О женской стыдливости

«Итак, похоже, забрезжил рассвет нового дня. Уже не грубая сила и не жестокие поступки привлекают наше внимание, нет, теперь оно приковано к возрождению словесности: появляется новый тип людей — это люди, приобщенные к культуре», — пишет Анна де Мирмонт в книге «Трактат о воспитании женщин» (1779). Один из самых старых стереотипов в нашем представлении о Ренессансе — это человек, возрожденный после темной средневековой ночи. Но за этим утрированным образом стоит проявление большого интереса общества к воспитанию детей и появление полиции нравов, которая следила за соблюдением норм морали. После выхода в свет в 1530 году книги Эразма Роттердамского «Культурные манеры у детей» приумножается число трактатов, посвященных проблеме соблюдения детьми правил приличия. Они касаются исключительно слабой части населения и мало-помалу приучают общество к идее о необходимости внушать хорошие манеры начиная с самого раннего возраста. «Самая замечательная черта у ребенка — это стыдливость, спутница и хранительница целомудрия», — говорится в работе Эразма. Вспомним, что Сенека, наоборот, говорил о терпимом отношении к бесстыдному поведению маленьких мальчиков.

В Италии, а вскоре и по всей Европе феодальная знать превращается в придворную аристократию, которая отказывается от ценностей эпохи рыцарей в пользу «соблюдения приличий». Необходимость овладения своим телом порождает новые ограничения в жестах и манерах; высшее проявление изысканности состоит в том, чтобы они выглядели естественно, чтобы усвоить их до степени непринужденности, которая «прячет умение и показывает, что все то, что человек делает и говорит, происходит само собой, почти бездумно», — пишет Бальдассаре Кастильоне в «Придворной книге». Таким образом, у придворных появляется «особая грация», по которой их можно узнать.

Такова идея цивилизации нравов, определенная Норбертом Элиасом. Нормы, которым учили руководства по правилам хорошего тона, подавление неприличного поведения светской и церковной властью, модели изобразительного искусства и литературы — все это вместе подчинило воле человека импульсы насилия или сексуальности в процессах, которые привели к появлению новой полиции нравов, окончательно сформировавшейся в XIX столетии.

Таким образом, вкратце эта схема выглядит довольно привлекательно, но в 1988 году ее оспорил Ханс Петер Дюер. Если каждое отдельно взятое общество создает свои собственные нормы поведения, то, согласно его теории, существуют инварианты стыдливости (то, что сохраняется неизменным для всех обществ), как, например, запрет показывать свои половые органы. Вне полемики, заслуга которой состояла в уточнении положений теории Элиаса без ее пересмотра, неоспорим тот факт, что Средневековье и XVI век представляют собой поворотную точку (но не разрыв) в истории поведения людей, в частности, в вопросах стыдливости. Изобретение книгопечатания позволило распространять поведенческие модели быстрее и шире. «Зарождение во времена Средневековья правил приличия, которые пережили свой расцвет в период Ренессанса», сегодня признается с большим количеством нюансов, как пишет Жером Тома в своей книге «Гладкое тело. От владения телом к владению словом» (2005). Появление в 1542 году во французском языке слова «стыдливость» позволяет сформировать в родном языке понятие чувства, которое отличается от «стыда». До этого люди их путали. Это чувство тут же было приписано женщинам.

СТЫДЛИВОСТЬ В ЯЗЫКЕ

Показательным является тот факт, что в «Книге правил поведения христианской женщины» Пьера де Шанжи слово «стыдливость» (pudeur) входит в язык вместе со всеми родственными словами: «застенчивый» (pudique), «целомудрие» (pudicité), «непристойный» (impudique), «чрезмерно стыдливый» (pudibond). В этом нет ничего необычного. Речь идет о переводе на французский язык книги «Воспитание христианской женщины» Хуана Луиса Вивеса (1523), испанского гуманиста, который был наставником Марии Тюдор. Эта книга была посвящена Катерине Арагонской, матери принцессы, и определила выбор Вивеса как воспитателя для королевской семьи. Стыдливость снова отсылается к добродетелям Милетской философской школы, основанной Фалесом: гуманитарное образование снова проходит через модели Античности.

В эту эпоху, для которой характерна лингвистическая систематизация, любое новое слово в языке заставляет размышлять над его семантикой, чтобы отличить его от его паронимов. Таким образом, желание дать название чувствам проясняет и само значение этих чувств. Между появлением в языке слова «стыдливость» в 1542 году и внесением его в «Академический словарь французского языка» в 1694 году была проведена тщательная проверка: в каких случаях применяется это слово, каковы пределы его использования вместе с соседними семантическими полями. Калька с латинского вскоре вытеснит из французского языка старое слово vergogne (стыд, позор) и отграничит его значение от чувства стыда.

Слова «стыд» (honte) и «стыдливость» (pudeur) представляют собой синонимы и часто появляются в паре, которая соответствует, в зависимости от контекста, одному из двух чувств. Первое чувство — это стыдливость, которая удерживает человека от совершения непристойного поступка. Так, у Шанжи в его «Книге о воспитании христианской женщины, как в детстве, так и в браке и во вдовстве, а также об обязанностях мужа» (15429 говорится: Бог установил брак, чтобы «стыдливость, стыд и приличие» удерживали мужчину от совокупления с другой женщиной. Этьен Паскье в своей книге «Исследования Франции» (1596) говорит о стыде, который следует за непристойным действием: для Огивы, вдовы Карла III Простоватого, выйти замуж за Альберта, отец которого убил ее первого мужа, — это «поступок, полный стыда и стыдливости».

В то время, когда классический язык проходит процесс систематизации, писатели более внимательно относятся к нюансам. Так, Шаплен критикует Корнеля за то, что Родриго — главный герой его трагикомедии «Сид» — в момент, когда он принимает короля, произносит фразу: «Пусть Ваше Величество пощадит мой стыд». «Это ничего не значит, потому что слово “стыд” не годится для выражения чувства стыдливости или скромности». Отныне установлены современные понятия для этих слов: слово «стыд» может использоваться только по отношению к действиям, достойным порицания.

Усвоение этого слова в обществе проходит тяжело. В словаре Сезара де Рошфора 1685 года для слов pudeur (стыдливость) и modestie (скромность, стыдливость) дается отсылка к слову honte (стыд): «Самое хорошее и ценное качество — это невинность, а второе — это стыдливость, или стыд». Те же самые примеры находятся в разных словарных статьях, хотя Рошфор высказывает сожаление по поводу того, что «философы не установили разницы между понятиями стыда и стыдливости». Другой французский писатель и лексикограф, Антуан Фюретьер, в 1690 году отсылает это слово от одного термина к другому: «стыдливость, сдержанность» определяют скромность («Девушка должна обладать стыдливой скромностью»), тогда как «стыд» является определяющим понятием для стыдливости («естественный стыд»). Надо заметить, что граница между словами, выражающими понятия «стыдливости», «скромности» и «застенчивости», в «Общем словаре французского и латинского языков» тоже еще размыта, как говорится в словаре Трево.

Неужели они не читали Вожла? Клод Фавр де Вожла — член-соучредитель Французской академии, который руководил составлением академического словаря и являлся одним из законодателей французского классицизма в области литературного языка, настаивает на разграничении понятий стыда и стыдливости. Он выражает благодарность Депорту за то, что тот ввел в обиход слово стыдливость, которое «выражает понятие, для обозначения коего в нашем языке пока еще нет соответствующего слова»: до сих пор существовало только одно слово «стыд», значение которого было двусмысленным, поскольку оно одновременно относилось и к хорошему стыду, и к плохому, «тогда как стыдливость всегда означает лишь хороший стыд», — пишет Вожла в своих «Замечаниях о французском языке» (1647). Академия утвердила это различие в своем первом словаре 1694 года, озаглавив одну из статей как стыдливость: «стыд приличия, взволнованное движение души вследствие ощущения того, что ранит или может ранить порядочность и скромность». Итак, определяется семантическое поле, которое практически не изменилось и в современном использовании этого слова. Стыдливость предшествует действию (это предчувствие) в отличие от стыда или застенчивости, которые мы испытываем, когда совершаем действие, достойное порицания (стыд) или похвалы (застенчивость).

В XVIII веке это различие уже явно установлено. Вольтер упрекает, в свою очередь, Лафонтена за то, что тот перепутал понятия стыд и стыдливость в басне «Два друга»:

Какая ошибка! «Слово стыдливость не подходит к данному контексту, нужно было использовать слово стыд. Нельзя сказать “я испытываю стыдливость признаться перед вами”». Правильный вариант: “мне стадно признаться перед вами», — пишет Вольтер в трактате «Знание красоты и недостатков поэзии и красноречия во французском языке» (1749). Он не анализирует ошибочное употребление слова, оно становится понятным в свете определений, данных ранее: от стыда, который рождается из просьбы (мне стыдно говорить в вашем присутствии), человек избавляется благодаря стыдливости, которая его предчувствует (стыдливость мешает мне говорить перед вами). Антуан Фюретьер признал бы приемлемым оборот речи, использованный Лафонтеном, поскольку он дает в своем словаре пример: «Это стыдливо, стыдно выдвигать такое предложение».

Различия между понятиями современного словаря устанавливаются на основе внутренних ощущений. В 1767 году Луи Шарпантье стремится определить более точно различия между понятиями, обозначающими «добродетели, основанные на нравственной чистоте». К ним относятся приличие, стыдливость, сдержанность, скромность, порядочность, деликатность, благопристойность, учтивость, хорошие манеры и степенность. Он даже считает, что можно отличить заливающую лицо краску стыдливости от краски стыда или досады! (Оноре Лакомб де Презель. «Иконологический словарь», 1779). Словари синонимов в XIX веке тщательно определяют все эти нюансы. Например, в «Общем словаре синонимов французского языка» (1609) Франсуа Гизо объясняются различия между словами стыдливость, стыд, чистота, целомудрие, застенчивость, сдержанность, воздержание, скромность, приличие, умеренность.

И молодые девушки не отказываются от стыдливости! Чем больше они познают всю прелесть нежного румянца, тем больше смущаются от фраз, слов, звуков, писем, идущих вразрез с их стыдливостью. Монтень в своих «Опытах» (т. III, ч. V) высмеивает воспитательницу, которая слишком настойчиво заставляет его дочь пропустить неприличное, с ее точки зрения, слово в книге, которую та читает вслух. Спорное слово — это fouteau, что означает всего-навсего бук. У чересчур стыдливой женщины это слово вызывает непристойные мысли, так как оно напоминает слово foutre (совокупляться). Внимание девчушки конечно же привлечет то, что запрещено.

Во времена Средневековья существовали грубые и бранные слова и считалось вульгарным, когда их употребляла женщина. По мнению Иеронима Стридонского — церковного писателя и создателя латинского текста Библии, — молодые девушки не должны даже понимать неприличных слов (Ad Laetam, 4, Lettres). В «Романе о розе» влюбленный юноша смущен тем, что девушка по имени Умница произнесла слово «яйца». Какое неподобающее слово для девственницы с галантными манерами! Замужняя дама и даже кормилица постараются обойти подобные слова, прибегая в своей речи к эвфемизмам. Только «развратницы» осмеливаются произносить такое «мерзкое» слово. Умница возражает, что многие женщины, использующие в своей речи метафоры для обозначения таких слов, не испытывают никакого отвращения ко всем этим вещам: о каком проявлении стыдливости можно говорить, если, называя мужские органы «шариками», «мужским достоинством», «хозяйством», «штуковиной», «кое-чем», «палкой», «малышом», женщины не боятся иметь с ними дело? Все упоминаемые персонажи романа (девственница, дама, кормилица, проститутка) — женщины, и только последняя из них использует в своей речи вольности. Слова, обозначающие репродуктивные органы, являются сексуальным и социальным табу.

В жанре фаблио эвфемизмы (дать овса кобылке, напоить жеребца) предназначены для того, чтобы преодолеть женскую стыдливость, которая не осмеливается назвать прямо половой акт. В одной побасенке молодая девушка не может слышать, как кто-то говорит о совокуплении, ее начинает тошнить от таких слов; в другой — жена не решается сказать своему мужу, что она расположена отдаться ему. Но вся их стыдливость ограничивается только словами: как одна, так и другая страстно предаются любви. Супруга, обретя наконец дар речи, так просит мужа добавить овса кобылке, что его хранилище опорожняется. Далекая от идеала невинности святого Иеронима, женская стыдливость предназначена сдерживать ненасытный аппетит, который Средневековье приписывает женщинам: если бы у них был доступ к формированию литературного языка, он бы не знал границ. Монополия мужчин на рассуждения о сексе существует лишь потому, что они хотят сохранить свою инициативу в этом действе. Что касается девственницы, которая не желает слышать о совокуплении, то это просто неуместная гордость: она предается любовным утехам без стеснения, говорится в книге Доминика Мартена Меона «Фаблио и сказки французских поэтов» (1808).

Отказ от речей сексуального содержания продолжается в XVI веке, но это делается во имя стыдливости — неотъемлемой черты женщины, и вписывается как в ее поведение, так и в ее речь. Та женщина, которая не использует эвфемизмы, не признается женщиной, говорится в книге «Галатея» (1558) Джованни Делла Каза. Порядочная женщина в эпоху Возрождения не испытывает больше того сексуального аппетита, которого так опасалось Средневековье. С точки зрения медицины для продолжения рода нет никакой необходимости в том, чтобы женщина испытывала удовольствие, оно подобает лишь куртизанкам. Таким образом, проявление стыдливости в языке есть отражение сдержанности в поведении женщины. И для того чтобы освободить женщину от чрезмерной сдержанности, нужно начинать с языка. Гедеон Таллеман де Рео в своей книге «Анекдоты» рассказывает о жене маршала де Форса, которая вышла за него замуж в 1577 году в возрасте шестнадцати лет. Она отказала в близости своему мужу в первую брачную ночь. Задетый за живое, супруг заявил, что не притронется к ней, пока она сама не попросит об этом. Какая-то добрая душа посоветовала юной супруге применить старое выражение: «Месье, дайте овса кобылке». Использование подобных выражений свидетельствует о стыдливости, а следовательно, о приличии супруги, но законное супружеское право больше уже не находится под угрозой. Несмотря на сходство ситуаций и выражений, образ женщины эпохи Ренессанса резко отличается от средневекового: женщины, сгорающей от желания, которое она не хочет выражать словами.

Вместе с тем во времена Средневековья в качестве альтернативных слов использовались сравнения с предметами и действиями повседневной жизни, которые вызывали в сознании запретное слово, не заменяя его. Для того чтобы явно дать понять, о чем идет речь, невозможно обойтись без точных терминов: именно ими пользуются врачи. XVI век идет дальше, внедряя во французский язык слова-кальки с греческого или латинского языков, переделанные на французский лад или нет, которые определяют лексику «чистую» и «грязную». Отныне говорят гимен (девственная плева, 1520 год), скротум (мошонка, 1538 год), фаллос (фаллот в 1570-м, фалл в 1605-м, фаллус в 1765-м), утерис (матка, 1573 год), нимфы (малые половые губы, 1599 год), клиторис (1611 год), пенис (1618 год) и т. д. Речь теперь идет не о метафорах (описательных определениях), а об изменении уровня языка. Традиционные термины относятся к эротическому искусству, которое впервые отделено от литературы вольного содержания. Фривольности побасенок (фаблио), предназначенных вызвать смех, заменяются произведениями эротическими, явная цель которых — пробудить сексуальное желание, используя смелые выражения языка. Требование стыдливости привело к парадоксальным последствиям — появлению ниши непристойной литературы во французской словесности.

В самом начале эта литература воздействовала на людей одинаково, независимо от их пола. Чтение может вызвать желание у женщины, что отвергается только врачами и недоверчивыми мужьями. Брантом в своей книге «Сборник для дам» обвиняет в некоторой вольности женщин, хранящих у себя книги Пьетро Аретино, одно имя которого тут же вызывает в памяти самые скабрезные из его произведений — сладострастные сонеты. И Жан-Жак Руссо в юности познал «изысканную женщину», считавшую непереносимыми эти книги, «которые можно только пролистывать». В силу особенностей воспитания такая литература становится мужской. Действительно, в ней используются лишь мужские фантазии: мужская мощь, переполненная ожиданиями женщина, женская гомосексуальность… В самом деле, научные термины и вульгарные слова у добропорядочных женщин отныне запрещены.

Такое лингвистическое разделение между мужской и женской лексикой достигает апогея в борьбе с неприличными слогами в самых безобидных словах. Дело доходит даже до борьбы с «неприличными» буквами, как, например, буква q (ее название произносится на французском языке так же, как и слово cul — зад, задница) или буква k (cas — половой орган), вызывающими ассоциации с некоторыми частями тела, как, например, буква «х» в русском языке. Это явление не имеет отношения ни к женственности, ни к французскому языку, ни к чрезмерной манерности XVII века. Уже в Средневековье люди избегают произносить название буквы, похожей на p, но являющейся ее зеркальным отражением (q — зеркальный образ p), которая называет заднюю нижнюю часть человеческого тела. По этой причине является грубостью произносить по буквам слова, содержащие q. Итальянское Возрождение потрясено: непристойность коренится как в звуке, так и в значении слов: можно ли произнести без смеха слово rinculcare, обозначающее «пятиться»? — спрашивает Джованни Делла Каза в книге «Галатея».

Высокообразованные мужчины также чувствительны к подобным словам, но для окружающих их поведение выглядит смешно. Ну что еще можно сказать об адвокате, который проиграл процесс из-за того, что постеснялся публично попросить документ с пометкой «con», кроме того, что он проявил женскую деликатность? Именно женщины, поджимая губы, произносили слова laborachose, chosetulos, chosefiteor вместо laboravit, vitulos, confiteor, заменяя в словах слоги vit (что означает мужской половой член) и con (женский половой орган), на chose (кое-что, что-то), как если бы в русском языке они говорили чего-то-вредительство вместо членовредительство или что-то-раздельный вместо членораздельный. Мадам Рамбуйе, «слишком деликатная» особа, не выносила слово задница. «Это уже переходит все границы, особенно когда произносится слишком свободно», — пишет Гедеон Таллеман де Рео в своих «Анекдотах». В комедии Мольера «Ученые женщины» академия Филаминты утверждает эту обостренную форму женской стыдливости. Мы помним, что самый благородный из всех проектов — «устранить из речи эти грязные слоги, которые в самых красивых словах звучат возмутительно» (акт III, действие 2). Таким образом, создается культура, в которой поддерживается взаимонепонимание между людьми разного пола. Монтень не решается раскрыть перед своей дочерью двусмысленность слова fouteau (бук): «У женщин — поборниц морали загадочный образ мыслей». Без сомнения, но не женская ли стыдливость стала причиной этой загадочности?

Житейские вещи вскоре уже не будут смущать женщин: латинский язык, который «не считается в словах с приличием», следуя выражению Никола Буало, уже не является предметом изучения у дам эпохи классицизма, они интересуются им разве только для того, чтобы почитать Вергилия. Такое оправдание нашла мадам де Рамбуйе своим занятиям латынью. А мадам де Брассак знает латынь, потому что при ней ее изучали ее братья, пишет Гедеон Таллеман де Рео в своих «Анекдотах». Отличная победа для женской стыдливости! Если в эпоху Ренессанса можно было встретить женщин, являвшихся знатоками античного искусства, то XVII век относится к ученым женщинам подозрительно: после всех этих излишеств с коверканьем слов и мольеровских карикатур вкус женщин к писательству и мертвым языкам считается теперь невыносимой педантичностью.

Ни латинский, ни греческий языки, ни риторика, ни философские науки не имеют никакой области приложения у женщин, и если кое-кто из них настолько любознательнее других, чтобы изучать эти предметы, то большинство делает это лишь из тщеславия, становясь одиозными фигурами в глазах других женщин, а мужчины относятся к ним с презрением. Такую точку зрения высказывает Клод Флёри в своем «Трактате о выборе и методике обучения» (1784).

Настоящей причиной повышенного интереса женщин к латыни является то, что язык католической церкви — это и язык Овидия, Катулла, Марциала и Петрония, прославившихся своими вольными любовными произведениями. И если молодая девушка учит язык этих писателей, «необходимо удостовериться в том, что у нее не возникнет любопытства почитать их», — говорится в критике, адресованной Фенелону («Республиканские новости о литературе», 1687). Эти «отравители нравственности» могут научить ее непристойностям или дать искусные советы в любви, по мнению Баснажа де Боваля. «По правде сказать, очень желательно, чтобы девушка была настолько стыдлива, чтобы не знала ничего, что касается любви», — говорится в другой критике трактата Фенелона — книге Анри Баснажа де Боваля «История исследований ученых» (1687). Кроме того, следует обучать латыни лишь девушек «очень рассудительных и скромных; которые делают это не из тщеславного любопытства; которые будут скрывать то, чему они научились; которые заинтересованы только в знаниях», — пишет Фенелон в книге «О воспитании девиц» (1687).

Если латинский язык превращается в язык неприличия, то это лишь потому, что из него легко заимствуются слова, которые во французском языке считаются грубыми, и подробности, которые дамам знать не подобает. Брантом, оставаясь невозмутимым перед деликатными ситуациями, прибегает к латыни для описания некоторых поз. В работах, предназначенных широким массам, мужской язык — это способ уберечь стыдливость дам. Вольтер отлично осознает этот факт, когда обсуждает проблемы неодновременного оргазма или прерванного полового акта, поднимаемые отцом Санше в книге «О брачном союзе». Он оставляет их описание на латыни, хотя и говорит, что к этому нужно относиться легко: «Моя стыдливость и большое уважение, которое я испытываю по отношению к дамам, не позволяют мне перевести на французский язык эту дискуссию на богословскую тему» («Приличия в литературе», 1767).

Таким образом, уважающие себя женщины, во имя стыдливости, должны выдумывать подходящий язык, отличный от языка, на котором говорит простой люд (использующий грубые слова), и от языка высокообразованного мужского общества (говорящего на латыни). То, что вплоть до XVI века считалось непременным условием хорошего воспитания, становится обязательным для женщин и детей. Случайно ли, что эта эпоха, когда вновь принимается римское право, ужесточает правила опекунства над женщиной, которая рассматривается как вечно несовершеннолетняя? Как и у ребенка, у приличной женщины нет доступа к своему телу, к своим мыслям, к своему языку — ко всему, что пробуждается сексуальностью или наготой.

ЖЕНСКАЯ ОДЕЖДА

Даже если историки и отказываются искать в стыдливости причину появления одежды, ее предназначение скрывать или подчеркивать эрогенные зоны никогда не вызывала сомнений. Вместе с тем во все времена одежда служила фактором, позволяющим определить, к какой социальной группе относится человек, в частности, она подчеркивает его половой статус, отмечает Гендон в книге «Одетость и обнаженность. Об этике одевания и раздевания» (1998). Нет ничего необычного в том, что в определенные исторические эпохи она становилась исключительным носителем сексуации стыдливости. Во времена Античности респектабельную женщину можно было узнать по длине ее туники (за исключением жителей Спарты, где короткую тунику предписывалось носить юношам), а также по степени закрытости одежды (сшитая одежда, такая, как пеплос в Греции или стола в Древнем Риме, была преимущественно женской, а одежда в виде драпировок, типа тоги, — преимущественно мужской). Об этом пишет Франсуа Буше в книге «История западного костюма». Эта половая дифференциация постепенно стирается, но не исчезает совсем в Византии, где и мужчины, и женщины носят тунику и плащ длиной до пят. В Западной Европе одновременно можно увидеть как длинные туники, так и до середины икры, причем последние были исключительно мужскими. Тяжелая материя и закрытый фасон одежды, независимо от половой принадлежности людей, удовлетворяют правилам приличия.

Именно начиная с XIV века более отчетливо закрепляется половая дифференциация в костюмах, причем это напоминает установление порядка субординации стыдливости, о котором мы уже упоминали ранее. Говоря с улыбкой, можно отметить тенденцию, которая заключается в том, что юноши открывают низ тела, а девушки — верх. Мужской костюм становится короче, и появляется необходимость в ношении высокой обуви, чтобы прикрыть ноги, тогда как на плечах используются накладки, чтобы тело выглядело треугольным: именно такие пропорции, с широкой верхней частью, считаются признаком мужественности. Облегающая ноги обувь, очень короткий камзол, выступающие вперед гульфики вызывающе выставляют напоказ мужественность. Мода на такую одежду в XVII веке постепенно прошла.

Направление взгляда переключается на женский силуэт, который все больше маскирует нижнюю часть тела, привлекая повышенное внимание к верхней. Именно благодаря красоте лица дама так нравится своему мужу. Кроме того, лицо выражает некоторое «сходство человеческой природы с ангелами», потому что человек — единственное животное, взгляд которого не направлен к земле. Такие тенденции в одежде, объединяющие темы искушения и отвращения, появились в Средние века. В частности, концентрация желания на верхней части тела приведет к глубокому декольте в женском костюме на Западе, так как, с точки зрения мужчин, оно считается выражением женственности. Несмотря на громогласные речи моралистов эпохи классицизма, декольте уготована долгая жизнь начиная с XIV века.

Очарование женской груди остается, однако, достаточно стыдливым. Можно увидеть доказательство от противного в изумлении путешественников, открывающих крайние проявления моды. Так, Жак де Вилламон, посетивший Венецию в 1589 году, удивляется обычаям в одежде замужних женщин, менее скромных, чем другие итальянские дамы: креповая черная вуаль, покрывающая их головы, настолько прозрачна, что позволяет видеть «красоту их волос, плеч и груди, которую они оголяют почти до уровня живота». Обутые в башмаки на высокой деревянной платформе, они не могут шагать самостоятельно, а передвигаются только с помощью двух слуг: один из них поддерживает даму, а другой несет сзади длинный подол ее платья. «И женщины — как пожилые, так и совсем юные — важно шествуют в таком виде, выставляя напоказ свою грудь», — говорится в книге «Путешествия сеньора де Вилламона» 1600 года издания. Такое неприличие настолько поразительно, что кажется, будто речь пойдет о проститутках. Однако Вилламон категоричен: он имеет в виду именно замужних женщин, противопоставляя их молодым девушкам (запертым в своих домах) и вдовам (носящим покрывала до тех пор, пока не выйдут замуж снова). Что касается проституток, то почему самые старые из них должны показывать свои иссохшие груди?

Впрочем, достаточно взглянуть на гравюры, которые Пьетро Бертелли в 1589 году посвятил костюмам всех народов мира. Все венецианки, каким бы ни был их социальный статус, носят глубокое декольте: жена дожа, юная девушка, замужняя дама, вдова, почтенная мать семейства или куртизанка. С точки зрения современного человека, скромное декольте оставляет открытым горло и половину верхней части грудей. Только молодая девушка и вдова носят вуаль, при этом лицо девушки закрыто полностью, но вуаль доходит лишь до шеи, оставляя грудь неприкрытой. Платье куртизанки изображено на прикрепленном к странице книги кусочке бумаги, который приподнят, чтобы показать длинные рейтузы и те самые башмачки на платформе. Под стать почтенной матроне, она одета с большим вкусом, чем можно предположить. Декольте венецианок славилось по всей Италии, даже если больше никто из очевидцев не отмечает, что его глубина доходит до живота. В других городах женщины были одеты в закрытые по самое горло строгие платья, часто с брыжами Только крестьянки иногда носили одежду с небольшим вырезом. Об этом пишут Эммануэль-Пьер Родоканачи в книге «Итальянская женщина в эпоху Ренессанса» и Пьетро Бертелли в книге «Обычаи разных народов».

Декольте венецианок — это совершенно исключительный случай, отвечающий другим понятиям о стыдливости: она более чувствительна к безупречности целомудрия, чем к выставлению напоказ наготы. Именно в Серениссиме — как торжественно называется Венецианская республика — появились картины обнаженных женщин, как, например, «Спящая Венера» (1510) Джорджоне, находящаяся сейчас в Дрезденской картинной галерее. Это не является признаком разврата, а, напротив, усиливает тематику супружества, поскольку речь идет в основном о картинах брака. Даниель Арасс в своей книге предполагает даже, что Венера Урбинская, написанная Тицианом, тоже принадлежит этому направлению в живописи: она призывает юную супругу заняться мастурбацией — удовольствием, считавшимся необходимым для зачатия. За закрытыми дверями супружеской спальни молодая жена, следуя древнему совету Теано, оставляет свою стыдливость, не теряя при этом целомудрия. Публичное обнажение груди, по мнению юристов (Бенедикта, Пьера д’Анкарано), — это прихоть мужей, гордящихся красотой своих жен. Но кроме того, в этом можно увидеть и сохранение нравственности. Вуаль подтверждает, что женщина находится во власти мужа и это отпугивает от нее других претендентов. А высокие каблуки заставляют женщину передвигаться медленно, к тому же она не может обойтись без двух сопровождающих — этого достаточно, чтобы защитить добродетель супруги.

Подобное объяснение этого явления подтверждает английский путешественник Ричард Лассельс в своей книге «Путешествие по Италии» (1671): туфли на чрезвычайно высоком каблуке не дают женщинам возможности выходить из дому в одиночку и тайно. Это несомненное основание для их добродетели, поскольку ношение таких туфель поддерживает их репутацию верных жен. Зато полстолетия спустя после выхода книги о путешествиях Жака де Вилламона Лассельс больше не говорит о декольте, обнажающих соски, и о прозрачных вуалях. Если бы их еще носили в то время, он, вероятно, упомянул бы об этом. Вне всяких сомнений, в XVII веке начался процесс унификации правил приличия во всех крупных городах Европы. Скандальная репутация Венеции, возможно, объясняется непониманием того, что у жителей этого города были свои особые представления о стыдливости.

Действительно, XVII век все больше беспокоит обнаженность груди. И не без основания: украшения на шее и нижней части лица выходят из моды. И если в XV и XVI веках у женщин была очень популярна полумаска — короткая вуаль, которая крепилась к прическе, — то в XVII столетии они ее уже не носят, обнаженные соски можно увидеть у женщин только в Испании, ношение вуали становится редкостью. Впрочем, она уже не является признаком стыдливости: если Галигаи и прикрывается ею, то лишь с целью уберечься от сглаза, пишет Гедеон Таллеман де Рео в своих «Анекдотах». Все, что закрывает верхнюю часть тела, исчезает из дамских туалетов, за исключением маски, мода на которую пришла из Италии в конце XVI века и очень полюбилась женщинам. Но ее ношение не связано со стыдливостью. Маска закрывает только верхнюю часть лица, обнажение которой никогда не подвергалось нападкам моралистов. Напротив, щеки и лоб легко становятся пунцовыми, когда женщина испытывает чувство стыдливости, и укрывать их было бы, скорее, признаком бесстыдства. Люди с неодобрением относятся к тому, что Мария Медичи появляется в маске в королевском дворце Тюильри, предполагая, что тем самым она хотела скрыть выражение страсти на своем лице. Маска — исключительное средство, позволяющее состоятельным женщинам уберечь кожу лица от воздействия солнечных лучей. Загар в те времена был не в моде, и черный бархат отлично подчеркивал белизну кожи на груди, а во времена Людовика XIV женщины стали использовать с этой целью так называемые мушки, которые они приклеивали на лицо.

Фюретьер добавляет, что женщины приняли моду на маски «из скромности, чтобы их меньше видели». Но идет ли речь о похвальной скромности или о том, чтобы не быть заподозренными в распутстве? Единственный пример, который он приводит, совсем не наводит на мысли о стыдливости: «Эта женщина красива под маской». Впрочем, женщин, которые их носят, можно упрекнуть отнюдь не в чрезмерной показной стыдливости, а в гордости, с которой они демонстрируют свою состоятельность. Мария Медичи была «настолько горда собой, что в Антверпене, где ей оказали пышный прием, она соблаговолила снять свою маску только в крупной церкви», — пишет Таллеман де Рео. Наконец, еще одно доказательство того, что в случае маски речь не может идти об укрывании лица из чувства стыдливости: в эпоху, когда необходимо прятать свою наготу от человека с высоким общественным положением, женщина, наоборот, снимает перед ним свою маску, во всяком случае, в присутствии короля или принца крови. Об этом говорится в книгах Леона де Лаборда «Дворец Мазарини» и Джорджа Вигарелло «История красоты»

Исчезновение одежд стыдливости сопровождается более глубоким декольте. Несомненно, демонстрация груди принимает слишком откровенные формы. В XVI веке еще в моде «красивые маленькие и твердые соски», как пишет в своей книге «Природная красота человека и украшение дам» Андре Ле Фурнье, и, если верить проповедникам, женщины не испытывают неловкости, показывая свою шею, грудь, соски. Ношение такой одежды противоречит природе, так как грудь не защищена от холода, и в то же время — правилам приличия. И речь идет о простом публичном кокетстве, потому что в домашней обстановке женщины укрывают грудь тканью или повязывают на шею платок. Об этом свидетельствуют Ламберт Дано в своем «Трактате о христианском приличии и одежде» (1580) и Пьер Перез в «Трактате о христианском приличии и одежде христиан в соответствии со словом Божьим» (1654). В нашем представлении и вне контекста полемики, однако, соски не обнажены.

В любом случае такая мода достаточно широко распространена, чтобы некоторым женщинам не приходило в голову, что их нагота непристойна, и чтобы они считали, что «демонстрировать свои соски ничем не хуже, чем показывать лицо», — говорится в «Проповеди Преподобного Брата из монашеского ордена капуцинов об обнажении груди женщинами» Шарля Дюкена (1857).

Таким образом, напрашивается вывод о том, что в результате капризов моды женщины вновь обрели райскую не-стыдливость. Какая опасность полагать, что одной лишь привычки достаточно, чтобы признать наготу невинной! Где разумный предел обнажения? Верующие должны отдавать себе в этом отчет. Считается, что монах, который возмущается по этому поводу, знает, что одежда, сшитая Богом для Адама и Евы, покрывает все тело, за исключением лица и кистей рук, чтобы позволить пяти органам чувств исполнять свои функции. Принимая точку зрения средневековой философии о невинности прародителей человечества, он отрицает, что в демонстрации обнаженной груди может проявляться стыдливость, включая случай, который до сих пор не представлял собой проблему: кормление грудью младенца. Против этого наступления наготы вплоть до исповедальни можно бороться, только угрожая муками ада.

«Задумайтесь, мадам, если вы не хотите, чтобы ваша грудь отныне была пристанищем дьявола, ложем Сатаны, изголовьем для демона и чтобы ваши прекрасные сосцы разжигали адский огонь», — пишет преподобный.

Трактаты и проповеди о наготе груди — лейтмотив современной эпохи. Но во Франции на протяжении доброй половины века (1635–1685) количество работ, посвященных этой теме, тоже растет небывалыми темпами. Это эпоха, когда святоши восклицают вместе с Тартюфом Мольера: «Укройте эту грудь, ее я видеть не могу», протягивая лицемерно платок Дорине (1669). Итак, всего-навсего «шейный платок» или кружевная вставка, легкая, как паутинка, по образному выражению каноника Польмана, спасают приличие. Поскольку светские временные меры наказания более эффективны, чем вечная кара Господня, то Папа Римский Иннокентий XI30 ноября 1683 года издает указ об отлучении от церкви прихожанок, которые не покрыты с головы до пят, и оставляет за собой право отказать им в отпущении грехов, даже при смерти. Этот указ дошел до мужей, глав семейств и исповедников этих дам. По-видимому, угроза подействовала, поскольку в 1764 году путешественники уже упрекали римлянок только за роскошество их туалетов, говорится в книге «Наблюдения об Италии и итальянцах, записанные в 1764 году от имени двух шведских джентльменов» (1774).

Нельзя сказать, что в XVIII веке декольте стали скромнее. Но критика в адрес их обладательниц звучит все реже, и она не столь язвительна, какой была в устах проповедников XVII века. Действительно, декольте вошло в привычку, и округлости груди отныне волнуют мужчин не больше, чем руки или лицо. Если верить насмешливым высказываниям тех лет, сами кюре рассчитывают на грудь сборщиц пожертвований: глядя на нее, прихожане-мужчины могут расщедриться. Об этом пишет Фурнье в книге «Сатира на неприличие сборщиц пожертвований» (1610).

Споры по поводу обнажения груди показывают, что бесстыдство заключалось во взгляде, а не в плоти самой по себе. «Ужели вам соблазн так трудно побороть,/ И столь чувствительно на вас влияет плоть?» — отвечает Дорина Тартюфу. В век Просвещения осознание того, что стыдливость — понятие относительное, отчасти связано с борьбой ретроградов против убийственного декольте.

Зато нижняя часть тела — вечный объект навязчивой идеи прикрытия — находится под щедрой защитой платьев, юбок и конечно же итальянских панталон (calzone) — особого вида нижнего белья в форме штанишек, — появление которых во Франции связывают с именем Екатерины Медичи. В ответ на провокационный вид мужского костюма нижняя часть женского тела, как никогда ранее, тщательно скрыта под многочисленными слоями одежды. Эта мода, касающаяся порядочных женщин, кажется тем более парадоксальной, что в искусстве вновь начинают изображать женщин обнаженными или в легких античных туниках, и демонстрация вольностей в одежде не позволяет предполагать существования чрезмерной стыдливости в обществе. Ни одна эпоха не является однозначной: атмосфера распущенности нравов приводит к усиленной защите чувствительных зон, укрепляет целомудрие той, которая хочет избежать обвинения в распутстве, и ужесточает мораль.

Несомненно, в готическую эпоху одежда уже скрывает ноги и живот. Но платья с завышенной талией придают животу округлость, а материя во время ходьбы обрисовывает форму ног. Эпоха Ренессанса сглаживает эти пробуждающие воображение формы, делая плоским живот и скрывая ноги. В эпоху правления Франциска I в моду входит корсет, прародителем которого послужил фасон платья испанских женщин, и вплоть до 20-х годов XX столетия линия живота становится прямой и жесткой. В юбки начинают вставлять каркас из ивовых прутьев, расширяющий их, благодаря чему движения тела под ними становятся незаметными. Мода на такие кринолины распространяется по всей Европе. Ниже груди женщина превращается в жесткую куклу, скользящую по полу, так что невозможно определить строение ее тела.

Если одежда, которая скрывает наготу, приносится в жертву приличию, она все же не свидетельствует о стыдливости той, которая ее носит. Эпоха Ренессанса — это вовсе не эпоха недоступности или чрезмерной стыдливости, и увеличение количества препятствий не мешает дерзкому поведению. Кринолин обеспечивает проворным рукам более легкую доступность цели и пробуждает фантазии любовников о том, что скрыто под колоколом юбки. Панталоны позволяют показывать ноги, когда женщина садится верхом в позе амазонки или кружится в танце. Богатая материя, из которой они сшиты, не предназначена для того, чтобы ее прятали.

Женщин постоянно преследуют страхи: они опасаются, что могут упасть, что подол их платья может задраться, когда они качаются на качелях, о чем свидетельствуют воспоминания, картины и произведения литературы XVI–XVIII веков. Таким образом, мода тех лет двойственна: она в каком-то смысле скорее раскрывает тело, чем прячет его. Досадная случайность, дерзость мужчин и бесстыдство женщин делают его достоянием публики. Зритель, поджидающий благоприятного случая полюбоваться на наготу, или любовник, способствующий этому, превращают женщину в постоянный объект желания. Это может показаться парадоксальным, но нижняя часть тела, которая в Средние века у многих мужчин вызывала скорее отвращение, чем желание, снова становится объектом вожделения с тех пор, как ее укрывают. Во всех отношениях стыдливость порождает эротизм: запрет на вульгарные слова в медицине приводит к созданию неприличной лексики и появлению жанра неприличного романа, женское нижнее белье вызывает желание, как бы приглашая нарушить покров.

Эта эволюция не ускользнула от Монтеня. Он показывает, что наше желание приумножается, когда необходимо преодолеть трудности, чтобы его удовлетворить, в особенности когда речь идет о женской стыдливости. Для чего нужно укрывать до самых пят то, что одни так хотели бы продемонстрировать, а другие — увидеть? Для чего нужна девственная стыдливость, вся эта церемония и эти препятствия, если не для того, «чтобы усилить наше желание преодолевать, разжечь наш аппетит»? — спрашивает он в своих «Опытах». Он рассказывает, как женщины Пегю, по преданию, хотели вновь завоевать своих мужчин, склонных к гомосексуализму, нося лишь набедренную повязку, открытую спереди: им следовало бы укрываться больше, считает он, поскольку «полный голод переносится еще тяжелее, чем когда он утоляется, по крайней мере зрительно».

Стыдливость в классическую эпоху отличается от стыдливости Средневековья, которая прятала то, что могло охладить желание, но с большей легкостью показывала это вне ситуаций, связанных с эротизмом. Согласно Монтеню, желание усиливается, когда нужно преодолевать препятствия, но оно присутствует явно. Тогда как философы XVIII века, которые полностью реабилитировали женский пол, считают, что обострение желания порождается силой нашего воображения. Фонтанель в своем «Письме Госпоже Маркизе *** о наготе дикарей» замечает, что сладострастные картины «оказывают меньшее эмоциональное воздействие», чем изображение кровати за задернутыми занавесками, через которые видны две пары ступней: «Нам нравится догадываться, что же там происходит», — объясняет он. Напротив, когда все достается легко, желание притупляется. Для этой эпохи характерна игра с одеждой, намеки, уловки, различные приемы — все это искусство прятать то, что можно открыть и вызвать желание, причем все это развивается до такой степени, что стыдливость и кокетство в конце XVIII века будут считаться оружием Природы, используемым для усиления мужского желания. «Истинное искусство — это такое искусство, которое таковым не кажется, и нужно еще приложить все усилия, чтобы его спрятать», — сказал Кастильоне. И умение владеть непринужденными манерами при дворе — это тоже тонкое искусство куртизанки.

Прилично ли женщине заниматься плаванием? Конечно, нет: для «скромной женщины» это «противоречит всем законам природы». Это утверждение звучит неожиданно, если не принимать в расчет факта, что в те времена вообще не существовало купального костюма и стыдливая женщина могла купаться только в рубашке, которая мешала ей двигаться в воде.

Женщина, переплывающая Сену в чем мать родила, привлекла бы к себе внимание окружающих во все времена. Но в XVI веке взгляд, которым на нее смотрит мужчина, обусловлен новой системой приличий. Именно это произошло с придворными короля Карла IX (1560–1574), которые застали момент, когда абсолютно обнаженная и «красивая в своем совершенстве» женщина выходила из воды прямо у них на глазах, переплыв Сену от Лувра до Сен-Жерменского предместья. Без тени смущения она, не спеша, выжала волосы под пристальным взором короля и восхищенных зрелищем придворных, а «затем удалилась, унося с собой взгляды и сердца всех присутствующих».

Король выражает свое осуждение лишь молчанием: настолько «странным и необычным» кажется ему поведение этой женщины. Но когда об этом узнает Пьер Ланкр — теолог и советник Парламента в Бордо — тот выразит свое неодобрение открыто: «это непристойное занятие для дам, не соответствующее их стыдливой природе». Он настаивает на том, что женская нагота эротична. Это касается наблюдателей, которые позволяют купальщице покорить свои сердца, тогда как душа «благочестивая и стыдливая» возмутилась бы подобным зрелищем. Это касается и «новой Венеры»: только необузданное желание открывает то, что обычай, нравственность, закон и нормы приличия повелевают прятать. Эту точку зрения Пьер де Ланкр высказывает в своей книге «Картина непостоянства и нестабильности всех вещей» (1610).

Три различных взгляда, выражающих восхищение, порицание или неловкость, — свидетельствуют (по воле теолога) об одной и той же концепции: повседневная нагота, которой люди не стыдятся, когда их застают обнаженными случайно, имеет тенденцию к исчезновению. Старые обычаи осуждаются в обществе, особенно среди женщин, потому что считается, что они стыдливы от природы. Эротизация тела и разоблачение его наготы — намеренное или нечаянное — придает неприличие наготе, когда-то считавшейся невинной. В общественном поведении (купание, работа), в семейной интимной жизни (отход ко сну, омовение тела) эта эволюция ощутима, хотя и происходит медленно: до XIX века путешественники сообщают об этой невинной наготе, застигнутой в укромных местах. Об этом пишет Хавелок Эллис в работе «Исследования на тему сексуальной психологии, т.1: Стыдливость, сексуальная периодичность, самовлюбленность». Удивление путешественников говорит о том, что такая нагота уже больше не считается обычным явлением, по крайней мере в приличном европейском обществе. Повседневная нагота удаляется в пространстве (считается, что она может существовать лишь в глухой сельской местности или в других странах) или во времени (историей нравов начинают интересоваться интеллектуалы): таким образом, она становится позорным явлением в «высоконравственной цивилизации» Запада.

Оградить себя от другого в его непохожести, с помощью отказа разделять его обычаи или проявляя терпимость, — это способ устранить скандал. Два различных типа реакции на женскую наготу демонстрируют нам это. Сам Пьер де Ланкр, посланный в Страну Басков в 1609 году, чтобы провести расследование случаев колдовской практики, готов поверить в одержимость дьяволом, когда женщины Лабурдана показывают ему свои ягодицы, задирая платья над головой и открывая его взору свои нижние юбки, заложенные складками сзади. Об этом он рассказывает в книге «Описание изменчивости злых гениев и демонов» (1612). Однако в этом, по правде сказать странном, обычае нет ничего демонического, кроме того, что заметил полвека спустя другой путешественник: «начиная с Байонны, женщины носят нижние юбки, которые они забрасывают на голову, оголяя свои ягодицы, чтобы спрятать лицо», — говорится в книге «Путешествие по Испании». Ни Пьер де Ланкр, ни другой неизвестный путешественник не пытаются найти объяснение этому обычаю, который они считают местной особенностью поведения людей.

Взгляд современной эпохи обусловлен открытием других культур, непохожих на западноевропейскую. За исключением миссионеров, европейцы уже не считают, что предназначение их цивилизации — завоевывать мир. Сравнивая свою культуру с культурой других стран и народов, они все больше убеждаются в своем превосходстве над ними. Люди получают все более полные знания о других странах из рассказов путешественников, особенно благодаря книгопечатанию, кроме того, в те же годы происходит открытие нового мира — все это приводит к тому, что ХVI век становится более чувствительным к разнообразию обычаев. Даже несмотря на то, что стыдливость считается универсальным чувством, некоторые начинают осознавать, что в разных странах она выражается по-разному, в то время как другие пытаются объяснить эти различия исходя из библейских традиций.

Пространственная и временная несхожести еще связаны между собой. Открытие невинной наготы (или наготы, которая считается таковой) вызывает более острый вопрос об ее происхождении.

Проблемы счастья в старости и упадок нравственности — древняя тема, интерес к которой возрождается с открытием Америки. Считалось, что Тацит нашел у германцев добродетель, потерянную в Римской империи; теперь американские индейцы демонстрируют европейской цивилизации новые примеры для подражания. В вопросах стыдливости относительность не всегда уместна: в самых ранних рассказах наши понятия о приличии прямо и просто проецируются на обычаи туземцев и проводятся сравнения, в которых подчеркивается превосходство европейцев над другими народами, за редкими и незначительными исключениями. В этом состоит отличие такого подхода от изложения фактов средневековыми путешественниками, которые выражают свое удивление или восхищение, но никогда не говорят о своем культурном превосходстве, отмечает Юлиан Шил в своей работе «Представление тела в рассказах о путешествиях доминиканских миссионеров (XIII и XIV века)» (2005).

Универсальность стыдливости — это первое объяснение, которое приходит на ум. Люди успокаиваются, обнаруживая, что практически повсюду, и в других культурах тоже, используется одежда, прикрывающая половые органы. Христофор Колумб сообщает о стыдливости дикарей на островах Гуанази между Ямайкой и Гондурасом: они носят «передник», прикрывающий их половые органы, а женщины заворачиваются в большие покрывала так же тщательно, как мавританки. Об этом пишет сын Христофора Колумба — Фернандо Колумб — в своей книге «История жизни и открытий Христофора Колумба». Но известны и случаи отсутствия одежды. Можно ли сравнивать подобную неосознанность наготы с не-стыдливостъю Адама и Евы в раю? Разумеется, нет. Колумб полагает, что люди, которые «ходят в чем мать родила», — просто «нищие». Андре Тевет считает, что культура канадских индейцев выше, чем у других обитателей американского континента. Набедренные повязки, которые они носят из-за холода, свидетельствуют о «более высоком уровне их цивилизации» по сравнению с теми, что ходят обнаженными, «не испытывая никакого стыда друг перед другом», в менее суровых климатических условиях. Он сравнивает эти примитивные одеяния с одеяниями Адама, древних галльских племен и древних греков. А после этого люди изобрели одежду. «Невозможно выразить всю признательность и благодарность нашему Богу, который оказал большую милость Европе по сравнению с другими частями света», — пишет он в своей работе «Особенности антарктической Франции» (1558). Стыдливость, отныне связанная со стыдом за половые органы, — это прогресс цивилизации, которому содействовал Бог. Понятно, что без Божьей милости дикари в лучшем случае использовали бы одежду из кожи, чтобы укрыть свое тело от холода, «а не по другой причине». Только «истинная стыдливость» может показать обнаженное тело без стыда за свою наготу — напротив, стыд за наготу свидетельствует, согласно данной работе, о милости, которая была оказана Западу!

Такого же мнения придерживаются Дано в своем «Трактате о христианском приличии и одежде» (1580) и его плагиатор Пьер Перез в «Трактате о христианском приличии и одежде христиан в соответствии со словом Божьим» (1654). Они видят в одежде закон «естественного приличия», которое неведомо «дикарям другого полюса Земли» и которое некоторые европейцы забыли под влиянием «ошибочных идей». Здесь намек, как у Тевета, на еретиков-адамитов, против которых выступали католические теологи Европы. «Такие люди могут сказать себе, что приближаются скорее к животной природе и лишены общественного чувства только судом Божьим». Перез считает, что дикари ходят обнаженными лишь по причине жаркого климата. Необходимость превыше закона: так, московиты носят меховую одежду, тогда как бразильцы и дикари, «живущие в более благоприятном климате, ходят обнаженными или в легкой одежде».

Как могло случиться, что миф об «истинной стыдливости первородного греха» вновь завладел умами? На протяжении всего XVII века не подвергается сомнению библейская Книга Бытия: первородный грех затронул все человечество. Редкие исключения из общепринятых представлений, существовавшие в предшествующие века, изучены в работе Шанталь Грей «Первобытность и мифы о происхождении человека во Франции эпохи Просвещения» (1988).

В апокрифической книге, авторство которой приписывается Ездре, говорится об исчезнувших племенах (4 Ездр. 13:40–50). Их нагота — не признак первобытной невинности, она объясняется тем, что народы, обделенные Божественной милостью, не знают христианских норм стыдливости. Таким образом, возмутительная, с точки зрения христиан, нагота оправданна. Иезуиты, основавшие свой орден во времена Контрреформации, наряду с этим приравнивали американских индейцев к нищим в Европе — двойной объект их проповедей: вольность в поведении, соблазн, аморальность, отход от Бога были взаимосвязаны в их суждениях. Эти вопросы освещает Доминик Деландре в своей работе «Иезуит и дикарь».

В обществе, за редким исключением, царит согласие по этому вопросу. Мало кто разделяет идеи релятивизма Монтеня, согласно которому каждый считает варваром того, чьи обычаи отличаются от общепринятых. Однако его рассуждения, касающиеся вопроса стыдливости, не формализованы. После беседы с вождем индейского племени, которого привезли в Руан и который позволил себе сделать колкие замечания по поводу некоторых несправедливостей в Европе, ироническая ремарка Монтеня красноречиво свидетельствует о его чувствах: «Все это не так уж плохо. Но помилуйте, они не носят штанов!» Это слишком лаконичное и несколько туманное замечание, чтобы на него обратили сколь-нибудь значительное внимание, и век Людовика XIV быстро забыл его, тем более что «Опыты» Монтеня не переиздавались в период между 1669 и 1724 годом.

В знаменитом анекдоте о египетских женщинах говорится, что, когда их застают врасплох без паранджи, они укрывают лицо своей рубашкой, даже если при этом демонстрируют то, что христианская женщина прячет. Это отвечает традиции, предполагающей, что в других климатических условиях может существовать иная форма стыдливости, поэтому не стоит применять наши западные критерии ко всем случаям. Этот анекдот напоминает шутку, популярную во Франции XVII века, в которой говорилось о девушках, застигну ид врасплох в одних легких рубашках: чтобы спрятать от стыда свои лица, они натянули подолы рубашек на головы. Но если даже история о египетских женщинах и не вымышлена, то можно сказать, что она была совершенно неизвестна в то время: о ней впервые упоминает Бернар Ле Бовье де Фонтанель в своем юношеском романе «Республика философов», написанном в 1682 году, который был опубликован лишь в 1768-м. С той поры этот анекдот пользуется большой популярностью, демонстрируя относительность понятия стыдливости. Конечно, это похвальное заключение, но шутка слишком груба и примитивна, чтобы купиться на нее.

НЕИЗВЕСТНАЯ ЖЕНЩИНА

«Нет ничего более естественного для женщины, чем стыдливость», — пишет Пьер Лемуан в своей книге «Женщины, скромность и христианское приличие» (1656). Эта общеизвестная истина укоренилась в сознании людей классической эпохи так же крепко, как и во времена, предшествующие ей. Больше, чем когда-либо, стыдливость считается преимущественно женским качеством. Она «неотделима от женщины»: если вечером, раздеваясь, женщина сбрасывает ее, чтобы исполнить свой супружеский Долг, то утром она вновь «обретает ее вместе с одеждой», — говорится в книге Жака Шоссе «Трактат о совершенстве брака» (1635). Стыдливость — мать всех других достоинств, так как она дает целомудрие: «стыдливая женщина красива, прелестна, благородна, плодовита, нежна и исполнена всех добродетелей». Стыдливость перевешивает многие недостатки: «существуют замечательные качества, за которые можно простить людям многие недостатки, — это крайне выраженное чувство собственного достоинства у мужчин и стыдливость — у женщин», — пишет Анна-Тереза де Маржена де Курсель в книге «Советы матери своей дочери» (1747). По мнению Жана-Бенжамена де Лаборда, женщина, не обладающая этим качеством, пресна, как блюдо без соли. XVI–XIX века — это период, давший огромное количество свидетельств в пользу такой стыдливости, которая составляет сущность женственности. Без сомнения, это великая похвала полу, которому долгое время приписывалась похотливость, но эти восхваления не без подвоха: существует длинный список запретов, которым должна подчиняться целомудренная женщина.

Естественная женская стыдливость не заменяет собой разом старую концепцию стыдливости, обретенной после потери первородной невинности, но философия классицизма постепенно откажется от этой идеи, доминировавшей в Средние века. Разумеется, христианская мысль еще основана на вере в блаженную наготу, в «платье первородной справедливости», которое мы вновь обретаем на короткий период во время крещения и, конечно, в раю. Стыдливость остается для христианина «наименьшим злом», а одежда — это следствие и печать первородного греха, как отмечает Тимоте Филалет в книге «Скромность христианских жен и дочерей в их одежде и внешнем облике» (1686).

Стыдливость, появившаяся вследствие утраты первородной невинности, отныне является законом природы, религии и разума. Она поддерживает в «состоянии виновности» достоинства, которые «человеческая природа» использовала в состоянии невинности, причем эта «разница для женщины очень унизительна», так как теперь она должна краснеть от того, чего раньше не стыдилась. Мятеж тела против духа привел к тому, что отныне люди несут на себе это «клеймо позора», которое необходимо прятать. Таким образом, человек сохраняет «власть, которую разум должен иметь над телом». Этот переход от поражения силы воли (которая больше не в состоянии владеть половыми органами) к триумфу разума (который осознал свою ошибку и стремится ее исправить) смягчает пессимизм святого Августина по поводу стыдливости. Отныне это качество подпитывает чувство превосходства западной цивилизации над другими. «Благодатная власть разума, которая характеризует человека и, главным образом, Христианина, ставит человека выше всех животных, а Христианина — выше всех остальных людей», — такую точку зрения высказывает Анри-Жозеф Дюлорен в работе «Философские записи, или Собрание сочинений по философии, политике, критике, сатире и правилам вежливости» (1770).

Такая реабилитация человека характерна для культа разума во времена классической эпохи: это средство, изобретенное после потери невинности, способствует возвышению человека над неразумным животным или над язычником, не знающим Бога. Путешественники, информирующие нас о наготе женщин в племенах дикарей, также сообщают о строгом покрове у мусульманок. Поэтому не может быть и речи о том, чтобы заходить слишком далеко в вопросах, касающихся культурного превосходства людей, носящих одежду. «Разумеется, у неверующих женщин мы тоже можем замечать какие-то признаки стыдливости, но в ней тем не менее больше недостатков, чем совершенств, и в поведении таких женщин всегда много распутства», — пишет Франсуа де Гренай в книге «Женская библиотека» в 1640 году. На них покрывала? Это просто кокетство. Они верны? Разумеется, они грешат в мыслях, потому что только закон природы запрещает им соблазн. Они не обладают совершенством, и та малая добродетель, которую они проявляют, запятнана злом.

Недостаток материального покрова укрепляет веру в покров стыдливости, который Средневековье приписывало лишь редким святым, а теперь он считается уделом всех женщин. Рассуждения о ненужных законах вызывают живой интерес к этой теме. Один из этих законов, опубликованный в 1577 году, противопоставляет «истинные украшения женщин — скромность и стыдливость — кольцам и драгоценностям, которые не могут сделать ее целомудренней». Об этом можно прочитать у Иерозма де Шатийона в работе «Краткий и полезный трактат о нескромности и излишествах в одежде». Разумеется, речь идет не о том, чтобы запретить слепое и неумеренное следование моде, а о том, что надо уметь находить золотую середину, и покров стыдливости играет в этом большую роль.

Подобная эволюция взглядов возникла впервые у пастора Дано в его «Трактате о христианском приличии и одежде»: для протестанта реформа идей непременно сопровождается реформой нравов. Долг настоящего христианина — «осуждать порок, стремиться служить свету чистоты для других людей». Не является ли лицемерием говорить о реформе, не меняя при этом своих «прежних привычек к роскоши, расточительству, вольности»? Пьер Перез, который переписал работу Дано в 1654 году (его книга называется «Трактат о христианском приличии и одежде христиан в согласии со словом Божьим»), демонстрирует религиозную осмотрительность: он намеревается теперь уже не «реформировать», а «корректировать» женскую нравственность. Он объединяет идею своей модели с католической правоверностью, подчеркивая роль первородного греха. И если, например, Дано говорит о необходимости наиболее тщательно укрывать самые срамные места, Перез добавляет, что подобает прятать то, что стало постыдным из-за греха.

И тот и другой признают, что одежда играет определенную социальную роль. Петр и Павел запретили женщинам носить жемчуг и драгоценные камни, но в этом запрете нужно видеть призыв к женщинам одеться в добрые дела и добродетели, «страх, стыд, скромность, целомудрие». Покров стыдливости не является ни исключительной одеждой, ни украшением: согласно идеям обоих авторов, не следует забывать о ней под тем предлогом, что на нас надеты драгоценности.

Классическая эпоха эпизодически расширяет понятие этой нематериальной пелены на стыдливую наготу, приписывая ее только женскому телу. Сезар де Рошфор, по-видимому, считает, что эта «последняя рубашка добродетели, которую мы никогда не снимаем с себя и которую мы не будем готовы переодеть ни в какой вид порока», является как мужским, так и женским качеством. Однако он признает, что у женщин существует «непостижимый инстинкт стыдливости», данный им от Бога. Об этом он пишет в своем «Общем и занимательном словаре». Согласно мнению святого отца Ле Мойна, высказанному им в книге «Женщины, скромность и приличие христианки», стыдливость для женщины — это «покрывало, которое она никогда не покупает, которое ей ничего не стоит. Оно рождается, растет и формируется вместе с ней. Ее волосы прорастают из-под этого покрывала, и оно остается на ее голове после того, как они выпадут. Оно с ней всегда и везде, при любых условиях и в любом возрасте». Женская нагота больше не является синонимом соблазна. Несмотря на эту переоценку стыдливости, новая теория остается женоненавистнической, потому что природной стыдливости женщины отвечает божественная скромность мужчины, он и только он получает вдохновение от Святого Духа.

Для поэта Стыдливость — это богиня, дочь Гебы, нимфа, которая раздает нектар на пиршествах богов. Споткнувшись однажды, она упала, ее платье задралось, и она, краснея от стыда, убежала. Позже ее находят с ребенком «результатом ее падения»: это Стыдливость, которую Любовь сразу же признает своим «роковым врагом». Большинство из богов с опаской относятся к малышке, ее воспитывают Диана и Минерва, но в дальнейшем она изгнана из Олимпа. Боясь оставаться на земле после окончания Золотого века, она находит прибежище в детских сердцах. В этой наивной до фальши легенде Диана развивает тему покрова в довольно оригинальной манере. Эта непроницаемая материя — одежда чрезмерно стыдливой девушки — возбуждает любопытство, тогда как порок в своей наготе внушает отвращение и сам по себе не опасен. Фальшивой притворной добродетели легче обмануть мужчин, чем это сделала бы куртизанка, потому что она вызывает у них неприятные чувства: «Часто для того, чтобы полюбить добродетель, достаточно показать неприкрытый порою». Покидая землю, Стыдливость предсказывает, что в будущем законы сохранятся, лишь высеченные в бронзе, а не в нравах:

«Женщины, едва одетые в такую Скромность, которую раньше посчитали бы возмутительной, не найдут ничего, что могло бы их удивить в пороке, кроме того, что его трудно скрыть, и скоро они задушат малейшие надоедливые правила приличия», — говорится в книге Шевалье де Нефвиль-Монтадора «Стыдливость, аллегорическая и нравственная история» (1739).

Уход с земли античной богини стыдливости и целомудрия Айдос соответствует в христианском учении, пронизанном идеей первородного греха, помутнению невидимой пелены стыдливости.

Эти безапелляционные заявления тем не менее противоречат действительности: нет, обнаженная женщина отнюдь не всегда укрыта естественной рубашкой, придающей ей стыдливость. Напротив, женская нагота шокирует все больше и больше. В 1741 году двадцатишестилетний маркиз Вовенарг, проходивший лечение на водах в Пломбьере, расценивал как признак болезни тот факт, что совместное купание обнаженных мужчин и женщин не производило на него никакого впечатления. «С тех пор, встречая человека, которого не трогает ничем не прикрашенная природа, я повторяю себе: “У него больной вкус”», — пишет Люк де Клапье, маркиз де Вовенарг в книге «Размышления и максимы».

Естественная стыдливость — это штамп, который уже ничему не соответствует в повседневной жизни.

В таком случае для чего она нужна? Может быть, как раз для того, чтобы создавать нарушения, вызывать чувство вины, демонстрировать неприличие. Так, Марию Магдалину сначала защищали против соблазна ее стыдливость — это «украшение» женского пола — и ее гордость, «которой она обладала от рождения»: благодаря частице «де» в ее имени (Мария де Магдала) ее принимают за женщину благородного происхождения. Тем тяжелее ее вина, состоящая в том, что она предалась своей страсти: она «подняла покров» и на челе ее проступило имя Тайна — это имя проститутки из Апокалипсиса (Откр. 17:5). Ее покров скрывал Вавилонскую печать, мать всех непристойностей: можно понимать это так, что все женщины, приподняв покров стыдливости, обнаружат у себя этот стигмат первородного греха.

На основе этого можно судить о наготе или вызывающем поведении: так как сама по себе нагота не должна шокировать, то женщины, смущающие мужской взгляд, — бесстыдны. Можно заставить их соблюдать строгие правила приличия, принятые обществом взамен утраченной природной стыдливости. Так, чтобы приблизиться к алтарю, нужно, разумеется, одеться в «свадебное платье невинности и смирения». Не может быть и речи о терпимом отношении к декольте, заставляющем викариев краснеть! Их возмущения достаточно, чтобы доказать, что женщины потеряли свой естественный покров. Все возвращается на круги своя: пелена стыдливости и материальный покров отныне смешались.

Идеализация женской наготы вовсе не является решающим завоеванием для женщины. Существует превосходный пример, демонстрирующий замешательство Франсуа Пулена де Ла Бара (1647–1725), признанного праотца феминистского движения. После выхода в свет его книги «О равенстве двух полов» (1673) и бесед о женском образовании этот картезианский философ с озадачивающим цинизмом опровергает свои же собственные тезисы в книге под провокационным названием «Превосходство мужчин против равенства полов» (1675).

Быть может, он почувствовал угрозу, высказав свою точку зрения, противоположную общепринятому мнению и заветам Священного Писания? Некоторое замешательство, которое ощущается при прочтении его работ, наталкивает на такую мысль. Как настоящий картезианец, он исходит из постулата о том, что общественное мнение, являющееся постоянным на протяжении веков, должно быть верным, но наряду с этим он не доверяет ему, поскольку оно не является объективным. Истинность Священного Писания не подлежит сомнению: длинный отрывок, в котором высказываются идеи женоненавистничества, написан апостолом Павлом по меньшей мере запутанно. Чувствовал ли этот доктор из Сорбонны и священник угрозу своему приходу в Фламенгри? В 1688 году он отказывается от него, а затем переходит в протестантство и женится. Быть может, он, наоборот, представлял, что, высмеивая идеи своих противников, он их тем самым дискредитирует? А может быть, нужно видеть в этих двух книгах что-то вроде упражнения или своего рода развлечения, когда поочередно защищаются два противоположных тезиса?

Наиболее обоснованными представляются три объяснения. Несомненно, правда лежит посередине: Пулен доказывает, что нет никакого природного превосходства мужчины над женщиной (следовательно, автор остается на позициях равенства полов, которое он еще недавно защищал), но существует привычное для человеческого сознания превосходство мужчины (именно он получил от Бога власть над женщиной, и это восстанавливает правоверность рассуждений Пулена). В случае необходимости природное превосходство одного из двух полов должно брать верх над привычной властью: например, когда женщина права, мужчина должен подчиниться ей. Этот поиск невозможного компромисса доказывает, по моему мнению, что автор испытывал затруднения, связанные с тем, как были восприняты в философской среде его первые труды.

Как бы то ни было, некоторые страницы этого трактата являются шедеврами лицемерного мачизма, который под предлогом восхваления «прекрасного пола» заточает его в добродетель, которая является обязательной только для женщин и не касается мужчин. «Стыдливость запрещает женщинам многое из того, что разрешено мужчинам, и так как именно Природа наделила женщин этим качеством, чтобы оно служило им уздой, она их отдаляет от всех этих вещей». Но сразу же проявляется важный нюанс: равенство полов установлено Природой, тогда как неравенство поведения может исходить только из обычая. Стыдливость — «это не что иное, как страх того, что другие будут порицать и презирать тебя за твои действия или слова, которые они не одобряют», — пишет Франсуа Пулен де Ла Бар в книге «Превосходство мужчин против равенства полов». Чтобы преодолеть эти противоречия, он почти приходит к идее об относительности стыдливости, которую нельзя назвать естественной. Этот смелый анализ является предвестником критики, которую философы эпохи Просвещения, а затем феминизм XX века направят против стыдливости: это изобретение мужчин, чтобы позволить себе то, что они запрещают своим подругам. Обилие описательных выражений и витиеватость стиля Пулена де Ла Бара не позволяют сделать однозначных выводов.

Так как естественной стыдливости не достаточно, на смену ей пришли нравы и обычаи, предписывающие, как следует себя вести, появились специальные книги, обучающие правилам хорошего тона, и руководства по воспитанию, которые заключили женщину в корсет приличия. Поколение, родившееся в первой половине XX века, завершило этот процесс обезличивания женщины, которое уже воспринимается ими как должное. Тем не менее даже от краткого изложения этих запретов по спине бегут мурашки. Стыдливая девушка не просто должна быть укрыта с головы до пят. Ее одежда должна быть простой, «строгой, украшенной скромно» и без излишеств. Она не подрумянивает лицо и не меняет цвет своих волос. Она разговаривает сдержанно, не выражая ни восхвалений, ни критики, взвешивая свои слова, «чтобы они были правильно поняты, чтобы ничего не упустить, не сказать двусмысленности, просторечия, не нарушая при этом девичьего стыда». Она поет тихо и смеется сдержанно. Ее глаза всегда опущены вниз, взгляд мягок и кроток, стыдлив, не надменен и не злобен. Она не должна вертеть головой ни вправо, ни влево. Короче говоря, «будьте всегда преисполнены стыдливости, это верный признак добродетельной девушки». Эти советы позаимствованы из «Книги о воспитании христианской женщины» Пьера де Шанжи и книги Жана Буше «Советы о семье и нравственности» (глава «Девственницам и девушкам на выданье»). Такова традиция, которая существует с давних пор, и такое большое количество правил поведения стыдливой женщины определил еще Аврелий Августин. Верх совершенства для девушки — быть неприметной. Как для XX века патриотизм ассоциируется с образом неизвестного солдата, так руководства по правилам хорошего тона в XVI веке поют дифирамбы неизвестной девушке. Быть заметной, даже в чем-то хорошем, — это вызывать зависть, которая порождает клевету, и репутация девушки оказывается запятнанной навсегда. Поэтому женщина обязана «жить незаметно» и выходить из дому как можно реже. Образованные люди считают, что девушка должна стремиться к тому, чтобы «быть неприметной, уметь слушать, ее глаза должны быть опущены, а взгляд должен быть целомудренным или робким», — пишет Пьер де Шанжи. Актрисы, одно имя которых уже является вечным пятном на их репутации, задевают стыдливость одной лишь дерзостью, с которой они представляют себя публике. Напротив, «большое достоинство» женщины «всегда состояло в том, чтобы избегать посторонних взглядов или показываться людям со скромным и сдержанным видом, благодаря которому их будут ценить и уважать», — говорится в книге аббата Жозефа Рейра «Школа благородных девиц» (1786).

Все книги по правилам хорошего тона повторяют одно и то же: стыдливая девушка должка «избегать посторонних взглядов», девичье «очарование» происходит от сдержанности — «плода деликатной скромности и нерешительности», — пишет графиня Б. в книге «Правила хорошего тона во Франции девятнадцатого века» (1838). Стыдливость в поведении необходима, чтобы у женщин не было возможности обмануть своих мужей. Когда мужчина наносит женщине визит, она не закрывает дверь своей комнаты. Садиться следует на почтительном расстоянии: мужчина не может «расположиться рядом с женщиной на диване». Платье с фижмами отдаляет от нее потенциальных претендентов, а краска для ресниц, смоченная слезой, разоблачает малейшие признаки растроганности. Для того чтобы поведение благородной женщины стало неподобающим, «было абсолютно необходимо, чтобы она приняла твердое решение вести себя именно так». Впрочем, молодая жена никогда не появлялась одна ни в каком публичном месте, кроме церкви, отмечает Кузен де Куршамп в книге «Воспоминания маркизы де Креки».

Эта стыдливость — неотъемлемая черта женщины, которая выражается в подавлении всего, что может считаться вызывающим, — имела удивительные последствия, достойные отдельного исследования. Женское тело, эпилированное и лишенное сексуальности, более прилично, чем мужское: его можно изображать в произведениях искусства, не вызывая возмущенной реакции публики. Обнаженная женская натура занимает львиную долю всех картин начиная с XVII века. Эта идея, эксплуатируемая до наших дней в рекламе и не лишенная цинизма и отношения к женщине как к низшему, в сравнении с мужчиной, существу, оправдала появление эротического искусства, потребителем которого стал мужской пол. Еще более удивительным, но отвечающим тому же принципу является тот факт, что по причине стыдливости изображение обнаженных мужчин на анатомических иллюстрациях, бытовавшее во времена Ренессанса, постепенно будет уступать место изображению женского тела, отныне считающегося менее эротичным. Во всех сферах жизни на протяжении трех веков мы наблюдаем обезличивание женщины.

ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПОЛАМИ

И, отбросив стыд, признаемся, что это обезличивание женщины во имя стыдливости дает мужчине большие преимущества. Для него — все главные роли в жизни, комфорт, власть в семье. Для женщины написать и подписать книгу — значит «пренебречь стыдливостью». Вот как говорит об этом Ретиф де Ла Бретон в своей книге «Француженки» (1786):

«Как! Вы, чье достоинство в скромности, чей долг — быть сдержанной, скромной, молчаливой, — вы восходите на мировую сцену как паяц, как бесстыдница Сафо! И вы являетесь, чтобы поучать мужчин, воспитывать их, образовывать! Эй! Отправляйтесь-ка назад, в темноту, которая так вам подходит, юная выскочка, потому что, будь вам даже шестьдесят лет, знайте: самая умная женщина по своему разуму может сравниться разве что с шестнадцатилетним юношей».

Разумеется, Ретиф де Ла Бретон испытывает также возмущение по поводу того, что некоторые мужчины публикуют свои работы только лишь затем, чтобы видеть свои имена на обложках книг: он считает, что единственная причина, по которой следует писать, — это потребность таланта в самовыражении. Однако, по его мнению, женщина не может быть талантливой ни при каких обстоятельствах. Прилагаемый перечень мужских достоинств и способностей не лишен цинизма. Но он показывает, что самая изощренная западня, устроенная женщине, — это чествование ее природной стыдливости. Разоблачая средневековое женоненавистничество с его навязчивой идеей о женщине как об искусительнице, можно сказать, что завышенная оценка женской чести усилила, не без лицемерия, власть мужчин.

В своей книге «Парижские ночи» (1788) Ретиф де Ла Бретон пишет, что «стыдливость благовоспитанной женщины» может помешать ей купаться во время летней жары, следовательно, купание остается уделом мужчин. Она препятствует женщине заявить об изнасиловании, рискуя навлечь на себя позор, или закричать, когда собственный муж ее избивает, и это лишает ее свидетельских показаний в случае бракоразводного процесса. Если случится кораблекрушение, она скорее утонет, чем разденется, чтобы было легче плыть. Стыдливость становится отличным предлогом, чтобы отнять у женщины ее основные права, в том числе право на жизнь, заставляя ее поверить в то, что речь идет о привилегии, благодаря ее духовному превосходству над сильным полом.

В повседневной жизни тело женщины отвергнуто, лишено человеческих чувств. В искусстве, за исключением изображений девушек легкого поведения, ее поза выражает стыдливость и достоинство. Несмотря на отсутствие специальных исследований на эту тему, можно сказать, что в целом редко можно встретить изображение женщины, занятой отправлением естественных функций: питье, еда, мочеиспускание, испражнение и т. д. И причина этого — не в том, что подобные действия запрещено изображать: на картине можно увидеть женщину со стаканом в руке. Но само действие поглощения остается главным образом за мужчиной. Как правило, все, что направляется в рот (курительная трубка, флейта), принадлежит мужчине: вне всякого сомнения, объясняется это тем, что художник стремится избежать грязных шуток.

То, что входит в женское тело и выходит из него, то, что напоминает нам о материальности этого эфирного существа, способно стать объектом стыдливости. Яркое свидетельство этому — табак, появившийся в XVI веке и быстро превратившийся в объект сексуальной дискриминации. Мужчины предпочитают курить трубку или сигары, а не нюхать табак. Едкий дым, окутывающий все вокруг, символизирует победоносную мужественность моряков, солдат, простого люда, для которого курение стало привычным. Нюхать табак, закладывая табачный порошок в ноздри, — более скромное действие: «этим отчасти объясняется, почему женщин и духовенство больше привлек именно этот способ использования табака». Однако среди индейцев, американских поселенцев и голландских купцов женщины курят так же, как и мужчины, хотя и реже. Об этом можно прочитать у Катрин Ферланд в ее работе «“Дикий” обычай? Употребление табака в старой и новой Франции, XVII–XVIII века» (2007), а также у Неда Риваля в книге «Табак — зеркало времени» (1981). Во Франции, когда некоторые из знатных дам начинают «дымить, как солдаты», это вызывает всеобщее негодование. Герцог де Сен-Симон в своих «Мемуарах» рассказывает о том, как двух девушек, которых король Людовик XIV признал своими дочерьми, выдал запах табака: они позаимствовали курительные трубки у караульных из швейцарской гвардии, охранявших их. Было ли это клеветой, или этот забавный случай произошел на самом деле, здесь преимущественно высмеиваются нравы швейцарских охранников принцесс, а не аллергия короля на табак.

Не переписывая историю употребления табака женщинами, можно сказать, что в ней было много скандальных исключений, таких, как Жорж Санд, например. Курительная комната осталась преимущественно местом общения мужчин, и руководства по правилам хорошего тона категоричны:

«Обычай разрешает мужчинам употреблять табак, какой бы пагубной ни была эта привычка. Женщины должны тщательно воздерживаться от нее по крайней мере до достижения возраста пятидесяти лет, если только можно встретить среди женщин пятидесятилетних особ».

Об этом пишет Орас Ресон в книге «Гражданский кодекс. Полное руководство правил поведения в обществе, хорошего тона и манер» (1830).

Самые лояльные руководства советуют женщинам по крайней мере не курить в карете с откинутым верхом, в поезде, на улице, в кабаре, в кинотеатре, «во всех общественных местах, где это могло бы вызвать возмущение окружающих». Женщина курит у себя дома, в гостиной у друзей или в холле отеля — единственном публичном месте, где правила приличия позволяют ей это делать. И разумеется, она может курить только белые и легкие сигареты — такие советы можно прочитать в книге Берта Бернажа «Знание правил хорошего тона и светских обычаев» (1928).

Спиртные напитки — это тоже привилегия мужчин. Если и можно поискать происхождение такой дискриминации в древних табу, чему посвящена работа Робера Лаффона «История нравов и культуры потребления наших напитков» (1991), то не подлежит сомнению, что в классическую эпоху причина, по которой употребление спиртных напитков запрещено женщинам, связана со стыдливостью. В 1665 году Локателли пишет, что француженки не пьют вино, «а если бы они его и пили, то воздержались бы оттого, чтобы рассказывать о таких недостойных вещах, ведь во Франции одно из самых обидных оскорблений, которое можно нанести благовоспитанной женщине, — это сказать, что у нее изо рта пахнет вином». Его свидетельство подтверждает венецианский посол XVI века Жиром Липпомано: «Пьяны были разве что только женщины, продающие на рынке селедку, и уличные торговки».

Частенько мы видим только то, что хотим увидеть: вера в женскую стыдливость застит глаза путешественников, художников и писателей. Благородные дамы из высшего общества вовсе не обречены пить лишь свежую воду с миндальным молоком. Показательный пример — мадам де Вильдьё, умершая в 1683 году от пьянства, а также принцесса де Конде в 1718-м. Высшая французская аристократия умеет закладывать за воротник. При дворе Короля-Солнца «напиваться — обычное дело для женщин», они «пьют больше, чем мужчины»: маркизу де Ришелье часто можно увидеть пьяной; герцогиня де Бурбон употребляет много спиртного, при этом совершенно не пьянея, в отличие от своих дочерей, которые упиваются до потери сознания; мадам де Берри смакует ром; мадам де Монтеспан и ее дочь хлещут крепкий ликер, как воду. Тем не менее в коллективном сознании, в словаре и в обычаях женщины продолжают ассоциироваться с легкими напитками, сладкими винами, «дамскими ликерами».

Отныне любые действия, выходящие за рамки нормы (опьянение, рвота), кажутся более непристойными у женщин, чем у мужчин. Один из путешественников по Испании в 1655 году был потрясен, увидев, как его пьяная хозяйка пришла помочиться в конюшню прямо на глазах у всех, кто там был. Одно неприличное действие влечет за собой другое.

Фламандские художники охотно изображают на своих картинах и гравюрах, где-нибудь в углу, мужчину, который мочится, или испражняется, или которого рвет. И лишь в редчайших случаях можно увидеть на картинах женщину, занятую тем же (за исключением знаменитого рисунка Рембрандта или гравюры Жана-Жака Лекё), по крайней мере, вплоть до французской революции, когда искусство буквально наводнили подобные карикатурные изображения. В Брюсселе появляется скульптура только писающего мальчика. Любопытно, что в том же направлении идут и исторические анекдоты: можно процитировать несколько примеров, когда мужчины принимали посетителей, сидя на стульчаке (Генрих III, Людовик XIII, Людовик XIV, герцог де Вандом, Альберони, Ваттевиль и т. д.), и довольно редко можно услышать подобное о женщинах. В этой связи Гедеон Таллеман де Рео в своей книге «Анекдоты» упоминает Марию Медичи, но та принимала только принцесс. Шуточных историй о дамах, отправляющих свои естественные потребности в публичных местах, не испытывая при этом никакого стыда, намного меньше, чем о мужчинах, и женщины в рассказах подобного рода обычно сопровождают свои действия стыдливыми жестями, или в этих историях высказываются недвусмысленные осуждения такого поведения. Так, в одном из рассказов, мадам де Шавиньи просит сопровождающего ее аббата отвернуться, «пока она мочится в кювет». Мадам де Лафайет, фрейлину королевы, жестоко высмеивают за то, что она не смогла удержаться и описалась от безудержного смеха. Она не осмеливается встать, опасаясь, как бы все не заметили «большую лужу», которую ее подруги пытаются выдать за лимонный сок. Женская стыдливость, несомненно, способствовала бы тому, что инцидент был бы исчерпан, если бы речь не шла о фаворитке короля, к которой королева ревновала своего супруга.

Такое же парадоксальное проявление стыдливости можно увидеть в знаменитом письме принцессы Палатин (герцогини Орлеанской), в котором она описывает способ отправления естественных надобностей в замке Фонтенбло. Она прячет за нарочитой вульгарностью свое чувство неловкости за то, что в этом дворце, где отсутствуют соответствующие удобства, просто невозможно изолироваться: «Все видят, как мы срем: мужчины, женщины, девочки, мальчики, аббаты и охранники-швейцарцы». Унизительность действия, вульгарность которого она ощущает, заставляет ее прятаться за бравадой: «Я прощаю это грузчикам, солдатам-охранникам, носильщикам и людям подобного пошиба». Герцогиня испытывает чувство унижения только перед мужчинами и людьми низкого происхождения, и она адаптирует свою речь к языку, свойственному им. А в своем письме, написанном по-французски и адресованном жене курфюрста в Ганновере, эта принцесса, немка по происхождению, с удовольствием подбирает слова на чужом для себя языке. Если во времена, когда во французском обществе существовали антигерманские настроения, принцессу Палатин называли «по-шутовски деревенским именем» Гретхен, и она чувствовала себя потерянной при изысканном дворе, то Дюклуа, напротив, свидетельствует о ее бескомпромиссной добродетели: «Эта принцесса, обладающая здравым смыслом, является олицетворением целомудрия, чести и приличия», но она «откровенна до грубости», — пишет он в книге «Тайные воспоминания» (1820). Это стыдливая и скромная женщина, которая вынуждена скрываться под маской вульгарности.

Литература для простонародья, непристойные гравюры и романы XVIII века без видимых комплексов подходят к актам дефекации и мочеиспускания, независимо от половой принадлежности. Кроме того, избыток произведений подобного рода даже свидетельствует о важной роли стыдливости. Не будь ее — не существовало бы никаких нарушений норм приличия. А без них — никакого комизма в непристойности, никаких признаков волнения при взгляде на неприличную гравюру, никакой философии в будуаре. «То, что наиболее грязно, постыдно и запрещено, и то, что больше всего раздражает наш разум, — это всегда то, что дает нам восхитительную разрядку», — подтверждает де Сент-Анж молодой Евгении из книги маркиза де Сада «Философия в будуаре». Я не могу согласиться с мнением Роже-Анри Герана, который не видит ничего возмутительного в скатологической литературе XVIII века. Об этом он пишет в книге «Общие места. История бытовых удобств» (1985). На мой взгляд, речь идет не столько о «последнем признаке Старого Режима во французских нравах», сколько о провокации, черпающей свою силу в новой стыдливости.

Аналогичные изменения нравов проявляются в умении скрывать такое явление, как вздутие живота, которое не зависит от половой принадлежности, но у благовоспитанных женщин оно должно быть незаметно. И в этом опять можно усмотреть проявление старой, если не античной, стыдливости. Но насколько мне известно, это требование стало касаться только женского пола уже довольно поздно. Так, к концу Средневековья и в XVI веке появляются соответствующие наставления, адресованные людям как женского, так и мужского пола, они собраны Томасом в 2003 году в отдельный сборник «Полиция нравов в конце Средневековья». Начиная с эпохи классицизма эта проблема будет касаться главным образом женщин.

Если нельзя указать точные сроки изменений ментальности людей, поскольку такие процессы происходят медленно, то можно заметить, что громкий звук выхода кишечных газов у женщины еще является предметом шуток в литературе вплоть до середины XVII века. С течением времени они становятся все реже и реже. Кажется, что в вольный век правления Людовика XIV все неприличные звуки стали прерогативой мужчин. Благодаря книге Талемана де Рео «Кишечные газы» мы знаем все о том, где и как испортил воздух маршал Роклор, герцог Бельгард, Малерб, мэр Шеври, герцог Орлеанский, Луи-Эсташ Арно, прозванный «Пердуном»… Но я не встретил ни одного упоминания женского имени в связи с проблемой кишечных газов. Этот новый повод проявления женской стыдливости приводит к трансформации игривых шуточных историй. У итальянского писателя XV века Браччолини Поджо молодая женщина, полагая, что ее муж будет отправляться с ней в постель всякий раз, когда она пукает, стала делать это так часто, что довела несчастного до изнеможения. Продолжая эту тему, аббат Пирон приписывает неприличный звук ослу, которого погоняет девица.

Показательна также адаптация на французский язык работы Каспара Дорно «De peditu», написанной на латыни. Это книга Пьера Томаса Николя Юрто под названием «Искусство испускать газы». Семь видов выпускания воздуха из кишечника разделяются на подвиды. Приглушенные тонкие звуки по-немецки называются Nonnen oder Jungfrau Furtzlein («попукивания монашки или молодой девушки»), их Юрто называет просто «девичьими». Они производятся «плавно вдоль длинного и узкого выходного канала», такое попукивание «вряд ли сможет надуть соломинку», — говорится в книге Каспара Дорно «Амфитеатр мудрости Сократа в шутку и всерьез» (1619) и в книге Юрто «Искусство испускать газы» (1752).

Издание 1776 года добавляет к этому образному описанию суждение, представляющее интерес с точки зрения нашей темы: «Оно не тревожит чувствительного носа и не является неприличным, как бесшумное испускание кишечных газов и пуканье каменщика». То же самое издание переименовывает женское пуканье в бесшумное, которое противопоставляется грубому испусканию газов или пуканью каменщика. Таким образом, бесшумный, но изрядно портящий воздух выпуск кишечных газов становится женским, а обычай сваливать на собак ответственность за запах, который невозможно скрыть, приводит к появлению поговорки: «Выведите отсюда собак, дамы напукали».

В период между двумя изданиями книги установилась более сильная сексуация стыдливого испускания газов. Женщина должна владеть своим кишечником, чтобы избегать так называемых «звуков каменщика» или «крестьянских», которые не соответствуют ее стыдливости. Показательным является также тот факт, что выражение «попукивание барышни», сохраненное в тексте второго издания, уже не стоит в качестве названия главы, которая теперь именуется «Редкое пуканье». Мочеиспускание, дефекация, употребление крепких напитков, рвота, громкое сморкание — все это привилегии мужчин, к которым относятся как К нескромной вольности поведения, но те же самые действия со стороны женщин расценивались бы как отвратительная вульгарность.

Курению табака, вину, пьянству, испусканию кишечных газов — всему, что классическая эпоха запрещала женской стыдливости, можно было бы противопоставить ванну, которая, кажется, досталась женщинам по праву. Об этом свидетельствуют не только анекдоты, рассказывающие о знатных дамах, принимающих посетителей, лежа в ванне, — тема купающейся женщины становится классической в живописи XVI–XIX веков, наиболее частым поводом для изображения принимающих ванну Дианы, Сусанны и Вирсавии — три сцены, в которых мужчины (Актеон, старцы и царь Давид) являются зрителями, а не актерами. Действительно, в исторических анекдотах, как и в изобразительном искусстве, купание мужчины не является подходящим сюжетом. Аналогично и прием посетителей в постели — это чаще всего прерогатива женщин в работах живописцев, хотя в исторических анекдотах это касается как мужчин, так и женщин.

Задавая людям вокруг меня вопросы на эту тему, я собрал любопытные и изобретательные комментарии. Табу на все то, что находится внутри тела, являются более строгими для женщин, потому что материнство облагородило женское чрево и нам неприятно, когда живот женщины ассоциируется с урчанием в пищеварительном тракте. Поверхностному характеру, который женоненавистнические предубеждения приписывали женщинам, лучше всего подходит забота о своей внешней оболочке. Сцены погружения (ванна, постель) будто бы больше соответствуют женскому миру, а сцены испражнения или инъекции, во время которых внутренняя и внешняя части тела сообщаются друг с другом, приемлемы только для мира мужчин. Ванна символизирует томность и изнеженность, что больше подходит женщине, чем мужчине. Даже в наши дни образ мужчины, принимающего душ, и образ женщины, лежащей в ванне, кажутся гармоничными. Об этом пишет Барте-Делози в работе «География наготы. Быть обнаженным где-то» (2003). Для эпохи классицизма шаблонных представлений о сдержанности женщин и вольном поведении мужчин, несомненно, достаточно, чтобы объяснить такое разделение в интимной сфере. Мадам де Рамбуйе считала, что мужчина выглядит смешно в постели, особенно в таком дурацком головном уборе, как ночной колпак. Об этом упоминает Гедеон Таллеман де Рео в своих «Анекдотах».

Таким образом, в женском мире появляется новое пространство свободы — принимать посетителей в постели, ванне, во время утреннего туалета. Насколько мне известно, во времена Средневековья для приличной женщины было совершенно невозможно раскрывать свою интимность перед мужчиной. А в XVIII столетии это уже не вызывает никаких нареканий с точки зрения целомудрия.

По мнению врачей того времени, купание в ванне может длиться целый час, если принимать ее каждый день, и два или даже три часа, если делать это лишь время от времени, сказано в книге «Женский врач» (1771). Столь долгое время нужно чем-то занять. Мадам де Жанлис, находясь с визитом в Риме у кардинала де Берни, посла Франции, испытывала потребность принимать ванну каждый вечер. «И как только я погружалась в воду, мне сообщали о визите кардинала и его племянника, и они проводили рядом со мной три четверти часа». Конечно, кардиналу в ту пору было шестьдесят шесть лет, а его племяннику — около пятидесяти. Несомненно также, что присутствие двух мужчин является менее компрометирующим обстоятельством, чем свидание с мужчиной наедине. Но симптоматично то, что графиня совсем не считает такое поведение неуместным и куда больше затруднений вызывает выход в город с шевалье де Берни. «Я нахожу это вполне пристойным, так как шевалье — мужчина старше пятидесяти лет», — считает нужным уточнить графиня. Правда, в этом случае ей понравились ночные визиты: восхищаться развалинами Колизея при свете луны или отправиться в полночь в Ла Скала больше напоминает романтическое свидание влюбленных. Тем не менее парадоксально, что она не может показаться одетой на людях с тем, кто видел ее во время приема ванны.

Если нормы приличия позволяют женщине разделять свою интимность с чужими людьми, то стыдливость может прибегнуть к уловкам, чтобы замаскировать наготу. Это совсем не тот покров, в который склонны верить теоретики, потому что еще существует потребность в материальных вспомогательных средствах; молоко, отруби, миндальная пудра, мука или смола, растворенные в винном спирте, делают воду непрозрачной. Лепестки розы плавают на поверхности воды, скрывая тело. Все это позволяет «быть обнаженной, но невидимой». Но это уже шаг к интимности, в которой больше стыдливой невинности по сравнению со стыдливостью-стыдом молодой девушки, воспитанной при венском королевском дворе, как Мария-Антуанетта. Юная королева купается в платье из фланели, застегнутом на все пуговицы по самое горло, не позволяя, чтобы даже служанки видели ее обнаженной, пишет мадам де Кампань в своих «Мемуарах о частной жизни Марии-Антуанетты, королевы французской и наваррской». Впрочем, интимность — это вовсе не нагота и не неглиже. Вот что пишет Луи-Себастьен Мерсье в книге «Картины Парижа»:

«Красивая женщина регулярно, каждое утро, совершает два туалета. Первый из них — тайный, к нему не допускаются любовники — они приходят лишь в назначенное время. Женщину можно обманывать, но никогда нельзя заставать врасплох — таково правило».

Эти два вида туалета соответствуют двум типам стыдливости, ставшим традиционными еще при Цицероне: одна стыдливость прячет то, что могло бы вызвать чувство отвращения (ненарумяненное лицо, еще одутловатое после ночного сна), другая укрывает, чтобы лучше подчеркнуть, то, что возбуждает желание:

«Чуть небрежно наброшенный пеньюар, изящная полуобнаженная ножка в легких туфельках без задников, которую можно увидеть мельком, чувственное нижнее белье, в котором женские формы выглядят роскошнее и изящнее, — все это дарит множество приятных моментов женскому тщеславию».

Кокетство? Это единственное пространство свободы, которое осталось у женщины, захваченной в плен своей стыдливостью.

Это обезличивание женщины особенно сильно ощущается в любовной сфере: сближение и объяснение в любви находятся строго в компетенции мужчин, потому что только у мужчины напор и инициатива не являются неприличными. К тому же ему самому придется вести себя так, чтобы не задеть чувство стыдливости женщины: все действия и предложения мужчины, «полные сдержанности и благоразумия», совершаются «с подобающей скромностью, целомудрием, застенчивостью и учтивостью». В его мыслях лишь честь и стыдливость, которые, как факел, освещают его путь.

Для мужчины, привыкшего покорять, лишение его этой прерогативы может лишь охладить его желание. Граф де Гиш, великий соблазнитель времен Людовика XIV, испытал это на собственном опыте. Зная о слабости графини д’Олонь к представителям духовенства, он переоделся в аббата с целью завоевать ее. Его уловка удалась: красавица приняла его за клирика, на которого положила глаз, и перешла в наступление. «Но некоторые обещания, которые она мне сделала, и недостаточное проявление стыдливости, которое я встретил с ее стороны, совершенно оттолкнули меня от нее, я просто не смог сблизиться с этой женщиной». Понимайте так: «плутовка», которая способна запросто улечься в постель «в состоянии, мало подобающем для женщины, полностью гасит огонь в сердце мужчины моего сорта». Ее прозрачное газовое платье желтого цвета едва прикрывало наготу, а волнистые локоны подчеркивали главное ее достоинство — грудь. Об этом пишет мадам д’Онуа в книге «Тайные воспоминания герцога Орлеанского, или Забавные приключения некоторых французских принцев».

Разумеется, эти мемуары написаны любовницей герцога Орлеанского — ревнивой герцогиней Орлеанской — на основе его откровений. Конечно, мадам д’Онуа, рассказавшая в своей книге об этом случае, приукрашивает сомнительные анекдотические происшествия, и ее нельзя считать надежным свидетелем Но в данном случае нас больше интересует правда с точки зрения психологии, чем достоверность этой истории: отныне женская стыдливость является первым условием соблазна. Ретиф де Ла Бретон — один из самых популярных французских писателей XVIII века, произведения которого снискали скандальную славу вследствие сексуальной раскованности автора, — также сопротивляется слишком активному поведению молодой девушки. Та чересчур откровенно демонстрирует ему свое тело под предлогом того, что хочет согреться у камина, неоднократно просит его поворошить поленья, чтобы он не упустил ничего из разыгрываемого ею спектакля. «Какая кокетка (подумал я), ты не знаешь, что я покорил таких же прелестниц, как и ты, даже более привлекательных: ведь их украшала стыдливость!» — пишет он в книге «Парижские ночи». С точки зрения буржуазной морали в конце XVIII столетия в браке четко определена роль супруги: с ее стороны недопустимы «слишком пылкие ласки, которые не сопровождаются подобающим проявлением стыдливости», равно как и «слишком строгая добродетель», которая заставила бы ее запереть свою комнату. Она должна быть целомудренна, «не отказывая мужу в близости, а одерживая его». Она должна отдавать мужу все свое очарование — «за исключением непристойности». Избыток страсти недопустим, равно как и чрезмерная стыдливость. В этом состоит единственное изменение по сравнению с советом Теано, согласно которому женщина должна сбрасывать с себя стыдливость вместе с платьем.

Стыдливостью отмечена власть мужчины над женщиной, и он должен всему ее научить. Тот же Ретиф без ложного стыда видит в стыдливости «единственное удовольствие», потому что она позволяет мужчине испытать волнующее наслаждение, обучая свою жену всем премудростям супружества. Определенно в этом проявляется признание слабости женщины, которой требуется Арнольф (персонаж из пьесы Мольера «Школа жен»). Женщины этим пользуются: та, которая не хочет, чтобы над ней главенствовали, должна научиться управлять проявлениями своей стыдливости. У настоящей кокетки существуют определенные правила поведения, и одно из них состоит в том, что «цвет ее лица не должен меняться». Как только люди заметят, что возлюбленный женщины заставляет ее краснеть, «они тут же разнесут слух о том, что он безраздельно владеет ее сердцем», — сказано в книге «Хитрость кокеток. Правдивая история, посвященная мадемуазель де Скюдери» (1660). Но если женщина разбирается во всех тонкостях правил этой игры и осознает всю пикантность, которую стыдливость вносит в женскую обольстительность, она может пристраститься к этому искусству. Царство Кокетства обнародует этот парадоксальный, но действенный закон: «Скромности, застенчивости, сдержанности нет входа в это государство, если только они не могут быть полезны тем женщинам, которые обязаны скрывать свою игру», — говорится в книге «История времени, или Рассказ о Царстве Кокетства. Выдержки из последнего Путешествия голландцев в Америку на Восток» (1660).

Эта ложная стыдливость настолько же предосудительна, насколько настоящая стала частью женской натуры: она в прямом смысле слова извращает женщину, что поощряет ее интриги. В аллегорическом диалоге Природа упрекает Моду за то, что та сделала женщин «настолько властными и манерными, что в них уже не осталось никаких признаков стыдливости, благодаря которой они имели от меня преимущества перед мужчинами». Мода, в свою очередь, бросает упрек Природе, «развращенной за почти шестьдесят веков», в том, что она ставит себе в заслугу показную добродетель. Не без чувства юмора христианская теория Природы, пришедшая в упадок, пользуется кокетством, а не «истинной стыдливостью», о которой говорят ученые-теологи.

Таким образом, распространяется клише — не ограничивающееся только стыдливостью, — в соответствии с которым женщины ближе к природе, тогда как мужчины, подчиняющиеся правилам приличия (больше в поведении, чем в чувствах), являются носителями цивилизации. В лучшем случае женщина может играть со своей стыдливостью из кокетства, и, если ока не слит ком переигрывает и не выглядит чересчур притворной, ее в этом не обвинят, по крайней мере, обвинят меньше, чем ту, которая впадает в чрезмерную стыдливость.

Естественная стыдливость — это как электронный браслет на женщине, освобожденной условно: доверие, оказываемое ей, избавляет ее от тюрьмы. Малейшее правонарушение без раздумий отправляет ее за решетку пожизненно. Так испанцы обращаются со своими женами «почти как с рабынями, опасаясь, как бы достаточная свобода не привела к пренебрежению законами стыдливости, которые малоизвестны и плохо соблюдаются среди женщин». Мораль понятна: чем целомудреннее женщины, тем меньше за ними надзора. Но, едва выйдя из дому, испанки теряют всю свою сдержанность: с черным покрывалом на голове они осмеливаются открыть один глаз! Какая наглость! И мы удивляемся, что им можно «сказать все, что заблагорассудится: приятность, дерзость, вольность — их это не заденет!». Добропорядочные женщины не выходят из дому. Они слушают мессы дома, наносят визиты, сидя в носилках, которые поддерживают слуга. Право на прогулку предоставляется только 1 мая: в подобающем сопровождении, они едва осмеливаются смотреть по сторонам и приветствовать других. Впрочем, никто и не пытается заговаривать с ними. Их мужья хвастают своими женами во всем их блеске. Обо всем этом свидетельствует книга «Путешествие по Испании, совершенное в год 1655». Полностью укутанных в покрывала испанок можно увидеть и на гравюре Пьетро Бертелли.

Как повезло француженкам, что единственным их надзирателем выступает их собственная стыдливость! Их свобода поражает путешественников: англичане обвиняют их за это, итальянцы — удивляются. Но с точки зрения Локателли, знаменитая ревность итальянцев объясняется дерзким поведением их жен. «Французы, чтобы показать, что ужасный монстр ревности не властен над ними, имеют обыкновение оставлять своих жен одних в компании друзей, родителей или посторонних людей. Они ничуть не опасаются за поведение целомудренной женщины, — свидетельствует Себастьен Локателли в книге «Путешествие во Францию». Во время своего пребывания в Риме в 1646 году мадемуазель Гебриан в разговорах с донной Порцией Урсини, мачехой кардинала Мазарини, расхваливала свободу француженок. Ее собеседница «не переставала удивляться тому, что те пользуются своей свободой так мало, тогда как итальянские женщины смогли бы извлечь их этого намного больше преимуществ», — пишет аббат Арнольд в своих «Воспоминаниях». Надо сказать, что донна Порция, молодая женщина знатного происхождения, вышла замуж за Пьетро Мазарини лишь в надежде переехать во Францию и прибрать к рукам состояние своего пасынка. Уж она бы, без сомнения, воспользовалась этой мифической свободой.

Потребуется целое поколение, чтобы итальянки «начали понемногу привыкать к такой же свободе», по крайней мере, если верить английскому путешественнику 1685 года: принцесса Урсинская, француженка по происхождению, сумела убедить Рим, что свобода и порядочность — вещи вполне совместимые. «С одной стороны, она принимает всех публично в своей спальне, а с другой — ее речь настолько прилична и учтива, и в то же время так приятна, что в Риме нет ни одного итальянского дворца, где располагался бы иностранный двор, такой же любезный, как двор этой принцессы», — свидетельствует Гильберт Барнет в своей книге «Путешествие по Швейцарии, Италии, некоторым районам Германии и Франции, совершенное в 1685 и 1686 годах» (1687). Город, в котором находилась резиденция Папы Римского, город, испытавший в начале Ренессанса некоторое послабление норм морали, был обязан продемонстрировать положительный пример. Что касается скромности и целомудрия француженок, молва хвалит их меньше, чем римлянок: по крайней мере, среди иностранцев они имеют репутацию стыдливых женщин, что избавляет их от домашнего заточения.

Француженка в классическую эпоху может радоваться своей участи, более завидной, чем у женщин, живущих в соседних странах. При дворе Людовика XIV более, чем где-либо еще, развилась иерархия стыдливости, которой она воспользовалась. Рожденная при дворах итальянских вельмож и основанная на рассуждениях Аристотеля и Фомы Аквинского о людях, перед которыми мы не испытываем никакого чувства стыда, эта социальная стыдливость развилась благодаря строгому французскому этикету. Об этом написано в моей книге «История стыдливости» (1989). Итак, если стыдливость возникает вследствие того, что женщина от природы слабее мужчины, это физическое отставание компенсируется нравственным превосходством, и за это ее уважают. Об этом писал Франсуа Пулен де Ла Бар в работе «Превосходство мужчин против равенства полов». Это обстоятельство обязывает мужчину соблюдать нормы приличия. «Правила хорошего тона не терпят, чтобы человек, к которому мы должны относиться с уважением, видел нас обнаженными и одетыми по-домашнему». Это уважение проявляется во всех действиях: нельзя садиться на постель, сморкаться, плеваться, чесаться, смеяться, пожимать плечами и т. д. В частности, «абсолютно неприличным считается представляться самому людям более высокого социального положения, и особенно дамам; показывать кожу сквозь рубашку или куртку или приоткрывать какую-либо часть тела, которая должна быть закрыта из приличия». Об этом написано в книге Антуана Куртена «Новый трактат о соблюдении норм приличий, которые распространены во Франции среди порядочных людей» (1671). Итак, мужчины должны сдерживать себя перед дамами — то есть делать то, о чем они никогда ранее не заботились.

Отношения между полами подчиняются этой иерархии: женщина занимает более низкое положение с физической и юридической стороны, но более высокое — с моральной. И этот порядок накладывается на социальную иерархию. Стыдливость становится игрой в тонких правилах, которыми владеет галантный мужчина и противоречивые проявления которых так нас удивляют. Если говорить о высших слоях общества, то принцесса не подчиняется правилам приличия, например, ее роды должны проходить публично, она должна проводить свою первую брачную ночь в присутствии свидетелей. Занимая слишком высокое положение, она забывает свою стыдливость, находя себе любовников: у герцогини де Берри, дочери регента, «были любовные приключения, когда уважение, которое ей обязаны были оказывать мужчины в соответствии с ее рангом, заставляло ее делать первый шаг самой», — свидетельствует Шарль Дюкло в «Тайных воспоминаниях». С проституткой, которую мужчина не должен уважать, он ведет себя свободно, без церемоний. «Вы отказались от стыдливости, присущей вашему полу; вы больше не женщина, и мужчина больше не обязан оказывать вам почтения», — пишет Ретиф де Ла Бретон в книге «Парижские ночи». Но слуга не должен отводить взгляд, наливая воду в ванну знатной дамы, как, например, мадам дю Шатле, даже если она раздвигает ноги, чтобы не обжечься. Об этом говорится в «Воспоминаниях о Вольтере и его работах», написанных Лоншаном и Ваньером, его секретарями (1826). Эти примеры могут натолкнуть нас на мысль, что женщина потеряла всякий стыд. Это ложное впечатление: напротив, строгое применение этих правил обеспечивает ей стыдливость.

ФИЛОСОФСКАЯ СТЫДЛИВОСТЬ

Эпоха Нового времени, между XVI и XVIII столетиями, открыла относительность поведения, а затем относительность менталитета во всех сферах жизни. Внезапное расширение мира в его пространственных измерениях (открытие Америки, а затем бесконечности космоса), во времени (открытие заново Античности, а затем первобытных цивилизаций и эпох, существовавших до появления современного человека), в религии (официальное сосуществование религий или ветвей христианства), внутри самого человека (интерес к психологии), в воображении (появление утопий) расшатывает веру в абсолютную истину. Нельзя сказать, что этот процесс проходит гладко. Открытие Америки продемонстрировало нам, как трудно было поставить под вопрос богословское учение о стыдливости. Первый шаг в признании факта относительности нашего поведения состоял в поиске причин за пределами любой трансцендентности.

Со времен Декарта мы больше не ищем в бесплотных добродетелях источник наших душевных порывов. Душу могут привести в волнение желания, которые она порождает сама, или страсти, вызванные в ней движением животного сознания, переносимого кровью. Чувства и эмоции рождают в нас сенсорные восприятия, которые соединяются в мозговой железе, где предположительно находится человеческая душа. Согласно представлениям Декарта, существует шесть основных страстей (или аффектов): восхищение, любовь, ненависть, желание, радость, грусть, — от которых зависит около сорока частных аффектов, проанализированных ученым в работе «Страсти души». Он не ведет речь отдельно о стыдливости, но концепт стыда охватывает и это понятие, еще плохо различаемое в словаре того времени.

По его мнению, стыд — особый аффект, который зависит от грусти, а также от двух других основных аффектов: любви к самому себе и желания избежать «существующего в данный момент позора». Соединение этих двух страстей заставляет кровь приливать к лицу, а грусть мешает ей спуститься к сердцу. Согласно Декарту, стыд возникает из мнения или опасения, что человека обвинят в чем-либо: здесь обнаруживается различие между стыдом, который следует за действием, достойным порицания, и стыдливостью, предшествующей действию, которая удерживает человека от того, чтобы совершить что-то, что может вызвать порицание. Стыдливость сопровождается выражением смирения или скромности, без которого мы не опасались бы порицания. Как и слава, она побуждает нас к добродетели. Стыдливость — это похвальная страсть, без которой мы бы впали в цинизм, бесстыдство, наглость. Словари, которые в конце века представляют слово «стыдливость» как «хороший стыд», следуют теории Декарта.

Вскоре распространится идея о том, что стыдливость, так или иначе, имеет телесное происхождение. Рассказывая, как краска приливает к лицу двух молодых людей, оставшихся вдвоем в полумраке спальни, Лоренс Стерн в своей книге «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» ограничивается физическим описанием:

«Когда лицо окрашивается в пунцовый цвет, мы иногда испытываем что-то приятное и чувствуем себя немного виноватыми, причем ответственность за это возлагается скорее на кровь, чем на человека — она неудержимо устремляется от сердца к лицу, а добродетель летит за ней следом. Не для того, чтобы вернуть ее назад, а для того, чтобы придать больше нежности нервным импульсам, — все неразрывно связано между собой».

Вот почему, хорошо владея своим телом, можно подражать признакам стыдливости. В одном ироническом памфлете «маленькая госпожа», одаренная необычной конституцией, изменяет выражение своего лица по собственной воле, выражая поочередно радость, грусть, гаев, презрение, любовь, она даже может «вогнать сама себя в краску стыдливости». Тщательный анализ кокетки показывает тесную связь между кровеносными сосудами лица и сердца, но на лбу нет ни вен, ни артерий, способных заставить его покраснеть. Можно сделать вывод, что кокетка способна разыграть стыдливость и даже вызвать покраснение лица, но естественная краска стыдливости ей неведома.

С другой стороны, начиная с XVII века появляются произведения, предваряющие тему доброго дикаря: утопии, в которых вымышленные страны избавляются от правил христианской стыдливости. Сирано де Бержерак представляет, как в Государствах Солнца мужчины носят фаллосы в виде шпаг: почему бы не оказать честь тому, что дает жизнь, а не тому, что несет смерть? В романе «Приключения Жака Садёра во время открытия южной земли и путешествия по ней» (1692), написанном в конце века, жители южных земель не только живут без одежды — на чем основано социальное равенство, — но и все они являются двуполыми — что решает проблему неравенства между мужчиной и женщиной. Укрывать свое тело — это значит «объявить себя врагом природы и умалишенным». Стыдливость считается великой слабостью, которая мешает человеку быть обнаженным, сохраняя при этом невинность, присущую животным. Эта утопия придерживается линии адамитской ереси, ностальгирующей по первородной невинности. Она проецирует на пространство райскую ухронию (то есть утопическую реконструкцию того, чего не было, но что могло бы быть), но не говорит больше об окончательном проклятии: слабость всегда можно преодолеть.

Эти утопии, которые продолжают появляться и в XVIII столетии, предвосхищают идею о том, что люди могут вновь обрести невинную наготу. Они позволяют преодолеть предубеждения первых миссионеров относительно дикарей. Стыдливость больше не является необходимостью падшей Природы, наоборот: она представляет собой соглашение в обществе, которое забыло законы Природы. На плавучем острове из книги Этьена Габриеля Морелли «Гибель плавучих островов, или Базилиада знаменитого Пилпала» (1757) «ни лицемерная стыдливость, ни воображаемое приличие не уродуют множеством лохмотьев очарование естественной красоты: она восхваляет появление человека обнаженным, с украшениями, данными самой Природой». Стыдливость у этого народа фигурирует среди неслыханных преступлений. Она появляется от обычной усталости, наступающей после соития. Рассуждая таким образом, можно было бы дойти до того, чтобы оценивать работу как позорную, судя лишь по усталости, которая наступает после ее выполнения!

Путешественники второй половины XVIII века, открывая неизвестные доселе народы, помнят об этих утопиях. Не имея и в мыслях стремления заставить дикарей одеться, они завидуют их непринужденности. Однако их отношение к наготе все же обусловлено старыми предубеждениями. Уподобляя стыдливость стыду, который наступает после соития, Морелли видит в ней лишь лицемерие.

Именно в этом контексте рождается миф о «добром дикаре», который мечтает найти на земле то, что романисты создали в своем воображении. Античная нагота ассоциируется с наготой диких народов. Племена американских индейцев становятся в сознании людей образом первобытных обществ, а затем, в течение XVIII века, «состоянием природы», которое потеряно в Европе. Вместе с тем разве древние греки не были известны своей целомудренной наготой, не упоминая уже библейский миф о рае? Молодые люди были защищены «лишь публичной стыдливостью». Мраморные статуи сделали их бессмертными: «Красота природы предстает без покрова, прославляя скульпторов, их создавших». Современные модели уже не обладают той невинностью, которая позволяла принимать такие благородные позы. Об этом можно прочитать в книге Иоанна Иоахима Винкельмана «Размышления о греческом изобразительном искусстве, картинах и скульптурах» (1755).

Жорж Луи Леклерк де Буффон в своей книге «Естественная история» (1749) вновь поднимает вопросы происхождения человеческих обществ. «Абсолютно дикий дикарь» представлял бы собою «любопытное зрелище» для философа, оценивает известный натуралист: возможно, ему довелось бы узнать «что дикарь обладает даже большей целомудренностью, чем цивилизованный человек, и что порок родился лишь в культурном обществе».

Он видит только примеры детей, воспитанных животными, но такое отступление в главе об американских дикарях скрыто ставит вопрос о происхождении людей: все народы восходят к одному и тому же источнику, и пример Америки позволяет нам наблюдать новые общества, остающиеся дикими, близкими к природе. Не проводя никаких параллелей, он с большой симпатией рассказывает об их нравах, испытывая в то же время презрение к жителям Лапландии, «которые кажутся деградировавшими людьми», «не знающими стыдливости» в своих коллективных купаниях, где они, не испытывая ни малейшего страха, выставляют напоказ перед незнакомцами свою наготу. Короче говоря, «отвратительный» народ, у которого «нравственности столько, что можно лишь презирать его». Отсутствие стыдливости, с его точки зрения, не является признаком первобытной доброты — напротив. Но его рассуждения о естественном целомудрии и о новых народах стимулируют сознание.

Природное состояние становится у Жан-Жака Руссо моделью подлинного целомудрия и счастья народов, которые сбились с истинного пути в результате испорченности последующих цивилизаций. Из всех известных народов лишь аборигены Карибских островов менее всего удалились от природы. Противопоставление, которое он проводит между природным и культурным состояниями, направлено на то, чтобы опровергнуть тезис о естественном неравенстве, которое оправдало бы современную эпоху. Его совершенно не интересуют проблемы стыдливости, а тем, кто поднимает вопрос о наготе карибских жителей как свидетельстве отсутствия у них чистоты нравов, он отвечает, что для такой жаркой страны подобные вопросы ставить неправомерно. Об этом он пишет в своей работе «О происхождении неравенства среди людей» (1755).

Несмотря на предосторожности, с которыми Руссо пишет об этом («я позволил себе предположить»), и сарказмы Вольтера, исследователи будут верить в то, что им удастся найти народы, живущие в природном состоянии. Таким образом, рождается миф о «добром дикаре», напрасно приписываемый Руссо. Выставляя дикаря в карикатурном виде в своей философской повести «Простодушный» (1767), Вольтер внес гораздо больший вклад в создание этого мифа, чем его женевский соперник. Западная стыдливость доводится в этой повести до абсурда: если французы нуждаются в строгой морали, то это лишь потому, что они крайне порочны, вздыхает Гурон. Всем известно, что Дорина упрекает Тартюфа из одноименной комедии Мольера за похотливость его взгляда. Разница состоит лишь в том, что речь теперь идет не о служанке, над которой можно подшутить, сохраняя при этом здравый смысл: предполагаемая добродетель целого народа кладет на лопатки порок европейцев.

Все это могло бы остаться лишь сатирой. Но в то время существовали и другие явления, подготовившие умы к идее о том, что понятие нравственности относительно. Во-первых, вспомним период Регентства. Либертинизм (или распущенность нравов) возник не в эту эпоху, а еще при строгом дворе Короля-Солнца Людовика XIV, где это явление не выходило за рамки отдельных частных территорий, — теперь оно распространилось шире. Еще больше, чем нравы и обычаи, была затронута стыдливость: «Правила приличия, которые соблюдались как обязанность, не сохранились даже в качестве удовольствия. Люди избавились от взаимного стыда». Об этом говорится в книге Антуана-Леонарда Тома «Сочинение о характере, нравах и рассудке женщин в разные века» (1772). Возврат к большей сдержанности восстановил не стыдливость, а приличие, заставляя понемногу осознавать различие между пространством публичным и частным.

Таким образом, происходит осознание этого различия как с исторической, так и с географической точек зрения, поскольку другие страны не испытали такой либерализации нравов, которая захватила Францию. Причем она захватила ее до такой степени, что англичанка, приезжающая в Париж, должна была поскорее забыть свою британскую стыдливость, чтобы не стать всеобщим посмешищем. «Когда какой-нибудь кавалер говорит вам, что вы красивы, вы краснеете. Очнитесь! Здесь румянец появляется на щеках дам, только когда они наносят его сами», — пишет Габриель-Франсуа Койер в своем «Письме одной юной новобрачной» (1749). Миф о добром дикаре пустил во Франции свои ростки, попав на благодатную почву, готовую признать географическую и историческую относительность стыдливости.

В 1750–1775 годы в спорах о стыдливости на первый план выходит старая проблема: если стыдливость относительна и не существует в других культурах, то откуда она взялась? Это главный вопрос второй половины XVIII века и одна из проблем соперничества философов, возникшего на основе тезисов Руссо. В 1748 году Монтескье мог еще верить в естественную женскую стыдливость — «первобытный закон», существующий у всех народов. Те, кто его нарушают из-за климатических условий, отдалились от основного принципа человечества, и дело законодательной власти — вернуть их в правильное русло и заставить его соблюдать. Когда закон природы навязывается законом общества — это в высшей степени парадоксально: осознавая географическую относительность стыдливости, законодатель не может принять решение об ее исторической относительности. Об этом говорит Шарль де Монтескье в своей работе «О духе законов»

В то же самое время (в декабре 1747-го) Ла Метри выдвигает механистическую концепцию человека, развитую на основе теории Декарта, убирая ссылки на душу. Человек — «машина, передвигающаяся перпендикулярно поверхности», похожая на сложный часовой механизм или автоматы французского механика и изобретателя Вокансона. И эта машина — плод самовоспитания человека, так как он теряет в инстинкте то, что приобретает в разуме. И это в особенности касается стыдливости:

«Уже вступив в период юности, человек все еще не знает, как подступиться к тому, чему природа так быстро обучает животных. Он прячется, как будто ему стыдно за то, что он рожден, чтобы быть счастливым, тогда как животные гордятся своим бесстыдством. Они невоспитанны, а значит, и не имеют предрассудков». Так пишет Жюльен Годфруа де Ла Метри в книге «Человек-машина».

Воспитание, предрассудки — это новые термины, которые после 1750 года связываются со словом «стыдливость». Несмотря на единодушное осуждение идей Ла Метри, новое поколение философов больше не верит в трансцендентный источник стыдливости, который связывается с природой или божественностью. Она является результатом наших ощущений и нашего поведения.

Дидро, убежденный в том, что «состояние наших органов и наших ощущений оказывают большое влияние на нашу метафизику и мораль», делает эти понятия относительными, анализируя ответы на вопросы, заданные слепому от рождения человеку. Его «Письмо о слепых» (1749) стоит ему немедленного заключения в Венсенский замок, длившегося три месяца. В этой работе ставятся под сомнение все чувства человека, основанные на зрении: не будем удивляться тому, что слепые от рождения люди не придают большого значения стыдливости! «Его внешний вид не причиняет оскорбления стыдливости окружающих, поскольку он носит такую же одежду, но он совершенно не понимает, зачем она нужна, искренне признаваясь, что не догадывается, почему одна часть тела прикрывается больше, чем другая».

У его друга, адвоката Франсуа-Венсана Туссе, позиция более гибкая. Тем не менее его работа «Нравы», опубликованная анонимно в 1748 году, тоже вызвала скандал. «Стыдливость, безусловно, не является чувством, изобретенным человеком», однако она «представляет собой лишь приличие, основанное на общественной порядочности». Она может «на законных основаниях становиться менее строгой» в темноте, ночью, или когда человек находится в одиночестве. Если мы мечтаем, чтобы соблюдение приличий ил учило людей не обнажаться, даже когда они одни, чтобы не смущать взгляд Бога, мы констатируем, что относительность стыдливости пошла своей дорогой.

Этот вопрос стал предметом дискуссий на «ужине разума», организованном 22 июня 1750 года в «Обществе края скамейки» — литературном салоне, который содержала актриса Жанна-Франсуаз Кино. Этот салон нельзя назвать помпезным, однако в числе его завсегдатаев были представители высшего света: мадам д’Эпине рассказывает об этом в своих «Воспоминаниях», опубликованных лишь в 1618 году, через много лет после ее смерти. Разумеется, это довольно занятно — познакомиться с выводами двадцатипятилетних размышлений участников этой дискуссии.

Вначале ставится вопрос лингвистический: почему наша эпоха больше не называет вещи своими именами? Академик Дюкло, королевский историограф и протеже мадам де Помпадур, возмущен этим, поскольку единственно хороший язык — это язык природы. Разумеется, возражает хозяйка салона, но не развращены ли мы? «Ведь, несмотря на свой язык, природа немало потрудилась над вещью, которую мы называем стыдливостью». Итак, разговор заходит о естественной стыдливости («первые ростки стыдливости уже были в человеке»), и философ выдвигает веский аргумент, приводя в пример «дикие народы», где женщины ходят обнаженными без всякого стыда вплоть до полового созревания. Присутствующие хором воспевают те счастливые времена, когда резвились без одежды.

Со всех сторон сыплются гипотезы о происхождении стыдливости. Мадам Кино предполагает, что причина ее появления — в уродстве: идея одежды может возникнуть только в сознании «карлика — сутулого, тощего и безобразного». Ту же самую мысль мы встречаем у мадам Ламбер в книге «Совет матери своей дочери» и у Фонтанеля в «Республике философов», над ней подшучивали поэты — например, Эварист Парни в своей поэме «День в деревне» — и романисты — например, Анатоль Франс в «Смешной истории». Это, конечно, забавная точка зрения, но у присутствующих нет недостатка и в других идеях. Так, Дюкло, как и слепорожденный из скандальной работы Дидро, склоняется к гипотезе, связанной с холодом, а затем высказывает иное предположение: люди укрывают свое тело, чтобы другие им не завидовали, подобно тому, как собака прячет свою косточку от других. У идеи естественной природной стыдливости тоже есть свои сторонники: мадам д’Эпине, убежденная в том, что именно стыд побуждает человека прятать свое тело от посторонних глаз, или принц — имя которого не называется — поборник идеи знаменитой «пелены», созданной «стыдливой природой». А Сен-Ламбер — молодой человек, снискавший скандальную славу благодаря своей связи с мадам дю Шатле, — считает, что одежда возникла вследствие стыда за осознание собственного несовершенства. Дюкло высказывает еще одну идею, согласно которой дети обучаются стыдливости в результате внушений со стороны своей матери и няни. Кажется, что вопрос исчерпан, по крайней мере для философов, а также в данном светском разговоре: в обществе не принято придавать слишком большого значения светской болтовне.

Однако в 1758 году Руссо вновь поднимает эту проблему. Он публично отвечает д’Аламберу, ратующему за открытие театра в Женеве, что ремесло актрисы несовместимо с природной женской стыдливостью, потому что женщина на сцене обязана представлять себя публике, симулируя чувства, которых на самом деле не испытывает. Это классическая точка зрения, которая приписывает женской стыдливости функцию разжигать мужское желание, потому что мужской природе свойственно активно проявлять свои чувства, а женской — защищаться. Стыдливость — требование природы, поскольку, согласно суждениям того времени, женщина всегда готова отдаться мужчине, а он не всегда физически в состоянии удовлетворить ее. Что могло бы произойти, если бы привилегия сделать первый шаг в сближении с мужчиной принадлежала женщине? Она могла бы искать мужчину в тот момент, когда он был бы не в состоянии утолить ее жажду и возникла бы опасность для продолжения человеческого рода. Поэтому «на любой бесстыдной женщине лежит вина, такая женщина является испорченной, потому что она бросает естественное чувство под ноги своей сексуальности», — говорит Руссо в своем «Письме д’Аламберу о зрелищах».

Понятие женской стыдливости здесь сформулировано явно, но на рациональной основе: открыта новая дискуссия на эту тему. В своем ответе Руссо д’Аламбер занимает противоположную позицию, собираясь «встать на сторону женщин», защищая не то, какими их представляют (стыдливыми от природы), а то, какими они могли бы быть (стыдливыми, благодаря воспитанию). «Таким образом, я ограничусь признанием того факта, что общество и законы сделали стыдливость необходимым качеством для женщины, и, если я когда-нибудь напишу книгу о силе воспитания, глава о стыдливости будет в ней первой».

Христианская мораль тотчас же усматривает в этом опасность: стыдливость, приобретенная в результате воспитания, будет быстро забыта. Еще в 1758 году аббат Виллемер гневно выступает против «людей без души и без сердца», которые видят в стыдливости лишь предрассудок воспитания. Бедные женщины, если из-за таких людей они откажутся от законов, «основанных на природе и на самом принципе человечности»! Всего одна ошибка — и они «уже не заслуживают больше права называться женщинами, так как они отреклись от всех добродетелей своего пола и по своему бесстыдству приближаются к самым развратным мужчинам», — пишет он в трактате «Друг женщин».

Когда началась полемика по этому вопросу, философы посчитали своим долгом объяснить, почему женщины стали стыдливыми. Для тех, против кого в 1758 году выступает в своем «Письме д’Аламберу» Руссо, стыдливость — «изобретение социального законодательства, преследующее цель — обеспечить безопасность отцов и супругов и поддерживать определенный порядок в семьях». Фонтанель (1768) считает, что надо ограничивать половые акты, так как слишком частые соития ведут к бесплодию, о чем он говорит в работе «Республика философов». Вольтера (1776) беспокоит проблема менструаций, Дидро (1772) говорит об инстинкте собственника: женщина принадлежит мужчине, «тайное пользование» становится похищением, и стыдливость защищает эту собственность, пишет он в работе «Дополнения к путешествиям Бугенвиля».

Спор доходит до переворота традиционной концепции. Стыдливость — единственное образование, данное девушкам. «Единственное, чему они научились, — это хорошо носить фиговый листок, полученный ими от своей первой прародительницы», — заключает Дидро. Но если мы так настаиваем на обязательном соблюдении приличия, то лишь потому, что женщина подчинена своей матке, которая подвержена «истерическому бешенству», вследствие чего женщина склонна к разного рода излишествам, и не будь стыдливости — она все время предавалась бы «неистовому удовольствию». Первая ложь открывает дорогу всем извращениям. «Однажды перестав краснеть, она уже не покраснеет никогда», — пишет он в книге «Что такое женщина?». Опровергая, таким образом, существование естественной женской стыдливости, отдает ли Дидро себе отчет в том, что он возвращается к средневековой концепции, согласно которой у женщины больше бесстыдства, чем у мужчины, и только приличие способно ее воспитать? За четверть века несколько мыслителей высказали свои точки зрения, всколыхнувшие ситуацию, связанную с проблемой стыдливости. Споры о ее происхождении примут совершенно иной оборот в следующем веке. Так, Летурно в работе «Эволюция нравов» развивает идею Дидро о том, что женщина принадлежит мужчине. Эмиль Дюркгейм в своем исследовании «Запрет на кровосмешение» (1878–1879) поднимает проблему табу для женщин на соитие во время менструаций. Брауншвиг в книге «Женщина и красота» (1929) пишет, что наиболее чувствительные части тела следует защищать от укусов насекомых, а также от оплодотворяющей энергии, которую первобытные люди приписывали дождю, ветру и солнцу. Между тем философская традиция будет существовать вплоть до конца XX века.

Именно в эту эпоху, после публикации в 1771 году отчета о путешествии Бугенвиля на Таити и состояв' шейся вслед за ним экспедиции Джеймса Кука (1769), появляется миф о добром дикаре. Кажется, что оба путешественника подтверждают существование народа, которому неведомы законы стыдливости: девушки сами пристают к морякам, молодые люди совокупляются на глазах у всех. С тех пор, познакомившись с языком и традициями аборигенов, а также благодаря публикациям других участников экспедиций и их оригинальным записям, люди знают, как сильно реальность отличается от мифа. Об этом можно прочитать в работе Сержа Черкезова «Полинезия таитянок и природа женщин: западная мужская утопия» и в ряде журналов 1768 года, среди которых работы Бугенвиля и волонтера Шарля-Феликса-Пьера Феша, опубликованные в «Журнале общества океанографов» в 1968 году по случаю двухсотлетия экспедиции. Но для читателей 1770 года стыдливость поистине является западным изобретением.

Действительно, все разделяют ссылки на источник: Бугенвиль рассказывает о счастливом острове, где Природа диктует свои законы, называя его «Новой Киферой», «настоящей Утопией»; Феш упоминает, что «единственной одеждой Евы был ее грех». Все убеждены в истинности того, чему Дидро находит следующую формулировку: «Таитянин находится у истока мира, а европеец — приближается к его старости». И все путешественники проклинают стыдливость, мешающую им воспользоваться женщинами, которых им предлагают. «Предрассудки европейцев требуют больше тайны», — замечает принц Нассо-Сьежен; они проклинают «чары, которые достойная порицания стыдливость, несомненно, предписывает скрывать», — говорит Феш.

Эволюция мышления красноречива, если вспомнить, с каким презрением всего двадцатью годами ранее Буффон относился к жителям Лапландии, предлагающим своих женщин первому встречному. Спор о происхождении стыдливости закончился объединением утопии о блаженных островах с ухронией первоначального рая.

Несмотря на различие мнений о природном и социальном происхождении стыдливости, обе стороны соглашаются в одном: стыдливость больше не является женской сущностью, она возникла по какой-то определенной причине, а затем стала постоянной чертой поведения. В этом Руссо согласен со своими противниками. Он вновь подтверждает свои убеждения в романе «Новая Элоиза» (1760): стыдливость является не соглашением, а естественным институтом, «которому легко придать здравый смысл», естественным во имя разума: те, кто ее защищают, стремятся познать ее причину, а не следствия. Отпал вопрос о том, чтобы ссылаться на старый аргумент о стыдливости утопленниц.

Современные концепции стыдливости устанавливаются в условиях, далеких от философских баталий, проходивших между видными умами в эпоху Просвещения. Луи Шарпантье в своей работе «Приличие само по себе, у разных народов, людей и социальных слоев, доказанное фактами» (1767) ставит стыдливость и приличие лишь на последнее место в прогрессе социальной жизни. Тем не менее он считает, что приличие, как и другие добродетели, «глубоко впечатано в сердца людей рукой Вечности»; это «достоинство, доставшееся нам от наших первобытных предков, а не результат национальных предрассудков». Как и любое достоинство, она не меньше других подвержена колебаниям: ее душат страсти, ее укрепляет воспитание. И вот у нас уже есть аргумент для сторонников приобретенной стыдливости: она лишь усиливает стыдливость естественную.

Если говорить о народах, которые укрывают то, что мы демонстрируем, то можно утверждать, что они просто живут по другим законам, но не в анархии. Впрочем, существовало ли когда-нибудь природное состояние где-либо еще, кроме нашего воображения? Пришв ние того факта, что наряду с общественным приличием существует приличие примитивное (то, что современный словарь утвердит, противопоставляя понятия приличия и стыдливости), есть наиболее оригинальный вклад этого сочинения в философию данного вопроса. Нагота жителей острова Формоза объясняется классически жарким климатом, так же как и ношение одежды в северных странах — холодом. Но, как добавляет Шарпантье, укрывание тела в течение летнего зноя расценивается как позор. Это является доказательством того, что нагота — осознанный обычай, разделяемый всем обществом. «Необходимость стала добродетелью, Закон вошел в привычку, приличным стало то, что ему соответствует. У этих народов приличие — в наготе, необходимой для сохранения их здоровья». Таким образом, на этом острове, как и в Европе, стыдливость — врожденное качество, но принявшее иные формы в силу различных климатических условий. Другие примеры свидетельствуют об этом желании объяснить обычай, противоположный нашему понятию приличия, необходимостью, порожденной первоначальной стыдливостью. Если некоторые народы «применили Приличие там, где его не было», то, по крайней мере, они были «вынуждены применить его где-то».

Во второй половине XVIII века изменилось не только понятие женской стыдливости, другими стали и ее проявления. Парижская аристократия подшучивает над Сюзан Некер — женой банкира и матерью мадам де Сталь. Ее отцом был швейцарский пастор, и она принесла с собой в Париж «пуританство и ханжество самой строгой кальвинистки». Но общение с энциклопедистами привело ее к «абсолютному скептицизму» и вызывающей манере одеваться, что сочеталось с излишней стыдливостью речи. «По ее представлениям, ничто не могло продемонстрировать ее изысканность лучше чрезвычайно глубокого декольте — в ее глазах это было высшим проявлением элегантности и признаком аристократического благородства». Но дамы высшего света больше не следовали моде, и такое «выставление груди напоказ» вызывает пересуды в обществе. Все это тем более удивительно, что у нее сохраняется утонченность и манерность языка (например, она называет куриную гузку митрой) и деликатность поведения: она ездит только в закрытой карете, чтобы не ощущать лошадиный запах. Такой карикатурный образ создан в «Воспоминаниях маркизы де Креки».

Признание, что стыдливость относительна, рискует нанести удар по нравственности. Яркие тому свидетельства — Джакомо Казанова, для которого стыдливость — это дурацкий стыд (о чем он пишет в своих «Мемуарах»), или Жюльен Оффруа де Ла Метри, который в своей книге «Сладострастие» называет стыдливость «дочерью каприза и предрассудков». В комедиях, по словам аббата Рейра, ее высмеивают как «бесполезную щепетильность» («Школа молодых девушек»), а в романах она предстает фасадом добродетели, которая только и мечтает найти уловку, чтобы сдаться. Об этом пишет Жан Дигар де Керген в книге «Мемуары и приключения одного буржуа, преуспевшего в высшем обществе» (1750). «Неосторожные речи отца, привыкшего считать правила приличия химерой, могут постепенно развратить душу его благовоспитанной дочери и привести ее от кокетства к проституции», — отмечает Грайар де Гравиль в книге «Друг девушек» (1762). Мадлен де Пюисье — женщина, претендующая на роль моралистки, — не ведает, что стало со стыдливым тоном речи, который в былые времена был необходим для женщины, «если только он не нашел прибежище у урсулинок (монахинь ордена святой Урсулы) или у Дочерей Святой Марии. Пусть он там и остается: ему больше нечего делать в мире. Для наших нравов требуется другой язык», — заключает она в своей работе «Нравы» (1750). Правильный язык — тот, который соответствует своему времени.

Именно в таком духе — с позиции защиты, а не нападения — в романе «Эмиль» Руссо принимает вызов стыдливости. Нет, это не лицемерие женщины, умело скрывающей свои желания: если не обращать внимания на то, что ее губы шепчут «нет», то можно услышать, как ее глаза, румянец на щеках, ее дыхание, весь ее робкий вид, слабое сопротивление кричат «да». Мораль распутника, ворчит женевец:

«Я вижу, к чему клонят принципы современной философии, насмехаясь над стыдливостью и ее так называемым лицемерием; и я вижу, что такая философия гарантированно приведет к тому, что наши современницы лишатся той малой толики чести, которая у них еще осталась».

Непристойный роман, завоевывающий большую популярность, кажется, подтверждает эту точку зрения, забавно играя на том, насколько обманчива может быть стыдливость женщины, которая на самом деле жаждет наслаждений, — это ее глубинная суть, которая не лжет. Следовательно, девушка может казаться приличной, не будучи при этом стыдливой. Угадайте, кто этим пользуется. Роман «Дитя борделя», авторство которого приписывается Пиго-Лебрену, играет на полном неведении окружающих о том, что они стали свидетелями любовных утех. У Сесили, которую старая служанка застает врасплох стоящей на коленях, в то время как голова ее любовника находится между ее ног, есть время лишь одернуть свои юбки. Старушка полагает, что видит девушку охваченной религиозным порывом, и поздравляет ее с тем, что ее молитвы так «проникновенны». Фелисите отдается любовнику своей хозяйки, стоя так, что голова ее находится в алькове, а тело скрыто за занавесками; «в момент высшего наслаждения она выглядит до такой степени обезумевшей, что мадам Д*** спрашивает ее, смеясь, не сошла ли она с ума». Мадемуазель С*** прячет под юбками беглеца, язык которого чрезвычайно предприимчив, она отвечает его преследователям «настолько бессвязно и невпопад, что они не сомневаются в том, что она очень больна, а ее безрассудная речь — это просто бред». Без сомнения, нет ничего общего между разоблачением философами условной стыдливости и сокрытием удовольствий, вызывающих чувство вины. Но так ловко скрывать свои утехи возможно лишь в том случае, если женщина хорошо владеет подобными навыками, а они приобретаются с возрастом. Нет ничего общего между восторженным отношением к Природе последователей Руссо и этой простой правдой тела, неспособного скрывать свое волнение. Но неужели мы не слышим, как женевец возражает философам, клеймящим лицемерие женщин: «Вот язык, который природа дает им, чтобы ответить вам»? Черпая новые идеи из размышлений, которыми обменивались философы на протяжении полувека, непристойный роман демонстрирует все опасности философии будуара для общества. Те, кто засадил маркиза де Сада в Бастилию, в этом не ошиблись.

Следовательно, необходимо срочно придумать новую мораль, которая вернулась бы к абсолютным ценностям. Об этом свидетельствует прогресс идей Руссо: несмотря на цензуру, его роман «Эмиль» за все годы вплоть до французской революции ни разу не подвергся корректуре. И если в философии тех лет господствовали идеи относительной стыдливости, то Руссо противопоставляет им концепцию стыдливости абсолютной, отличной от кокетства, с помощью которого женщины выражают свое желание, не проявляя его открыто. Именно такое кокетство философы путают со стыдливостью, на которой также играет непристойный роман: в нем можно также увидеть «закон приличия», «настоящего и скромного», при условии, что оно не выходит за определенные рамки.

Позиция Руссо оригинальна. Будучи абсолютной, стыдливость тем не менее не является естественной: она представляет собой сложный компромисс между «языком природы», искусностью поведения, мастерством владения телом, чтобы сказать «да», и усвоенным лицемерием, которое заставляет губы произносить «нет». Она больше не примыкает к относительной стыдливости в философских теориях. Следовательно, то, что является относительным, с точки зрения Руссо, — это не стыдливость и даже не кокетство, это «закон приличия», которое может, перейдя пределы, стать лицемерием. Но Руссо отказался от идеи божественного происхождения стыдливости. Он хочет вернуться к этому «правилу, предшествующему общественному мнению», имеющему законную силу для «всего рода человеческого» и основанному на внутреннем чувстве: признать это правило — акт разума, а не веры, и Руссо выражает уверенность в женском разуме.

Итак, эпоха легко смешивает релятивизм и рационализм: рассуждать о чувстве — это значит отрицать его абсолютный характер. Универсальная мораль барона Гольбаха, которую он излагает в своей работе «Универсальная мораль, или Обязанности человека, основанные на его природе» (1776), поддается компромиссу. В основе обязанностей человека лежит его природа: одни и те же абсолютные правила применяются повсюду, потому что они соответствуют рациональным принципам. Если чувства естественны, то их чрезмерное проявление вредно для человека и для общества: разум учит человека умерять их. Отнюдь не разделяя идеи «строгих моралистов», которые хотят предохранить человека от страстей путем их запрета, Гольбах проповедует умеренное выражение чувств. Не примыкая также и к философам, которые видят в стыдливости только общественное соглашение или предрассудок, он считает ее результатом «естественного разума», заставляющего человека понимать губительные последствия разврата внутри общества. Таким образом, целомудрие — особый случай умеренности — должно опираться на стыдливость, этот «страх разжечь в себе самом или в других опасные страсти при виде объекта, способного их возбудить», — пишет барон Гольбах в своей книге. Он не признает пример «добрых дикарей», таких целомудренных и стыдливых в своей наготе: они не владеют здравым смыслом, чтобы мы могли принять их в качестве моделей.

Убежденный в том, что нагота порождает желание, Гольбах не может понять ни естественного покрова стыдливости, который придает наготе целомудренность, ни кокетства, которое усиливает желание, скрывая его цель. Его добродетель — это «не преображение сущности, а замена разумной социальной природы на природу асоциальную. Природа в ее физиологическом смысле — это что-то вроде нейтрального субстрата, который можно развратить», — пишет Поль Хофман в книге «Женщина в представлении эпохи Просвещения» (1977). Зато у другого философа, Жозефа Жубера, мы находим оригинальную концепцию этой «необъяснимой ткани», «непостижимой сеточки», окутывающей тело с головы до пят. Вслед за соображениями, высказанными начиная с 1783 года и выдвинутыми на первый план в 1798 году, это эссе, опубликованное в 1815 гаду, отражает эволюцию взглядов своего автора. Он был другом Дидро в юности и Шатобриана в пожилом возрасте, прошел путь от атеизма до прагматичного католицизма. Лишенная ссылок на возвышенную божественность, его позиция является одновременно материалистической, спиритуалистической и бесконечно поэтичной. Сетка стыдливости, сотканная «внутренней натурой», создает нашу духовную сущность. Она удерживает «молекулы, вызывающие наши ощущения»; «осадок» земных воздействий, окружающих нас; «бесполезные отложения» импульсов, доходящих до нас. Его концепция, являющаяся компромиссом между стыдливостью природной (речь идет об инстинкте) и культурной (приобретенной манерой поведения), устанавливает своеобразный мост между философским материализмом и романтическим идеализмом, объявляя стыдливость инстинктивным качеством. Эта позиция будет господствовать в философии конца XIX века.

Философы второй половины XVIII столетия в качестве компромисса между стыдливостью природной и стыдливостью условной нашли концепцию стыдливости рациональной, которая является отчасти природной (как основа), а отчасти условной (поскольку она внушается детям). Важность воспитания в рассуждениях философов, уделяющих гораздо большее внимание периоду детства, объясняется тем, что теперь признается превосходство разума над природой в открытии фундаментальных добродетелей.

Позиции некоторых философов не всегда четко определены, и у одного и того же автора можно встретить концепции, которые кажутся противоположными Так, Руссо остается неравнодушен к теме невидимого покрова, историю которого мы рассматриваем. Если «любовь, пылкая и боязливая» иногда осмеливалась посягнуть на прелести Юлии, то «робкая рука» не могла их осквернить:

«Когда несдержанный порыв снимает на миг материальный покров, под которым они спрятаны, то не предоставляет ли любезная стыдливость ему на смену свою невидимую пелену? Покинет ли тебя эта священная одежда в тот момент, когда на тебе не останется никакой другой? Она непорочна, как твоя честная душа, смог бы изменить ее когда-нибудь весь любовный жар моей души?»

Это ценная аллюзия, потому что она демонстрирует нам постоянство темы, связанной с природной стыдливостью, в эпоху, когда все больше и больше философов, включая самого Руссо, заявляют об ее приобретенном характере. Невидимый покров заставляет смелую руку относиться к нему с уважением за совершенство добродетели, которую он открывает, а не из-за стыда за показанную наготу.

Это не мешает женевцу учить детей целомудрию, которого они не испытывают: «Хотя стыдливость и является естественной для человеческого рода, она не дана детям от природы», то есть она не является врожденным качеством, а появляется только с осознанием зла: нужно прививать ее детям с осторожностью, чтобы не вызвать в их воображении постыдных вещей, о которых они не имеют понятия. Вместо того чтобы привлекать их внимание к запретным сексуальным темам, нужно учить их чистоте, которая в «духе природы» касается тех же органов. Об этом говорится в романе Руссо «Эмиль».

О чем бы ни шла речь: о произвольном соглашении (Дидро), о последствии физиологических факторов (Вольтер), об общественном умении справляться с чрезмерным сладострастием (Гольбах), даже о естественном качестве человеческого вида (Руссо), — никто отныне не думает, что стыдливость появляется спонтанно у всех детей в целом, и у девочек — в особенности. Чтобы она возникла, нужно полагаться только на воспитание.

Различие между стыдливостью и приличием составляет компромисс между приверженцами идеи о врожденной и приобретенной добродетели. Он позволяет уберечь оба вида ценностей одного морального закона: ценности Божественного происхождения и ценности, основанные на воспитании, которое должно заставлять человека соблюдать этот закон. В особенности это касается молодых девушек. «Если мы не позаботились глубоко заложить в душе девушки главные и возвышенные истины христианства, мы можем воспитать у нее вежливость, любезность, даже, если хотите, приличие. Но мы никогда не сможем дать ей нерушимых добродетелей», — пишет аббат Жозеф Рейр в книге «Школа благородных девиц». Только любовь и страх перед Богом позволяют им возвыситься над их «естественными склонностями», так как чувство чести может удержать их, только когда они находятся в публичном месте; в личной жизни лишь взгляд Бога может обуздать их страсти. Различие между социальным поведением и истинным целомудрием, между публичным и личным является характерным для эволюции, которая произошла с понятием стыдливости в конце XVIII века, а также и для осознания важности ее воспитания. Без нее девушка — как горлица, крылья которой слишком слабы, чтобы ускользнуть от кошки. Зато все, что может научить греху — романы или сомнительные встречи, — должно исключаться, как испорченный апельсин убирается их корзины с фруктами. В противном случае это только укрепляло бы кшу «злосчастную склонность» к дурному. Каждая девушка обладает «принципами стыдливости, которые природа вложила в наши души», и «естественными дурными наклонностями», которые необходимо корректировать. По мнению аббата Жозефа Рейра, роль воспитания состоит в том, чтобы огранить алмаз, который представляет собой молодая девушка.

Другие педагоги предлагают достичь таких же результатов на основе противоположных идей, расценивая, что «нужно быть скромным не из принципа, а иметь вкус к такому поведению», — говорится в «Сочинении о воспитании благородных девиц, написанном Мадемуазель де ***» в 1764 году. Но как привить такой вкус? Этого можно добиться, откровенно отвечая на нескромные вопросы девушек, заставляя их краснеть от их собственных мыслей. «Убеждайте детей, что им нравятся скромность и стыдливость, тогда, если у них появятся какие-нибудь противоположные идеи, они покраснеют сами и отвергнут подобные мысли». Когда время невинности уступит место «ложной тревоге стыдливости», девушки будут краснеть из-за тысячи причин, ничего в них не понимая. Страх укрепит их принципы, если им описать в ярких красках все «беды, стыд, угрызения совести, которые следуют за минутной слабостью», — говорится в «Трактате о воспитании женщин» Анн де Мирмон.

Между тем в некоторых случаях правила социальной жизни могут оказаться вредными с медицинской точки зрения. Доктор Бьенвиль, который первым клинически описал нимфоманию, обращает внимание на «эти жертвы общественного блага», жертвы в данном случае «обычного приличного воспитания», плохо приспособленного к особенностям их натуры. Если девушка, воспитанная в «скромности» и «приличии», обладает «горячим темпераментом», то сдерживание страсти будет лишь обострять его, пока не «вызовет революцию и физическое расстройство ее натуры». Так рождается нимфомания, которая в случае несвоевременной диагностики может привести к сумасшествию. С одной стороны, сдерживание будет стимулировать чувственное возбуждение, с другой стороны, стыд и стыдливость помешают девочке-подростку рассказать врачу об этой проблеме и удержат ее родителей от того, чтобы своевременно начать ее лечение. Приводится случай Жюли, которая росла в слишком большой строгости, а затем была оставлена на воспитание бесстыдной служанке. Родители предпочтут поместить ее в сумасшедший дом и забыть о ее существовании, о чем свидетельствует тот факт, что, выдавая замуж ее сестру, они называют ее своим единственным ребенком. Этот случай описывает Ж.Д.Т. де Бьенвиль в своей книге «Нимфомания, или Трактат о бешенстве матки» (1778). Последующее поколение будет вынуждено учесть точку зрения врачей. Мы вернемся к этой теме позже и рассмотрим ее подробнее.

После двадцатилетних дебатов относительность Божественных законов, которая расшатала мораль и привела Ла Метри после «Человека-Машины» к «Искусству наслаждения», вновь вошла в силу во имя Разума и Природы, устраняя любые ссылки на религию. Приход к власти Людовика XVI в 1774 году заставляет поверить, что эра разврата заканчивается.

Пьер-Шарль Левек (1736–1812) предлагает особый синтез нового понятия стыдливости. Он публикует свою работу, посвященную этой теме, во время пребывания в России, где по рекомендации своего друга Дидро получает от Екатерины II кафедру в Императорском кадетском корпусе в Санкт-Петербурге. Считая, что добродетель — это «лишь манера бытия, человеческое обстоятельство, мысленная абстракция», он намеревается найти основы морали в состоянии природы, не затрагивая религию. По его мнению, для того, чтобы соответствовать требованиям благочестия, забытого дикарями Нового Света, нужно всего-навсего соблюдать «августейшие инструкции, полученные нашим праотцом»; тем не менее они будут служить моделями для «человека Природы». Все законы, все достоинства человека имеют пользу для общества. Добродетель стыдливости — понятие косвенное, поскольку ока зависит от целомудрия, подчиняющегося запрету измены, который основан на праве собственности Это «самый лучший сторож девственного целомудрия и супружеской верности жен». Преимущества стыдливости признаны всеми народами, населяющими Землю. Круг замкнулся: если стыдливость и не является естественным качеством человека, то естественна потребность в ней — отсюда возникли правила приличия. Можно перефразировать высказывание Вольтера: если бы стыдливость не существовала, ее бы следовало выдумать.

Таким образом, женская стыдливость объясняется в более динамичной манере, так как для того, чтобы это первородное и абсолютное достоинство пробудилось в человеке, необходимо воспитание. Наоборот, «скромность» заставляющая человека соблюдать социальные законы приличия, склонна застывать в своем развитии, теряя свой динамический аспект. В этой двойной эволюции большую роль играют нормы поведения. Подчиняя чувство правилам приличия, они позволили поверить в современное изобретение. Но, заставляя осознание своей наготы пройти эволюцию от взгляда другого человека (социального) до взгляда ангелов (или Бога), они восстановили индивидуальное чувство стыдливости, присущее как одному, так и другому полу. Итак, есть все необходимое для появления новой концепции стыдливости, не связанной с полом.