова к нам присоединиться.

А у нас всё то же. Тихая семейная идиллия.

12 октября 1910 года (вторник)

Я думаю, Анна так беспокоится, о том, что я могу заскучать, потому, что ей самой здесь смертельно скучно. Я тоже хорош, посадил ее наедине со своей старушкой, а сам отправился развлекаться с Демиановым. Но теперь от утомительного переезда из России она вполне оправилась, роды еще не скоро. Врач нас навещал, говорит, все у нее в полном порядке. Так что планирую повезти ее тоже по Италии путешествовать. Проедем через всю страну, Демианова доберемся навестить. А если итальянцы раньше его отпустят, встретимся где-нибудь посередине. Маму, конечно жалко одну оставлять, но ничего, ей здесь неплохо. Это не в Петерб. Сидеть в четырех стенах с распухшими ногами. Я написал М.А. о своих планах, и чтобы каноник для мамы книг достал, романов на русском языке. Если есть они в Италии, то о. Мориетт точно достанет.

13 октября 1910 года (среда)

Ходили с Анной опять в город. Получили в банке деньги от отца. Готовимся к путешествию. Анна здорова и счастлива. Мне отрадно ее такой видеть. Мама немного ноет, что бросаем, но видно, понимает, как нам необходимо поехать, помогает укладываться. Пьетро подарил мне самодельный нож с ручкой из китовой кости. А я никак не придумаю, что бы такое ему подарить кроме денег. Мать Анны приезжает через неделю. Как-то они поладят с моей? Беспокойно. То, что мама и Анна души друг в друге не чают, еще ничего не значит. Анна-то вся в отца. Ну, может быть, через неделю мы уже вернемся.

14 октября 1910 года (четверг)

Письмо от Демианова. Он горячо одобряет наши планы. Надавал уйму советов, куда заехать и что посмотреть. Ему, я чувствую, туринские разоблачения уже порядком надоели. Вот бы и ладно! Попробую уговорить нашего дорогого друга бросить свой итальянский клан и к нам поскорее присоединиться. Как было бы чудесно!

15 октября 1910 года (пятница)

Столько суеты и волнений возбудили наши с Анной сборы. Бесконечные рассуждения и споры, какие нам костюмы уложить, какое белье, чтобы было немного, но на любой случай. Бенитта, кухарка, насобирала нам в дорогу сыров и колбас, которые чуть не вечно могут храниться. И еще разные коробочки с сушеной травой, из которых следует делать настои и отвары, по ее словам, чудодейственные. Эти, как она их называет, tisana есть от всех болезней и на все случаи жизни. Нам, разумеется, достались те, что незаменимы для беременных, а еще от простуд, головных и желудочных болей. Мама сшила специальный пояс для Анниного животика, как-то особо крепящийся на шее и плечах. Все эти хлопоты нас с Анной ужасно забавляли и раздражали отчасти. Хотелось вырваться скорее на волю. Вот и вырвались. Отделавшись от прощальных объятий, мокрые от слез и поцелуев всех наших кумушек, оказались мы на площади, где хотели сесть в дилижанс до Неаполя. Счастливые, свободные до головокружения и растерянные un peu[24]. Планов-то мы своего путешествия почти не строили. Так мечтали мы просто поехать, только вдвоем, что казалось, все равно, куда и как. А мамины вопросы, куда мы поедем? Где будем путешествовать? Каков наш маршрут? Казались риторическими. В сущности, только-только и начался наш с Анной медовый месяц. После свадьбы была у нас дача. Разве это в счет? А потом, в дороге, у меня с Демиановым медовый месяц был. Бедная Анна! Ну, теперь уж я ее ни за что не оставлю! Побудем в Неаполе дня два, а там как бог даст. Пусть все само собой выходит.

Неаполь – почти то же, что наше Сорренто. Только многолюднее и шумнее. Видели Везувий и оставшиеся еще последствия от извержения. Анна потрясена до глубины души!

В гостинице наши соседи чета итальянцев с тремя детишками и четвертым, как у нас, в животе. Они завтра выезжают во Флоренцию. Наверное, присоединимся к ним.

16 октября 1910 года (суббота)

На вокзале я оставил Анну с итальянским семейством, а сам побежал справляться о билетах. И тут кто-то сзади больно хлопнул меня по плечу. Что такое?! Вот так встреча! Вот о ком я и думать забыл! Митя! Поглядел по сторонам, не видать ли где поблизости Аполлон Григорьевича. Нет, не видно.

– Ты что здесь, – спрашиваю, – как?

– Багаж буду отправлять. Специально вчера за ним приехал.

– А Аполлон Григорьевич?

– Мы уж вторую неделю, как в Милан перебрались. Там театр, опера. Самый сезон.

Ну конечно! Ла Скала! Где и быть-то Вольтеру как не там! Вот оно провидение господне! Я попрощался с нашими итальянцами, Анну мы с Митей отвезли обратно в гостиницу, а сами поехали хлопотать об отправке Вольтеровского багажа. Послезавтра вместе выезжаем в Милан.

17 октября 1910 года (воскресенье)

Первый порыв мой был написать Демианову о Вольтере. Они же оба там на севере, друг от друга в паре часов езды. Но потом раздумал. Мы сами, быть может, к нему наедем сюрпризом, а если еще и Аполлона удастся уговорить, вот это будет встреча! Миша, Миша! Как он бедный там? Только б не замучили его эти аристократы. Лучше б выяснилось, что всё ошибка. Да и забрали б мы нашего М.А. подобру-поздорову. Написал ему, что движемся в его сторону. Пусть не чувствует себя заброшенным.

Палаццо Вольтера, из которого мы его вещи вывозили – сказочный замок, растущий прямо из скалы. Узнаю Аполлона. Слава богу, уж все упаковано было, и мебель, и посуда, и ковры, и картины, а то б в неделю не управились. Все-таки Митя скряга. Если бы не я, грузчики чуть не в половину бы меньше получили. Но зато все (кроме Мити, разумеется) остались довольны. И работу сделали быстро и ничего не затеряли и не испортили.

18 октября 1910 года (понедельник)

В дороге забрасывали друг друга новостями. Фавориты у Вольтера сменились. Опальные Кики и маркиз были отправлены в Париж еще в сентябре. Доктор новый с ним путешествует, как-то по-новому его лечит. Но Митя считает, что А.Г. и так уж здоров и в лечении не нуждается. Дай-то бог! Теперь наш Вольтер дружен с оперной певицей, двумя певцами и молодым композитором. Меценатствует по обыкновению. Думается мне, к нашей «Кошке» интерес у него пропал. Какая там «Кошка», когда есть Ла Скала.

О том, что нас везет, Митя тоже не стал его предупреждать.

19 октября 1910 года (вторник)

Попали с корабля на бал. То есть, с вокзала прямо на пир к Аполлону. Всё то же, что в Петербурге: шумное застолье. Только здесь еще более шумное – что, что, а шуметь итальянцы умеют. Лично я от Ап.Григ. не получил никаких восторгов, ни радостных восклицаний, ни объятий. Ничего ровным счетом. Встретил спокойно, будто вчера расстались. Чуть не первым делом спросил про счета, которыми я в Киссенгене занимался. Слава богу, я припомнил, что там к чему. Анной же напротив он бурно восхищался, расцеловал ее в обе щеки, оглядел всю с ног до головы и нашел несказанно похорошевшей. Всячески вышучивал наш брак, почти что зло. Собранию объявил: «Прошу знакомиться, мадемуазель Мария с молодым Иосифом!» Никто, кажется, его не слышал, а кто слышал, надеюсь, не придал значения. Новый доктор А.Г. – симпатичный очень молодой американец. Его стараниями А.Г. вина не пьет теперь совсем, чуть ли, не сам верит, что вроде бы так всегда и было. Зато других по-прежнему накачивает безмерно. «А сам я, – говорит, – без всякого вина от рожденья умеренно пьян. Бодр, весел и проказлив». И демонстрируя, очевидно, последнее свое врожденное качество, щипает за ногу, проходящую мимо даму. Дама визжит. Аполлон хохочет. Между прочим, выясняется, что он получает от этого доктора инъекции какого-то нового, чудодейственного средства, дающие силу, бодрость и омолаживающие. От того же доктора получаем сведения, что веселью уже третий день пошел. Но нам такое не удивительно.

Анну устроил отдыхать, а сам вернулся к гостям и напился вина вместе со всеми.

20 октября 1910 года (среда)

Те гости, что не уехали вчера, разъехались сегодня до второго завтрака. Остались только мы. Новые Вольтеровские фавориты-музыканты сейчас у него не живут. Я все оттягивал, придумывал, как половчей и оригинальней уведомить Аполлона, но так ничего не выдумал особенного. Выложил просто как есть:

– А знаете, Аполлон Григорьевич, мы ведь с Анной не одни из Петербурга приехали, Михаил Александрович тоже здесь, в Италии. – Вольтер аж подскочил.

– Миша! Это отлично!

– Правда, у нас его некоторым образом похитили.

– А! Уже с каким-нибудь маркизом итальянским спутался!

Я давай в подробностях излагать нашу водевильную историю. А.Г. почему-то не на шутку забеспокоился, заявил, что завтра же все выезжаем в Турин. История странная и требует его личного разбирательства. Я обрадовался очень.

Вечером сидели в опере. В собственной ложе Вольтера. Сам А.Г., его доктор мистер Даг Рид, Анна, я и молодой итальянец – подающий надежды композитор. Скáла – воплощение роскоши. Ни один собор не сравнится. Ослепительно. Я даже немного подавлен был таким великолепием. А вот Анна моя неожиданно проявила недюжинную осведомленность. Они с Вольтером наперебой перечисляли десятки итальянских фамилий певцов и певиц, сравнивали Скала и Гранд Опера, со знанием дела смаковали подробности представлений прошлых лет. Я сначала возгордился Анной, потом несколько приуныл – соскучился, и за себя стыдно стало, потом снова воспрял, радуясь, что хоть кто-то из нас двоих может соответствовать. Несомненно, место Демианова здесь. Какое счастье, что В. Лично завтра за ним поедет! Часа четыре после спектакля не мог избавиться от ощущения звучащей в ушах музыки.

Наши с Анной спальни соединены между собой общей ванной комнатой. Палаццо построено лет двести назад, а внутри все устроено роскошно с новейшими усовершенствованиями.

21 октября 1910 года (четверг)

В Турин отправились почти той же компанией: Вольтер, я, Анна, доктор и еще Митя. Между прочим, Митя доктора Рида недолюбливает – с подозрением относится к его чудодейственным уколам. Ну, бог с ним. У него свои представления о том, что Аполлону хорошо. На мой взгляд, А.Г. действительно поздоровел. Похудел, вообще выглядит гораздо лучше. Он взял странную манеру, когда обращается по-фр. к одной Анне – называет ее мадемуазель Мария, меня одного величает юный Иосиф, а сразу двоих зовет по-русски Сашка и Машка. В дороге отчего-то стало мне тревожно за Демианова. Чтобы развлечься, я стал рассказывать наши с Митей багажные приключения, вышучивая его скаредность. А.Г. поддержал мои шутки. Видно, за Митей он и прежде замечал подобное. Доктор стал смотреть на меня гораздо теплее. Благодаря моим шуткам над Митей, или просто привыкает понемногу? Очень он красив. Такое свежее, почти кукольное лицо. Оставив Анну, Митю и доктора дожидаться нас в маленькой траттории на террасе, отправились с А.Г. к графине. Привратник узнал меня и впустил без разговоров, провел в гостиную. Тревоги оказались не напрасными: графиня сдержанно сообщила, что сеньор Демианов не гостит у нее больше. Горло мое перекрыл холодный комок, который я проглотил ценой невероятных усилий. Вольтер с обезоруживающей, обескураживающей бесцеремонностью подошел к графине, взял ее под руку, и, заявив, невозмутимо по-фр.: «мадам, прошу вас, пройдемте к вам в кабинет», повел ее так, как будто точно знает, куда нужно идти. К моему изумлению, графиня не позвала слуг, не возмутилась такой наглости, вообще ничего не сказала, а покорно пошла. Я остался ждать один в гостиной. Самоуверенно думая, что подражаю В. в его раскованности, уселся в кресло без приглашения. Ну что ж, что пригласить было некому, как и оценить мой смелый поступок. И хорошо, что сел. Вольтер отсутствовал минут двадцать, не меньше. Мне они показались вечностью. Я уж начал подумывать, что он покинет палаццо как-нибудь с черного хода. И неизвестно еще, своей волей, или насильно его вытолкнут. Но разве можно было о нашем Аполлоне так думать! – Прошел через гостиную, не останавливаясь, едва повернув ко мне голову, сказал: «пойдем», и мы вышли на улицу. Только я открыл рот, чтобы спросить, Ап.Григ. сам воскликнул:

– Занятная интрижка! Прямо роман!

– Куда ж мы теперь, Аполлон Григорьевич?

– Сперва пообедаем.

В ресторанчике А.Г. поведал всей компании, что узнал от графини. Персоной Демианова заинтересовались разные высокие особы, как светские, так и духовные. Письмо, о котором он мне сообщал, всё еще ищут. Или, как выражается Вольтер, до сих пор решают, найти или нет. И самое важное: Если письмо все-таки найдется, Демианов окажется наследником фамильных драгоценностей баснословной стоимости. Но дело совсем не в их цене. Драгоценности эти условно принадлежат нескольким знатным семействам, хранятся у нотариуса и выдаются по частям на время, с соблюдением иерархии и черти-каких условий, дочерям-невестам и избранницам сыновей в день бракосочетания исключительно на церковную церемонию и последующее праздничное пиршество. Вот эти-то драгоценности были завещаны, так называемому, русскому младенцу.

Мы все онемели. Только Анна спросила:

– Что нам теперь делать?

– Придется выяснить, куда они дели нашего принца.

– Как это «куда дели»? Что случилось?

– Захворал он и где-то лечится.

Шоферу-итальянцу было велено искать пресвитерий.

На переговоры с каноником ходил один Вольтер. Но после мы узнали, о чем там говорилось: Дело о драгоценностях будет передано адвокатам А.Г. здесь, в Италии и там, в России. Из России будут доставлены доказательства того, что Демианов правнук и наследник их бесценного младенца. Что младенец – именно тот, привезенный князем Юсуповым, отданный им на воспитание и наделенный соответствующими именьями. А все заинтересованные персоны пусть готовят денежки, чтобы выкупить у Демианова принадлежащие ему драгоценности. Оценкой займутся тоже люди Вольтера. После А.Г. выразил желание увидеть своего друга. Каноник безропотно согласился нас препроводить.

Подъезжая к воротам, мы с Анной единодушно ахнули и в один голос спросили:

– Он в монастыре?!

– Не совсем. При монастыре есть гостевые домики. В одном из них пожелал поселиться сеньор Демианов.

– Пожелал?

– Надеюсь, он сам вам все сейчас объяснит.

Я, было, прошел вслед за Вольтером в крошечный домик, состоящий только из подобия сеней и небольшой комнаты. Но В. бесцеремонно меня отодвинул, в комнату, где был (в приоткрытую дверь я это увидел) Демианов, вошел один и дверь перед моим носом захлопнул. Я успел заметить, что М.А. бледный полулежит на кровати одетый и наполовину укрытый пледом. Признаюсь, я не в силах был ни войти вовнутрь, ни выйти наружу, так и остался стоять в полутемных сенцах. Разумеется, я слышал все. М.А. нездоровится, у него возобновились мигрени. К тому же, утомленный всей этой гротескной суетой с письмом и наследством, он захандрил и затосковал по Петербургу. Аполлон успокаивал его, уговаривал, как дитя, настойчиво звал к себе. Миша плакал и просил А.Г. отправить его домой. Жаловался, что давно ничего не писал. И роман заброшен и стихов ни строчки.

– Ну, зачем тебе Питер, Миша! Дорогой, я тебе здесь все условия создам, пиши сколько нужно. Хочешь, вон комедии переводи с итальянского, дель арте, или современные. Мы их потом на сцену выведем. Поедем, Миша, милый. Ты здесь без друзей захандрил, итальяшки еще, что б им пусто, привязались. Ну что ж ты, в самом деле, в монахи к ним собрался? – А.Г. еще долго увещевал, пока Д. не заснул.

Вольтер вышел, меня вывел наружу, сказал:

– Ну, ладно. Проснется и поедем.

Т.к. М.А. проспал довольно долго, и нам пришлось остаться, заночевать у монахов в домиках для гостей. У Демианова поставили вторую кровать для А.Г. Я плохо спал, выходил несколько раз и слышал, что они говорили почти всю ночь. О чем, не прислушивался.

22 октября 1910 года (пятница)

Утром спокойный, совсем такой, как обычно, Демианов, я, Анна, Аполлон и д. Рид выехали обратно в Милан. Бедному Мите места в авто не осталось. Я почему-то был уверен, что М.А. пленится красотой доктора, нисколько не ревновал, напротив, ожидал этого. Но Дем. на мистера Рида почти не глядел. Быть может, со временем оценит?

Аполлон всю дорогу строил для него планы, что можно сочинить. Какие перевести итальянские комедии или наоборот, какие бы сюжеты с успехом приняла здешняя публика, если бы Демианов сочинил пьесу специально для итальянского театра. И как бы он, Вольтер, прекрасно все организовал. Мне казалось, что М.А. вот-вот начнет раздражаться, но нет, он слушал внимательно, кивал.

По приезде В. сразу определил для М.А. рабочий кабинет, а спальней мы с А. поделились одной из своих. Палаццо большой, но не все комнаты одинаково уютные. Теперь мы с женой вместе, а Демианов рядышком через ванную.

23 октября 1910 года (суббота)

Днем Демианов работал, запершись в кабинете. У А.Г. свои дела. Я и Анна были с доктором в кинематографе, обедали в ресторане, ходили осматривать Собор. Д. Рид очень интересно рассказывает про Америку. Хорошо бы нам с Анной и там побывать. Я расспросил его о средстве, которым он Аполлона пользует. Какой-то новейший состав и прямо чудесный! Особым образом полученный из половых органов самцов свиней. На мужчин в зрелом возрасте, как утверждает доктор, действует безотказно: повышает мужскую силу, омолаживает и т.д. Эликсир жизни какой-то! Анна со мной вполне согласилась, когда наедине с ней я высказал мнение, что доктор наш не кажется шарлатаном, а производит впечатление знающего специалиста, несмотря на юный вид. Не иначе как он и сам к себе чудодейственные эликсиры применяет.

С Демиановым увиделись только за ужином. Он повеселел, зарумянился. Видно, дела с писанием сразу на лад у него пошли. Вольтеровские любимцы тоже с нами ужинали. Для меня несколько странно увлечение А.Г. этими некрасивыми итальянцами и полное пренебрежение к прелестям кукольного доктора. Разумеется, я понимаю, что в них он ценит талант, красоту духовную. Но мне на его месте был бы милее Даг. Полное имя доктора – Даглас Мартин, но он, как истинный американец, предпочитает сокращение. После ужина Вольтер с друзьями уехал куда-то развлекаться, а мы тихим семейным кружком поиграли в гостиной в карты и разошлись по комнатам. Анна, когда я уже лег, ходила через ванную проведать Демианова, узнать, как он чувствует себя на новом месте, хорошо ли устроился, и не нужно ли чего. Наверное, это я должен был пойти. Я чувствую некоторое отдаление между нами и легкую тревогу из-за этого. Но Анна меня утешает, говорит, Мише просто нужно отдохнуть от страстей, прийти в себя, заняться делом. Пожалуй, она права.

24 октября 1910 года (воскресенье)

Днем Д. за работой. Мы его не беспокоим. У А.Г. свои дела. Доктор тоже с утра убежал куда-то. Мы с Анной предоставлены сами себе. Чуть не до обеда нежились в постели. В Анне снова проснулась чувственность. Мы боимся повредить ребенку и, стараясь быть осторожными, становимся страшно изобретательными.

Ходили заказать Анне новое платье для театра, оба стриглись. Анна очень коротко, почти под мальчика, но ей идет. Возвращаясь домой, встретили Дага, почему-то печального. За ужином В. терроризировал его по-английски. Я, естественно ничего не понял, но Анна потом мне сказала, что речь шла о неразделенной любви. Это у красавчика-то Дага! Быть не может. Разве что он не хочет чьи-то чувства разделить. Но Анна утверждает, что именно доктора кто-то отвергает, а не наоборот. Я отказываюсь верить.

25 октября 1910 года (понедельник)

За обедом Демианов снова заговорил о Петербурге. Он не просился жалобно домой, как тогда, в своей странной монастырской келейке, но определенно высказывался в том роде, что место писателя в стране родного языка. В. отвечал, что нужно наполняться впечатлениями, совершенствовать свой язык за счет чужого. М.А. согласился. Прочитал нам два новых стихотворения. Мы, все кто понял, оценили высоко. Еще он взялся за новый перевод и продолжает роман. Кажется, доволен, как пошло. Ну, дай-то бог!

Вечером опера. Возвращались все в восторге, приподнятом, хулиганском даже настроении. И доктор развеселился и Демианов. Все смеялись, шутили, проказничали. Я подумал, такое у нас смешение языков и нравов – Вавилон и только. Сказал про это вслух. Вольтер оценил мою мысль и стал обращаться «Вавилон» ко всей компании, а палаццо наш называть Вавилонской башней.

26 октября 1910 года (вторник)

А.Г. с компанией отсыпались полдня т.к. легли под утро. Мы с Анной их празднество раньше оставили, а потому и проснулись раньше. Заглянули к Мише – он уже за работой. Даг тоже не спит. Позвал нас с собой в гости к знакомым. Позавтракали остатками ночного пиршества и пошли. Мне показалось, Вольтер либо ошибается, либо вовсе не посвящен в амурные дела доктора. Нас приняла молоденькая хорошенькая барышня, она, как увидела Дага, вся засветилась, засуетилась и слепому видно, что без ума от нашего красавца, не старается и скрывать этого. Даг же с ней весьма холоден и угрюм. Зато Анна с лихвой его холодность компенсировала. Наконец-то для нее нашлась хорошая подруга! Жанна тоже француженка, учится здесь оперному пению. Они переехали в Милан недавно из Парижа с отцом и братом, которые здесь теперь парфюмерный магазин содержат. У них и в Лионе есть родственники. Любопытно, откуда Даг знает это семейство. Жанна настояла, чтобы мы остались обедать. К обеду пришел ее брат со своим приятелем, тоже французом. И неожиданно, между прочим, выясняется, что приятель этот – жених Жанны. Ага! Вот почему печален наш доктор. Его возлюбленная отдана другому. Есть от чего ходить угрюмым. К концу обеда, узнав нас получше, не только сама Жанна, но и брат ее, и жених оживились, развеселились, были ласковы и любезны. Все мы вместе строили планы поездок и развлечений. Я с сочувствием взглянул на Дага, но что это?! От его угрюмости и следа не осталось он тоже улыбается, глядит на всех тепло и открыто, я бы даже сказал счастливо. Неужели вино на него так подействовало? После обеда молодые люди ушли. Даг сказал, что ему нужно к Аполлону. Договорившись увидеться завтра, мы тоже откланялись. По дороге домой Анна и я наперебой расхваливали Жанну, но Даг все больше отмалчивался. Опять погрустнел, бедняга, но можно его понять.

27 октября 1910 года (среда)

Забирали платье. Все его хвалят, а мне не понравилось – слишком подчеркивает живот. Заказали еще одно. Наконец-то у Анны будут наряды, какие она хочет. А то в тех, что мы брали с собой из Сорренто, ей было неловко в театре. Заходили к Жанне похвастаться обновкой и поболтать. Она нам пела. Анна очень хвалит ее голос. Я тонкостей не разбираю, но мне ее пение тоже понравилось. Жанна расспрашивала нас о докторе Риде. Про его житье в замке Вольтера, разные бытовые мелочи. Она только о нем говорить и желает. Спросила, почему он с нами сегодня не пришел. Мне так обидно стало за Дага, что я не удержался и воскликнул:

– У вас же есть жених! – Анна поглядела на меня с упреком, Жанна ничего, ответила спокойно:

– Жиль? Жених – это слишком сильно сказано. Еще ничего не решено. Этого он хочет и папа, а не я.

– Зачем же тогда мучить Дага? Скажите ему все как есть. – Она улыбнулась как-то сардонически.

– Вы полагаете, он из-за меня страдает? О, если бы это было так! Если бы это только было в моих силах, избавить его от страданий. Я пошла бы на все. Но, увы, я для него только помеха. Досадное препятствие, мешающее счастью. – Столько горечи было в ее словах и упрека. Я замолчал. Анна постаралась занять подругу разговорами об опере, о Париже. Неприятный разговор как будто забылся. Потом явились Анри – брат Жанны и, так называемый, жених Жильбер. Жанна была с ним сегодня так же холодна и суха, как вчера с ней Даг.

Вечером ходили снова в оперу. Анна пригласила и Жанну пойти с нами, а доктор, как нарочно, остался дома. Не знаю, рассчитывала ли девушка, что он будет, была ли разочарована? Виду не подала.

28 октября 1910 года (четверг)

Утром Даг осматривал Анну в нашей комнате. А я сидел с Мишей в кабинете, т.к. они меня прогнали, а он нет. Говорили с ним тихонько, задушевно, совсем как раньше, когда были очень близки. Я чувствую его отдаление, но молчу. Объяснениями тут только портить. Потом Ап.Григ. к нам зашел, посмотрел Мишины рукописи и задал мне прежнюю мою работу – счета разбирать. У Анны и ребенка все прекрасно. Потом Даг и Мишу осмотрел. Сказал, что выпишет ему от мигреней самое новое лекарство из Вены. Я смотрю в лицо Дага, такое юное, такое свежее и теряюсь в догадках, сколько же ему лет? Разве у Вольтера спросить при случае? И чего они там не поделили с этой девицей-певицей? Когда с Анной заговорил об этом, она улыбнулась странно и сказала:

– Ты не понял? Удивительно. – Но объяснять не стала. Великолепно! Все всё знают, кроме меня.

29 октября 1910 года (пятница)

Даг был отпущен Вольтером на три дня. И мы, как условливались, отправились на рыбалку на озеро Комо. Я, Даг и Анна, Жанна, ее брат и жених. Если что-то я себе и представлял при слове озеро и рыбалка, то никак не то, что увидел. Вот куда нужно свезти и Правосудова и Ольгу и всех наших художников. Что не вид, то картина, куда не поверни голову. Еще в Милане, глядя на эти горы издалека, я думал, что же там? Как они вблизи? Великолепно! В первый момент само озеро и горы, со всех сторон его обступающие, производят ошеломляющее впечатление. Но, немного погодя, даже эти сказочные пейзажи становятся привычными. Нет, не менее прекрасными, но нельзя же слишком долго пребывать в восторге – с ума можно сойти. Наняли лодку. Я и Анри ловили рыбу, а доктор, Анна, Жанна и Жиль поджидали нас на берегу у костра. День прошел чудесно. Мне припомнились романы Жюля Верна, «Таинственный остров», или что-то в этом роде. Невиданные красоты, друзья, вольная жизнь на природе, собственноручно добытая пища, приготовленная тут же на костре.

Господи! Надо ж мне было быть настолько глупым и наивным! Надо ж было так все перепутать! Теперь-то я ясно вижу, кто является предметом доктора. И все насмешки Анны и Вольтера становятся понятными и трагические намеки Жанны. Даг влюблен не в нее, а в ее жениха. Они не ссорятся, и ни отвращения ни страха не вижу я во взгляде Жиля, но чувствую холодность и твердое сопротивление направленные на Дага. Несчастный милый Доктор! В домике, где остановились на ночлег, для нас нашлись только две свободные комнаты, большая и маленькая, так что разделили мы их по признаку пола: Анна и Жанна в одной, мы все мужчины в другой. Мне очень хотелось вызвать Дага на откровенность, посочувствовать ему, ободрить, но не было случая. Да и помочь-то я ничем не могу.

30 октября 1910 года (суббота)

Проснулся страшно рано. Со счастливой, как мне казалось, мыслью. Собственно, от нее-то и проснулся. Прямо подскочил. Поглядел на спящих друзей. Только бы суметь осуществить!

Сегодня на лодке ловить отправились Анри, Жиль и доктор, а я с дамами на берегу остался. Улучив момент, когда уж точно не могли с воды нас увидеть, я начал:

– Мадемуазель Жанна, вы очень любите доктора, верно? – она удивилась, встревожилась.

– Почему вы спросили?

– Я помню, вы говорили, что готовы на все ради него, ведь так?

– Боюсь, что доктор Рид не примет от меня никаких жертв.

– Думаю, среди нас есть человек, ради которого доктор Рид и сам пойдет на жертву.

– Я вас не понимаю. – Она встревожилась и смутилась еще больше.

Я подозвал Анну и обратился к ней:

– Знаешь, еще в Киссенгене Аполлон Григорьевич научил меня одному фокусу. Сейчас я вам обоим его продемонстрирую. Фокус этот – поцелуй втроем. Ты меня не стесняешься, так что помогай. Приблизьтесь обе. В первые секунды выходило не очень-то хорошо, но я не сдался и через минуту у нас у всех получалось отлично. Анна была в восторге! Жанна умирала от смущения, но, все же, не противилась, покорно исполняла все, что полагается.

– Теперь вы понимаете меня? – Сказал я, прервав наши тройные поцелуи.

– Не совсем, – ответила Жанна, но видно было, что отлично понимает, только хочет, чтобы я сам сказал.

– Доктор без ума от Жиля, вы от доктора, а Жиль от вас. Посредством фокуса, только что вам продемонстрированного, каждый из вас сможет обладать желаемым. Уверен, так Жиль легко преодолеет препятствие, сдерживающее его, доктор будет на седьмом небе и так благодарен вам за содействие, что вполне возможно искренне вас заобожает, так и вы в накладе не останетесь. Загвоздка, разумеется, прежде всего, в Жиле, но, может быть, побольше вина предложить ему сегодня за ужином? А еще будет хорошо, если вы брата отправите вечером в Милан.

На ее лице такое смятение отразилось, что я чуть было не пожалел о своей предприимчивости. Но тут она так страстно выпалила:

– Я очень, очень хочу попытаться, но я боюсь!

– Решайтесь, Жанна. Я в своей жизни не раз уж слышал о существовании тройственных союзов. Возможно, ваш начнется с этого поцелуя.

Когда по прибытии наших друзей с уловом Жанна отвела брата в сторону, я понял, что она готова действовать. После ужина Анри уехал в Милан. А мы с Анной, сославшись на ее усталость, оставили Жанну, Жиля и Дага втроем.

Анна была страшно возбуждена. Мы зашли переодеться, потом отправились еще пройтись, и все время она говорила только о моей затее. Помню, какое произвел на меня впечатление тогда Вольтеровский тройной поцелуй, но Анна была от него просто вне себя. Мы старались отвлечься, заговорить о другом, но, так или иначе, возвращались всё к тому же. И Анна, словно в горячке, продолжала твердить: «выйдет - не выйдет, выйдет - не выйдет». Я подумал, что так им обоим моя идея понравилась, и такими обе они оказались способными ученицами, видимо есть во француженках природное любовное дарование. Стало быть, выйдет.

Было уже далеко за полночь, когда мы с Анной чуть не обезумели от беспокойства. Наша троица все еще не возвращалась. Начались рассуждения о том, что это как добрым может быть признаком, так и дурным. Засобирались их искать. Вдруг слышим за окном смех. Сначала Жанны, потом Дага, а потом и всех троих. Вернулись, слава богу! Все вместе и, кажется, счастливы. Мы с Анной на радостях бросились целовать друг друга.

31 октября 1910 года (суббота)

В этот день совсем никому не до рыбалки было. Но зато все светятся от счастья. Вся вновь рожденная троица несколько сконфужена, но довольна. При нас они стараются не выставлять на показ, что ночью прекрасно поладили. А мы с Анной изо всех сил делаем вид, что ничего не замечаем. Гуляли. Мы вдвоем впереди, они втроем сзади. Шепчутся, хихикают и смущаются, если мы оборачиваемся. Бедной моей Анне тоже больших усилий стоит не выражать восторга, от того, как удачно все вышло.

По возвращении в Милан доктор заявил, что его три дня отпуска еще не истекли и, торжественно с нами простившись, влюбленная троица удалилась. А мы домой пошли. Дома уж я был награжден за смелость и сообразительность поцелуями и восторгами своей жены. Успели еще с А.Г. в оперу, вернувшись, застали Дага дома, веселого и довольного. Вольтер тоже заметил в нем перемену, но причину знаем только мы.

1 ноября 1910 года (воскресенье)

Даг с утра весело и бодро всех нас осматривал, потом убежал. Сказал, по делам. Ну, беги, милый, беги. Знал бы ты, кто твой благодетель.

Ходили с Анной и Демиановым гулять. Осматривали замок Сфорца, похожий на Московский кремль, попали под дождь и замерзли, но было весело. После ужина втроем играли в карты в нашей спальне. У Аполлона свои развлечения, Дагу тоже теперь с нами не интересно, так что, провели тихий, уютный семейный вечерок с зажженным камином и разговорами ни о чем. Не знаю всерьез ли, но Демианов утверждал, что разбирается, и заверил, что у нас родится мальчик.

2 ноября 1910 года (понедельник)

Холодно. Дождь. Никуда не ходили. Миша писал целый день, я помогал ему кое-что переписывать. Подобная работа, тихонько, рядышком, сообща, очень сближает и умиротворяет. Такую нежность я к нему почувствовал, так полюбил снова! И он со мной был ласков и терпелив, хоть я и не все порученное хорошо исполнил. Письма пришли. От моей матери и от тещи. Мать Анны приехала в Сорренто. Подробностей никаких, интересуются здоровьем, зовут возвращаться.

Вечером то же, что и вчера: Демианов и карты у нас в спальне.

3 ноября 1910 года (вторник)

Днем то же. Дождь. Написали нашим, что приедем чуть погодя.

Вечером Вольтер звал в оперу, но Анна заупрямилась, не захотела. Я, разумеется, без нее не поехал, а почему М.А. остался не знаю. Заводили граммофон, танцовали, дурачились. Мы с Мишей пили вино, а Анна нет, но со стороны могло показаться, что всё наоборот. Чего-то такого я ждал, как будто предчувствуя, но, не сознавая умом, что вот сейчас случится. Слегка лишь удивился, а не растерялся нисколько, когда Анна схватив нас обоих за шеи, и потянув друг к другу, воскликнула: «Михаил Александрович! Вы умеете целоваться втроем? Нет? Мы с Сашей сейчас вас научим!» Целовались долго и сладко. Смеялись. Миша был удивлен, возбужден, восторжен. Странно, что Вольтер его не научил раньше. И еще странно было находиться в роли соблазнителя мне в отношении Демианова. Как будто я был старше и опытней и искушенней, а он невинный мальчик. Впрочем, первую скрипку у нас играла Анна. Явились наши из оперы, очарование вечера разрушилось, спать разбрелись по своим норкам. Анна не сразу угомонилась, всё выспрашивала меня о впечатлениях, но я не хотел говорить и она, все же, заснула.

4 ноября 1910 года (среда)

С Анной и Демиановым ходили в гости к Жанне. Застали там Жиля и Дага. Смешно. Особенно смешно после нашего вчерашнего приключения и еще от того, что все они вместе, включая Дага, живо обсуждают предстоящую свадьбу Жанны и Жильбера. По дороге домой заходили в магазины, я вспомнил, что на свое рожденье Демианов остался без подарка, накупили ему галстуков и запонки с фальшивыми камнями, но необыкновенной красоты и формы. По дороге домой в закрытом экипаже Анна хулигански притянула нас обоих за шеи с двух сторон к своему лицу. Поцелуи, смех, а со стороны Анны даже повизгивание.

После ужина по привычке карты у нас в спальне, только теперь не столько в карты играли, сколько упражнялись в тройных поцелуях. Спать Демианов пошел к себе. И мы легли, Анна – тихонечко как мышка, не шепталась даже. Я поворочался немного и задремал. Не знаю, сколько проспал, час или два, как будто что-то толкнуло меня изнутри. Сел на кровати, огляделся – Анны нет. Не сразу, но понял, что за звуки слышу и откуда – хихиканье и возня в соседней спальне. Перешел через ванную и попал прямо в объятья своей жены и М.А. Я только диву давался, сколько в Анне ненасытного желания, сколько в Мише такта и нежной заботы о ней и ребенке, и сколько во мне самом страсти к ним двоим.

5 ноября 1910 года (четверг)

Под утро я перебрался в свою кровать, а Анна у Миши заснула. Разбужен был поздно поцелуями и ласками их обоих. Ходили на вокзал покупать билеты. Возвращаемся в Сорренто. Во-первых, там гораздо теплее, во-вторых, нужно все-таки проведать, как поладили наши матери. Демианов, разумеется, тоже едет. Меж нами троими все так весело нежно и гармонично. Миша ведет себя с Анной как примерный заботливый супруг, чуть ли не как отец. До чего быстро и легко он взял себе эту роль! И как он в ней натурален, никогда бы не подумал! И со мной он ласков и терпелив. Я испытываю покойное счастье, но вместе с тем где-то в глубине души боюсь поверить в него.

Вечером были в опере. Давали Травиату. Миша и Анна растрогались до слез.

По возвращении были нежность и ласки. И так, словно мы давно уж втроем, как-то все откровенно, без ханжества, без стеснений, совсем как родные или как дети.

Не говорите, что порочен

Наш странный тройственный союз.

Для нас он светел, свят и прочен,

И я насмешек не боюсь.

Да. Не всегда я понимаю,

Какое тело тут мое,

Кого сейчас я обнимаю,

Чей это рот его? ее?

Кто первый, кто второй, кто третий,

Кому стать лишним суждено?

О! Нам смешны вопросы эти –

Мы все втроем теперь одно.

Мы так сливаемся друг с другом

И так взаимно проникаем,

Что тут же делается кругом

Наш треугольник уникальный.

6 ноября 1910 года (пятница)

С утра суета и беготня со сборами. Выехали после обеда. Провожали нас шумною толпою. Перед самым отъездом я попросил Вольтера списаться с Ольгой и разузнать все, что можно о Тане. Мне стало стыдно, что раньше не догадался попросить. Целовались все со всеми. Мы звали Жанну приехать к нам погостить, разумеется, в сопровождении жениха и доктора. Вольтер звал Мишу скорее назад. Когда прозвенел звонок, Анна схватила нас с Дагом за затылки, притянула к себе, и мы трое быстро чмокнулись в губы. Так она ему нашу причастность выразила. Только бы и он был счастлив, как мы!

В вагоне М. сразу взялся за работу, т.к. его мучила совесть, что в последние дни подзапустил. Исписал столько бумаги, что на станции пришлось бежать купить ему новую тетрадь. Так он был увлечен, что не видел ничего вокруг и не слышал. Анне чуть не насильно приходилось кормить его и поить чаем.

7 ноября 1910 года (суббота)

По приезде застали на квартире нашей большое пополнение. Мать Анны приехала со своими тетками. Они так рады были снова нас видеть, что прямо пищали от восторга. Вешались мне на шею и ногами болтали. Безусловно, живот очень долго был в центре всеобщего внимания. Тещу свою я представлял как угодно, но не так. Она ничуть не похожа ни на Анну ни на своих беленьких тетушек. Высокая, по-моему, выше, Пэр-Сури, полная, с густым низким голосом и весьма сдержанными манерами. Анну поцеловала холодно, мне и Мише едва кивнула, вежливо, но немногословно расспросила о дороге и здоровье. Моя мама ничего, как видно, чувствует себя неплохо в новой компании. И потом они все своими делами заняты, и встречаются почти только за столом. Мама расцеловала нас с Анной и Мишу, всех одинаково. С нашим приездом в квартире стало тесновато. Но ничего, разместились. М.А. переписывал дорожную работу. Я предложил помочь, но он отказался. Пьетро показывал нам свою коллекцию раковин, засушенных необычных рыбок и кораллов. Мне он всего этого не показывал раньше, хоть я и думал, что мы подружились, а М.А. сразу предложил. Я давно заметил, что в присутствии Демианова молодые мужчины всегда хотят казаться лучше. Разве и со мной не так было?

8 ноября 1910 года (воскресенье)

Были у врача. С Анной все хорошо. Доктор рекомендовал перебраться жить поглубже в город, подальше от моря, т.к. начались уже сильные ветра. Спросив у него совета, получили адрес знакомых, у которых он сам нанимает один этаж, а другой свободный. Тут же зашли договориться.

Я потихоньку от всех предложил маме перебраться с нами, но она отказалась, не хочет нам мешать. И потом они очень подружились с Бениттой и ее дочерью. Прислугу в новую квартиру пока нанимать не стали. Завтракать будем в кафе неподалеку, а обедать и ужинать у наших. Прибраться по-мелочи я могу и сам, со стиркой тоже устроимся – в городе полно прачек. Все мы очень довольны, что нашлась хорошая причина жить отдельно втроем. Для Миши есть у нас кабинет. Не хуже, чем у Вольтера в его Вавилонской башне. Да и тише.

9 ноября 1910 года (понедельник)

Перебрались в новую квартиру окончательно. Отпраздновали немного вином, виноградом персиками и ласками. Потом Миша сел за работу, а мы с Анной наводили уют. Двигали мебель, расставляли по собственному вкусу, раскладывали по местам свои пожитки. Мне захотелось, чтоб и потом, в Лионе была у нас такая квартирка. Размечтался, как будем жить все вместе, и Демианова никуда ни за что не отпустим.

Вечером приходил Пьетро, принес нам ужин. Я поражаюсь тому, как молодые парни, совершенно простые, и как выражается Демианов, «неграмотные» ведут себя при нем. М.А. смеется и твердит, что я все выдумываю, но провалиться мне на месте, если Пьетро с ним не заигрывает.

10 ноября 1910 года (вторник)

Гуляли втроем. Обедали у наших. Мадам ma belle-mère[25] подробно расспрашивала меня о моих занятиях в прошлом и планах на будущее. Смотрела холодно. Настоящий допрос и ко всему безжалостные намеки на мое положение. Порой я терялся совсем и вовсе не знал, что отвечать, только Анна меня все время выручала. После обеда ушли сразу же. Я расстроился. Анна утешала меня, говорила, что maman[26] ее со всеми строга. Да меня-то не строгость ее смущает, а правота. Конечно, кончать нужно с бездельем и приниматься за работу, но как не хочется! Мы живем сейчас легкой, привольной жизнью, есть у нас любовь и друзья и согласие во всем, и нет ни в чем нужды. Ах, если б длилось это вечно! Приходится признать, мы, то есть я, паразит и счастлив своей паразитической жизнью. О том, что рано или поздно кончится она, даже думать не хочется.

Вечером Пьетро опять принес нам ужин. Мы и его с собой посадили. Они с Дем. весело болтали о подружке Пьетро, которая не слишком-то благосклонна к нему. И Демианов давал советы и строил фантастические планы соблазнения с веревочными лестницами, певцами-кастратами под окном, ночным похищением и т.п. Пьетро смеялся до слез. Он буквально влюблен в Демианова, прямо в рот Мише смотрит. Уходя, долго и горячо жал ему руку. М. уже знает о том, как мы с Анной подучили Жанну, тем самым осчастливив и ее и доктора. Он предлагает и для Пьетро сделаться ангелами любви и помочь ему соблазнить подружку. Мы с А., смеясь, возразили, что единственный известный нам метод обольщения тут не подействует. Тогда М. обещал сам что-нибудь придумать.

11 ноября 1910 года (среда)

Ходили в банк, получать деньги от отца. Опять мне укол в сердце. Посмотрел я на клерков за конторками, ведь и мне предстоит вот так же. Чего я боюсь? Трудностей? Нет. Скуки? Нет. Чего же? Да просто не хочу расставаться с этой жизнью. Не желаю никаких перемен. Пусть бы ребенок навечно остался в животе, а мы с Анной и Демиановым в своей хорошенькой уютной квартирке в Сорренто. Но душа моя сжимается от предчувствия того, что все это кончится, и, может быть, скоро и неожиданно. Обедали в кафе. Вечером Пьетро снова у нас с ужином. Демианов опять выплескивал на него свои фантастические прожекты. Но П. заявил, что нашел свое средство. Только не хочет раскрывать секрета. Д. изводил его: раз не хочет сказать, то и средства никакого нет, просто он сдался, и девица ему не достанется. Бедному П. очень трудно сдерживать свой темперамент, но ушел он, так ничего нам не открыв.

12 ноября 1910 года (четверг)

Проснувшись утром, обнаружили, что М. нет дома. Не успели слишком разволноваться – явился. Пьетро разбудил его на заре, чтобы изложить свой тайный план. Где-то здесь рядом живет колдун, по заверениям П. самый настоящий и очень могущественный. Парень верит в это безгранично. Предложил и Демианову с ним пойти, настаивал на полной секретности предприятия, но Миша уговорил его посвятить нас и тоже взять с собой. После небольшого спора, стоит ли идти Анне (М. возражал, я робко ему поддакивал, Анна категорически стояла на своем) пошли все вместе. Пьетро, приветствуя нас, несколько косо взглянул на А., мол, что и она тоже? Но ничего не сказал. Ладно, с Пьетро все понятно, но неужели и Демианов верит в колдуна и боится неприятностей для Анны или ребенка? Лично я только развлечением все это считаю. Надеюсь, будет поинтересней, чем спиритический сеанс, с которого мы с Ольгой тогда сбежали.

Дошли до рыбацкого селенья. Пьетро по дороге рассказывал о чудесах, какими этот колдун славится. Демианов с серьезным видом ставил ему вопросы, кивал и все нам переводил. В так называемом доме колдуна – обыкновенной рыбацкой хижине, нами распоряжалась маленькая девочка, черноглазая и босая, дочь или внучка его и помощница. Сначала она велела всем нам ждать и ушла, видимо докладывать. Явилась, сказала что-то, чего никто не понял, кроме Пьетро. Он перевел Демианову, а Демианов нам: «Пусть войдет самый молодой». Мы с Пьетро переглянулись и остались стоять, девочка на секунду исчезла, где-то рядом что-то крикнула, появилась снова и указала пальцем на Пьетро. Он прошел за ней в соседнюю комнату. Мы приготовились долго ждать, пока наш приятель выйдет, и кого-то из нас пригласят следом. Но не прошло и пяти минут, как девочка пришла, пролепетала что-то непонятное и протянула руку ладонью вверх. Я положил ей несколько монет. Она зажала их в кулачке, пропищала еще что-то и протянула другую руку. Я добавил. Она спрятала денежки у себя в одежде и указала пальцем на меня. Я, получив от своих спутников одобрительные кивки, двинулся за ней. Малышка оставила меня в душной комнате без окон, я огляделся – нет никого, освещение слабое и странные огромные тени по стенам. Я догадался, что исходят они от глиняных сосудов, похожих на кувшины с прорезанными в стенках узорами и свечами внутри. К тому же, из расставленных повсюду плошек курился дым, затрудняющий дыхание и оставляющий сладость в горле. Я еще подумал, что Анне сюда не стоит входить. Сидел так минут десять, глотая сладкий дымок и разглядывая тени по стенам. Соскучился и хотел уж выйти на воздух, когда вошла, как мне показалось, женщина, с длинными волосами, морщинистым лицом в чуднóм балахоне. Но когда она заговорила гулким хриплым басом, я догадался, что это и есть колдун. Из того, что он говорил, я ни слова не понял. Он смотрел мне пристально в глаза, пару раз провел рукой у лица моего и разок сунул в нос одну из своих дымящих плошек. Никакого особенного мистического впечатления я не получил, снова разочарованно припомнил петербургских спиритов и вышел. Как потом выяснилось, ни Демианова ни Анну к колдуну не приглашали, им по ладоням гадала девочка. Они почти ничего не поняли из ее предсказаний. Пьетро не знаю куда делся, домой без него пошли.

Обедали у наших. Belle-mère меня больше не изводила. Мама учится у Бенниты плести кружева. Беляночки тоже пожелали, но у них не выходит.

Вечером Пьетро с ужином не приходил. Решили, что он у своей «бэллы». Поели хлеба и сыра, поиграли в карты и рано легли.

13 ноября 1910 года (пятница)

Я проснулся часа в три. Нет, не сам проснулся, он меня разбудил. Не знаю чем и как, ведь он сначала не говорил ничего, просто смотрел. Я во все глаза смотрел на него, а он на меня. Темноволосый, темноглазый, совсем не похожий на Анну … вдруг что-то изнутри как ударило: Анна! Взглянул ей в лицо – спит. Ничего не знает, ничего не чувствует. А он сидит на ней верхом, обхватив ручками и ножками, на том самом месте, где был живот и смотрит. Я шепчу ему, чтобы Анну не потревожить: «Разве ты уже родился?» А он говорит: «Ты мой отец?» Я отвечаю: «Да». Он мне: «Не ври, я знаю, что мой отец другой». Я испугался, запаниковал. Что ж это такое? Был порыв, все же, разбудить Анну – удержался. Побежал, разбудил Мишу, объяснил сбивчиво:

– Там, у нас в спальне ребенок, наш младенец, сидит на Анне, на месте живота. Я говорил с ним!

Миша спросонья не понял ничего толком, думал что-то с А., побежал смотреть. Вошли с ним вместе. Младенец говорит:

– Кто это? Это он мой отец?

Я, было, стал объяснять, просил и Демианова сказать ему что-нибудь. М. увел меня за руку, посадил в гостиной, стал успокаивать, поить водой. Выясняется: младенца он не видит, а только я. Так, стало быть, колдовство на меня одного действует. Сделал вид, что все прошло, отправил Мишу спать и вернулся. Ребенок никуда не делся – сидит, смотрит. Я говорю ему:

– Твой отец – я. И ты должен слушать меня. Закрой глаза и спи, и я тоже лягу.

А сам думаю: «засну, проснусь – может быть, его уже и не будет»,– но чувствую: пока он смотрит, я глаз не сомкну. Он говорит:

– Спать не хочу. Хочу знать.

– Что ж ты хочешь знать?

– О грехе.

– Зачем тебе?

– Я сын греха, хочу знать, кто мой отец.

– Ты глуп и не можешь понимать и судить.

Я ждал на это сопротивления, капризов аффектации, но он почему-то вдруг сделался покорным.

– Ладно. Она красивая, – кивая на Анну, – да?

– Да! И предобрая. Ты будешь очень счастлив.

– Ты тоже.

– Я?! Ты, что же, знаешь наше будущее? Расскажи! – качает головкой:

– Нельзя.

Теперь уж я, как младенец, заклянчил:

– Расскажи, расскажи, умоляю! Мне так неспокойно, тревожно в последнее время. Что со мной будет? Как придется жить дальше?

Он сказал только:

– Не бойся. Спи. – И закрыл глаза. Я вздохнул облегченно и сразу же заснул.

Проснувшись утром, Анны рядом не обнаружил – уже встала. Услышал их разговор и смех в гостиной. С ней там Демианов, и Пьетро объявился. О младенце я не забыл, но значения ночному происшествию не придавал, уверенный, что это был только сон. Теперь ясный день, я хорошо выспался, и, ничуть не беспокоясь, вышел пожелать всем доброго утра. Что же я увидел? Он, мой ночной собеседник, преспокойно сидит на Анне вместо живота, так же обхватив ее ручками и ножками. Увидев, что я вошел, все меня поприветствовали, и ребенок тоже сказал по-фр. «доброе утро». Я изо всех сил заставлял себя на него не таращиться и вообще делать вид, что ничего особенного не происходит. М. подошел, поцеловал меня, спросил о здоровье. Я, разумеется, ответил, что здоров. Все снова увлеклись болтовней о любовных похождениях Пьетро, а мы с младенцем, как давеча, уставились друг на друга. Я прикрыл рот рукой и шепотом спросил: «Ты почему еще здесь?» – Рассуждал я так: раз вижу его только я, и он, возможно, не более чем плод моего воображения, то прекрасно меня расслышит, как бы тихо я не говорил. Куда там! Маленький негодник заорал что есть мочи: «Quoi? Quoi donc?!»[27] – Я вздрогнул и отвернулся, но его уж было не унять:

– Что ты сказал? Повтори громче, я не расслышал!

Тут я не выдержал и, утратив осторожность, тоже заорал:

– Тебя не должно здесь быть! Ты еще не родился! Полезай обратно к себе в живот и сиди там до поры. Я твой отец, я приказываю тебе!

Разумеется, все перепугались, засуетились. Напрасно я уверял, что со мной все в порядке. Распахнули окна, заставили меня лечь. Я упирался, чем только ухудшил о себе их мнение. Давали нюхать соли и послали Пьетро за врачом. Меня досада взяла, я говорю ему:

– Видишь, что ты наделал? – он смеется.

– Из-за тебя меня в желтый дом свезут! Слова тебе не скажу больше!

Он отвечает:

– Не говори. Я сам все знаю.

И стал рассказывать обо мне такое и в таких выражениях, что я глаза только вытаращил и холодным потом покрылся. Миша и Анна еще больше переполошились, забегали вокруг меня. Я держался, сколько мог, терпя его провокационную болтовню, в конце концов, не выдержал, закричал: «Замолчи! Замолчи!» А тут и доктор пожаловал. Осмотрел меня, отвел Демианова в сторонку. А Анна уселась со мною рядом, положив руку мне на лоб. Получилось, что демонический младенец прямо мне на живот уселся. Я погладил его по спинке, дитя ведь, говорю:

– Все будет хорошо.

Анна подтвердила:

– Кончено, конечно, ты поправишься.

Я продолжал его гладить.

– Ты хороший, не злой, славный.

Он улыбнулся:

– Я обещал тебе сказать, что будет. Я расскажу.

– Не нужно. Я не хочу.

Анна все твердила свои утешения, но я ее не слушал – только его. Так ясно и просто он разрешал все мои сомнения, давал советы, подсказывал решенья. Но тут вошел Демианов и увел Анну, а она унесла на себе ребенка, не дала дослушать. Потом Миша уже один вернулся, повел меня гулять.

Купались в море. Вода холодная, но терпимо. Демианов был со мной ласков и заботлив. Доктор дал для меня порошки, велел много пить, только не вино, и есть сладкое, поэтому мы до вечера ходили из одного кафе в другое. Я старался слушать Мишины рассказы, вникать, но все же, не мог до конца отвлечься от мыслей о младенце и его пророчествах. Ведь что-то он мне важное толковал. Жаль, я не дослушал. Так хотелось скорее дождаться ночи. Пусть все заснут, и никто уж не помешает нашим разговорам. Вернувшись домой, я узнал, что Анна ушла еще днем к матерям и останется там ночевать. Они так перед нашим с Мишей уходом договорились. Вроде бы, для того, чтобы меня не тревожить, пока я болен. А разве я болен! Нет. Разъяснять бессмысленно. Как назло, Демианов долго не ложился. Караулил меня что ли? Далеко за полночь, все же, заснул. Я накинул плащ и отправился на ту квартиру. Беннита меня впустила. По ее поведению я понял, что, слава богу, она не посвящена в наши перипетии и не думает обо мне как о безумце. Я заверил ее, что мой ночной визит вызван только желанием быть с Анной.

– Но она спит.

– И очень хорошо. Я пройду к ней.

Ни на минуту я не верил в порошки, холодное купание и сладкое питье, прописанные доктором. И даже застав в комнате только спящую Анну, не поверил. На месте младенца снова живот. Я приподнял одеяло, нелепо конечно, но очень уж надеялся, что он не оставит меня. Разочарованный, подавленный, уставший примостился рядышком с женой, обнял ее, она очнулась на мгновенье, поняв, что это я, прижалась покрепче, снова заснула. Долго и тщетно я таращился в темноту, ждал. Наверное, заснул, потому, что не лежал уже в темной комнате возле Анны, а шагал по солнечному морскому берегу, и рядом шел ребенок, держа меня за руку. Только это был не младенец, а большой, лет семи, мальчик, ужасно похожий на Анну и на московского Алешу, и чем-то на Демианова, вероятно, глазами – темными, слегка на выкат. Он сказал:

– Я так рад, что ты мой папа. А ты рад?

– Конечно.

– Ты помнишь, как я был совсем еще маленьким и спрятался, а ты не мог меня найти?

Мне как будто припомнилось, что-то такое, наш дом и сад в Лионе и пропавший малыш, и встревоженная Анна, и благополучный исход. Я сказал: «Помню».

– Ты очень тогда испугался?

– Очень.

– А, знаешь, я тебя никогда теперь не оставлю.

– Хорошо.

– И всегда буду помогать.

– Спасибо.

Вдруг он вырвал ручонку закричал: «Большая мышь! Большая мышь!» – и побежал вперед.

14 ноября 1910 года (суббота)

Я проснулся. Анна уже поднялась. Она заглянула мне в глаза и заявила: они такие, как прежде, и по ним ей видно, что все у меня прошло. Гуляли с беляночками. Я еще немного думал о своем сне: простой ли это был сон, или мой мистический малыш возвратился ко мне таким образом. Ну, поживем – увидим. Дома застали обеспокоенного Демианова, который не находил себе места, не зная, идти ли разыскивать меня, или ждать. Он тоже нашел мой вид здоровым. Пошли разговоры, что на колдуна, меня отравившего, чуть не в полицию следует донести. Что нужно написать Дагу, выяснить, что это за яд так действует. Я ни с кем не спорил, вяло отвечал, что дело кончено и не стоит больше внимания. Какое! Столько у них впечатлений о том, как я чудил. Ну, и пусть говорят и думают что хотят.

Вечером Пьетро, принес письмо: Отец Анны скоро приезжает нас навестить. Большая мышь – «гро сури»! Значит малыш не обманул: не оставит, подскажет, предупредит! С нетерпением ждал отхода ко сну, но в эту ночь спал без сновидений.

15 ноября 1910 года (воскресенье)

Я устроил так, чтобы Анна ушла к матери и теткам, а сам позвал Д. погулять вдвоем. Говорил с ним доверительно. О младенце, о сне. Сначала было страшно – поймет ли? Сказал, что понимает. Уверял, что считает связь «мыши» и письма очевидной, что сумасшедшим меня и не думал считать. Мне хотелось ему верить. Долго бродили, размышляли, философствовали о вещих снах, о возможности вызывать их по желанию. Я еще рассказывал о младенце, о том, как слушая его, испытал сначала священный ужас, а потом, когда сменил он гнев на милость – легкую ясность в душе и твердое знание, что нужно делать и как. Демианов предложил мне записывать сны. Советовал больше к колдуну не ходить, впрочем, я и сам не ощущаю потребности. От разговора с М. осталось чувство легкого разочарования, хоть он не посмеялся надо мной и, кажется, поддержал, а все ж не до конца меня понял. Принял решение эту тему не обсуждать больше ни с кем. Зашли за Анной. Там встретили Пьетро. Я почему-то был уверен, что он уже счастлив вполне со своей возлюбленной – ан нет! Она по-прежнему на чувства его не отвечает. Что такое? Как же колдун? Оказалось, Пьетро получил от него мешочек специального состава из трав, которые нужно заварить и дать ей выпить, но нет никакой возможности это осуществить. Демианов вызвался устроить. Между прочим, я заметил, что Пьетро теперь стал на меня иначе смотреть – как-то почтительно, немного испуганно. Сам ко мне почти не обращается и отводит глаза, когда я с ним говорю. Анна тоже заметила, сказала, он стыдится, что способствовал моему отравлению. Но я другого мнения.

16 ноября 1910 года (понедельник)

Пьетро явился к нам спозаранку. Стали подготавливать то, что Демианов именует спектаклем. Спервоначалу главную роль должен был я исполнять. М. справился о магазинах, торгующих театральным гримом, париками и т.п. Каждый вторник предмет обожания нашего приятеля ходит в лавочку купить кофе и сахару, в одно и то же время одной и той же дорогой. Не бог весть что оригинальное придумал Миша, но если удачно разыграть, то лучше и не надо. Я должен был в парике, платье и с подушкой на животе, изображать беременную, которой вдруг сделалось дурно и как раз на пути нашей красавицы. Помощь других доброхотов решительно отвергнуть, позволить именно ей проводить себя до дома, а тут уж в благодарность чаем напоить, не простым, конечно же. Но Пьетро заупрямился, мою кандидатуру на роль принять отказался, он почему-то уверен – его возлюбленная сразу догадается, что перед ней не женщина, а ряженый. Миша неистово защищал меня, убеждал, что в платье и парике я буду смотреться еще натуральней Анны, но напрасно. Так что мой лицедейский дебют пришлось отменить. Пьетро доволен пьесой, но только с настоящей беременной в качестве примы. Целый день Демианов Тренировал Анну, как убедительней все представить. Учил причитать по-итальянски и звать на помощь с должным выражением. Предусмотрел множество разных неожиданностей, надавал инструкций на все случаи. После обеда ходили взглянуть на ту улицу. М. от места действия в восторге: «Улочка узенькая, никуда она от нас не денется!» Все возбуждены до крайности. Боюсь, как бы Анне не повредили такие приключения. К тому же здесь, в городе ее мать и тетки. Не дай бог, дойдет до них – моя бель мэр не знаю, что со мной сделает. Но Миша в ударе! Никода не видел его таким предприимчивым и уверенным. Кричит: «Голову даю, что всё у нас выйдет! А если не выйдет – я лично готов ее похитить и напоить этой отравой!» Вот во что П. верит безгранично, так это в зелье. Утверждает, что знакомыми его средство проверено неоднократно.

Спали мало. Никого не видел.

17 ноября 1910 года (вторник)

Демианов разбудил нас с Анной еще затемно, сам он, как я понял, вообще не ложился, уговаривает схулиганить и вопреки желанью Пьетро разыграть настоящий спектакль, отправить все-таки меня, а не Анну. Мы повозражали немного, больше для успокоения совести, мол не успеем подготовиться, наряда нет, да и не репетировали со мной, но было очевидно, что Мишу не унять. Он влюблен в свою выдумку. Стал тащить нас силой из постели, а мы, играючи, его к себе, но завязавшуюся возню пришлось прекратить, т.к. времени слишком мало. Вытащили все Аннины наряды. У нее и локоны накладные оказались, что Мишу осчастливило. Приколотые под шляпкой, они смотрятся великолепно. Выбрали наряд. Шею закрыли шарфом. Перчатки пришлось надеть одни из Мишиных, бархатные, похожие на дамские. Видом все остались довольны. Анна сама красила мне губы и глаза. Роль я знал назубок, словно субретка, следящая за репетициями примадонны и ежеминутно готовая стать на ее место. Голос Миша велел не форсировать, а говорить спокойно своим, несколько с придыханием и растягивая гласные. Он показывал, как надо говорить, чем ужасно смешил нас с Анной, до того фальшиво у него получалось, но как ни странно, когда я стал его копировать, вышло очень даже недурно. Так же, как вчера Анне, Д. давал советы, предполагая совсем уж невероятные возможности развития событий. И все самолично изображал. Смеялись так много, что когда пора настала идти, я чувствовал: ни за что не смогу больше засмеяться, даже если очень пожелаю. Пришел Пьетро. Меня от него спрятали. Д. его тоже нарядил на всякий случай и сказал, что с ним пойдет, а я, якобы, провожу до места Анну. Раньше еще условились встать по разные стороны улицы, и, когда она пойдет, П. подаст сигнал. Мы с А. подождали, пока они выйдут, минут через десять тоже пошли. Я усадил А. в траттории на открытой террасе, а сам пошел поближе к друзьям. У Пьетро меня заметившего и узнавшего, глаза на лоб полезли. Он замахал руками на Демианова, закричал, но Миша сказал что-то, от чего тот сразу успокоился. Встали, как условились, ждем. Чувствую, сердце колотится, пот градом, голова от шляпки шпилек и буклей чешется нестерпимо. В какой-то момент мне показалось – не смогу, испорчу все. Но вот… Собственно, знака они могли не подавать: я почему-то догадался, узнал, что это она идет, и двинулся навстречу. Как во сне – руки-ноги точно не свои, во рту пересохло. А она, не знаю, как объяснить, будто подыграла мне, словно мы с ней сговорились, не успел я и рта раскрыть, чтобы позвать на помощь, она сама ко мне руки протянула. Демианов потом приписывал все моей необыкновенной игре, вроде я такое лицо сделал неподдельно страдальческое, но это как-то само вышло. Я невольно, а вышло, вроде как он учил, выдохнул: «Сеньорита, мне дурно, помогите ради бога!» Она подхватила меня, чуть не взвалив себе на спину.

– Пойдемте, сеньора, вам нужно сесть.

– Нет, нет. Я живу здесь недалеко, проводите меня, умоляю вас.

Мы пошли. Она изо всех сил старалась принять на себя мою тяжесть. Милая, добрая девушка. Я ощутил укол совести. Не сказать ли, что все прошло? Не сказал.

Демианов встретил нас дома, на пороге. (Я видел, как они с П. побежали вперед). Принял меня с рук на руки. Запричитал:

– Мама мия! Что с моей женой? Что случилось, дорогая?!

Мне хотелось только одного – уйти к себе и переодеться. Что я и сделал, взглядом попрощавшись со своей «спасительницей». Слышал, как Миша угощает ее, рассказывает байки о нашей «супружеской» жизни, что мы иностранцы, что ребенок это первый и что-то еще.

Приняв собственный облик, выбрался потихоньку, пошел искать Анну. Встретились. Пошли к матерям. По дороге я поверил Анне свои сомнения. Хорошо ли мы поступили с бедняжкой. Она взяла меня за руку, грустно ответила: теперь уж случилось, назад не вернешь. Она права. Ну, пусть, хотя бы, это на моей совести будет – не на ее.

Вечером Миша восхищался моей игрой. Пьетро не пришел. Лег я рано, но долго не мог заснуть, несмотря на страшную усталость.

18 ноября 1910 года (среда)

Были у наших. Здесь все, кроме моей бель-мэр, увлечены плетением кружев. Какая-то мания. И Анна готова заразиться. Часа три сидела возле мамы с Беннитой, глядя неотрывно. Даже Миша заинтересовался. Говорит, что часто свое писательство с плетеньем сравнивал: слово за слово, фразу на фразу нанизываешь, переплетаешь, всё хочешь выткать легкий, изящный, как кружево, узор. И потому настоящее плетенье его завораживает. Пока они занимались, я соскучился, задремал. Оказался снова на морском песочке, огляделся: вон бежит ко мне мой дружок. Что-то зажал в кулачке, протягивает мне, кричит: «Большую мышь не поймал, убежала. Только маленькую. Вот!» Смотрю, действительно: маленький белый мышонок у него в ручке.

– Зачем он? – спрашиваю.

Вгляделся, а лицо-то снова другое у мальчика. Теперь он похож на Таню в детстве. Или ... на меня?

– А я хотел тебе большую мышь принести. Большая – добрая. Ее не надо бояться, она нас любит. Я за ней побежал, а поймал только маленького.

И тут он горько заплакал.

– Что ты! О чем?

– Я не хочу маленького! Не люблю его!

– Так выпусти, брось!

– А если брошу, он убежит и никого не будет.

Он ладошку распустил, и мышонок убежал. Мальчик зарыдал в голос и пошел от меня.

Весь оставшийся день и вечер проходил сам не свой. Миша и Анна спрашивали – сказал, голова болит. А Миша заметил: «Не надо было днем спать».

Да. Дневной сон повредил мне. Ночью никак не мог уснуть. Прошел к Мише – спит. Будить не стал, вернулся. Сидел на постели, глядя на Анну. Маленькая мышка и слезы. Что это значит? Неужели беда грозит моей девочке? Молился, чуть не плача. Господи! Сохрани ее! Вспомнил, как мама говорила Тане еще там, на даче: «Она такая худенькая. Не знаю, как разродится». Так себя растравил, что не в силах был оставаться на месте, вышел в гостиную, ходил по ней из угла в угол. Потом снова лег. От дурных мыслей так ворочался, прямо метался, что проснулась Анна. Приласкала, успокоила кое-как.

19 ноября 1910 года (четверг)

От отца телеграмма – задерживается. Вот оно. Начинается. Большая мышь ускользнула. Очень боюсь несчастья с маленькой.

Пьетро приходил. Уверяет, что колдовство начинает действовать. Подробностей не рассказывает. Обещал в благодарность устроить нам прогулку по морю на острова. У него знакомый капитан яхты.

Ходили к нашим опять. Там снова кружевные упражнения. Выспросил у сестры Пьетро, где живет его возлюбленная. Вечером бегал туда, посмотреть, жива ли она, здорова ли. Всё, слава богу, хлопочет по хозяйству. А Пьетро парень неплохой. Может, и впрямь сладятся?