Новые крылья

Несколько раз затевал разговор с Мишей, хотел поделиться своими тревогами, но так и не решился высказать. Что-то мне не дает.

20 ноября 1910 года (пятница)

Гуляли одни с Демиановым, Анна плести пошла. Дошли до рыбного рынка. Миша подзадержался, то ли торгуясь, то ли любуясь, а я, проходя дальше, вдруг, остолбенел, не веря глазам: Алеша! Тот самый московский мальчик, которого я прозвал Мышонком. Он очень вытянулся в рост, но остался таким же худеньким, и такое же узкое детское личико, да, я не ошибался, ужасно похожее на Анну. Невероятное сходство. Как же он здесь? С кем? Неужели та странная история – правда, и он действительно сбежал в Италию со старшим другом? Я хотел окликнуть его, но он сам обернулся, увидел, и сию же секунду узнал. Замахал рукой, подбежал. Мы обнялись в едином радостном порыве, еще и двух слов не успели сказать друг другу, а уже с разных сторон к нам подошли наши спутники. Его знакомый, лет двадцати пяти, в штатском, но военная выправка чувствуется (или это моя игра воображения?) представился, Болотников. Я назвал себя и Демианова.

– Ах, это вы Демианов?! Вот вы какой. Вы просто духовный вожатый для нашего Алеши, он прямо бредит вашими стихами.

Демианов и Мышонок так пожали друг другу руки и так посмотрели друг на друга, что я сразу понял: мое место в Мишином сердце занял другой. И так это было очевидно, естественно и единственно верно, что я не то что не расстроился, а обрадовался почти. Болотников сказал Мышонку раздраженно:

– Ты идешь?

– Нет.

– Ну, как знаешь, жду тебя к обеду. – И не попрощавшись с нами, пошел прочь.

Я вдогонку ему крикнул зачем-то:

– Мы проводим его! – Он обернулся:

– Ничего. Думаю, он и сам не заблудится, впрочем, как хотите, мне все равно.

И ушел. Всем было ясно, что ему не все равно, но никому до этого не было дела. Д. и Мышонок сразу пошли вперед, я за ними, но вовсе не было неловкости или чувства, что я лишний. Всё как дóлжно. Я сказал:

– Вы знаете, Алеша, я женился. – Мышонок обернулся и немного насмешливо поздравил.

– Благодарю. Между прочим, вы очень похожи на мою жену, просто поразительно похожи. Михаил Александрович, ты заметил?

– Да, пожалуй.

– Ну что ты, Миша, сходство ведь невероятное!

– Да. Забавно.

Тут я понял, что не стоит настаивать. Демианов видит в этом узеньком личике что-то свое, мне не доступное.

Гуляли. Потом обедали вместе с Болотниковым. Он делает обреченное лицо. Дескать, понимаю, что от вас теперь никуда не деться. Странный у них союз. А вообще-то, у кого из нас не странный?

Дома я возвестил Анне о нашей с М. замечательной встрече с ее двойником. Она не могла не заинтересоваться, т.к. столько было у нас уже говорено об этом мальчике. М. был сдержан, даже холоден. Я расценил это так: мальчик запал глубоко ему в душу и он не хочет ни с кем делить своих чувств. Так что я показал Анне знаками, чтобы его не тревожила.

21 ноября 1910 года (суббота)

Снова гуляли по городу вдвоем с Мишей. Встретили Мышонка и Болотникова. Болотников надут, еле-еле вежлив. У меня сложилось впечатление, что Алеша если не нарочно эту встречу подгадывал, то очень на нее рассчитывал. Он слишком уж издалека заприметил нас, замахал рукой и чуть не побежал нам навстречу.

Я вел себя примерным и преданным другом, как мог, отвлекал внимание Болотникова, подробно расспрашивал обо всем подряд, рассказывал всякие истории, только бы М.А. и Мышонок могли поговорить. Они шли впереди нас, и даже по их спинам я видел, насколько они друг друга занимают.

Не знаю уж, что именно поведал ему Алеша, но дома Демианов возмущался страшно! Ругательски ругал этого Болотникова:

– Какая низость и мерзость и гадость! Воспользоваться доверием ребенка, соблазнить, увезти – гнусное преступление!

Еще возмущало его очень, что и он выходил причастным. Будто бы он растлил, по крайней мере, подготовил почву. Подростка, увлеченного его стихами и романами, почувствовавшего его эстетику, низкий человек совратил и увез из дома. Я, отнюдь не желая его задеть, шутя, заметил:

– Разве ты не воспользовался бы тем, что он уже хотел все знать?

Он прямо взбесился!

– Я?! Неужели ты… ты, Саша, можешь думать, что я способен на такую низость?

Я, конечно, ничего такого не думал и уже пожалел о сказанном. А М.А., взяв себя в руки, с улыбкой уже, сказал:

– Я и тебя-то не трогал, ждал долго и терпеливо. Разве не помнишь?

Это правда. Я окончательно смутился.

– Нужно нам отвадить этого мерзавца Болотникова. А лучше бы всего, отвезти мальчика домой в Москву. – Решительно заявил М.А. – Завтра же пусть к нам сюда переезжает.

– А если он сам не пожелает?

– Пожелает.

– А если Болотников станет преследовать?

Тут вмешалась Анна:

– Давайте разыграем его, напугаем!

– Как?

Когда она изложила свой план, восторгам М.А. не было предела. Он заливисто хохотал, придумывал без конца всё новые подробности, обнимал Анну, целовал ее руки и губы. План получился забавный, но на мой вкус несколько фантастичный, тяжело осуществимый, а главное, сомнительный в смысле достижения цели. Поверит ли Болотников, испугается ли? Или поймет, что над ним всего-навсего шутят? Если поймет, то мы же в дураках и останемся. Миша поостыл, но план пока решили не отменять, а обсудить завтра с самим Алешей, для чего послали к нему мальчика с запиской, назначающей завтра свидание в укромном месте без Болотникова.

Мысли о несчастье с Анной больше меня не беспокоят.

22 ноября 1910 года (воскресенье)

Познакомили Анну и Алешу. Он нисколько не дичился, вопреки моим ожиданиям, охотно дал ей расцеловать себя, по французскому обычаю, в обе щеки. Они смотрели друг на друга и улыбались. Сходство теперь уже ни для кого несомненное и поразительное. Даже беременность Анны не повлияла. Близнецы. Рассказали Мышонку свой план. Он восхищен, но тоже боится, выйдет ли. Избавиться от Болотникова хочет ужасно. С нами готов хоть в огонь хоть в воду. «С нами» – это, разумеется, с Демиановым. Я вижу, как они смотрят друг на друга, какая меж ними образовалась связь. Мне и трогательно и умилительно и бесконечно понятно всё, и грустно.

Детали плана обсуждали часа четыре.

23 ноября 1910 года (понедельник)

От Алеши записка. Всё делает, как учили. Болотникова дичится, дотрагиваться до себя не позволяет, шарахается. Делает вид, будто что-то прячет под одеждой, спать ложится не раздеваясь. Объясняться отказывается.

Мы все трое думать ни о чем не можем, только о нашей затее. Готовимся. Ходили покупать одежду, специальную ткань для драпировки, прихватили грим на всякий случай. Все время спорим, когда осуществить. М.А. торопится. Мы с Анной уговариваем, что для большего эффекта нужно выдержать время.

Вечером М.А. один ходил на свиданье с Мышонком. Болотников раздражен до крайности встречей с нами, новыми Алешиными причудами. Хочет уехать в Париж. Демианов нервничает и твердит, что медлить нельзя. Если же шутка наша не выйдет, придется Алешу буквально похищать и бежать им с Д. в Милан под крылышко Вольтера. Уж Аполон-то Григорьевич их в обиду не даст.

24 ноября 1910 года (вторник)

По-хорошему стоило бы выждать неделю, а то и больше. Но М.А. слишком возбужден. Осуществление назначили на завтра. Сегодня вызвали к себе Алешу для репетиции. Разумеется, сразу обнаружились все недостатки нашего сценария. Одежда не подошла и по мелочи все не ладилось. К тому же, никто из нас не может выступить сторонним наблюдателем – все мы слишком хорошо посвящены и не можем оценить, насколько сыграет роль неожиданность. Демианов предложил купить еще свечей, чтобы зажечь их вместо электричества. Я возразил, что Б. сам может зажечь электричество, чтобы лучше понять в чем дело. Дем. и А. стали уверять, что ему будет не до того, что от растерянности он не догадается зажечь лампу. Сомневаюсь. Что если он и не подумает растеряться? Все-таки военный. В последний момент пришла идея с белым гримом. Она тоже вызвала дискуссию. Я доказывал, что слишком уж это театрально выйдет и гротескно, неестественность все испортит. Анна сомневалась, а Демианов с Алешей хором настаивали. Решили все-таки гримироваться. Долго возились с драпировками. Сомнительно, будет ли завтра у нас столько времени. Зато это единственное, что почти идеально удалось приладить. А если еще получится со свечами, так вообще ничего лишнего не будет видно. Говорить, как следует, у них сначала вообще не получалось, но Демианов изобрел гениальную систему сигналов и, в конце концов, как-то приладились. Остается ждать с замиранием сердца, что же будет, если провалимся.

Анна полночи не спала, пока, наконец, я не заварил ей тисану, которую Бенитта хвалила как снотворную. Помогло. Мы с Демиановым так и не ложились. Разрабатывали план на случай провала.

25 ноября 1910 года (среда)

Последние приготовления завершены. Никто не передумал. Теперь только действовать. Ранним вечером к гостинице, в которой жил Болотников с Мышонком, мы подъехали все втроем. У входа разделились. Д. с Анной под руку прошли к портье и спросили номер. Я, подождав пока они поднимутся, того же портье попросил передать сеньору Болотникову, что его дожидаются внизу в ресторане, и прошел за столик. Болотников явился минут через двадцать. У нас заранее было несколько предположений, чем его можно занять. Выбрали самое рискованное. Конечно, он мог вообще не слушать меня, а сразу уйти. Но нет, он задержался и страшно нервничал, даже видно было, как руки у него трясутся. А говорил я о том, что хорошо знаю Алешиных родственников в Москве. И что Б. за его преступления нужно преследовать по суду. Что из вида теперь ни за что его не потеряю, как бы он не старался скрыться, и при первом удобном случае сообщу в нашу русскую полицию, где находится он и мальчик. Сначала Б. подумал, что я хочу его шантажировать, и попробовал задобрить меня, перетянуть на свою сторону, и откуп предлагал. Потом сам перешел в наступление и стал меня запугивать разными угрозами. Я же изо всех сил старался как можно больше раздражить его и вывести из себя. Твердил все время «суд, преступление, тюрьма, каторга». В конце концов, доведенного до белого каления оставил его, так как решил, что времени моим компаньонам на подготовку хватило. При розыгрыше самой эффектной сцены нашего спектакля я не присутствовал, но друзья мои потом уверяли, что разыграно все было идеально.

Раздраженный Болотников ворвался в свой номер. С каким намереньем, теперь неизвестно. По крайней мере, высказать никаких намерений он не успел, онемел от неожиданности:

Комната тускло освещена свечами, посреди нее на странном подобии трона, завешанном тряпками сидит его Алеша, с лицом белым как мел и что-то большое, круглое держит в руках.

– Что такое?

– Я должен говорить с тобой. – Голос странный, но, несомненно, Алешин. – Слушай и не перебивай! Ты надругался надо мной. Я был невинен и глуп, но ты… не приближайся, стой там!… должен был предвидеть страшные последствия.

– Какие еще последствия? Что за черт?

– Ты, совращая меня, должен был знать, что случится. Ты виноват.

– Я не понимаю. Что случилось?

– До последнего часа, я, наивный, не подозревал, что именно происходит. Теперь же нет никаких сомнений. Это ты со мной сделал. Негодяй!

– Ну что ты, что ты, Алеша? Ты болен?

– Да! И ужаснее нет недуга для юноши.

– Что же с тобой, позволь я посмотрю!

– Смотри! Во мне созрел плод нашей греховной любви. Тут Алеша распахнул пиджачок и выставил наружу беременный животик.

Болотников обмер.

– Господи, Алеша, что это? Этого не может быть!

– Да. Он живет во мне. Возьми и убедись. – Схватив руку Б., Алеша положил ладонь его на живот себе. Как утверждает Анна, наш малыш подыграл ей в эту минуту и толкнулся ножкой изнутри.

Лицо Болотникова перекосилось, он вскрикнул не своим голосом и бросился вон из комнаты. Он убежал. Подождали немного. Нет. Не возвращается. Тогда Алеша вылез из-за драпировок, из-под которых говорил. Анна-то, намазанная белилами, только сидела на стуле и рот открывала по знаку Демианова, который тоже спрятался.

Я ждал в нанятом ими номере. Смеху, возгласов, вздохов, причитаний! Победа полная! Поверил и испугался! Невероятно, но вышло все, как задумали. Даже лучше. Уж и не знаю, какой мы ждали реакции, но только не той, что получили. И как бы они обошлись, если б не вышло – представить страшно. Немного успокоившись, боялись выйти на улицу. Вдруг он бродит теперь поблизости? Анна повторяла без конца: «Я видела, он сошел с ума. Говорю вам, он лишился рассудка, я одна его лицо видела. Подумать только, мы свели его с ума!» Все согласились, что если даже и не окончательно Б. потерял рассудок, то в своем теперешнем состоянии он для нас опасен. Заказали ужин в номер и решили переждать до утра. Никто, разумеется, не спал. Слишком все были возбуждены. И обсуждение подробностей пятиминутной сцены до рассвета затянулось.

26 ноября 1910 года (четверг)

Чуть свет вернулись домой и завалились все отсыпаться. Анна проснулась к обеду. Мы с Демиановым к ужину. Мальчик проспал до полуночи. Пьетро приходил нас кормить. Увидев спящего в гостиной Мышонка, поднял брови, воскликнул: «Мама мия! Он уже родился?! И сразу такой большой?» Посмеялись. О вчерашнем не говорили. Самочувствие у всех как с похмелья. Послонялись немного по квартире и снова легли спать.

27 ноября 1910 года (пятница)

Демианов хочет ехать из Сорренто как можно скорей, увезти Алешу. Боится Болотникова. Настоящая мания преследования. Никакие доводы не действуют. И Анна уговаривает его еще побыть и Пьетро. А я молчу. Чувствую – душой он уже не с нами, настроен на другую жизнь, стремится в иные места, к иным людям и событиям. Удерживать бесполезно. При нас они с Алешей говорят меж собой мало. Словно хранят от других какой-то секрет. Но видно, что понимают друг друга без слов. Улыбки и взгляды, и жесты – всё у них со значением. Их стрелы не ранят меня, вовсе нет. Но все-таки грустно.

Настоял Миша на своем, отправил меня за билетами в Милан на завтрашний поезд. На обратной дороге зашел в гостиницу, поинтересовался, не съехал ли господин Болотников. Нет. У себя.

– Его юный спутник, тот, действительно, съехал, а сам синьор Болотников здесь, второй день никуда не выходит из номера.

– Да точно ли он там? Если не выходит, может, номер-то пуст?

– Нет, нет! Хотите сами пройти удостовериться? Синьор постоянно требует водки, и ему приносят в номер.

Удостоверяться не стал. К чему? Да и для Миши нет теперь ни одной убедительной причины. Все равно уедет. Дело в самом Мышонке, а вовсе не в опасности ему грозящей. Я и не буду ничего никому рассказывать. А Болотников-то! Водку пьет. Видно, с ума не сошел. Анну, пожалуй, стоит посвятить, чтоб не мучилась, но не сейчас, пусть уедут. Вернувшись, застал у нас в гостях тетей Бланш и Клер, они тоже уговаривают М.А. не уезжать, черт возьми, как будто нарочно их подучили.

Не уезжайте! Прокатимся на острова.

Пройдемся. Вы с ним, я за вами следом.

Все вижу, новая любовь нова,

Но старый Ваш друг по-прежнему предан.

Все знаю, пришла Вам пора с другим

Смеяться и петь, ничего не скрывать,

Но самым любимым и дорогим

Я буду по-прежнему Вас называть.

Побудьте немного. Не вижу угроз

Ни вашему счастью, Ни Вашему другу.

Зачем вам в Россию! В России мороз.

Оставшись, окажете всем нам услугу.

Я этого вслух не сказал ничего.

Все вижу. Все знаю. Вы увлечены.

Ну что ж, увозите, спасайте его.

Вот что мне пророчили вещие сны.

28 ноября 1910 года (суббота)

Демианов вырядил Мышонка до неузнаваемости. Я и не думал его отговаривать. Пусть уж до конца разыгрывают свой спектакль. Мы теперь только зрители. Провожали я, Пьетро и Анна. Багажа почти никакого, что ж, так и нужно въезжать в новую жизнь.

Прощаясь, я крепко обнял Демианова и шепнул ему на ухо:

– Помню всё. И никогда не забуду.

Он поцеловал меня в лоб и в губы, и Анну так же, а потом мы поцеловались втроем.

Когда поезд отъехал, Анна взяла меня за руку, сделав скорбное лицо, но я улыбнулся ей, дав понять, что нет никакой трагедии. На обратном пути заехали к нашим. Мама страшно расстроилась, от того, что Миша уехал, и даже попрощаться не заглянул. Анна села плести, а я пошел с Пьетро, помочь ему разобрать снасти. Завтра плывем на острова. Так и хочется сказать: «одни».

29 ноября 1910 года (воскресенье)

Кто настоящая колдунья, так это наша Беннита. Анна очень боялась морской болезни, да что там Анна, и у меня, говоря откровенно, душа об этом болела, но у Бенниты и на такой случай нашлась тисана. Вместо завтрака мы пили ее волшебный настой и с собой взяли сухие травы. Я почему-то думал, что капитан, знакомый Пьетро – пожилой человек. Отнюдь! Совсем немного нас старше, смуглый, черноглазый, немногословный. С ветром нам повезло, и паруса было чем наполнить и качало не слишком. Наша яхта, в сравнении с остальными, малюсенькая, зато быстроходная. К тому же время на ней летит совершенно незаметно. Мы с Пьетро возились с парусом, выполняя приказания капитана. Анна смотрела на воду, не отрываясь. Пьетро специально для нее подцепил сачком немного мелкой рыбешки и показал, как нужно бросать чайкам. Когда у нее стало получаться, восторгу не было предела! От еды она отказалась, выпила еще Бенитиной тисаны, но в общем держалась молодцом. Мы же все трое с удовольствием закусили яичницей с мидиями и выпили кофе. Обедали уже на острове. Пьетро отвел нас в чудесное место, где горячие подъземные источники бьют из скалы прямо в море, их раскаленная вода смешивается с холодной морской и получается теплая, полупресная. А камни образуют нечто вроде большой ванны, в которой мы с Анной часа четыре просидели, не меньше. Несмотря на все развлечения, она нет-нет, да и заговорит о Д., о том, как жаль, что он не с нами. Я ничего не отвечу – она замолчит смущенно, переменит тему, но скоро снова забудется.

– А хочешь, мы тоже поедем в Милан? – И на это я не ответил. Как объяснить ей, (и стоит ли?) что Демианов остался со мной, в моем сердце, и вместе с тем, исчез вовсе. Нет теперь того Демианова, что был моим, а есть совсем другой, тот что с Мышонком и Вольтером в Милане или в Турине с графиней и каноником, или еще с кем-то и где-то.

Ночевали у нашего капитана в рыбацком домишке. Ужин готовили на костре, прямо на берегу. Какой-то особенный суп нам Пьетро сварил, там и помидоры и ракушки и бог знает что еще. Мы с А. уплетали за обе щеки. Как жаль, что нет с нами… ох, это я не то.

30 ноября 1910 года (понедельник)

Ночью очень замерзли. За завтраком мы с А. уже мечтали, как будем отогреваться весь день в горячей ванне, устроенной природой, но Пьетро завлек нас плыть с ними, рыбачить на глубине. Обещал показать необыкновенную красоту. Я думал отправиться с ними без Анны, но она не пожелала одна оставаться. На яхте она все время дрожала, бедняжка, на палубу не выходила, а я несмотря на резкий ветер, довольно быстро разогнал кровь работой. Мне было не скучно, но беспокоясь за Анну, я уж пожалел было, что не остались. Но увидев то, ради чего нас затащили далеко в море, перестал себя корить. Коралловый риф! Вот что Пьетро так страстно желал нам продемонстрировать. И бог свидетель, он был прав! У капитана оказалась специальная маска – что-то вроде ведра с прозрачным донышком. Я и представить себе не мог ничего подобного! Рыбы, окрашенные, словно райские птицы и как много! А сам коралл будто искусственно создан каким-то новым художником, смелым и слегка безумным. Пьетро что-то страстно старался объяснять. Я понял, что весной, когда вода потеплеет, можно будет нырнуть поглубже, и там увидеть нечто еще более удивительное. Мы втроем поддержали Анну и она тоже посмотрела. Ее происходящее под водой увлекло настолько, что стала уговаривать нас позволить ей нырнуть хоть на минутку. Разумеется, никто не согласился. Пьетро уговаривал ее: «Летом, сеньора Анна, летом мы будем здесь снова!» – Она посмотрела печально – маленькая девочка, расстроенное дитя, не получившее желанного подарка:

– Летом я уж, наверное, не смогу.

– О! Бамбино! Сестра и мать позаботятся о бамбино!

Но я подумал: «Анна, пожалуй, права. Она, вероятно, будет кормить и ей станет не до путешествий». Ну, ничего. Только бы все разрешилось благополучно. А там уж у нас вся жизнь впереди. Ночью помогал управляться с сетями и парусом. Рано утром причалили к Сорренто с горой свежей рыбы.

1 декабря 1910 года (вторник)

Отсыпались у наших. Вдруг шум, переполох. Вскочили. Что такое?! – Отец приехал!

Они уединились с Анной на несколько часов. Не знаю, о чем был у них разговор. Требовал он отчета о нашей новой жизни, или просто наслаждался обществом дочери после долгой разлуки, она не посвятила меня. Потом настала моя очередь. Я не без некоторого содрогания вошел к нему. Пожал мне руку, усадил, справился о здоровье. Я почему-то стал подробно отвечать об Аннином, как она ест, как спит и что сказал доктор. Он улыбнулся.

– Не скучаешь ты здесь в женском обществе?

Пришлось ответить, что скучаю немного. Ведь, кажется, неловко было бы открыто признать довольство такой жизнью.

– А я тебе приехал здесь место устроить. Займешься делом. А женщины пусть уж сами управляются. Благо их теперь много.

Вот, думаю, и конец нашим медовым месяцам! Но только Пэр-Сури открыл рот, а я приготовился внимать ему о поприще мне уготованном, вбегает Анна.

– Папа! Прости! Саша! Нам телеграмма из Милана!

– От Миши? – Это у меня невольно вырвалось.

– Нет. Жанна и Жильбер зовут на свадьбу! Уже в четверг! Я побегу к нам, собираться! –Поцеловала отца, меня и убежала.

П.-С. сказал:

– Ну, раз вы едете, то позже дела обсудим. Я к вашему приезду, как раз, все улажу. – Потрепал мне волосы мягкой рукой и пошел к жене. А я поспешил догонять Анну.

Догнал. Выходим на свою улицу, видим, у нашей двери стоит кто-то. Я сразу узнал кто, и остановился. Сказал Анне:

– Видишь? Это та самая девушка, возлюбленная Пьетро. – Анна почти ничуть не сконфузилась.

– Ну что ж теперь делать? Идем.

Я говорю:

– Может, переждем немного? Вдруг она уйдет?

– Нет уж! Нам нужно домой. Мы должны в Милан собираться. Ну, не бойся, – взяла меня под руку.

Приблизились. Моя «спасительница» весело поприветствовала нас. Я, дурак-дураком, сходу извинился и заявил, что не говорю по-итальянски. Она же, чистая душа, закивала, заулыбалась еще шире.

– Да, да! Я знаю, вы иностранцы. Я говорила с мужем, вашей сестры. Как ее здоровье? Сеньора Демианоф, я правильно говорю? Я принесла ей сушеных персиков!

Вот это да! Нам с Анной пришлось объясняться кое-как, что та часть семьи – господин Демианов со своей беременной супругой, вот именно, с моей сестрой, уехали в Милан. (Анну эта полуложь рассмешила, а мне даже жутковато немного сделалось) А тут вот теперь мы живем.

– О! Тогда эти персики для вас, сеньора! Возьмите, прошу вас, возьмите!

Мы пригласили милую девушку войти. Я от смущения не знал, куда глаза девать. Уж слишком она добра и простодушна. А Анна ничего. Стала угощать ее кофе, рассказывать, что мы тоже в Милан едем на свадьбу к друзьям. А тут и Пьетро является с обедом для нас. Весело закусили все вместе. Пьетро знаками дал мне понять, что никогда не видел от своей знакомой такого к себе расположения. Вышли от нас вдвоем. Пусть будут счастливы.

Суетились до полуночи, укладывая багаж. Уже в постели Анна прижалась ко мне покрепче, спросила:

– Ты рад?

Я понял, что она подразумевает: рад ли, новой встрече с Демиановым? Я ничего не ответил. Поцеловал ее, пожелал доброй ночи. А что тут можно сказать? Сам не знаю, как мы теперь увидимся с ним. Что говорить? Как смотреть? Мой Демианов теперь со мной навсегда. А там-то кто будет? И не ехать нельзя.

2 декабря 1910 года (среда)

Пэр-Сури провожал нас. Анна звала и его поехать, но нет – дела. Что-то он для меня придумал? До поры не хочет говорить. – Вернетесь, тогда и обсудим все, как следует.

У меня сердце заходится от мыслей, как он решил мою судьбу. Но вида стараюсь не подавать даже Анне. Она, поняла ли мое настроение, или просто надоело ей натыкаться на стену молчания, о Демианове больше не заговаривает. В вагоне много болтали о крещеной нами троице, не разладилось ли у них? Какая участь ждет их тройственный союз после свадьбы? Как там Даг себя чувствует? О том, что отец для меня планирует, ей он тоже не говорил. Эта наша поездка – последний глоток привольной жизни.

Ап.Григ. встретил нас объятьями и новостями. В его изложении вся история так выглядит: Возлюбленный Дага выгодно женится на их общей подружке, т.к. подружка от Дага без ума, а брак заключается только из родительской корысти, то все они втроем едут в свадебное путешествие в Америку.

– А как же вы останетесь без врача? И, кажется, вовсе не расстроены. Уже нашли другого доктора?

– Ничего подобного! Я тоже еду в Америку! И тоже, в своего рода, свадебное путешествие.

Оказывается, Вольтер везет покорять Америку своих Миланских фаворитов. Но кто из них придаст его вояжу свадебности, он еще не решил толком. Я все озирался, прислушивался к звукам из соседних комнат, но молчал. Анна спросила:

– А где Михаил Александрович?

– Черт знает что за история! Привез какого-то птенчика, не братец ли твой, дева Мария? Объявил, что срочно им в Москву нужно, взял денег и укатили. Вчера проводил. Тут я не удержался:

– А как же наследство, драгоценности?

– Ну, милый мой! Это долгая история. Больше для адвокатов и развлеченье и нажива. Подождем годков пять, может, что и выйдет.

Значит уехали. Вот и всё…

Вот и всё.

А чего я ожидал? Поверите ли? Как раз чего-то подобного. Мой Демианов теперь нематериален, только образ остался. Воспоминанье, впечатленье. Всегда свежее и всегда ускользающее.

Зашли к Жанне. Даг тоже там, глаза сияют. Расцеловались со всеми, поздравили и тут же откланялись – слишком велика у них предсвадебная лихорадка, не до нас.

3 декабря 1910 года (четверг)

Здесь, в Италии, 15-е декабря.

Католическая свадьба – совсем не то, что наши. В церкви светло, вокруг аналоя не водят. Жених и невеста стоят по обе стороны от священника и говорят торжественную клятву. Родственники с гостями сидят на скамьях. И я сижу рядом с Анной и Вольтером. И вспоминаю молебен только для нас двоих о начале дела Михаила и Александра.

«…в чем клялись мы оба именем Господа, говоря: "Господь да будет между мною и между тобою"…»

Год почти прошел с тех пор, как явился в мою жизнь Демианов. О! Как изменилась она за этот год. И сам-то я как изменился! Увидимся ли, нет ли снова? Что ждет меня впереди? Ничего не знаю. Но всё, что приобрел от тебя, учитель, друг, супруг мой, сохраню в сердце своем и пронесу до конца. Даю тебе в том торжественную клятву.

Очень жаль, что не вел я в этот год дневника. Впрочем, что за беда? Всякий день, всякий час, всякую минуту помню. Придя из церкви, сяду и все запишу, за весь год, каждый день чтобы был заполнен, как это он делает, Михаил Александрович, Миша, мой Демианов.

контакты

Сайт автора:

www.kolosow.com

С автором можно связаться по электронной почте:

renouveau@yandex.ru