О женской стыдливости

Что родилось вначале, нагота или стыдливость? Этот вопрос занимал древних авторов, а характер ответов на него определил наше видение проблемы вплоть до XX века. В книге Андре Гендона говорится, например, об опытах, которые проводились с целью доказать, что не стыдливость вызвала необходимость в одежде, а одежда породила представление о стыдливости. В Библии на вопрос о том, что появилось раньше, дается прямой ответ: «И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги» (Быт. 3, 7). Вопрос, таким образом, разрешается: вначале была нагота, но она не оскорбляла ничей взгляд. Это была мифическая не-стыдливость, когда нагота не воспринималась как таковая и не возбуждала ни стыда, ни стеснения. Стыдливость и бесстыдство неразлучны, как две стороны монеты, появляются они в сознании одновременно.

Для Древней Греции здесь также нет никаких сомнений, но совсем с другой стороны. Изначально появились стыдливость и стыд. Платон пишет в книге V своей «Республики»: «Еще совсем недавно видеть обнаженного мужчину казалось грекам смешным и неприличным. Некоторые варвары считают так до сих пор». Стыдливость связана здесь с варварством. «У жителей Лидии, как и у других варваров, считается, что тот, кого увидели обнаженным, опозорен, даже если речь идет о мужчине», — пишет Геродот. А варварство — признак древнего происхождения. «Многие черты жизни древних греков свидетельствуют о том, что их образ жизни в прошлом был сходен с современными варварскими народами», — пишет Фукидид в книге «Пелопоннесская война». И здесь вопрос тоже решен: стыдливость и стыд свойственны диким народам, отказ от них, хотя бы на стадионе, — признак цивилизованного общества.

Божества Стыдливости (Айдос) вернулись на небо вместе с божествами Справедливости (Немезидой, Астреей), когда наступил пятый, железный, век человечества и у людей исчез всякий стыд. Гесиод, очевидно, сожалеет об этом. А Ювенал, несколько веков спустя, шутит: конечно же богиня Стыдливость жила на земле в век Сатурна. Тогда женщины были крепкие, сильные и кормили детей большими грудями. Если бы мы увидели такую женщину обнаженной, мы испытали бы ужас, подобный тому, что внушает сам Сатурн своими детородными органами. И снова стыдливость — признак варварства, а цивилизация связана с освобождением от стыдливости.

Однако не следует воспринимать этот миф в контексте христианской традиции. Античная стыдливость не сводится к боязни наготы. Она обозначает некую общественную добродетель, чувство, которое запрещает причинять зло другому человеку. Стыдливость и целомудрие для женщины то же, что честь для мужчины. Платон пишет о том, что Зевс даровал людям стыдливость, чтобы они жили в городах, не предаваясь междоусобным раздорам. Ювенал говорит о том, что стыдливость улетела на небо, когда среди людей стало много воров и клятвопреступников. Если уйти от исторической точки зрения, то мы можем увидеть здесь все то же представление о земном рае, где царили изначальная невинность и нагота.

К античному представлению о стыдливости восходит мысль, что стыдливость — это архаическая добродетель, которую люди утратили, так как стали склонны к пороку. Во время пурификаций, которыми цензоры Марк Валерий Мессала и Гай Кассий Лонгин завершили свою деятельность ((154 год до Р.Х.), на алтаре Юпитера на Капитолийском холме выросло фиговое дерево. Пизон, который в 149 году стал трибуном плебса, провозгласил, что это чудо указывает на гибель античной стыдливости и на порчу нравов. Может быть, он так решил, потому что именно при этих цензорах был построен первый римский театр? В любом случае есть что-то обнадеживающее в том, чтобы точно знать дату начала порчи нравов: во все времена моралисты упрекают в этом своих современников.

Мифы формируют наше сознание и определяют наше поведение гораздо сильнее, чем реальные исторические факты. Не хочу преувеличивать роль классической оппозиции иудеохристианской и греко-римской культуры, однако эта оппозиция все же определяет в общих чертах два типа отношения к наготе и стыдливости, которые проходят сквозной нитью через всю историю развития одного и другого менталитета.

В христианском Средневековье стыдливость связана с осознанием наготы, и нагота здесь всегда бесстыдна. Целомудренная нагота соотносится лишь с предысторией, с временами не-стыдливости, и она исчезает, как только появляется осознание наготы. С этого момента стыдливость проявляется в характере одежды, а для женщины ее признаком становится покрывало. Ветхий Завет боится женщин-искусительниц и дает множество примеров женского бесстыдства: жена Потифара, развратная жена из Притчей Соломоновых, Далила… Столкнувшись с ними, именно мужчины выказывают образцы стыдливости, например Иосиф. И вот уже Книга премудрости Иисуса, сына Сирахова говорит: «Благодать на благодать — жена стыдливая» (Сир. 26:18).

И наоборот, если нагота не кажется чем-то постыдным, как это было у греческих атлетов и в некоторых обстоятельствах это бывает в наши дни, тогда становится возможным говорить о целомудренной, стыдливой наготе. Но такое представление о наготе соотносится прежде всего с мужчинами. Стыд из-за наготы — женская добродетель, а мужчины гордятся тем, что свободны от такого стыда. Все анекдоты на тему наготы основаны на том, как взгляд другого человека делает ее постыдной, унизительной, а иногда и, наоборот, невинной. Стыдливость здесь — божественного происхождения, она абсолютна и непреходяща.

ЖЕНЩИНА ВЗАПЕРТИ

Исторические времена начинаются с появления письменных или изобразительных свидетельств. На них человек носит какую-то одежду, хотя бы для того, чтобы прикрыть половые органы. Нагота предстает как исключение, она введена в строгие рамки и требует обоснования. Нагота может служить опознавательным признаком тех или иных социальных слоев. Теофраст в книге «Характеры» (§ 4) насмехается над «мужиком», который задирает плащ так высоко, что видна его нагота. Покрывало — отличительный знак богатой, знатной, неработающей женщины. Той, кому нужно работать, покрывало мешало бы.

Уделять внимание одежде особо важно для женщины, так как ее репутация зависит от того, насколько ее считают целомудренной и стыдливой, тогда как репутация мужчины зависит от его доблести и чести. Платон считает естественным такое разделение. По его мнению, оно должно отражаться в песнях, подходящих для мужчин или женщин. В книге «Законы» (VII, 800) он пишет, что в песнях для женщин должна отражаться их склонность к сдержанности и пристойности, а в песнях для мужчин — склонность к удали и великодушию.

Сексуальная притягательность воздействует в первую очередь на зрение. Обнаженная женщина воспринимается как искушение. Для того чтобы защитить женщину от посягательств, необходим некий барьер; она должна быть укрыта одеждой или стенами жилища. Спальня — укромное место для супружеской четы, гинекей — укромное место для женщины. Когда женщина сталкивается с мужчиной, то вместо стен ее защищает покрывало.

Геродот рассказывает в книге 1 своей «Истории», что Кандавл, царь Сардов в Лидии, был влюблен в свою жену и всем рассказывал о ее красоте. Его министр и фаворит Гигес не верил рассказам, и тогда Кандавл предложил ему взглянуть на нее обнаженную. Гигес вскричал: «Как только женщина снимет рубашку, она лишится и стыдливости!» В его представлении женщина не может быть укрыта покровом целомудренной наготы. Кандавл провел Гигеса в спальню. Царица разделась, так как считала, что она одна, и тут заметила Гигеса и застыдилась. В отместку она предложила Гигесу: или он убьет царя и завладеет царством, или же будет убит сам. Так Гигес завладел и короной, и царицей.

Несомненно, что легенда возникла для того, чтобы оправдать узурпатора и убийцу. Но в ней очень наглядно связываются женская стыдливость и целомудрие. Для царицы показаться обнаженной — то же самое, что изменить, а измена может быть наказана только смертью и новым браком. Когда царь ввел Гигеса в свою спальню, он уже сделал его мужем царицы. Спальня — высшее воплощение женской стыдливости и целомудрия, и тот, кто позволил проникнуть туда чужому мужчине, карается смертью.

Дело в том, что спальня — это такое место, где женщине позволено не быть стыдливой. Такое возможно только здесь, и поэтому спальня должна быть надежно защищена от чужого вожделеющего взгляда. Представление о существовании покрывала стыдливости находим «от противного» в том совете, что жена Пифагора Теано дала некой новобрачной: пусть она снимет покров стыда вместе с одеждой, а после акта любви наденет и то и другое. О какой одежде идет речь? «О той, надев которую я имею право называться женщиной», — так передает Диоген Лаэртский эту историю в своей книге «Жизнь философов» (кн. VIII. Пифагор). Таким образом, обнаженная женщина остается одетой в невидимую рубашку, которую, однако, надлежит снять во время полового акта. Стыдливость обнаженной передается в жестах, которыми она сдерживает мужчину, пытается себя защитить, выдает свое смущение и которые со времен Античности прочно вошли в традицию изображения стыдливой нагой женщины в искусстве.

Есть область жизни, в которой стыдливость царит абсолютно, — это половые сношения. Греков невероятно шокировало, что некоторые народы не видят ничего постыдного в том, чтобы совокупляться прилюдно. Геродот пишет о некоторых племенах с Кавказа, что они «как животные совокупляются на виду у всех». Афиней Навкратийский в «Пире мудрецов» (кн. XII, гл. XIV) совершенно необоснованно упрекает этрусков в том, что они развратили греческих колонов в Италии. Для этрусков нет ничего оскорбительного в том, чтобы быть застигнутыми во время полового акта. Если кто-то придет к другу, когда тот занимается этим делом, то привратник просто ответит, что он как раз сейчас сношается. То же самое они делают при всех на пирах, в лучшем случае просто прикрывшись плетеными ширмами. Здесь задет греческий идеал чувства меры во всем. Геродот подчеркивает, что варвары ведут себя «как животные», а этруски оказываются «чрезмерно сластолюбивы». Чрезмерность сама по себе не порок. Но если она царит на пирах или на войне, грек отдает себе отчет, что под угрозой оказывается «цивилизованность». Он не позволит порядочной женщине присутствовать на подобных сборищах. Во время полового акта «чрезмерность» выходит на свободу. Ей можно предаваться в полной мере… но без свидетелей.

Эвфилет женился и, как все афиняне, очень боялся, что жена изменит ему. Когда родился первый ребенок, он решил, что узы супружества уже настолько крепки, что можно дать жене некоторую свободу. Доверяя ее «сдержанности», он выделил ей помещение на первом этаже — оттуда она могла ходить купать сына, не боясь упасть с лестницы, а сам поселился на втором этаже и там же устроил супружескую спальню.

Это оказалось грубой ошибкой. Разумеется, честная супруга выходит из нижнего гинекея только наверх в спальню, но как проследить за ней? Во время похорон матери Эвфилета его жену заметил Эратосфен, охотник до женщин. Он подкупил служанку, чтобы та уговорила госпожу впустить его. В результате супруга Эвфилета заперла мужа на ключ на втором этаже, а в своих покоях принимала любовника. Эратосфена выдала его бывшая любовница; он был застигнут на месте преступления, и Эвфилет убил его. Об этом рассказывает оратор Лисий в судебной речи «Об убийстве Эратосфена».

Стыдливость женщины ограничена, с одной стороны, местом, в котором она имеет право пребывать (гинекей), а с другой стороны, поступками, которые она не имеет права совершать (внебрачная связь). Любой выход из дома, какой бы серьезной причиной он ни был вызван (как, например, похороны), любое появление на людях делают ее добычей злонамеренных мужчин. У Гомера в «Одиссее» (песнь VIII, ст. 324) «стыдливость», «пристойность» в первую очередь обозначают необходимость оставаться дома:

Жизнь в затворничестве — знак того, что женщина стремится соблюдать приличия. У замужней появляются некоторые поводы выйти из дома. Но, овдовев, женщина может рассчитывать только на прогулку во внутреннем дврре. Девственницам следует жить вдали от чужих взглядов и в отдалении от мужчин из своей семьи. Для девушек жизнь в затворничестве — залог того, что они хранят невинность. Когда Исхомак, герой «Домостроя» Ксенофонта (гл. VII, § 5) говорит Сократу о своей жене, он гордится, подобно мольеровскому Арнольфу, ее добродетельным неведением:

«Что может она знать, Сократ, ведь я взял ее из дому, когда ей не было и пятнадцати лет. Она жила под строгим надзором и не могла видеть ни малейшей дурной вещи, не могла слышать ни о малейшей дурной вещи, не могла задавать ни одного дурного вопроса».

Античные свидетельства производят удручающее впечатление. Жизнь свободной женщины, не рабыни, ограничивалась порогом дома. Те, что ходили по улицам, считались развратницами. «Женщине приличествует оставаться дома, а не проводить время на улице», — пишет все тот же Ксенофонт. Дом — это та «служба», которую божества определили для женщины, и они же карают мужчину, который занимается женской работой дома, а не своей, за стенами.

Стыдливость — необходимое качество супруги. Она живет в затворничестве, а если выходит на улицу — надевает покрывало. Это ее нравственный долг, даже если формального требования прикрываться нет. Греческие источники приводят немало свидетельств такого положения свободной женщины. В каждом городе свои требования и свои уступки. В некоторых городах есть даже специальные должностные лица «гинекономы», в обязанность которых входит следить, как соблюдаются законы против роскоши и женской распущенности. Провинившиеся наказываются штрафом или кнутом. Пиларх в «Историях» (кн. XXV, дошедшая до нас в пересказе Афинея Навкратийского) пишет, что в Сиракузах свободные женщины не имеют права появляться на улице после заката, а днем они выходят только в сопровождении служанки и с разрешения гинеконома. Плутарх в «Жизни Солона» рассказывает, что Солон обязал афинских женщин появляться на улице только на колеснице с факелом впереди. Конечно, трудно судить, насколько строго исполнялись все эти правила и обязательства, однако они знак всеобщей подозрительности по отношению к женщине на улице.

Следуя современной терминологии, мы бы сказали, что все эти свидетельства говорят о внимании к благопристойности, а не о стыдливости, потому что поведение женщины здесь мотивировано общественными установлениями, а не внутренними побуждениями. Однако воспитание превращает эти правила во внутреннюю привычку. Женская стыдливость формируется здесь из сдержанности в поведении, одежде, словах.

Федра, героиня трагедии Еврипида «Ипполит», не осмеливается признаться своей кормилице в том, что любит Ипполита. Старушка думает, что она страдает из-за какой-то постыдной болезни, «той, в которой нельзя признаться». Такими болезнями должны заниматься женщины. «Но, если твоя болезнь такова, что можно сказать о ней мужчине, сделай это, чтобы можно было позвать врача». Возможно, что гинекологическими заболеваниями занимались в те времена женщины-повитухи, однако добропорядочной супруге все равно стыдно рассказать о своей болезни.

Такая же сдержанность в словах царила и по отношению к половой жизни. Геродот рассказывает в «Историях» (кн.1) об осуждении Писистрата. Афинский тиран женился второй раз. У него уже были дети, и он не хотел других, поэтому он соединялся с женой только противоестественным способом. Она никому не рассказывала об этом до поры до времени, а потом призналась матери, возможно, под ее давлением. Мать тут же рассказала об этом отцу, он возмутился, вошел в союз с оппозиционной партией, и Писистрат был изгнан из Афин. И здесь признание, пусть и сделанное женщиной женщине, дается с трудом и вынужденно.

Оставаться дома приличнее, чем выходить на улицу. Только ли о стыдливости идет здесь речь? Гинекей — не восточный гарем, он не заперт на ключ. Словом «гинекейон» обозначено просто место обитания женщин в доме, как словом «андройон» место обитания мужчин. Для того чтобы иметь возможность так поделить дом, нужны известные средства, а значит, это деление — признак принадлежности к определенному социальному слою.

Девушек и женщин удерживают дома общественные установления. В комедии Аристофана «Лисистрата» героиня — Лисистрата — жалуется, что на ее призыв собралось не слишком много женщин. Но другая героиня, Клеониса, возражает ей: женщине не так легко уйти из дому, у нее очень много дел, надо заботиться о муже и о ребенке, заниматься рабами. Она не говорит о том, что из гинекея выйти запрещено, и дальнейшее развитие действия подтверждает эту свободу: женщины приходят на собрание к Лисистрате.

Правда, вскоре мы узнаем, что это работающие женщины: продавщицы перца, овощей, торговки чесноком, трактирщицы, булочницы. Афинянку удерживает дома в гинекее не благопристойность и не стыдливость, а осознание своего социального статуса. Работать за стенами дома, чтобы прокормить семью, — удел женщины низкого сословия. Так в Древней Греции мы уже находим одну из важнейших составляющих стыдливости, которая просуществует вплоть до самого недавнего времени: стыдливость есть отличительный знак высокого социального положения. Именно поэтому далеко не все женщины готовы согласиться с утверждением феминисток, что стыдливость навязана женщине мужчинами и от нее надо избавиться.

То же самое и для девушек. Они не заперты в гинекее, но выйти из него означало бы погрешить против стыдливости. В трагедии Эсхила «Прикованный Прометей» Океаниды решаются нарушить отцовский запрет и рискнуть своей честью, чтобы поддержать Прометея. Скрежет цепей над Кавказом «изгнал из нашего сердца стыдливость, и мы примчались к тебе босиком на крылатой колеснице», — говорят они. Нарушение очень серьезного запрета подчеркивает, как велика их дружба с Прометеем.

Здесь выход из дома предполагает отказ от стыдливости. В другом произведении, наоборот, стыдливость надевается как доспехи. Парфений Никейский а книге «О любовных страстях» рассказывает, как Арганто в Кеосе отправлялась на охоту со сворой собак. Скандальность ее поступка несколько смягчалась тем, что она напоминала собой Артемиду, богиню-охотницу. Девушка была дикой и свирепой. Ее полюбил Рез, но она, «удерживаемая стыдливостью», не давала разгореться в своем сердце ответной страсти. В конечном счете Рез победил ее сопротивление, но все окончилось хорошо, потому что она стала женой Реза.

Выход из дома неизбежно приводит к утрате девственности. В комедии Менандра «Самиянка» молодой Мосхион возвращается домой и видит, что соседская дочь Планго вместе с другими женщинами чествует на крыше дома Адониса. Никого не удивляет, что Планго оказывается беременной. Не зря Аристотель в «Истории животных» (кн. VII, гл. I, 518Ь) писал, что девушки во время первой менструации нуждаются в особом надзоре. В это время они испытывают очень сильное желание плотской любви, и если познают удовольствие такой любви, то желание останется у них на всю жизнь. Бесчестье порождено не самим поступком, а тем, что все знают о нем. Деянира, героиня трагедии Софокла «Трахиниянки», желая хитростью вернуть своего мужа Геракла, говорит: «Самые бесчестные поступки никого не бесчестят, если они совершаются в тени».

Однако коль скоро о бесчестье узнали, то жертва его рискует жизнью, даже если всем очевидна ее невиновность. Диодор Сицилийский рассказывает, что Гиппомен, афинский архонт, узнав, что его дочь изнасиловал какой-то незнакомец, запер девушку в стойле голодной лошади и лошадь сожрала ее. Такое наказание было сочтено чрезмерным, но и законы предписывали строгое воздаяние тому, кто был неосторожен. Законы Солона разрешали продавать дочь или сестру, если она «сошлась» с мужчиной до замужества. (Об этом пишет Плутарх в «Жизни Солона».) Греки считали, что за девушками надо следить строже, чем за замужними женщинами. Геродот пишет с изумлением, что фракийцы строго следят за своими супругами, но позволяют девушкам гулять без присмотра («Истории», кн. V, гл. VI).

Женщине, чтобы погубить свою репутацию, достаточно просто присутствовать в том или ином месте. Например, на пиру. После еды мужчины остаются одни и медленно пьянеют, и в это время к ним допускаются лишь танцовщицы, музыкантши, куртизанки — все те, кто предназначен услаждать пирующих. На пиру нет места стыдливости. И если среди пирующих находится женщина, то все считают ее проституткой.

Некую пленницу из Олинфа, свободную по положению, красивую и «сдержанную», привели на пир, который давал македонец Ксенофрон. Когда началась традиционная попойка, она отказалась пить и петь вместе с мужчинами. Но разве может чужестранка, ненавистная богам, пленница, быть такой стыдливой? И каково будет пирующим чувствовать на себе взгляд женщины, которая не участвует во всеобщем разгуле? Слишком целомудренную пленницу велели бить кнутом. Об этой истории рассказывает Демосфен в обвинительной речи против одного из пирующих, Эсхина. Возможно, что краски здесь сгущены. Однако Эсхин, даже искажая факты себе в оправдание, не скрывает своего убеждения, что пленница не может быть такой же стыдливой, как гражданка полиса.

Чтобы скомпрометировать женщину, достаточно подтвердить, что она была на пиру. В IV веке до Р.Х. в Афинах племянник умершего Пирра задумал отобрать наследство у дочери покойного. Конечно, она была первоочередной наследницей. Чтобы оспорить ее права, следовало просто поставить под сомнение, что она действительно дочь Пирра. Племянник заявил, что его тетя, жена Пирра, была распутницей, и кто знает, от кого она родила дочь? «Разве пойдет честная женщина на пир вместе с мужем, разве будет она веселиться с иноземцами, особенно с первыми встречными?» Мы не знаем, чем закончился этот процесс, но он подтверждает, что одно только пребывание в определенном месте может лишить уважаемую женщину доброго имени.

Но некоторые женщины обращают это себе на пользу. Парфений Никейский рассказывает, что некая троянка Лаодика была влюблена в грека по имени Акамас. Она не смела из стыдливости признаться ему в своей страсти. Правитель Даданоса взялся помочь ей и пригласил на пир, где был Акамас. Ему представили Лаодику как любовницу короля, а он, в обычаях своего народа, не мог даже предположить, что имеет дело с честной женщиной. Так ей удалось утолить свою страсть с мужчиной, который не посмел бы лечь с ней, если бы знал ее истинное социальное положение.

Такая поразительная история очень точно характеризует древнегреческую культуру. В Книге Есфири, в Библии, рассказывается о царице Астинь, отказавшейся прийти на пир к Артаксерксу. Но ее поведение было расценено как знак презрения, а не стыдливости. Ни царь, ни его помощники не видят ничего бесчестного в том, что женщина присутствует на пиру с мужчинами. Геродот удивляется, что у кавнийцев женщины и дети пируют вместе с мужчинами, но у римлян и этрусков это тоже было принято, за что их обвинял в безнравственности Афиней Навкратийский.

Таким образом, критерием женской стыдливости становится отношение к ней мужчины. Если ситуация такова, что мужчина может владеть собой в полном соответствии с идеалом меры, который пронизывает всю древнегреческую культуру, то женщинам дозволяется присутствовать и на исключительно мужских собраниях. Таковы, например, соревнования на стадионе, где мужчины целомудренно обнажены. Но если мужчины готовы предаться «чрезмерности», то присутствие женщины среди них ведет к позору. То же и в военном лагере, где воины находятся в своем мужском обществе.

Проникнуть в военный лагерь для женщины так же недопустимо, как было недопустимо для Гигеса оказаться в супружеской спальне царя. В трагедии Еврипида «Ифигения в Авлиде» женщинам приходится несколько раз нарушить этот запрет. Они испытывают стыд. Хор женщин говорит, что, при взгляде на героев, у них

Когда Ахилл видит Клитемнестру, вышедшую из комнаты, чтобы поговорить с ним (она думает, что он просил руки ее дочери Ифигении), он восклицает «отступая в изумлении»:

Мать Ифигении благодарит Ахилла за то, что он соблюдает правила благопристойности, и воин подтверждает:

Клитемнестра узнает, что никакой просьбы о женитьбе на Ифигении не было, что это — только уловка Агамемнона, задумавшего заманить в Авлиду Ифигению, чтобы там принести ее в жертву. И тогда Клитемнестра краснеет, но не от возмущения, а от стыдя, что она заговорила с воином.

При этом Клитемнестра немолодая и замужняя женщина. Каково же должно быть Ифигении, пришедшей в лагерь, чтобы уговорить воинов пощадить ее. И Клитемнестра говорит Ахиллу:

Встретившись с Ахиллом, Ифигения хочет бежать от стыда. Но мать советует:

Мы видим сразу несколько упоминаний о стыдливости. Появление Ифигении в военном лагере должно быть обосновано как следует: сначала о стыде только упоминает хор, потом мать разговаривает с Ахиллом, и лишь после всех этих предосторожностей в лагере появляется сама Ифигения, и появление ее оправдано тем, что она хочет молить Ахилла о помощи.

Военный лагерь, как и пир, место, где царит «чрезмерность».

говорит Ахилл.

Но дома, в мире цивилизации и меры, женщина опять допускается к целомудренной наготе мужчины и без ложного стыда предлагает гостю помочь ему в омовении. Она чувствует себя в полной безопасности, нет никакой угрозы для нее: ее защищает само место. Споры по поводу того, обнажены или нет при омовении половые признаки гостя, кажутся мне беспочвенными. Уже тот факт, что гостя может омывать как служанка, так и дочь хозяина, говорит о том, что наши современные представления о стыдливости здесь не годятся.

Приведу еще лишь один пример, когда гость получает омовение из рук женщины: речь идет об Одиссее, пострадавшем, когда морская пена выбросила его на прибрежные камни («Одиссея», песнь VI, ст. 221 и далее). Здесь, казалось бы, дело обстоит иначе: Одиссей отвергает помощь и не желает выставляться обнаженным перед «прекраснокудрыми девушками». Он соглашается только на помощь пожилой женщины. Я присоединяюсь к тем исследователям, которые считают, что Одиссей стыдится не наготы, а телесного безобразия, не отвечающего канонам атлетической красоты. А взгляд женщины, чье тело тоже обезображено, пусть и старостью, не оскорбляет его. Дюер и некоторые другие считают, что здесь речь идет о стыде наготы, однако другие примеры у Гомера свидетельствуют об обратном.

Итак, женская стыдливость в Античности носит активный характер, а правила пассивной стыдливости существенно отличаются от наших и зависят от того, идет ли речь о месте, где царит «чрезмерность» (hybris), или о месте, где обитает собственно «стыдливость» (aidos).

ЖЕНЩИНА ПОД ПОКРЫВАЛОМ

Когда женщина выходит из места затворничества, ее стыдливость должна защищать одежда. Особенно важно это там, где женщине все же предоставляется некоторая свобода. В республиканском Риме женщина имеет право выходить из дома без сопровождающих, зато ей запрещено появляться на людях с непокрытой головой, разговаривать с женщинами, пользующимися дурной репутацией, и посещать игры без разрешения супруга. Одежда должна скрывать женщину: гинеконом в Сиракузах следит за тем, чтобы одеяние было белым и непрозрачным. Открытыми могут быть только ладони и, в некоторых случаях, часть лица или все лицо.

В целом покрывало, как колесница для женщин в Афинах, заменяет гинекей и призвано защитить стыдливость женщины, вышедшей из дому. Покрывало отвечает тем четырем критериям, которые я определил в начале моего исследования: оно признак абсолютной женской стыдливости, связанной с чувством стыда из-за того, что она является объектом вожделения под взглядом другого человека.

Эротизированную наготу может скрыть только одежда. Покрывало, скрывающее всю голову или только волосы, становится отличительным признаком порядочной женщины. Начиная с самых первых письменных свидетельств, времен правления ассирийского царя Теглата-Фалазара I (1115–1077 до Р.Х.), оно рассматривается как отличительный знак социального положения, а не как символ стыдливости. Текст ассирийских законов, о котором идет речь, не раз пытались интерпретировать, в нем много пропусков и темных мест. В любом случае понятно, что некоторые женщины обязаны носить покрывало на улице (в частности, замужние), а некоторым это запрещено (проституткам). Другие могут носить покрывало лишь в специально оговоренных ситуациях: есирту (служанка) надевает покрывало, если идет вместе с хозяйкой, хиеродула (храмовая проститутка), если она замужем. Для нарушительниц предусмотрены суровые наказания: проституткам на голову льют смолу, служанкам отрезают уши. Суровому наказанию подвергается и мужчина, если он не сообщил о нарушении. Однако никаких мер не предусмотрено против замужних женщин или девушек, вышедших на улицу без покрывала. Очевидно, что носить покрывало было вожделенной привилегией. Привилегией общественного положения и статуса замужней женщины: для того, чтобы жениться на есирту, надо при всех покрыть ее голову покрывалом.

Итак, глядя на покрывало с исторической точки зрения, можно сделать вывод, что оно обозначает принадлежность женщины тому или иному мужчине, а также то, что насилие над ней повлечет за собой тяжелые последствия. Правда, такое понимание роли покрывала не объясняет, почему есирту должна покрывать голову, когда идет вместе с хозяйкой.

В эпоху пленения евреев в Вавилоне покрывало носили. Об этом свидетельствуют библейские тексты, восходящие к той эпохе. Сусанна появляется перед судом с покрытой головой, но «беззаконники» велят раскрыть ей лицо, «чтобы насытиться красотой ее» (Дан. 13:32). Однако в более ранних иудейских текстах мы встречаем другие обычаи. Замужняя женщина может появляться с открытым лицом: Сара, супруга Аврама, «прекрасная видом», обращает на себя внимание египтян и их фараона (Быт. 13:11–15). Ревекка, жена Исаака, тоже была красивой, и ее муж, как и Аврам, попытался выдать свою жену за сестру (Быт. 26:7). Если бы у евреев для замужних женщин было принято носить покрывало, то вопрос решался бы проще: надо было бы просто снять покрывала с Сары и Ревекки. И наоборот, именно покрывало вводит в заблуждение Иуду, и он не узнает свою невестку Фамарь, вдову двух своих сыновей. Когда он приходит в селение, то Фамарь «сняла с себя одежду вдовства своего, покрыла себя покрывалом и, закрывшись, села у ворот Енаима, что на дороге в Фамну» (Быт. 38:14). Иуда принимает ее за проститутку, потому что у нее прикрыто лицо; он спит с ней, не узнав, кто она. Значит ли это, что, в отличие от ассирийского обычая, у евреев покрывала носили только проститутки? Было бы слишком смело утверждать такое, может быть, покрывало здесь просто прием, объясняющий, почему Иуда не узнал невестку. Но можно предположить, что некоторые храмовые проститутки, как, например, жрицы Иштар, носили покрывало.

Однако возможно и другое объяснение. Покрывало на лице носят женщины-горожанки, которым не нужно работать. Крестьянке на полевых работах покрывало мешало бы. В проклятии, которое Исайя обращает к Вавилону, он угрожает низвести его дочерей до уровня крестьянок: «Возьми жернова и мели муку; сними покрывало твое, подбери подол, открой голени, переходи через реки» (Ис. 47:2). В Ветхом Завете покрывала носят Сусанна, жена судьи, и Суламифь, жена царя из «Песни Песней». Если считать, что в этой необычной книге есть единый сюжет, то роль женского покрывала можно обозначить таким образом: женщина не носит покрывала на улице, так как говорится, что солнце «опалило ее» (Песн. 1:6). Она ожидает возлюбленного в своем покое, укрытая покрывалом. Однако покрывало не мешает ему разглядеть ее «голубиные глаза», волосы, губы, шею, груди. Трудно предположить, что речь идет о покрывале как о знаке стыдливости. Скорее всего, мы встречаем здесь первое свидетельство того, что может существовать и эротическое покрывало, которое подчеркивает и выявляет женскую красоту.

В других случаях покрывало в Библии играет, как правило, роль ритуального предмета, который носят в определенных ситуациях. Ритуального для людей в тех или иных обстоятельствах, но не во взаимоотношениях человека и Бога, так как перед Богом его снимают. В Ветхом Завете часто говорится о том, что покрывало надевают в знак траура или горя.

У евреев, так же как у римлян и греков, покрывало — часть брачного ритуала. Когда Елеазер сталкивается с Ревеккой у источника, на ней, судя по всему, нет покрывала. Елеазера поражает красота женщины (Быт. 24:16), и он дарит ей золотые серьги (Быт. 24:47). Она следует за ним в Ханаан, и в рассказе об этом не упоминается никакое покрывало. Но вот вдали показывается Исаак, ее суженый, она спрашивает у раба: «Кто этот человек, который идет по полю навстречу нам?» — «Это господин мой», — отвечает раб, и тогда Ревекка покрывает голову (Быт. 24:65). Здесь речь идет, несомненно, о брачном покрывале: жених не может видеть невесту без покрывала, в отличие от ее близких и чужаков…

Таким образом, мы можем лучше понять, в какую ловушку попал Иаков. Он был уверен, что женился на Рахили, и не догадывался, что в брачном покое, куда его проводили, находилась ее сестра Лия. Если бы девушки не могли показаться на глаза чужому мужчине без покрывала, то он и не заметил бы подмены. Равным образом подмена не могла бы произойти, если бы Лия не носила покрывала во время свадебной церемонии. Быть может, из этого обычая и родился второй смысл слова «познать»: жену узнают (потому что с нее снимают покрывало) и одновременно вступают с ней в супружеские отношения.

Гера была ревнивой женой, и, чтобы излечить ее от ревности, Зевс придумал средство особого рода. Он объявил, что женится на Платайе, наяде из Беотии, однако на свадебную колесницу поставил просто деревянную статую под покрывалом. Разъяренная Гера примчалась и сдернула покрывало с невесты, но обнаружила под ним всего лишь кусок дерева. Она усвоила урок и помирилась с мужем. С тех пор на близлежащем Киферийском холме воздают почести супругам Гере и Зевсу. Эту легенду рассказывает Павсаний в книге «Описание Греции» (кн. IX, гл. П1).

И в греческой, и в римской традиции существует символическое свадебное покрывало — «хеанос», «калумма», «калуптра». Происхождение такого покрывала имеет достойные мифологические корни: Гесиод пишет, что сама Афина надела покрывало на Пандору, первую женщину, прежде чем показать ее богам («Теогония», ст. 574).

Исследователи долго спорили, каков смысл подобного покрывала и в какой именно момент брачной церемонии оно надевалось. Многое прояснилось после того, как в 1956 году была найдена, а в 1969-м — опубликована комедия Менандра «Самиянка». Сейчас многие сходятся на том, что невеста была под покрывалом в брачном шествии, когда кортеж сопровождал ее к жениху, и что покрывало носило характер оберега от «дурного глаза». Во время брака Роксаны и Александра невеста была под покрывалом, пока не легла на брачное ложе. Это, конечно, особый, хотя и очень известный, случай. Изображений брачного покрывала очень мало, и нам трудно представить себе, как оно выглядело: закрывало ли лицо или только волосы.

На третий день свадьбы отец жениха устраивал пир, и на пиру с невесты снимали покрывало и показывали ее гостям. В редких случаях и супруг видел ее в этот момент впервые. Снятие покрывала сопровождалось торжественным вручением подарков и непристойными шутками. В шутливых стихах снятие покрывала с невесты часто связывается с потерей девственности. Такое «предшествующее представление» нового полового статуса носит и характер инициации: подарки, врученные в момент, когда новобрачная открывает свое лицо, называются «дарами выкупа» и как бы определяют новое имя той, что станет теперь женщиной. Надо ли здесь видеть некое «стыдливое и публичное» действие, предваряющее то, что произойдет ночью втайне, как об этом пишет Джулия Сисса в книге «Девственное тело. Девственность в Древней Греции»? Или, как считает Франсуа Лиссараг, речь идет об определенной театрализации церемонии, для того чтобы зафиксировать брак при свидетелях, так как другого способа определения нового гражданского состояния не было? (Исследователь пишет об этом в статье «Взгляды на брак в Древней Греции», 1999.) В любом случае здесь выносится напоказ то, что скрыто от глаз и принадлежит только двоим супругам. Можно себе представить, какому суровому испытанию подвергалась в этом обычае стыдливость новобрачной.

Носили ли гречанки покрывало в других случаях? Это зависело от города и от возраста женщины. Так, например, девушка до поры до времени носила волосы убранными под сетку, а достигнув брачного возраста, ходила с непокрытой головой, чтобы легче было найти мужа. Множество свидетельств говорят нам о том, что замужние женщины покрывали голову на людях. Обычай утвердился еще с гомеровских времен. В «Илиаде» Гекуба при виде того, как Ахилл оскверняет тело ее погибшего сына Гектора, сбрасывает покрывало («калуптру») и рвет на себе волосы. Елена выходит из дворца и идет на крепостную стену взглянуть на греческих воинов, прибывших, чтобы вернуть ее домой, и при этом надевает на голову покрывало («отоне»), сияющее белизной. Зевс позвал Фетиду, и она собирается в путь, надев покрывало — «эстос». Пенелопа выходит к женихам, спустив на лицо вуаль — «икредемнон». До нас дошло множество слов, обозначающих «покрывало», и, хотя непосредственных описаний, как они выглядели, нет, можно себе представить, что они были очень разнообразны. Женская стыдливость сопровождалась определенным кокетством: можно было просто набросить на голову полу пеплоса, а можно — покрыться белым, расшитым цветами покрывалом. Оно, очевидно, удерживалось на голове венчиком и скрывало только волосы, однако можно было и спустить его на лицо. Лицо можно было также прикрыть прозрачной вуалью.

Чаще всего упоминается «кредемнон» — своего рода мантилья, которая спускается по бокам головы, но может быть опущена на лицо. Такое покрывало носили и замужние женщины (Андромаха), и девушки (Антигона), и служанки (служанка Навсикаи), и замужние богини (Гера). Его носили независимо от возраста и социального положения. На погребальных стелах часто изображаются женщины под покрывалом: может быть, в знак того, что они замужем. Вместе с тем покрывало все реже и реже изображается на статуях (за исключением статуэток из Танагры) и на вазах (не считая сцен свадьбы). Надо ли из этого делать вывод, что древнегреческое искусство представляет нам женщин исключительно внутри дома или изображает исключительно женщин легкого поведения, в то время как почтенные женщины вне дома появлялись только под покрывалом? Можно сделать и обратный вывод — там, где изображены женщины под покрывалом, представлены сцены танца или же холодное время года. Истина лежит где-то между этими крайними мнениями, и нам нужно набраться терпения и собирать разрозненные свидетельства десятка веков о том, в каких городах и в каких случаях древнегреческие женщины носили покрывало.

Вот какой анекдот на эту тему приводит Плутарх в книге «О доблести женской» (гл. 26, § 262). Ксенокрита, желая высмеять малодушие своих соотечественников, при виде тирана Кумского Аристодема отвернулась и закрыла лицо отворотом туники. Когда Аристодем ушел, юноши спросили Ксенокршу, почему она проявляет стыдливость по отношению к одному-единственному человеку. «Потому что он — единственный мужчина в Кумах», — ответила она. Соотечественники Ксенокриты устыдились и приняли ее слова как призыв к восстанию против тирана. Жест, которым женщина закрывает лицо, здесь — знак стыдливости и вместе с тем уважения к мужчине. Очевидно, что это был общепринятый обычай, иначе никто не понял бы, в чем смысл жеста Ксенокриты. В то же время закрывать лицо перед мужчиной, видимо, было не обязательно — никто не упрекает Ксенокриту, что она не делает этого при других мужчинах.

Покрывало в Греции не было социальным отличительным признаком, как в Месопотамии. Зато можно предположить, что его считали знаком стыдливости. Тому есть немало свидетельств. Так, например, Дион Хризостом в своих речах говорит о том, что женщины Тарса так хорошо были укрыты в «сдержанность и скромность», что с трудом видели дорогу перед собой. Правда, насмешливо добавляет философ, лицо-то их было закрыто, а душа раскрыта, и они охотно слушали всякие порочные и бесчестные разговоры. Таким образом, женское покрывало не только не внушало уважения, как в Месопотамии, но еще и вызывало насмешки моралистов. В комедии Аристофана «Лисистрата» государственный советник так говорит героине: «Мне слушать тебя, презренная? Тебя, что носит на голове покрывало? Да лучше я умру!» Но в ответ он слышит, что в таком случае пусть он сам наденет покрывало на голову и замолчит.

В Древней Греции покрывало в гораздо большей степени, чем нагота, подчеркивало оттенки целомудрия и соблазна. На аттическом кубке V века изображена величественная женщина. Она занята пряжей и одета в длинную одежду и, как кажется, воплощает собой супружескую честь и достоинство. Однако прозрачные складки покрывала дают возможность разглядеть ее до мельчайших подробностей и сходятся в центре кубка к низу ее тела.

Одежда нимфы Парфении также стыдлива и соблазнительна одновременно. Прозрачные покровы и закрывают, и обещают наслаждение, и именно таким образом предстает перед потрясенными богами первая женщина Пандора в «Теогонии» Гесиода.

Кай Сульпиций Галл был образцом республиканской строгости нравов. Когда он узнал, что его жена появилась на людях с открытым лицом, он расстался с ней: «По закону только я могу быть ценителем твоей красоты. Ты должна наряжаться для меня одного и лишь в моих глазах выглядеть красивой. Только я могу смотреть на твои прелести. Своим кокетством ты привлекаешь внимание других мужчин, что может вызвать подозрения и преступления». В трактате «О строгости» Валерий Максим рассказал нам два века спустя об этом, прямо скажем, крайнем случае, в котором, однако, отразились взгляды эпохи. Но сам Валерий Максим видёл здесь уже только крайнюю ревнивость мужа.

Изначально, в Греции, замужним женщинам, очевидно, вменялось в обязанность носить покрывало. Однако в Риме оно было уже не так обязательно. В Риме не было гинекеев, и хозяйка дома обладала большей свободой поведения. На людях она носила «паллий», который прикрывал волосы и спускался до колен так, что открытым оставалось только лицо. Паллий был из плотной шерсти; в жаркие дни, возможно, носили льняной. Во времена Римской империи это покрывало стало упрощаться, появились «мафорий», прикрывающий волосы и плечи, и «рика» — яркий элегантный шейный платок. На некоторых изображениях эпохи мы даже видим женщин с непокрытой головой.

Эти покрывала надевали ради приличия, но кроме них существовали и другие, изначально носившие священный характер. Их надевали, чтобы скрыть слишком сильные чувства в особые моменты жизни. Так, вдовы надевали «рициний», что зафиксировано в Законах 12 таблиц, там, где вводятся ограничения на пышность похорон. Возможно, что «рициний» произошел из «паллия», он так же прикрывает голову и плечи. Голова и тело новобрачной прикрывались двуцветным, желто-оранжевым «фламмием». Название напоминает о фламиниях, жрецах Юпитера, которым было запрещено разводиться с женами. Их жены постоянно носили такое покрывало. Оно, таким образом, имело особый смысл для невест более поздних времен, так как символизировало постоянство брака. Но в то же время оно было знаком стыдливости, призванным скрыть чувства новобрачной.

Во всяком случае, именно такую роль фламмий должен был бы сыграть на второй свадьбе Катона с Марсией. Но он не был надет. Стоик уже однажды сочетался браком с Марсией, а потом уступил ее своему другу Гортензию. Гортензий умер, и Марсия попросила Катона снова взять ее в супруги, но уже не устраивать пышной церемонии: «…не надо и желтого фламмия, чтобы стыдливо прикрыть низко склоненное лицо супруги».

Такое покрывало перешло в христианские обычаи. Оно носит и светский, и священный смысл, покрывая и невест, и монахинь. Сегодня у невест оно белое, а у монахинь коричневое, белое или черное. Но Отцы Церкви, как, например, Амвросий Медиоланский, говорили о красном фламмии, напоминающем о крови Господа. У монахинь, невест Христовых, покрывало сохраняет симолику брачного покрывала, что отличает его от покрывала римских жриц.

Из всех этих обычаев родился постепенно один из самых устойчивых знаков женской стыдливости. Богиню Стыдливости в Древней Греции всегда укрывали покрывалом. И пусть в Риме она почиталась только среди патрицианок, а в Греции — только в Спарте и Афинах, таким образом, так или иначе, прославлялась женская добродетель.

Когда Икар, отец Пенелопы, отдавал дочь в жены Одиссею, он надеялся, что супруги останутся жить в Спарте. Но царю Итаки надо было вернуться к себе на родину. Икар бросился за ними в погоню. Тогда Одиссей предоставил Пенелопе выбор: остаться с отцом или последовать за ним в Итаку. В ответ она молча закуталась в покрывало, что означало, что муж для нее важнее отца. Икар принял решение дочери и позже велел воздвигнуть статую Стыдливости в тридцати стадиях от города, на том месте, где он настиг беглецов. Почему царь Спарты сразу понял смысл жеста Пенелопы? Может быть, потому, что женщина должна была прикрывать лицо перед чужеземцем и жест Пенелопы означал, что теперь отец для нее чужой? Так или иначе, но жест был истолкован правильно, как выражение стыдливости. Признание, пусть и не выраженное словами, должно было быть скрыто покрывалом.

Что касается алтаря, воздвигнутого в Афинах в честь Стыдливости, то о его происхождении мы ничего точно не знаем. В одном эпиграфическом источнике говорится, что ему служила женщина-жрица. Возможно, что в некоторых местах культ Стыдливости связывался с поклонением Артемиде. В трагедии «Ипполит» Еврипид описывает, как Ипполит подносит Артемиде венок, сплетенный из трав и цветов, возросших на девственном лугу, куда не ступала нога ни одного человека; этот венок омыт одной лишь росой Стыдливости. И в культе Артемиды, и в культе Стыдливости как таковой речь идет прежде всего о целомудрии девушек. Вот почему слуга Ипполита упрекает хозяина, что тот предпочел Афродиту Артемиде: мужчина не должен вести себя подобным образом.

Римский культ Стыдливости также связан с целомудрием как основной добродетелью женщины. Однако в некоторых чертах римское божество отличается от древнегреческого. Во-первых, Стыдливость у римлян покровительствует супружеской верности, а не девичьей невинности. Во-вторых, в Риме культ носит четко выраженную социальную окраску, так как соотносится только с патрицианками.

Первоначально в Риме поклонялись Стыдливости в маленьком святилище на Боарийском форуме, рядом с храмом Геркулеса. Приносить жертвы божеству имели право патрицианки, бывшие замужем только один раз («единомужние» — «univirae»). Известно, что в 296 году до Р.Х. от культа была отстранена Виргиния, вышедшая замуж за плебея Люция Волюмния. Тогда она воздвигла в своем собственном доме на Вико Лонго алтарь Стыдливости для плебеев, чей культ включал в себя точно такие же ритуалы и правила, что и культ Стыдливости для патрициев.

Таким образом, здесь речь идет о стыдливости как о статусе, а не о поведении или чувстве. Достигнуть этого статуса может та, кто выходит замуж девственницей. Ни невинные девушки, ни женщины, вышедшие замуж вторично, не имеют права на такой статус. Взбунтовавшаяся Виргиния сделала стыдливость доступной для женщин-плебеек, однако оставалось немало женщин (чужеземки, рабыни, вольноотпущенницы), которые не могли официально считаться «стыдливыми» и приносить жертвы Стыдливости. Об этом пишет Тит Ливий (кн. Х, гл. XXIII, § 3-10).

Оба культа Стыдливости, процветавшие в добродетельной Республике, зачахли в Римской империи. Плебейская Стыдливость переходит к распутным женщинам и впадает в забвение. Патрицианскую Стыдливость женщины презирают до крайней степени. Ювенал описывает в своей сатире, как они ночью останавливают носилки перед алтарем Стыдливости, чтобы помочиться на нее (Сатира VI). Однако постепенно императоры возвращают культ, связав его с императорской семьей. Стыдливостью прозвана Ливия, супруга Августа, и Плотина, супруга Траяна. На некоторых монетах можно увидеть изображение статуи Стыдливости под покрывалом.

Овидий в «Метаморфозах» (кн. X) рассказывает, как Пропетиды дерзко усомнились в божественном происхождении Венеры. За это они были наказаны и стали первыми, кто продавал свое тело за деньги. Стыдливость исчезла с их лиц, кровь застыла в жилах, и очень скоро они превратились в камень. Увидев этих бесстыдных женщин, Пигмалион решил никогда не жениться. Он предпочел изваять статую женщины из слоновой кости, которая была совсем как живая и, если бы не сдержанность, сошла бы с пьедестала. Пигмалион тут же влюбился в нее. В «Метаморфозах» ясно прослеживается связь между бесстыдством Пропетид, проституцией и сдержанностью статуи. Но может быть, только статуи и были целомудренными?

Как в Античности распознавали стыдливость? Во-первых, по ее внешнему проявлению. Та, что краснела, была стыдливой, у Пропетид кровь застыла в жилах, и они больше не могли покраснеть от стыда. Румянец и стыдливость были настолько связаны, что Законы 12 таблиц запрещали женщинам (но не мужчинам) румянить щеки, особенно во время похорон. Плиний считал, что таким образом женщина может заманить в «ловушку стыдливости». Однако один и тот же румянец может быть проявлением двух различных чувств: стыдливости и робости. Их нельзя смешивать: стыдливость похвальна, а робость нет. Совершая какое-либо благородное дело (например, при публичной речи), можно покраснеть так, как будто делаешь что-то преступное. Можно покраснеть, когда делаешь что-то на глазах у другого человека, а тоже самое, совершенное в одиночестве или рядом с тем, чье мнение тебе безразлично, не вызовет никакого стыда.

Для древних греков стыдливость была равнозначна чести и долгу. Для мужчины она означала смелость и отвагу, для женщины — то, что защищает ее от мужской похоти. Сократ восхваляет культ стыдливости у спартанцев: они покраснели бы от стыда, если бы им пришлось бросить товарища на поле боя. Одно и то же чувство движет и мужчинами, и женщинами, которые остерегаются мужчин.

В гомеровские времена слово «стыдливость» означает страх испытать стыд. Это чувство побуждает мужчин отважно сражаться, избегать унижения, а также выбирать достойного соратника. Оно же проявляется в робости, с которой юный Телемах обращается к старцу Нестору, в стыде Одиссея, переодетого нищим, который не решается просить подаяния в собственном доме. Стыдливость наполняет мудрого человека, который идет по улице, и гостя, соблюдающего правила благопристойности. Это слово употреблено в самых разных смыслах и применяется не только к женщинам, но и к мужчинам.

Сократ сводит воедино все эти оттенки и говорит о «доброй» и «дурной» стыдливости. Подобная двойственность лежит в основе всех западных представлений о стыде и стыдливости («добрый стыд»). Соблазнительно увидеть здесь влияние афинских софистов. Так, например, Горгиас, обосновавшийся в Афинах в 420-х годах, учит, что в каждом явлении можно увидеть и дурное, и хорошее, и правду, и ложь. В это время появилось учение, различающее две любви, естественно было создать и два образа стыдливости. В трактате Платона «Хармидий» различаются благоразумие и стыдливость: благоразумие — это добродетель, и его не следует отождествлять со стыдливостью, которая может быть и хорошей, и дурной. Но тут благородное чувство стыдливости, которое уже не является больше благоразумием и соответственно не является добродетелью, становится несколько подозрительным. Именно с этой точки зрения Аристотель в «Никомаховой этике» различает три стадии в одной и той же страсти: бесстыдство, стыдливость и чрезмерную стыдливость. Греческая традиция стремится сторониться всего чрезмерного, избегать как излишка, так и нехватки чего-либо. Следовательно, «добрая стыдливость», занимающая среднее место, оказывается наиболее предпочтительной.

Добрую и дурную стыдливость различают и стоики. Но для них важна не реакция, а мотивация. Зенон говорит об «евпатиях» — «добрых чувствах», среди которых радость, воля к чему-то и благоразумная осторожность. Последняя противопоставляется страху и определяется как «разумное отталкивание». Этому чувству подчинены два других: стыдливость и целомудрие. Быть подчиненным чувством, возможно, не слишком поэтично, однако обратим внимание на то, что стыдливость видится здесь как сдерживающее чувство. Стыдливость удерживает от определенных действий, а не руководит ими, при этом она основана на разумных доводах (осторожность), а не на безрассудном порыве (страх). Стыдливость скрывает, прячет, удерживает от поступков.

Дурной стыдливости следует избегать независимо от того, проявляется ли в ней чрезмерность, или она мотивирована страхом. Но можно ли сказать, что «добрая стыдливость» при этом восхваляется? Ее роль очень близка к роли стыда; она должна помешать нам исполнить то, что повредит нашей репутации, или показать то, что может ей повредить. Педагог Ликон видел в стыдливости и любви к поощрению два основных принципа воспитания. Они — как узда и шпоры для лошади: стыдливость, как узда, сдерживает, а поощрение подгоняет коня. Стыдливость зависит от стыда и не более его достойна похвалы.

Мы видим здесь, как изменилась концепция стыдливости у греков. У Гомера причины, вызывающие краску стыда, могут быть честными или бесчестными. Когда Телемах смущается в разговоре со зрелым мужем, в этом нет ничего недостойного, но он испытывает «стыдливую робость». В большинстве случаев, рассмотренных Аристотелем в «Никомаховой этике», человек краснеет от стыда из-за пороков. Стыдливость — похвальное чувство для юноши, подверженного страстям. Он еще не научился подлинной добродетели, и стыдливость помогает ему избежать пороков. Зато зрелый муж, старец испытывают стыдливость как осознание того, что совершен некий неприглядный поступок, и стыдливость у них порождает стыд. Стыдливость в этом случае не может быть похвальна, ведь она возникает как реакция на поступки, которые нельзя было предугадать заранее. Но она не может рассматриваться как добродетель.

Такой взгляд очень интересен: оказывается, что тот, кто не совершает предосудительных поступков даже в мыслях, испытывает чувства, которые выше стыдливости. Это невинность, сопоставимая с невинностью до грехопадения, однако она воспитана добродетелью. Стыдливость, таким образом, как и стыд, приложима только к предосудительным поступкам.

У Аристотеля очень ясно видно, что стыд и стыдливость связаны в нашем сознании с мнением других. Мы не испытываем стыда перед тем, чье мнение не имеет для нас никакого значения, перед ребенком или животным. Эти два чувства не могут быть абсолютным тормозом, удерживающим нас от невоздержанности: мы охотно предаемся пороку рядом с товарищами по пирушке или разгулу. Эти чувства носят относительный характер, поэтому и не могут считаться добродетелями. В лучшем случае можно сказать, что они располагают нас к добродетели, так как удерживают от порочных действий.

Стыдливость значительно теряет здесь свою ценность: она не ведет к добру, но удерживает от дурного поступка, если, как нам кажется, он не вызовет одобрения в глазах тех, кого мы уважаем. Заметим еще, что у Аристотеля почти все примеры соотнесены с мужским поведением, тогда как мифологическое представление о стыдливости связывалось в первую очередь с женщиной. Обесценивание мужской стыдливости сказалось отчасти и на представлениях о стыдливости женской. Философы никогда не сомневались в том, что от женщины следует требовать чистоты. Таким образом, на фоне размышлений об относительности мужской стыдливости оказалось, что женская стыдливость воспринимается в первую очередь как необходимое женское достоинство.

Римские философы, сформировавшиеся под влиянием греческих школ, разграничивали стыд, стыдливость и чувство чести примерно так же. Однако слова-синонимы pudor и verrecundia имеют несколько разный смысл, в зависимости от того, применяются ли они к женщине или к мужчине. У женщины речь идет в первую очередь о стыдливости, а у мужчины — о чести. При этом первое слово означает, скорее, непосредственное чувство, знаком которого может быть румянец на лице, а второе более рациональное. К тому же богиня Стыдливость связана по большей части с женской стыдливостью. Это несколько меняет восприятие стыдливости.

Сенека разграничивает добрую и дурную форму стыдливости. В «Письмах к Луциллию» (кн. XI) он пишет, что дурной стыдливостью можно назвать чувство, которое мешает человеку выступать на публике. Но если молодого человека привели в Сенат, где он должен выступить как свидетель, и он краснеет, это вполне приличествующая стыдливость. Стыдливость — знак превосходства. Нас оскорбляет бесстыдный поступок вышестоящего, так как в нем мы видим презрение к нам, но бесстыдство нижестоящего никак не задевает нас. Так, например, ребенок колотит родителей, плюет на мать, выставляет напоказ то, что следует прятать, но мы не оскорблены этим, так как ребенок неспособен нас презирать. Точно так же непристойные выходки раба нас даже забавляют. Оскорбить может лишь тот, кто сюит выше нас, а бесстыдство того, кто стоит ниже, нам безразлично. В этом проявляется благородная невозмутимость, которую мудрец выказывает на людях.

Стыдливости здесь возвращается ее ценность, и она может быть определена как чувство стада, вызванное недостойными или нейтральными поступками. Так же как и в Древней Греции, стыдливость проявляется в сдержанности, в том, чтобы не совершать некоторых действий. Фест в трактате «О значении слов» связывает слово «стыдливость» со словом «чистота» (по-латыни pudor и putus, близкие по звучанию). И оба эти слова оказываются созвучны «ампутации», то есть удалению, отрезанию. Стыдливость позволяет что-то отрезать, от чего-то отказаться. Даже обретая былую ценность, она определяется через отрицание.

Но то, от чего следует отвернуться, не обязательно порочно. Так, например, нельзя порицать наготу саму по себе. Но она может вызвать нежелательную реакцию: сексуальное возбуждение или отвращение. Достойный человек постарается спрятать ее. Цицерон написал для своего сына книгу «Об обязанностях» («De officiis»); в ней он стремится найти источники поведения честного и достойного человека в четырех добродетелях, о которых говорил некогда Платон и которые потом станут четырьмя основными добродетелями христианина. Это благоразумие, справедливость, сила, умеренность. Последняя добродетель призывает нас уважать самих себя в собственных глазах и хранить благопристойность перед лицом другого человека.

В том случае, когда надо скрыть от постороннего взгляда объект вожделения, стыдливость связана с красотой, в первую очередь женской. Но мы также стремимся скрыть от других и то, что может вызвать у них отвращение: уродство или отправление естественных потребностей. Одни и те же органы служат и для испражнения, и для продолжения рода; их вид может вызвать два прямо противоположных чувства. Стыдливость опять предстает перед нами опосредованной через чужой взгляд, однако потребность в стыдливости здесь вытекает из деликатности, а не из страха порицания.

Цицерон вводит в свои размышления еще один важный нюанс: он связывает стыдливость не с действием, а с реакцией на него. Нет ничего непристойного в том, чтобы говорить об убийстве, хотя этот акт сам по себе порочен. Зато неприлично говорить о деторождении и зачатии, хотя это весьма достойные занятия. Можно сказать, что римляне рассматривали стыдливость как добродетель и четко отделяли ее от действия, ее порождающего.

Более того, эта добродетель предписана самой Природой, и в этом можно увидеть ответ на учение Аристотеля об относительности стыдливости. Цицерон говорит, что волосы, растущие на половых органах, служат доказательством того, что сама Природа хотела скрыть некоторые органы, предназначенные для той деятельности, которая может принимать уродливые формы. Стыдливый человек, избегающий называть своими именами определенные части тела и те действия, что они производят (испражнение, половой акт), просто подражает Природе, скрывающей все это от чужого взгляда.

Стыдливость свойственна от природы и мужчинам, и женщинам, но женщинам все-таки свойственна чуть больше. Из века в век переходит аргумент, высказанный в I веке Плинием Старшим, а в III веке — Солином. Оба они совершенно серьезно доказывают, что сама Природа даже после смерти заботится о стыдливости женщин, ибо трупы утопленниц всплывают животом вниз, тогда как трупы мужчин плывут на спине.

Представление о том, что самой женской природе свойственна стыдливость, становится общим местом в законах Римской империи. Опираясь на него, законодатели запрещают женщинам выступать в суде. «Стыдливость, свойственная полу», «стыд, неотъемлемый от их пола», «стыдливость матроны» не позволяет женщинам появляться перед собранием мужчин. Однако римляне часто восхваляют мужскую стыдливость. Стыдливый мужчина заслуживает даже большую похвалу, чем женщина, потому что проявляет чувство или ведет себя не так, как свойственно его полу.

В Древней Греции стыдливость играла охранительную роль, отвращая молодежь от стези порока. Но греческие философы тщательно анализировали только мужскую стыдливость и ничего не писали о стыдливости женской. В Древнем Риме стыдливость превратилась в женскую добродетель, а понятия «стыд» и «стыдливость» стали связываться исключительно с нравственностью в сексуальных отношениях. Именно римляне определили наше видение стыдливости. Им мы обязаны представлением о двух разных и взаимодополняющих аспектах стыдливости: необходимость скрывать от постороннего взгляда то, что отвращает (отправление естественных потребностей), и то, что соблазняет (половые органы). Первый аспект соотносится и с мужчинами, и с женщинами, второй — только с женщинами. Оба аспекта могут быть определены как соотнесенные с взглядом другого человека.

ЖЕНЩИНЫ БЕЗ ПОКРОВОВ

Насколько стыдливы женщины, в первую очередь определяют мужчины, глядящие на них. Как же ведут себя женщины, когда остаются одни? Об этом трудно судить, потому что подавляющее большинство суждений о стыдливости высказано мужчинами. При этом мужчины рассказывают о сборищах женщин самые невероятные вещи, которые не столько соответствуют реальности, сколько говорят о мужских мыслях и фантазиях.

Ювенал в IV книге «Сатир» дает волю воображению и описывает оргии женщин на празднике «Доброй Богини». Они, как ему кажется, мучимы «сладострастным зудом», который ввергает их в стихию ненасытного желания. «Такова женщина-самка в ее подлинном обличье» (tum femina simplex), — пишет он. Лишь мужской взгляд обязывает женщину быть стыдливой, а когда мужчины не смотрят на нее, она возвращается к своей сути. Она похотлива сверх всякой меры, во всяком случае, мужчины считают ее именно такой. «О, как слаб наш пол», — жалуется Лисистрата. «Женщине трудно заснуть, если ее не погладит мужской член», — отвечает Лампио. Не будем забывать, что комедию с этими словами сочинил Аристофан и это его, мужская, точка зрения. Для мужчин женская стыдливость — это узда, которая не позволяет ей предаться похоти, свойственной ее полу. Однако существовали еще и повседневные бытовые ситуации, где нагота никак не связывалась ни со стыдливостью, ни с бесстыдством.

В общественных банях, как и во время купания в реке, женщины, естественно, обнажались. Плутарх в «Похвальных деяниях женщин» (гл. XII, § 25А) рассказывает, как поступили молодые римлянки, взятые в плен Порсеной при Тарквинии Великолепном. Они сказали, что хотят пойти искупаться на реку, отошли от лагеря, повязали туники на головы и переплыли реку. Они подверглись большой опасности, но все-таки доплыли до лагеря римлян. Афиней Навкратий приводит другой пример из греческой истории, который от противного также подтверждает, что при купании было принято прилюдно обнажаться. Знаменитая куртизанка Фриния была некрасива лицом, но прекрасна телом. Ее нечасто можно было увидеть обнаженной. Во время Элевсинских собраний и праздников Посейдона женщины должны были купаться в море на глазах у всех греков. Фриния при этом сбрасывала только плащ и распускала волосы, может быть, для того, чтобы прикрыть ими тело. Если бы подобная стыдливость была обычным делом, она не удивила бы тех женщин, что купались вместе с ней.

У нас почти нет сведений о том, что происходило в тех местах, куда не пускали мужчин. Можно опираться только на домыслы и мифологические сюжеты. Историй о том, что произошло, когда кто-то застиг бога во время купания, почти нет, но есть множество рассказов о тех, кто застиг во время купания богиню. (Вряд ли это означает, что боги мылись реже, чем богини.) Артемида превратила Актеона в оленя за то, что он случайно увидел ее обнаженной, и на него набросилась и растерзала свора его собственных охотничьих собак. Тиресий был ослеплен в наказание за то, что увидел, как купаются его мать Харикло и богиня Афина. Эриманф ослеп после того, как подглядел за Афродитой, одевающейся после любовного свидания с Адонисом. О чем все эти истории, о женской стыдливости? Может быть. Вспомним к тому же, что в «Гимнах» Каллимаха (V, ст.27; 53–54; 99-102) женщины краснеют, омывая Палладу. Дюер понял все эти истории именно как свидетельства особой стыдливости и увидел в них подтверждение тому, что видеть женский лобок было категорически запрещено. (Правда, в другом месте он пишет, что, в силу того же запрета, женщины никогда не купались совсем обнаженными и прикрывали низ живота. Мне видится здесь некоторое противоречие.) Но у Каллимаха речь идет совсем о другом. Кара, наложенная на Тиресия, вовсе не месть оскорбленной женщины. «Афина не боялась вызвать вожделенье у ребенка». Дело в том, что она была застигнута не за женским, а за мужским занятием. Возможно, именно поэтому и краснели от смущения ее служанки: Афина смывала с себя грязь и пыль после битвы и натиралась маслом как воин, как Кастор или Геркулес. Пресловутое табу на обнаженный лобок касается не всех женщин, а только богини-воительницы: «Кто увидит обнаженной Палладу, хранящую город, тот взглянет на Аргос в последний раз». И в конце концов, этот запрет оказывается не связан не только со стыдливостью, но даже с женщинами: «Древний закон Хроноса гласит: тот смертный, кто увидит кого-либо из бессмертных против его воли, поплатится тяжкой карой».

Таким образом, запрещено видеть не наготу, а богиню. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить о печальной участи тех женщин, что видели богов в их блеске и великолепии. Зевс испепелил Семелу, а Эрот изгнал Психею. С другой стороны, боги бывают оскорблены, когда в их храмах происходят любовные игры. Так был наказан Лаокоон, когда сошелся со своей женой в храме Аполлона, и Медуза, изнасилованная Посейдоном в храме Афины. Но и здесь предметом запрета является не сам акт, а место его свершения. Это один из видов того, что я называю «священной стыдливостью». Здесь не надо искать ни универсального запрета на наготу, ни аналога современным представлениям о благопристойности.

Сочетание религиозного запрета и стыдливого жеста можно увидеть в статуе «Венера стыдливая» «Venus pudica», которая стала самым знаменитым символом женской стыдливости. Эта статуя изображает богиню, которая, чуть наклонившись вперед, прикрывает одной рукой низ живота, а другой — груди. Подобный жест показался бы нелепым при изображении Аполлона или Вакха, у которых, наоборот, выставляются напоказ соблазнительные мужские достоинства.

Эта статуя Афродиты была изваяна Праксителем Книдским, но оригинальное произведение до нас не дошло. Существует, однако, 39 ее античных копий. Они выдают некоторое замешательство, которое испытывал средиземноморский античный мир перед изображением обнаженной богини. Афродита — единственная, кого изображали без покрова, но и при этом скульпторы стремились добавить к изваянию что-то, что объясняло бы, почему богиня — голая. Это, как правило, были какие-либо принадлежности для купания: урна с водой, полотенце в руках, дельфин. На лице у богини видно удивление. Со времен Античности жест стал постепенно восприниматься как выражение стыдливости.

Но возможно, изначально этот жест был другим и имел другое значение. В статуе, изваянной самим Праксителем, правая рука не прикрывала грудь, а движение левой руки имело двоякий смысл: она и прикрывала лобок, и одновременно привлекала к нему внимание Возможно, подчеркивая значение этого органа на теле богини, статуя отсылала зрителя к древним кипрским изображениям богинь плодородия с подчеркнутыми половыми органами. Вероятно, что статуя «Афродиты Благодатной», изваянная в Книде, была именно такой. Жителям Книда, возможно, было привычно видеть богиню обнаженной.

Каков бы ни был оригинал, копии с него, подражания ему и имя «Венеры Стыдливой», данное статуе уже в эпоху Возрождения, превратили ее в символ естественной женской стыдливости.

Надо признать, что других статуй, говорящих о стыдливости, в древнегреческом и древнеримском искусстве нет. Есть, правда, статуи, предлагающие зрителю игру с покровами, о чем я уже говорил выше. На них женщина одета, но ткань облегает ее формы, а умело расположенные складки подчеркивают их. Доспехи Афины, высоко подобранная туника Артемиды не скрывают тело, а привлекают к нему внимание. А в живописи нередко появляются и обнаженные женщины. На вазах V века часто изображаются женщины в бане или в эротических сценах. Было много споров о том, к какой социальной среде принадлежат эти женщины. Может быть, таким образом изображаются только проститутки или наложницы? Но ничто не говорит об этом наверняка, да и предназначение самих ваз не вполне понятно. Они прекрасно сохранились, что дает основание предположить, что ими не пользовались в обиходе и, скорее всего, они лежали в гробницах. Наверное, они должны были сопровождать умершего в загробную жизнь и служили своего рода напутствием: пусть в том мире он испытает такие же удовольствия, что изображены на росписи. По этим вазам трудно представить себе подлинную повседневную жизнь в Древней Греции.

Стыдливость женщины зависела от того, какое место она занимала в обществе. Быть бесстыдной — это не только выставлять напоказ наготу. Бесстыдство связано с определенным поведением женщины, с тем, в каких местах она бывает и какие поступки позволяет себе. В Древней Греции не было записей о гражданском состоянии, и стыдливость или бесстыдство в глазах других часто позволяли определить, кем является женщина: рабыней, куртизанкой, наложницей или супругой. Это очень важное разграничение, потому что в основе его лежит отношение к свободе. Так, например, из речи Демосфена «Против Нееры» мы узнаем такую историю. Некая Неера вышла замуж за афиняна Стефаноса. Так как она не была гражданкой Афин, ее обвинили в узурпировании прав гражданки и присудили быть проданной в рабство. Чтобы спасти жену, Стефанос сказал, что она была его наложницей, а не супругой. Тем хуже, ответил Демосфен, потому что поведение ее было таким, как у законной супруги. Для наложницы такое поведение — «наглость и бесстыдство». Мало того что она родила афинянину дочь, она еще и участвовала в священных обрядах граждан Афин. Если простить Нееру, это оскорбит честных женщин: ведь это означало бы, что чужеземка обладает теми же правами, что и афинская гражданка!

Это судебное разбирательство представляет особый интерес, так как предметом обвинения в нем становятся вовсе не бесстыдные поступки. Наоборот, все, что делала чужеземка, говорит о том, что она почитала обычаи города, и со стороны афинянки такое поведение было бы сочтено верхом добродетели. Но почтенные деяния становятся бесстыдными лишь из-за социального статуса той, что их совершала. Идеал меры и гармонии в Древней Греции предполагал, что бесстыдство возникает там, где нарушается установленный порядок вещей, причем нарушение может быть и в одну, и в другую сторону. Для законной супруги было бы бесстыдством пойти на пир, где гетеры без смущения раздеваются. И наоборот, наложница, присвоившая права супруги, бесстыдна, хотя и не совершила ничего неприличного.

Однако за пределами сословия почтенных жен и юных девушек отношение к телу было более свободным. Интересным примером тому служит история афинянки Феодотеи, о которой пишет Ксенофонт. Она была очень красивой женщиной, которая, по словам Ксенофонта, «готова была составить компанию любому человеку», то есть была гетерой. Она не стеснялась позировать художникам и раскрывала при них «то, что следует». Следует, исходя из правил приличий? Или то, что необходимо для картины? Переводчики до сих пор спорят об этом. И не важно, была ли она обнажена абсолютно, или ее лобок был прикрыт. Чуть далее Ксенофон говорит, что на ней были роскошные украшения, возможно, и украшения для лобка. Ее не смущало, что она должна так обнажаться, как не смущали ее и посетители, заходившие в мастерскую, чтобы поглазеть на нее. Она и при них не меняла позы. Необходимую меру стыдливости определяли для нее ее социальное положение и ремесло натурщицы.

Теперь мы можем взглянуть другими глазами на знаменитую историю, произошедшую с Фринеей. Она была моделью и, видимо, любовницей художника Апеллеса и скульптора Праксителя. Именно она позировала для статуи Афродиты Книдской. Ее обвинили в нечестии (возможно, за то, что она вводила культ чужих богов) и привлекли к суду. Адвокатом Фринеи был Гипереид. Он произносил речь и вдруг сорвал с Фринеи тунику и обнажил ее грудь. Судьи были «охвачены сверхъестественным страхом при виде служанки и жрицы Афродиты» и не посмели приговорить ее к смерти. Квинтилиан пишет, что сама Фринея сорвала с себя тунику во время речи адвоката, чтобы показать свое тело. Неужели нагота женщины так пугала? Сократ же не испугался Феодотеи. Но нагота жрицы Афродиты была священной. Произошло отождествление жрицы и самой богини, которую не дозволялось видеть обнаженной. Возможно, это отождествление усиливалось тем, что Фринея позировала для статуи Праксителя. Пракситель не случайно взял за модель именно ее. Фринея позировала для статуи Афродиты, потому что сама была воплощением богини. Заметим, что Пракситель был влюблен во Фринею; человеческие чувства сыграли свою роль в этой истории со священной женской наготой. Две разных формы поведения и отношения к женской наготе, о которых шла речь, напоминают нам, что в Древней Греции в понятие стыдливости обязательно входило представление о том, каково социальное положение обнаженной женщины.

В римском обществе существовали социальные перегородки, сходные с теми, что были в Древней Греции, и в том, что касалось женской стыдливости, они проявлялись очень ярко. Для рабынь, вольноотпущенниц, плебеек правила стыдливости были не такие строгие, как для патрицианок. «Достойная матрона должна скрывать свое тело настолько, насколько это возможно; она показывает его только супругу в укромности семейного очага». Одежда девушек и матрон, особенно покрывала и завязки, превращает их в «недоступных» женщин. Если жена выйдет из дома без покрывала, муж вправе изгнать ее. А другие мужчины имеют право обращаться с ней как со служанкой, то есть непочтительно.

Однако это не значит, что низшие классы римского общества не знали стыдливости или же она была для них под запретом. Патрицианки изгнали Сульпицию из храма Стыдливости, но никто не назвал ее поступок «бесстыдным». Насколько мне известно, римляне никогда не объявляли тот или иной достойный поступок бесчестным только потому, что его совершила женщина низкого происхождения. Наоборот, нравственность низшего сословия ценилась тем выше, что она не была продиктована правилами и установлениями. «Римская стыдливость» считалась общенациональной доблестью. В широком смысле, как эквивалент «чести», это понятие употребляет Лукан в своей поэме «Фареалия» (кн. II, ст. 518; кн. IX., ст. 1060).

Римляне восхищались силой характера, которая, как они считали, у мужчин проявляется в отваге, а у женщин — в стыдливости, в их целомудренном поведении. Самого доблестного мужчину называли Vir optimus — «Наилучший муж»; а самую добродетельную женщину — pudissima femina — «наистыдливейшая женщина». Таким прозванием были удостоены Сульпиция и Клавдия. Первая получила его от собрания матрон за то, что пожертвовала статую Венеры, которая может подвигнуть девушек и женщин к стыдливости. Вторую обвиняли в безнравственности, так как она была очень красива, она оправдалась, когда чудесным образом смогла указать, в каком месте Тибра находится затонувшая колесница со статуей Богини-Матери. Солон пишет, что этим она заслужила «первенство в стыдливости».

У потомков сложилось представление об особой развратности нравов, царящей в имперском Риме. Отчасти это связано с тем, что нравственные критерии римлян отличались от наших. Современные исследователи уже не так безоговорочно доверяют эротическим изображениям, стихотворениям поэтов и суждениям Отцов Церкви. Вольные росписи на стенах, которые по большей степени и создали образ римской распутной жизни, возможно, служили своего рода «компенсацией за строгость повседневного быта». Поль Вен в своей книге подчеркивает, например, что сексуальные отношения римлян подчинялись очень строгим правилам стыдливости. Супруги предавались любви только ночью, в темноте, и считалось, что честная женщина никогда не должна полностью обнажаться, даже перед супругом. Может быть, именно это и послужило основанием для поэтов воспевать совершенно обнаженных женщин и страсть при полном освещении — так они чувствовали, что их любовницы, а это чаще всего были вольноотпущенницы, полностью отдаются им. Когда женщина все время находится под покрывалом, то ее тело без покрова эротизируется особым образом, оно возбуждает и вызывает желание.

При этом и сами римляне сетовали на упадок нравов. Пизон обличает его уже со II века до Р.Х., а к концу республики о нем стали писать еще больше. Проперций в элегиях спрашивает: зачем воздвигать храмы Стыдливости, если женщины ведут себя так, как им хочется? И приводит в пример знатных женщин. Но кто они, эти женщин, которые ведут себя так независимо? Это вдовы, как молодая и богатая Клодия, которую поносил и обличал Цицерон, но он был не вполне беспристрастен, так как враждовал с братом Клодии — Клодием. Это восточные царицы, например Клеопатра, обольстившая Антония. Плутарх рассказывает в «Жизни Антония», что Клеопатра предстала перед Антонием в Тарсе на золотом корабле с пурпурными парусами и серебряными веслами. Она возлежала на роскошном ложе, одетая как Афродита, то есть прикрытая только драгоценностями. Вокруг нее стояли девушки и юноши в костюмах Эротов и граций; они обмахивали царицу опахалами и правили судном. Это также супруги и матери семейств, подобные Семпронии. Они презирают и честь, и стыдливость, иногда желание овладевает ими, они сами предлагают себя мужчинам. Семпрония из-за своей развратной жизни погрязла в долгах и примкнула к заговору Каталины. Об этом пишет Саллюстий в «Заговоре Каталины»: для него очевидна связь между нравственным падением и политическим преступлением.

После смерти Цезаря и до победы Акция в Риме не было сильной власти, что нанесло сильный удар по римской доблести, и без того пришедшей в упадок. Напрасно Август пытался возродить былую нравственность и издавал законы о браке, стыдливости, о наказаниях за адюльтер. Первые дамы государства предавались разврату больше всех. Не случайно имя Мессалины, третьей жены императора Клавдия, стало нарицательным для обозначения ненасытной сладострастной женщины. И при этом в то же время жила и Павлина, достойная супруга Сенеки. Можно привести немало примеров и распутства, и достоинства в Римской империи I века. Это было время контрастов. В Риме были женщины, которые, как пишет Ювенал в «Сатирах», не стеснялись ходить по городу, смешиваясь с толпой мужчин, и в то же время Плиний писал о том, что даже трупы утопленниц целомудренно всплывают животом вниз. В это время жила императрица, которая «уставала, но не могла насытиться», и в это же время разрабатывались строгие юридические нормы, касавшиеся правил женской стыдливости.

Не будем судить империю ни по суровым законам Римской республики, ни с точки зрения христианской морали, видящей в ней только «падение нравов». Можно предположить, что в это время в Риме формируется новая мораль, которая готова допустить разврат в личной жизни знати, если он не наносит вреда государству. Суровые нравы римлян смягчились под влиянием греческой культуры. Цицерона упрекали в том, что он ужинал с куртизанкой Киферой. Он в оправдание ссылался на философа Аристиппу, любовника Лаисы. Аристиппа говорил: «Я ею овладел, но она не завладела мной». А если бы греки не умели выкручиваться при помощи удачных слов?..

Для римлян проблема стыдливости состоит не в том, можно или нельзя обнажать тело, а в том, как при тех или иных обстоятельствах дозволено себя вести. На некоторых празднествах обнажались даже те женщины, что были чрезвычайно сдержанны в других обстоятельствах. Так, например, по свидетельству Ювенала («Сатиры», кн. VI), на зимних церемониях женщины погружались в прорубь в Тибр, а потом ползли на коленках, «голые и дрожащие», на поле Тарквиния Великолепного. 15 февраля устраивались Луперкалии — праздник очищения. Кульминацией праздника были бега юношей, обнаженных или прикрытых набедренной повязкой. Они на бегу хлестали кожаными бичами женщин, которые подставляли им ладони и спины. Все действо призвано было обеспечить плодородие. По утверждению Папы Геласия (492–496), свидетельство которого, впрочем, достаточно позднее и вызывает сомнения, женщины были тоже обнажены. Подобные ритуалы, связанные с плодородием, уходили корнями в народную традицию, но в них участвовали молодые люди и женщины из знатных семейств. Они представляли собой своего рода обрамление римским представлениям о женской стыдливости.

В 186 году до Р.Х. были введены в обиход вакханалии. Они быстро сделались объектом скандального интереса. Поначалу в них участвовали только женщины, но потом в мистериях стали участвовать и мужчины. Среди действ, входивших в обряд инициации в вакханалиях, было изнасилование юношей, что уподобляло их женщинам. Вино, ночь, соитие всех со всеми приводили к тому, что границы стыдливости стирались и участники вакханалий под прикрытием обряда предавались самым разнузданным порокам, на которые толкало их сладострастие, причем мужчины чаще совокуплялись друг с другом, чем с женщинами.

Происходящее на вакханалиях вызвало судебные обвинения, некоторые из них завершались смертными приговорами. Нас они интересуют в одном своем пункте: они были противопоставлены мужской нравственности, так как в них участвовали женщины и гомосексуалисты. Основной аргумент консула, который проводил дознание и судебные процессы, говорит сам за себя: «Можно ли доверить оружие тем, кто вышел из такого логова непристойности?» Стыдливость, таким образом, оказывается необходимой как узда «природе» человека, склонного к распутству. И хотя государство в это время больше всего боялось заговоров и таких преступлений, как подделка печатей или сокрытие завещаний, участие в вакханалиях оказалось не менее опасным. Они угрожали семейному порядку, и поэтому именно семьям было вменено в обязанность наказывать осужденных женщин.

Впоследствии вакханалии были запрещены. Однако сам культ Вакха власти отменить не осмелились, лишь ввели в него строгие правила. Тит Ливий, рассказывая о вакханалиях, неоднократно подчеркивает, что их участниками были иностранцы и простонародье. Однако многие из посвященных принадлежали к знатным семьям или, по крайней мере, к сословию всадников.

Античная стыдливость представляла собой соотнесенность личного поведения с сословными нормами и традициями предков. Возмущение Тита Ливия тем, что происходит на вакханалиях, где попирается стыдливость и мужчины и женщины возвращаются к своему природному сладострастию, говорит о том, что новое представление о естественной женской стыдливости не стало достаточно распространенным.

ЖЕНЩИНА РАСПОЗНАННАЯ: ЦЕЛОМУДРЕННАЯ НАГОТА

В первые века нашей эры начинает развиваться христианская мысль. Она придает античным представлениям о стыдливости новое измерение и говорит о целомудренной наготе, скрытой и увиденной под незримым покровом истинной стыдливости. Но и античная философия в это время претерпевает изменения, и подобные взгляды имеют свою историю. Именно греки впервые заговорили о целомудренной наготе, которая не может быть смешана с первобытным отсутствием стыда («не-стыдпивостью»), а представляет тело, укрытое невидимым, но различимым покровом. Однако в Античности подобная стыдливость соотносилась исключительно с обнаженностью мужчин на стадионе. Для того чтобы понять, как подобные представления перешли на женскую наготу, нам надо немного отвлечься на наготу мужскую.

В основе греческой стыдливости лежит не миф о том, как Адам и Ева прикрылись, а мифы о сознательном обнажении. Многочисленные легенды об обнажении на стадионах часто передавались христианскими авторами искаженно. Некий бегун, имя которого у разных историков указывается по-разному (Павсаний и Евстафий Фессалоникийский говорят, что это был Орсипа Мегарский; Дионисий Галикарнасский называет Аканфия Спартанского, а Исидор Севильский говорит, что это был архонт Гипоменей), впервые не прикрыл половые органы, что было принято у варваров. Античные авторы — Дионисий Галикарнасский (I век до Р.Х., Павсаний — II век) — говорят о том, что он сделал это сознательно, так как набедренная повязка стесняла движения. Христианские авторы, наоборот, рассказывают об этом, как о происшествии во время соревнований: Исидор Севильский (VII век) говорит, что повязка развязалась на бегу, спортсмен запутался в ней ногами, упал и проиграл соревнования. Евстафий Фессалоникийский говорит даже о том, что он погиб. После этого будто бы и решили, что на некоторых состязаниях участники станут выходить обнаженными.

Эта легенда сводит к одному событию пять этапов введения обнаженного тела в греческие гимнастические залы. Изначально, несомненно, обнаженность носила воинственный смысл и фигурировала в военных играх и состязаниях, там, где представлялись боги и герои-воины (Геракл, Зевс, Арес). Обнажение пениса носило апотропаический смысл, что совпадает с обычаями больших человекообразных обезьян и первобытных народов. Обнажение пениса должно демонстрировать превосходство самца. Оно психологически и магически провоцирует других. На следующем этапе появляются набедренные повязки, что зафиксировано в изображениях на греческих вазах VI века до Р.Х.

Третий этап относится к классической эпохе (V–IV века до РХ). Атлеты на стадионах опять состязаются обнаженными, а какой смысл носит эта нагота — непонятно. Надо ли было подтвердить, что атлет действительно мужчина, так как однажды в состязаниях участвовала переодетая женщина? Подчеркивала ли нагота социальное равенство всех участников? Во всяком случае, греки видели в наготе спортсменов доказательство свободы и превосходства над соседями. Почему они так гордились, что их атлеты выходят обнаженными? Означало ли это победу над предрассудками, о чем пишет Платон? Подобного объяснения явно недостаточно. Обнаженность, кроме прочего, означала, что человек контролирует свое тело. Если непроизвольную эрекцию можно было скрыть под повязкой, то у обнаженного атлета она была бы заметной. Таким образом, атлеты гордились, что могут подчинять себе свои желания, в отличие от варваров, которые полностью отдавались во власть инстинктам и не решались показаться нагими на людях.

На четвертом этапе нагота греческих атлетов уже требует объяснения: Греция теперь стала римской провинцией и греки подчиняются нормам римской морали, И вот нагота атлета связывается с хитростью, с духом соревнования. Она не означает какого-то сдвига в сознании, например утраты чувства смешного, но выступает как сознательный вызов норме ради достижения определенного эффекта (возможности бегать быстрее).

Наконец, с христианизацией нравственности то, что могло быть сочтено вызовом естественной стыдливости, связывается с драматическим происшествием, несчастным случаем. Дидро в «Энциклопедии», в статье «Гимнастические игры», пишет: «Было решено, что стыдливостью следует пожертвовать в пользу удобства, и атлеты лишились последних остатков какого бы то ни было одеяния». То есть с точки зрения XVIII века речь идет не о победе над предрассудком, а о жертве, об отказе от стыдливости в пользу удобства.

Таким образом, в Древней Греции существовало два типа стыдливой наготы. Одна — неосознанная, естественная, а другая — осознанная, которая признает, что существует «покров стыдливости», связанный с преодолением сексуального влечения. Обнаженный мужчина-атлет не вызывает вожделения.

Прекрасной иллюстрацией этому может служить комедия Аристофана «Облака» (423 год до Р.Х.). В ней два аллегорических персонажа — Правда и Кривда — высказывают свои взгляды на воспитание. Первый отстаивает старое воспитание, которое стремится воспитать в молодых людях убеждение, что «не следует совершать каких бы то ни было постыдных поступков, способных оскорбить стыдливость, что является их украшением». Второй говорит о том, что все это — «ветошь», которая в современную эпоху устарела.

Правда говорит, что атлеты былых времен были настолько стыдливы, что, садясь, скрещивали ноги так, чтобы не были видны половые органы. Встав, они стирали отпечаток полового органа с песка, чтобы он не мог оскорбить того, кто его увидит. О наготе бегунов речь не идет, и педагог вовсе не упоминает о набедренной повязке. Это еще раз подтверждает, что утверждение Дюера о том, что она использовалась атлетами, необоснованно, а более поздняя история об упавшей во время бега повязке не может служить доказательством того, что ее носили всегда. В то же время мы видим здесь свидетельство, что вне соревнований наготу следовало прикрыть. Однако стыдливый педагог требует особого жеста, а не какого-то покрова.

Означает ли это, что во времена Аристофана атлеты потеряли всякий стыд? Совсем нет. Правда возмущается, что атлеты выставляют напоказ свои половые органы, когда сидят на краю беговой дорожки. Но она возмущается и тем, что во время священных танцев половой орган прикрывают. «Я задыхаюсь от негодования, когда вижу на Панафинеях тех, кто прикрывается щитом, не думая, что оскорбляет этим Тристогению (Афину)». Пиррихий — военный танец, в котором, по преданию, богиня-воительница выразила свое торжество по поводу победы над титанами. В память о той победе танец ежегодно исполнялся на афинском празднике тремя группами танцоров: мальчиками, подростками и мужчинами. На дошедших до нас вазах и барельефах мы видим обнаженных танцоров, щиты которых отставлены от тела. Если прикрыться щитом, то движения танца изменятся, а в священном танце это равносильно кощунству. Подобный жест привносит понятие спада в ту наготу, что считается невинной, то есть в конечном счете он снимает с наготы покров, призванный окутать тело, обнаженное для священного ритуала.

Таким образом, Правда порицает не то, что юноши выставляют напоказ мужские половые органы, а то, что они делают это в неуместной ситуации. Равным образом, она осуждает чувство стыда там, где речь идет о естественной наготе. Сама по себе нагота не вызывает осуждения, порицания заслуживает то вожделение, что она вызывает. Правда порицает юношей, предающихся противоестественным порокам в гимнастическом зале. Но педерастия как таковая не вызывает осуждения, и он хвалит тех мужчин, что подходят к своим любовникам («Эрастам») без ложного кривляния. Вне стадиона, в храме, нагота вызывает стыд, а гомосексуальным отношениям нет места. Два типа наготы различаются очень четко: та, что вызывает вожделение, и та, что окутывает тело невидимым покровом стыдливости — «украшения юноши». Подобным образом Афиней Навкратий возмущается обычаем этрусков, следуя которому молодые рабы прислуживают на пирах обнаженными: там, где царит нравственная распущенность, нагота не может быть невинной.

Правда, в чьих словах воплощено старое представление о стыдливости, «задыхается от возмущения» при виде юношей, прикрывающихся щитом во время танца. Для нас подобный жест был бы знаком стыдливости, но для нее он бесстыден. Этот жест превращает священную наготу в наготу эротическую и привлекает внимание к тому, что пытается скрыть. Другими словами, стыдливость определяется не по тому, виден или нет половой орган, а по тому, какое этому придается значение. На взгляд того, кто сексуально возбужден, даже след от мошонки и пениса на песке может показаться непристойным. Но тот, кто глядит нейтральным взглядом, не увидит ничего постыдного в обнаженных половых органах. Понятно, что судить взгляды Правды с наших сегодняшних позиций было бы опрометчиво.

Итак, в V веке нагота могла быть окутана покровом стыдливости и не вызывать вожделения. Однако это не первобытная мифологическая не-стыдливость. Незримый покров исчезает, когда во время отдыха атлета его тело снова становится объектом желания, или же тогда, когда обнаженный танцор прикрывается щитом. Желание прикрыть наготу само по себе предполагает, что быть голым — стыдно, а это значит, что целомудренной наготы больше нет. Противоположные мнения Правды и Кривды сходятся в одном пункте: не существует такой «не-стыдливости», при которой, в любых обстоятельствах, нагота считалась бы невинной. Правда говорит о том, что нагота атлета на краю стадиона вызывает вожделение, а Кривда смущена при виде священной наготы. Но оба персонажа сходятся на том, что в гимнастическом зале нагота целомудренна; такое понимание наготы как раз устанавливается в это время в классической Древней Греции.

По мнению Платона, это означает, что у других народов нет представления о покрове стыдливости. Так ли это? Может быть, подобный покров просто принимает иные формы? Так, например, Афиней Навкратий пишет, что в восточных странах мужчины удаляют волосы с тела. Но он же говорит о том, что они считают бесстыдством обнажать тело. Афиней признает, что подобный обычай придает особую красоту юношам, и тем самым выдает полное непонимание сути обычая, являющегося одной из форм культурной наготы. Для грека, привыкшего к тому, что женщины удаляют волосы с тела ради красоты и большей эротичности, это лишь путь к пороку. Постепенно невидимый покров станет характеристикой женской стыдливости. Интересно, что поначалу он связан исключительно с мужской стыдливостью. Считать, что это явление связано с частичной дозволенностью однополой мужской любви в классической Греции, было бы упрощением. Цицерон приводит мнение Энния — грека, жившего в Риме во II веке до н. э. Он говорит о том, как смущаются обнаженные юноши-атлеты на стадионе под похотливыми взглядами стариков. Те, что обнажались на стадионе, были гетеросексуалами. Об отношениях полов в древнегреческой жизни рассказывают многое и часто выставляют их в карикатурном виде. Но очевидно, что все мужчины в Древней Греции не могли разом отвернуться от женщин и предаться однополой любви; стыдливая мужская нагота могла существовать лишь при условии, что в ней не видели ничего эротического.

Молодые люди на стадионах не стеснялись быть обнаженными на глазах у зрителей. Но они не приводили на стадионы своих жен и матерей. Во время Олимпийских игр всех женщин собирали на Типейской скале в Элиде. Тем, кто осмеливался показаться на играх, грозила смертная казнь. Правила стали еще строже после того, как на игры пробралась мать одного из атлетов — Калипатера, переодетая тренером. Об этой истории рассказывает Павсаний. Он пишет, что женщину пощадили из уважения к ее отцу, братьям и сыну — все они были победителями Олимпийских игр. Но с тех пор тренеров тоже обязали быть на играх обнаженными.

Однако незамужние девушки могли приходить на игры. Пиндар в одной из од пишет, что девушки мечтали выйти замуж за победителей игр. Таким образом, запрет связывался не с женской стыдливостью и не с мужским эротическим влечением, а с особым статусом замужних женщин: следовало избегать всего, что могло бы привлечь их к адюльтеру. Мы уже отмечали, что Древняя Греции была достаточно терпима в отношении женской стыдливости, если речь не шла о каких-то действиях, ее нарушающих.

Греки запрещали своим женам присутствовать на Олимпийских играх и тем самым эротизировали женское тело, признавая в то же время, что мужскому телу может быть присуща целомудренная нагота. В Спарте девушки упражнялись вместе с юношами и бегали вместе с ними на стадионах, но остальная Греция возмущалась этим обычаем. (Предположение Дюера, что девушки на стадионах боролись друг с другом, не находит подтверждения в греческих источниках.) Царь Фтии, в Фессалии, сурово осудил слишком вольные нравы спартанских девушек: как можно удивляться, что Парис похитил Елену, глядя на девушек с обнаженными ляжками в развевающихся туниках! Поэт Ивик насмешливо называет их «гололяжками». Плутарх говорит, что туники бегущих девушек не сшивались внизу ради большей свободы движения и на бегу полы развевались и обнажали ляжки. Отметим, что девушки все же не были совсем обнажены, как бегуны-мужчины, что говорит о том, что женская стыдливость подчинялась уже другим правилам.

Возможно, моралистов возмущала не столько легкомысленная одежда бегуний, сколько то, что на стадионах бегали вместе и мужчины, и женщины. Правда, источников, прямо говорящих об этом, нет. Но например, в Элиде на празднествах, посвященных Гере, на олимпийском стадионе устраивались состязания в беге для молодых девушек. Во время бега хитоны задирались выше колена, а правое плечо обнажалось до самой груди, зрителям были видны и ляжки, и грудь девушек. Правда, юноши на те же состязания не допускались.

Платон, изображая идеальное государство, брал за основу Спарту. Он предлагает отобрать мужчин и женщин, которые будут жить вместе, вместе участвовать в трапезе и вместе тренироваться в гимнастическом зале. «Благодаря этому они почувствуют насущную необходимость соединиться». Но он же говорит о том, что в идеальном городе существуют некоторые необходимые предрассудки. Женщинам было бы нелепо показываться на стадионе обнаженными, но, как замечает Платон, это выглядит нелепо только сейчас: когда-то казалось, что и мужчинам не следует бежать обнаженными.

В «Законах» Платон устами Афинянина допускает участие женщин в мужских соревнованиях. Общепринятое мнение считало, что гимнастика и конный спорт — не подходящее занятие для женщин. Платон тем не менее говорит, что девушки до замужества (то есть до восемнадцати — двадцати лет) могут выступать обнаженными вместе с юношами, но потом они должны надеть приличествующую одежду.

Здесь мы еще раз видим, как нагота и сексуальное желание связываются друг с другом. Требование одеваться тем или иным образом диктуется не стыдливостью (и две девушки лет девятнадцати могут быть одеты совершенно по-разному, если одна замужем, а другая — нет), а необходимостью хранить чистоту в супружестве. Не случайно в древнегреческой мифологии сугубо мужские занятия, такие, как охота и война, удел Артемиды и Афины, богинь-девственниц, гордых своей девственностью.

С точки зрения нашей темы отметим, что невидимое покрывало стыдливости мало-помалу начинает соотноситься и с женщинами. Платон пишет в «Республике», что женщины «будут выступать обнаженными, так как добродетель сможет заменить им одежду». Конечно, речь идет об идеальном государстве, которое так никогда и не стало реальностью. Однако и Ликург в Плутарховом «Жизнеописании Ликурга» говорит о спартанках, которые проходят и танцуют перед юношами полностью обнаженными. «В их наготе не было ничего бесчестного, так как им сопутствовала стыдливость и в их поведении не было никакого распутства. Нагота приучала их к простоте, призывала соревноваться в силе и гордиться своим полом».

Сожаление об изначальной невинности и надежда обрести ее вновь в идеальном государстве становятся ростком того представления о целомудренной женской наготе, что станет очень важным для классической Франции.

Таким образом, проблема стыдливости в Древней Греции — это по преимуществу проблема приличия. Женщина не должна присутствовать там, где обнаженные мужчины могут выглядеть не совсем такими, какими хотели бы предстать перед глазами своих подруг, то есть не соответствуют идеалу красоты и соразмерности. Частичная или полная женская нагота считается приличной или неприличной соответственно тому, каков статус женщины (девушка, замужняя, свободная, пленница, куртизанка) и чем она занимается в тот или иной момент (моется в бане, занимается спортом). Я нигде не обнаружил следов абсолютного запрета на наготу, как для мужчин, так и для женщин. Некоторые группы женщин формируют вокруг себя пространство бытовой наготы, а мужчины в своих фантазиях представляют его как пространство невиданного разврата.

Очень мало кто из античных авторов обсуждает, существует ли покрывало стыдливости, окутывающее целомудренную наготу. Стыдливость в это время тесно связана со смущением и стыдом, возникающим оттого, что чей-то взгляд слишком пристально фиксируется на половых органах. Это происходит, например, когда речь заходит о священной наготе — при священных танцах или играх. С этим связано и табу на сексуальные игры в святилище, о чем говорят нам истории Лаокоона и Медузы.

Примером может служить и смерть троянской принцессы Поликсены, предназначенной в жертву за смерть Ахилла. Римлянин Овидий рассказывает в «Метаморфозах», что под ножом жреца она обнажила горло и грудь, но, умирая, из стыдливости прикрылась. Таким образом, жертвоприношение на какое-то время превратило ее тело в священный объект, но смерть опять вернула ощущение стыда.

В римской культуре понятие стыда проявляется еще ярче. Правила стыдливости, продиктованные природой, изменяются под взглядами другого человека, который смотрит на органы, вызывающие то влечение, то отвращение, и становятся более категоричными. Словарь фиксирует два типа «доброй» стыдливости, определяющие женскую добродетель: это стыдливость и благопристойность. Эти понятия выявляют, насколько в женской стыдливости связаны собственно стыдливость и социальный статус. Поначалу стыдливыми назывались патрицианки, только один раз бывшие замужем. Но в обиходе такие тонкие оттенки исчезли. Некоторые особые правила поведения тем не менее сохранились еще на несколько веков. Так, например, женская стыдливость у римлянок связывается с возрастом, с социальным положением, а не с самой женской сущностью, поэтому глядеть на обнаженного мужчину не является нарушением стыдливости. Никакие запреты не касаются также слов, произнесенных или написанных. На стадионах запрещено появляться только замужним женщинам, а Луперкалии открыты для всех. Мысль о том, что глаза и уши женщин следует защищать от каких-то бесстыдных зрелищ и речей, появится гораздо позже.

На заре христианства римская стыдливость предстает как сексуализированная (женская), абсолютная (она естественная, то есть — божественная). Правда, среди римлян существуют и некоторые другие точки зрения на стыдливость, связанные с чувством стыда под взглядом другого, и ростки целомудренной наготы, произраставшие в Греции, глохнут.