О женской стыдливости

«Всё испытывайте, хорошего держитесь», — пишет апостол Павел в I Послании к Фессалоникийцам (1 Фес. 5:21). Средневековье восстало против Античности, но средневековые мыслители были наследниками античной философии. Амвросий Медиоланский и Иероним Блаженный не могли видеть в женской стыдливости богиню, но, рассуждая о ней, шли за Цицероном. Надо ли удивляться этому? Отцы Церкви были воспитаны на классической философии, а в том, что касалось женской стыдливости, проявляли даже еще большую требовательность. Они находили самые суровые слова, чтобы заклеймить бесстыдство язычников и подчеркнуть, как они противоречивы в своих воззрениях. Тертуллиан пишет в книге «Ad natioines» («К народам»): «Разве не оскорбляют вашу стыдливость те поэты, что в своих мифологических историях стремятся стыдливость защищать?»

Старая культура и новые ценности сталкивались, и их столкновение требовало нового взгляда на стыдливость. Христианские и римские концепции были близки, но даже самые добродетельные римляне снисходительно относились к тому, что противоречило их взглядам: возможно, сказывалась привычка или же неспособность решительно противостоять старому. Языческие добродетели — это осколки разбитого стекла, считает Иероним Блаженный. Им не хватает соотнесенности с абсолютом. Тертуллиан говорит, что только стыдливый Бог разрешает существовать стыдливости.

Христианское Средневековье несет на себе отпечаток двух основных типов стыдливости, определенных Цицероном: стыдливость как страх искушения и страх вызвать отвращение у другого. Но стыдливость приобретает отныне масштабы теологического абсолюта, а не только естественного чувства. Запрету подвергаются те исключения из строгих правил стыдливости, что существовали в Античности: места дозволенной «чрезмерности», как, например, пиры, театр или некоторые празднества. Вместе с тем в укромных местах, таких, как баня или постель, правила становятся менее жесткими.

Новые взгляды на стыдливость касаются в первую очередь женщин. «Самая первая и самая наибольшая добродетель женщины — благопристойность»; «Чем старше становится девушка, тем более она возрастает в стыдливости, ибо это одна из тех добродетелей, что наиболее украшают ту, кто ею обладает». Примеры можно найти на всех языках у самых разных авторов. А если нужно привести пример из Библии, то в первую очередь можно вспомнить юного Иосифа, яростно отстаивавшего свою чистоту перед женой Потифара. Следующей на ум приходит Сусанна, обвиненная старцами. Все приведенные примеры говорят о том, что стыдливость становится добродетелью и вызывает похвалу. Это уже общественный идеал, а не просто сиюминутная форма поведения.

ЖЕНЩИНА ПОД ПОКРОВОМ

Святая Екатерина Сиенская не выходила из дома, с тех пор как ей исполнилось двенадцать лет. Биограф уточняет: в 1359 году в Сиене так было принято. Но Екатерина не довольствуется этим строгим правилом: она не подходит к окну, а если какой-нибудь мужчина приходит к ее родителям, она «бежит так быстро, как если бы спасалась от змеи». Трудно сказать, насколько это соответствовало действительности, но очевидно одно: для девушки брачного возраста, дочери богатого красильщика, затворничество было обычным делом. Но для того, чтобы отказаться от каких бы то ни было контактов с мужчинами, нужна добродетель святой.

Относились ли все сиенцы так же строго к добродетели своих женщин? Во всяком случае, в средневековой Италии самые честные женщины стараются быть незаметными на улице и не осмеливаются подходить к молодым людям, иначе их репутация будет испорчена. Данте несколько раз встречался на улице с Беатриче Портинари. Первый раз это произошло, когда ей было всего девять лет, но потом, когда ей исполнилось восемнадцать, она заметила Данте и сама подошла и поздоровалась с ним. Беатриче шла в сопровождении двух старших дам, но все равно такая свобода обращения удивляет. И потом она подходила к нему, то в церкви, то на посиделках девушек, которые готовились идти в свадебном кортеже. Если бы подобное поведение было предосудительным, то Данте, считавший Беатриче воплощением божественной чистоты, не вспоминал бы о нем.

В Италии бытовала относительная гибкость в отношении нравов: девушке предписывалось сидеть дома, но иногда позволялось выйти. Средневековый дом был не так надежно заперт, как римское жилище, и оставаться дома не всегда означало сидеть в полном одиночестве. Девушке позволялось до замужества выходить только в церковь или на какую-либо торжественную церемонию, однако ей не запрещалось смотреть на мужчин из окна или с балкона — непременного атрибута итальянских палаццо. Дино Компаньи пишет, что именно так и развязалась во Флоренции кровавая распря между гвельфами и гибеллинами. Альдруда Донати сидела на балконе с двумя дочерьми, как вдруг увидела знатного юношу Буандальмонте деи Буандальмонти. Он только что обручился с девушкой из другой семьи, но Альдруда бесстыдно предложила ему в жены одну из своих дочерей и пообещала сама заплатить штраф за разрыв помолвки. Молодой человек прельстился красотой дочери Альдруды, а город разделился на две враждующие партии.

Таким образом, дом оказывается открыт для разных людей. Девушка может, не выходя из дома, принимать посетителей или же, как Екатерина, сталкиваться с подмастерьями отца. Она не прячется от мужчин и может позволить себе некоторое кокетство. Сама будущая святая Екатерина делала это, поддавшись на уговоры сестры. Потом она из покаяния остригла волосы и надела покрывало, но такое поведение воспринималось как «противное обычаям юных девушек, но соответствующее учению апостолов». Екатерина остриглась в наказание самой себе, но здесь была и некоторая хитрость: многие святые безобразили себя, чтобы отпугнуть женихов и избежать замужества. Остричься Екатерине посоветовал монах-доминиканец: родители будущей святой позвали его, чтобы он уговорил девушку выйти замуж, но он, тронутый упорством Екатерины, посоветовал ей избежать брака таким образом.

В Античности покрывало могло носить самый разнообразный смысл, в зависимости от национальной культуры и социального статуса женщины. Многообразие сохранилось и в Средние века. Римские женщины периода республики носили покрывало, но во времена империи отказались от него или же превратили в предмет кокетства. В первые века христианства считалось, что носить покрывало — это восточный обычай. У арабов он утвердился еще до возникновения ислама, и Тертуллиан хвалит его: «Арабские язычницы, кои не только покрывают голову, но и закрывают лицо, подтвердят, что они скорее согласятся видеть свет только краешком глаза, чем открыть перед всеми свое лицо».

Но он ошибался. Покрывало у арабов, как и у античных народов, было знаком не стыдливости, а социального статуса. В доисламской поэзии говорится о женщинах под покрывалом, «хорошего происхождения, достигших брачного возраста», замужних и незамужних. Влюбленная снимает покрывало, у кокетки оно соскальзывает наземь, и лишь стыдливая женщина идет ровным шагом так, что покрывало спокойно держится у нее на голове. Греческий обычай предписывал женщине надевать покрывало в обязательном порядке только один раз: когда она появляется на свадьбе перед гостями. Коран в суре XXXIII, стихе 59 предписывает верующим женщинам носить покрывало, чтобы не быть похожими на жительниц Медины, из чего можно сделать вывод, что традиция носить покрывало была к тому времени утеряна в некоторых местах, во всяком случае в этом городе.

Снять с женщины покрывало было оскорблением. Именно так восприняла это христианка Рума, жившая в VI веке на севере Йемена в Награне. Когда умер муж Румы Арефас, король стал преследовать ее и приказал явиться во дворец. Рума велела отнести ее к королю в паланкине: она не привыкла к солнечному свету, так как видела его только из окна. Король сорвал с Румы покрывало, и все замерли в изумлении: никто до сих пор не видел ее лица. Оскорбленная женщина призвала дочерей и подруг посмотреть, как ее мучают:

«Мои дорогие сестры, знайте, что лишь два раза мое лицо было открытым. Первый раз — на моей свадьбе, которая была лишь временной и плотской. Второй раз мое лицо обнажилось сегодня, когда я иду к свадьбе вечной и духовной!»

Эта история приводится в письме Симеона, епископа Бейт-Аршама, подробнее она была изложена в одном более позднем житии.

Восточный обычай носить покрывало, несомненно, был известен и на Западе. Он вернулся туда снова через еврейскую традицию. Как мы уже видели, можно спорить о том, предписывалось ли ношение покрывала в библейские времена. В ранние христианские времена обычай не носит характера абсолютного предписания и обсуждается вопрос, насколько уместно носить его в субботу — в тот день, когда правила одежды соблюдаются особенно строго. Раби Иегуда, живший во II веке, разрешает еврейским женщинам, живущим в Аравии, носить покрывало по субботам. (Об этом говорится в Талмуде: Шаббат, VI, Мишна, 6,65а.) Возможно, это связано с необходимостью принимать обычаи той страны, где живут иудеи. Однако обычай носить покрывало быстро распространяется, и современник раби Иегуды Тертуллиан в трактате «О венке воина» говорит о нем, как об общепринятом: «Еврейские женщины так часто ходят с покрытой головой, что покрывало уже считается их отличительным признаком» («De corona militis», глава V). На этот раз он, видимо, прав. Для еврейских женщин покрывало — знак культурной, а не социальной идентификации. Покрывало обязательно для тех, кто исполняет законы Моисея, а не для тех, кто занимает определенное положение в обществе. В Ветхом Завете предписание носить покрывало выглядит немного двойственно (Чис. 5:18). Опираясь на этот стих, Мишна предписывает постоянно носить покрывало всем замужним женщинам. Среди возможных причин для развода указана такая: «нарушение женшиной еврейских обычаев — выход из дома с непокрытой головой» (Талмуд, Кетубот, 72а). Соответствующая гемара прямо соотносится со стихом из Книги Чисел (5:18): «Женщине, уличенной в супружеской измене, священник обнажит голову и совершит обряд с горькой водой». Не очень понятно, является ли при этом покрывало обычным головным убором или призвано скрыть стыд. Этот стих вызвал многочисленные споры. Некоторые переводы говорят не о снятии головного убора, а о разрушении прически, чтобы опозоренная женщина появилась растрепанной.

Первые христиане следовали древним обычаям тех краев, где они жили. Опорным текстом можно считать здесь Послание к Коринфянам Павла из Тарса, в котором апостол предписывает женщинам, когда они молятся или пророчествуют, Покрывать голову «для Ангелов». (1 Кор. 11:10). Так на двадцать веков утвердилась традиция, отмененная лишь недавно, следуя которой женщина в церкви покрывает голову, чтобы не вводить в искушение ангелов, которые там обитают. В некотором смысле речь здесь идет о соотнесении со взглядом другого, но другого невидимого, нематериального, который понемногу приучает женщину бояться своего собственного взгляда.

Такая традиция расходилась как с иудейской, предписывающей в синагоге покрывать голову и мужчинам, и женщинам, так и с античной греко-римской, где священное покрывало требовалось лишь при некоторых ритуалах. Диоген Лаэртский, уроженец Тарса, как и Павел — апостол народов и его современник, высмеивает чрезмерную стыдливость женщин, которые так укутываются покрывалом, что на дорогу могут смотреть лишь одним глазом. Возможно, что Павел хотел дать строгое установление, исходя из местных обычаев, а не из религиозных ритуалов. Но результат оказался прямо противоположным: христианское сознание стало видеть в покрывале необходимый религиозный атрибут молитвы или посвящения.

Особенная стыдливость, необходимая женщине, у Павла связывается с иерархией полов. Мужчина — образ и слава Божия, и ему не надо покрывать голову, в отличие от женщины, которая является славой мужчины. Такое объяснение будет потом часто повторяться, а женская стыдливость отныне обретает богословскую, а не естественную основу. Такая стыдливость носит по-прежнему абсолютный характер, но нарушать ее правила очень опасно. Известно, что среди обвинений, выдвинутых против Жанны д’Арк, было то, что она надела мужскую одежду, что шло вразрез с правилами стыдливости. Судьи писали, что «Дева… оставила всякую стыдливость» и стала вести себя «без стыда».

Поначалу христиане соблюдают местные обычаи, но предпочитают самые строгие из них. Иероним, объехавший все земли Римской империи от Рима до Святой земли, подтверждает, что женщины обычно появляются на людях, укрывшись плащом-паллием, и оставляют открытым только один глаз, чтобы видеть, куда идти. Такие спутницы были бы идеалом для стыдливой девушки, подобной Деметрии, пишет он в послании «К Деметриаду о тех, кто служит Девственности». При этом он порицает тех, кто открывает шею и грудь; это дает возможность понять, что не все женщины укутывались в плащ.

В Карфагене было принято, чтобы каждая женщина решала сама, покрывать ей голову или нет. Некоторые надевают на молитву лишь кружевную повязку-ленточку: они подобны страусу, который, сунув голову в кусты, считает себя в безопасности. Самый распространенный обычай — носить покрывало после замужества. Только Тертуллиан периода монтанистских взглядов с его яростным желанием блюсти нравственность считал возмутительным, что девушка сидит с непокрытой головой среди покрытых покрывалами вдов. Из его книги, во всяком случае, можно сделать вывод, что для замужних христианок покрывало было обязательным. Даже противники Тертуллиана не подвергают это сомнению. Споры вызывает вопрос, должны ли носить покрывало девушки.

Для Тертуллиана стыдливость связана с осознанием, что такое стыд, которое приходит с половым созреванием. Покрывало это «доспехи стыдливости». Его следует носить даже тогда, когда на женщину никто не смотрит, ведь речь не идет о знаке повиновения мужу, не о «гнете». Покрывало надо носить «ради ангелов», как пишет Павел, чтобы не вводить ангелов в искушение и не повторять того преступления, что вызвало Потоп. Мужчинам покрывало не нужно: ангелы не склонны к однополой любви. Тертуллиан приводит одну историю, которая, как ему кажется, подтверждает, что необходимо строго требовать, чтобы женщины носили покрывало. Некая женщина покрывала только голову, оставляя затылок обнаженным. И вот она почувствовала, как к ней подошел ангел и сказал: «Какой прекрасный затылок. Он не случайно обнажен. Обнажи все тело от головы до пят, попользуйся сама той свободой, что ты даешь затылку» (Тертуллиан. «О служении девственности»). В то же время и Климент Александрийский в книге «Педагог» предписывает «сдержанным» женщинам покрывать голову и спускать покрывало на лицо (кн. II, гл. X bis).

Однако, хоть Отцы Церкви и единодушны в своем мнении, обязательное ношение покрывала предписано только девушкам-посвященным, в которых видят невест Христовых. Монашеское покрывало, вошедшее в обиход с IV века, объединило оба символа, что носило покрывало в Античности: оно и знак посвященности, и знак брака. Его также рассматривают как отличительный признак тех, кто принес обеты. В эпитафии 409 года упоминается некая Принципия, умершая в 14 лет, которая была «девственницей, только что посвященной Христу, с покрывалом на голове».

Итак, в первые века нашей эры покрывало на голове было весьма распространено, однако правила его ношения и смысл, который в это вкладывается, весьма неопределенны. Для арабов оно знак социального положения, для евреев и в некоторых христианских кругах — отличительный признак замужней женщины; для самых непримиримых покрывало — знак стыдливости. В следующие века обычай носить покрывало станет общепринятым для трех великих культур Европы и Средиземноморья: мусульманской, иудейской и христианской. Для народов, обратившихся в ислам, обычай, возникший у арабов еще в доисламские времена, станет обязательным предписанием. Знак социального отличия превратится в атрибут пристойного поведения, а то и религиозного благочестия, и к концу XX века, при противостоянии культур, это приведет к некоторым проблемам. К этому мы еще вернемся.

У иудеев вплоть до XX века замужние женщины будут соблюдать запрет и не станут показывать свои волосы. «Стыдливость требует этого, ибо выставлять напоказ волосы — это все равно что обнажиться», что соотносится с грехом Евы. Самые радикальные иудейки в день замужества бреют голову и потом постоянно носят на голове платок или закрывают лицо так, что видны только глаза. Большинство иудейских женщин довольствуются повязкой («тичл»), париком («шейтл») или шляпой, которую носят, не снимая, на людях или в синагоге. Разнообразие форм, которые принимает обычай, связано и с тем, что еврейский народ рассеян по всему миру; так, например, когда в странах бывшего СССР было запрещено носить ритуальную повязку, выручал парик.

Что касается христианского мира, то историки костюма отмечали, что предписание носить покрывало для замужних женщин исполнялось в разных местах по-разному. Однако до нас дошло слишком мало источников со времен Высокого Средневековья, и они слишком разные, чтобы создать у исследователей какое-то единое мнение на этот счет. Так, например, Эйнлар, Бонше, графиня де Трамар считают, что покрывало носилось повсеместно. Розина Ламбен, наоборот, считает, что женщины «постепенно освобождались» от покрывала начиная с XIII века, но она опирается лишь на обличительные высказывания Отцов Церкви. Лавер в книге «История костюма и моды» включает покрывало в обычный костюм женщины эпохи Каролингов и Меровингов, но отличает его от чадры, прикрывающей низ лица, принятой в XII веке под влиянием исламских обычаев. Сакрализация покрывала в одеянии монахинь привела к постепенной десакрализации его у мирянок. Разумеется, речь идет о самых общих тенденциях. В каролингскую эпоху и королевы, и святые носят длинное покрывало как знак отличия, но также и ради благопристойности.

На изображениях покрывало становится распространено с XII века, а с 1300 по 1500 год оно является необходимым атрибутом. Может быть, мода на покрывало возникла под воздействием Крестовых походов. Женщины-христианки, поселившиеся на Востоке, сталкивались с мусульманками, носившими покрывало, а обилие красивых тканей стало дополнительной приманкой, чтобы перенять этот обычай. В 1184 году Ибн-Хубайра отправился из Гренады в паломничество в Мекку. Его поразило, что женщины-христианки в Палестине носят мусульманские наряды: «закутываются в покрывало», «ходят, обернутые в очаровательные ткани, и прячут лицо за цветными вуалями»; разряженные таким образом, они идут в церковь на Рождество. Трудно сказать, что больше впечатлило его — роскошество одеяния (шелковые ткани, украшения, духи) или сам обычай носить покрывало. Однако «от противного» его удивление свидетельствует о том, что у других христианских женщин, которых он встретил в западных краях (на Балеарских островах, на Сардинии) или в восточных (Иерусалимское королевство), или у тех, что плыли на корабле, покрывала не было.

Когда покрывало возвращается на Запад, куртуазные поэты негодуют на то, что теперь женская красота скрыта от взгляда. Пусть женщина будет «закутана», когда она скачет на лошади (чтобы укрыться от дорожной пыли), или если она уродлива, или если у нее пахнет изо рта. Но «нельзя назвать благоразумной ту, что под покровом прячет красоту», — пишет Робер де Блуа в поэме «О целомудрии дам». Он желал бы даже, чтобы женщина снимала покрывало в церкви или тогда, когда ее приветствует сеньор.

Но дело сделано, обычай распространяется. «Безрукая» — героиня романа Филиппа де Реми, отрубила себе руку, чтобы избавиться от брака со своим собственным отцом, и замотала рану покрывалом с головы. Бригитта Шведская — святая, жившая в XIV веке, видела в откровениях, как Дева Мария кладет Младенца Иисуса на свое покрывало замужней женщины и превращается символически в девственницу с распущенными волосами.

Покрывало выглядит по-разному. В XI и XIII веках оно короткое, в XII — длинное и удерживается на голове венчиком; В XIV — лежит поверх чепца. Оно испытало разные моды: натягивалось между «рогами» прически, ниспадало с головного убора, делалось из прозрачного газа, из шелка, из тонкого батиста — тех тканей, что не столько скрывают, сколько подчеркивают то, что под ними. Оно было мягким или накрахмаленным, доходило до лба, до глаз или до плеч и превратилось постепенно из знака стыдливости в кокетливую деталь одежды.

Покрывало теперь носят не для того, чтобы скрыть лицо или волосы, ведь на голове при помощи раскаленных щипцов сооружают причудливые прически. Изменившаяся роль покрывала связана, быть может, и с тем, что волосы приобретают в литературе этого времени особую эротическую окраску. Вспомним, как Ланселот впал в экстаз, когда нашел гребешок королевы Гвиневры с несколькими застрявшими в нем волосками. Жан Лефевр пишет в книге «Сетования Матеоля» (кн. III), что женщина покрывает голову в знак своей зависимости от мужчины. Но те, что носят модный высокий головной убор с рожками, полны неуместной гордыни, и сам их убор — знак презрения к мужьям. Их стыдливость куда лучше защитил бы «покров невинности», под которым можно появиться без головных уборов и непричесанными.

Мысль о подлинной стыдливости, которая нематериальна и неосязаема и связана с той чистотой, что была у обнаженных Адама и Евы до грехопадения, часто появляется у французских писателей на заре эпохи Возрождения. Кокетство женщин в конечном счете превратило покрывало в нечто бесстыдное. В противоположность Венере, которая велела сшить себе дорогой и элегантный наряд, вызвавший смех у Момуса, христианка одета в свои добродетели. Оливье де Ламарш описывает их в поэме «Источник чести для поддержания телесной красоты дам в постоянном цветении». Он перечисляет добродетели в десятисложных стихах и говорит о них очень конкретно, как если бы речь шла о настоящих рубашке, подвязках, комнатных туфлях, носках. Рубашка христианки — это ее честность, корсет — целомудрие… Что же касается стыдливости, этого «цветка драгоценных жемчужин», то она конечно же в головном уборе.

К концу Средневековья покрывало носят все реже и реже, даже в высших сословиях. Изабелла Католическая, замужняя женщина, появляется перед английскими посланниками в марте 1489 года с непокрытой головой «только с небольшой повязкой на затылке». А инфанта, которая, как девственница, должна была бы быть простоволосой, водружает на голову «убор из золотых нитей и черного шелка, подобно королеве». Совершенно очевидно, что исчезает различие между тем, что должна носить на голове замужняя женщина, а что — девушка. В эпоху Возрождения покрывало уступает место чепцу и шляпке. Лишь в некоторых странах, например в Италии, при некоторых обстоятельствах (свадьба, вдовство) вспоминают о средневековом обычае носить на голове покрывало.

Переход от покрывала стыдливости времен Рима к кокетливому покрывалу позднего Средневековья дает пищу для более глубоких размышлений о том, что такое правила стыдливости. Очевидно, что они не всегда совпадают с предписанием носить закрытую одежду. Средневековье прослыло временем наибольшей свободы в отношении одежды, но именно в Средние века как никогда много рассуждали о стыдливости.

Пьер Беарнский, незаконнорожденный брат графа де Фуа, страдал приступами сомнамбулизма. Они начались после того, как он убил на охоте медведя. Он рассказал об этом Жану Фруассару, который и донес до нас эту историю в своих «Хрониках» (кн. III, гл. XIV). Историк и Пьер Беарнский разговорились о превращениях людей в животных и предположили, что убитый медведь был не медведь, а рыцарь, превращенный в медведя, и теперь он преследует охотника? Не может быть? Но вспомним, что произошло с Актеоном, который застиг Диану при купании. Девушки из ее свиты были смущены появлением охотника, а Диана «опозоренная тем, что он увидел ее обнаженной», превратила его в оленя.

«Позор» — это слово часто связывают с женщинами. Иногда оно выступает как синоним слов «стыд» или «смущение», когда чувство вызвано каким-то событием, как это было с Дианой. Но когда речь идет о том, чтобы предварить событие и избежать позора, можно говорить о стыдливости, а не о стыде. Так, например, определяет Жан Лефевр поведение воспитанной женщины, если к ней приближается мужчина («Сетования Матеоля», кн. III, ст.873–876):

Что касается слова «стыд», его употребление также имеет двойной смысл. Кристина Пизанская в «Книге трех добродетелей» пишет, что им можно обозначить честную женщину, которой свойственно стыдиться, то есть быть стыдливой, и проститутку, которую «грех покрыл стыдом».

Французский язык времен Средневековья использовал два слова, обозначавшие смущение человека перед лицом поступка, заслуживающего порицания. Одно — это honte — стыд, от франкского haunita, «обида» и «позор», другое — vergogne от латинского verecundia. Оба слова употребляются как синонимы для того, чтобы обозначить и ощущение стыдливости до совершения действия, которое не дает это действие совершить, и стыд от совершенного действия. В латыни и итальянском, где существуют подобные два слова, их употребление тоже двойственно.

До XVII века различие между стыдом и стыдливостью не проговаривалось, хотя и делалось. Хронологически можно вычленить три этапа этого разделения; «стыдиться» — это выражение употребляется в прошедшем, настоящем, будущем времени и даже в сослагательном наклонении: стыдлив человек, который старается избегать тех опасностей, что могли бы спровоцировать его на недостойный поступок.

Именно так в 1600 году подводится итог средневековому представлению о стыдливости в «Сумме теологии» Фомы Аквинского. Он считает, что стыдом можно назвать чувство, родственное страху, которое не дает совершить постыдный поступок или побуждает делать его украдкой и заставляет краснеть того, кто его совершил. Однако в вопросе 144, где он говорит об этом, остается некоторая двойственность. Сначала он обозначает стыдливость общеродовым термином verecundia (стыд, позор), которое соотносится с двумя различными чувствами: с тем, что удерживает нас от поступка из страха осуждения, и с тем, что заставляет нас прятаться, если мы совершаем что-либо недостойное, или же краснеть после того, как мы это совершили. Такое двойственное значение у одного слова появилось в результате плохого перевода греческих источников — Иоана Дамаскина (VII век) и Немезия Эмесского (IV век).

Через тридцать лет после смерти доктора-святого Фомы Аквинского Данте в книге «Пир» (кн. IV, гл. XXV) повторяет его рассуждения уже применительно к итальянскому языку, но совершает ту же ошибку. Vergogпа — стыд, как он считает, объединяет в себе три чувства — это stupore — изумление — перед большими и удивительными явлениями; pudore — стыд, отвращающий сознание от дурных вещей и вызывающий страх совершить дурное; и verecundia — стыд, — чувство, что совершенный поступок бесчестен.

Изумление, которое, как кажется, не имеет слишком большого значения, рядом со стыдом становится первым шагом на пути к стыдливости — почтению, которое может привести к стыдливости — боязни позора. Пара «стыдливость — позор» на первый взгляд соответствует нашему разграничению того, что предшествует поступку, итого, что следует за ним. На самом деле и то и другое чувство, как и у Фомы Аквинского, рассматриваются здесь как предшествование: pudore (стыд) — это страх совершить поступок, a vergogna (позор) — это страх перед его последствиями. Тем более что итальянское vergogna этимологически восходит к родовому латинскому понятию verecundia, которое Фома Аквинский дважды употребляет в двух разных значениях. Данте, чтобы избежать двусмысленности, использует то латинское, то итальянское слово.

Тем не менее следует признать, что в целом разграничение между стыдливостью и стыдом установилось. В «Фацетиях» Поджо Браччолини (XV век) описывается юноша, который из «стыдливости» не осмеливался признаться, что ему надо отлучиться по малой нужде, и решил сделать это прямо под столом, как вдруг одна из девушек, предлагая ему угощение, схватила его за руку. Тут стол оказался залит мочой, а юноша преисполнен стыда. Чувство, предшествующее поступку, и то, что идет вслед за ним, могут быть обозначены как чувство стыдливости и чувство стыда-позора. К концу Средневековья это разграничение появляется в итальянском языке. Во французском оно возникнет лишь два столетия спустя.

Разграничение стыдливости и стыда-позора связано с представлением о правилах поведения мужчин и женщин. Они различны, и это сказывается на потребностях языка. Женщине свойственна стыдливость, она не дает ей дойти до стыда, так как удержит от позорного поступка. Мужчина способен совершить позорный поступок, после чего он испытывает стыд. Особенно ярко этот предрассудок проявляется в сексуальных отношениях. Андрей Капеллан в книге «О любви» (кн. II, гл. VI) говорит, что неверность — «свойственна природе мужчины» и «привилегии его пола» дают возможность делать то, что «постыдно» по природе. Наоборот, женщина должна быть стыдливой, так как, если она совершит что-то, что покроет ее стыдом, «она будет виновата, что отдавалась нескольким мужчинам, так виновата, что другие женщины не сочтут возможным находиться рядом с ней».

В провозглашении стыдливости как природного свойства женщины кроется ловушка. Адюльтер становится вдвойне порицаемым. Ведь женщину от искушения удерживают целых четыре вещи: мужской надзор, мысль о том, как стыдно ей будет показаться перед людьми, боязнь нарушить закон (который в эти времена карает лишь неверность жен, а не мужей) и страх перед Богом. Мужчины же, бедняги, ограждены только последним соображением (Иаков Ворагинский. «Золотая легенда»). Остается лишь добавить, что его явно недостаточно для того, чтобы укротить желания.

Вернемся к трем этапам стыдливости и рассмотрим их подробнее. Тот, что предшествует поступку, наиболее благороден: именно в нем проявляется истинная женская добродетель. Можно даже предположить, что теоретически за женщинами не надо надзирать: стыдливая в этом не нуждается, а бесстыдную никто не убережет. «Вынужденное целомудрие — плохой сторож. Лишь ту можно назвать действительно стыдливой, кому дали возможность согрешить, но она не захотела этого», — пишет Иоанн Солсберийский в «Поликратике». Никто больше не верит в невинную наготу. Со времен первородного греха у каждой женщины есть склонность к падению. Лишь стыдливость, управляемая силой воли, удерживает ее от пути порока. Так, например, мать Гибера Ножанского семь лет противостояла домогательствам ухажеров, решивших воспользоваться тем, что ее муж — импотент. Стыдливость и боязнь позора победили пыл и желания, свойственные ее юному возрасту.

Именно поэтому ученики Аристотеля не считали стыдливость добродетелью: добродетель предполагает совершенство, добродетельный человек не может даже предположить, что совершит нечто позорное, следовательно, он не может покраснеть краской стыда. Для Фомы Аквинского стыдливость лишь чувство, результат эмоционального порыва. Ее знаком становится краска, которая заливает щеки и лоб при одной лишь мысли о том, что может произойти. С медицинской точки зрения Альбулассим Багдадский объясняет это тем, что сначала животные духи отливают внутрь, а потом снова приливают к наружным покровам и щеки краснеют. В мистических видениях Хильдегарды Бингенской стыдливость в микрокосме человека играет ту же роль, что луна в макрокосме. Стыдливость проявляется на лбу, подобно луне, которая стоит на лбу мира, и сама луна, когда восходит на небо, похожа на лоб. Луна позволяет распознать время, как стыдливость позволяет распознать истинные достоинства.

Второй этап стыдливости, стыдливость в настоящем времени, позволяет осознать ошибку в тот самый момент, когда ее совершают, равно как слабость или несостоятельность. Надо, разумеется, скрывать наготу или половые сношения, даже если они освящены браком. Цицерон оправдывал это нежеланием вводить другого в искушение. Для Средневековья достаточным аргументом является то, что после грехопадения все, что связано с плотью человека, греховно. Первородный грех наложил свой отпечаток на все последующие поколения людей. Так, например, девственницы не показывают своего тела, хотя они и не грешили. В 203 году мученицу Перепетую бросили на растерзание быкам. Когда она увидела, что бык разодрал ее тунику и сейчас растопчет ее саму, она последним движением прикрыла наготу, «более страдая от стыдливости, чем от боли».

Третий этап стыдливости, соотнесенный с прошлым, — тот, когда стыд выходит на арену и вызывает угрызения совести. Метафора Хильдегарды Бингенской может здесь обрести лирические нотки. Луна дает земле влагу. Она пропитывается паром, который поднимается от почвы, посылает его в облака, и из них идет дождь. Благодаря этому земля порождает плоды. Подобным образом душа, потрясенная страхом перед Господом, разражается слезами и порождает раскаяние. Застенчивость слишком скромна, чтобы помешать плотскому желанию, но она сдерживает его в разумных рамках и возвышает в раскаянии. Нарушенное было воздержание восстанавливается, и стыдливость, таким образом, становится своего рода естественным модератором, способным ответить на естественные требования чувств, не впадая в порочные излишества.

Размышления о трех этапах стыдливости можно найти в изобразительном искусстве. В изображениях первородного греха мы часто видим три этапа наготы. Таковы, например, скульптуры на северном портале Шартрского собора, на западной паперти Амьенского собора, в триптихе из Часослова братьев Лимбургских. Первый этап — Адам и Ева до грехопадения, они нагие, стоят анфас, и их половые органы отчетливо видны. Это — потерянный рай, где царствовала «истинная стыдливость». На второй части мы видим их по-прежнему нагими, но они прикрываются руками: это жест стыдливости, это тот момент, когда Адам и Ева осознали, что они наги. На третьей части триптиха они уже одеты в листву или звериные шкуры. Здесь речь идет уже о стыде, который превратил плоть в нечто позорное. Отныне в душах живет сознание, что тело нечисто и нагота постыдна. Эта сцена составляет самую сущность средневекового представления о стыдливости. В нем есть одна существенная особенность: даже до совершения сомнительного поступка мы сокрушаемся и чувствуем себя виноватыми. Но роль стыдливости тем самым несколько уменьшена.

Споры по поводу первородного греха не утихали. Фома Аквинский вновь обращается к исследованиям Отцов Церкви и говорит о стыдливой застенчивости, направленной прежде всего на сферу сексуальности. Половой акт вызывает стыд, потому что его нельзя контролировать. У мужчин происходит неуправляемая эрекция, что же касается женщин, то еще Платон в диалоге «Тимей» описал матку как ненасытное животное, требующее регулярно порцию спермы. Движения этого существа вызывают матричные судороги. Контролировать ее невозможно, что и порождает стыдливость-стыд.

Эти выводы использует Августин, когда пишет о стыдливости: он должен сформулировать свою точку зрения на стыдливость, борясь со второй волной распространения пелагианства (420–421 годы). Разгорается полемика. Юлиан Экланский, отказавшийся принять осуждение Пелагия, обвиняет епископа Гиппонского в манихействе: ведь тот осуждает любое вожделение и провозглашает, что последствия первородного греха лежат на всем человечестве. Отвечая на эти обвинения, епископ — будущий святой — пишет два послания против пелагиан: для нас они стали источником, дающим представление о средневековых взглядах на стыдливость. Пелагиане смотрели на природу человека оптимистично: они считали, что человек изначально добр, так как он создан по образу Божию. При рождении человек не несет в себе отпечатка первородного греха, крещение очищает его, освобождает от вожделения и дает возможность жить в дальнейшем без греха. Августин считает, что такой взгляд уменьшает роль божественной Благодати.

«Движения половых органов» не должны нас смущать, говорят пелагианцы, ведь сексуальность установлена Богом. Это так, отвечает Августин, но мы стыдимся совсем другого. В «Посланиях против пелагиан» он пишет:

«Для твари было бы недостойно стыдиться того, что сделано Создателем. Однако половые органы не подчиняются нам, и в этом — отражение того, как не подчинились Богу Адам и Ева. И покраснели они именно от этого, когда прикрыли фиговыми листьми свой стыд (pudenda) — половые органы, которые до того объектом стыда (pudenda) не являлись».

В трактате «О Граде Божием» (кн. XIV, гл. XXVI) он воображает, что было бы, если бы мужской половой член подчинялся воле человека: семя могло бы изливаться, не нарушая девственности, и менструации также могли бы не причинять девственницам никакого неудобства. Но как нам представить себе эту высшую волю, если наш человеческий опыт — это опыт позорного вожделения?

Какие тому доказательства? Но ведь Адам и Ева, откусив от яблока, прикрыли не те органы, которыми согрешили, не руки или рот, а то, что отныне будет действовать помимо воли человека. У мужчины теперь будет происходить эрекция, а у женщины — внутреннее движение матки (как приняло было считать в то время). Утрата контроля над детородными органами, призванными обеспечить воспроизведение потомства, напоминает о том, как люди вышли когда-то из-под Божественного контроля, и именно потому половые отношения вызывают стыд, даже если они происходят под сенью брака. Такова цена осознания: «С одной стороны, нельзя не стыдиться половых актов, это было бы верхом непристойности. С другой стороны, нельзя стыдиться того, что создал Творец, это было бы верхом неблагодарности».

Таким образом, стыдливость связана не со стыдом за половые органы, но со стыдом за неподчинение. Символом подлинной стыдливости можно считать слонов: они никогда не испытывают сексуального влечения и для того, чтобы продолжать род, им надо есть мандрагору — мощный афродизиак. Их половые сношения, таким образом, есть сознательный акт, направленный на продолжение рода. Все прочие формы стыдливости — лишь компромисс.

Мы принимаем компромисс: само по себе действие похвально, но оно напоминает о том, как мы потеряли невинность. В Средние века стыдливость подозрительна и даже опасна, порой ее смешивают со стыдом и даже с робостью. Она выдает не только грех или ошибку. Разве не от стыдливости краснеют новобрачные, если кто-то подглядывает за ними во время их брачной ночи? — так считает Гиберт Ножанский. Можно стыдиться и бедности, хотя в этом нет твоей вины. Можно стыдиться говорить публично или смущаться тем, что занимаешься благотворительностью. До сих пор речь шла о стыдливости по отношению к вещам, вызывающим порицание. Но ведь и то, что заслуживает похвалы, может вызывать стыдливость.

Фома Аквинский в своей «Сумме теологии» пытается избежать этого противоречия и выделяет два типа стыда (turpido). Первый связан с порочным поведением, и его можно избежать волевым усилием. Порок заслуживает порицания, и стыдливость (verecundia) в этом случае — это «стыд порока», порожденный «искажением волевого акта». Однако случается, что поведение опорочено несправедливо, или же мы боимся порицания, и это приводит нас в смущение. Можно бояться, что, когда совершаешь какие-то добрые дела, тебя обвинят в лицемерии или в том, что тобой движет гордыня. И вот, из стыдливости, эти дела творишь втайне или вообще отказываешься от них. Такой стыд «носит как бы наказующий характер» и зависит от мнения окружающих, неподвластного нашей воле.

Таким образом, многие поступки, как достойные, так и нейтральные, способны вогнать нас в краску. Возможно, здесь следует говорить о той стыдливости, которую называют восхитительной. Всякий, кто видит ее, например, у новобрачных, умиляется. Отцы Церкви, у которых еще были очень сильны античные представления о «римской доблести», восхваляли такую тонкость души и тех, кто творит добро, не заботясь о взглядах людей, но непосредственно перед лицом Бога. Во времена схоластов в «истинную стыдливость» больше не верят и стремление скрыть доброе дело считают ошибкой. Фома Аквинский даже утверждает, что та добродетель, что боится чужих глаз и осуждения, слишком хрупка и несостоятельна. Многие авторы эпохи осуждают неуместную стыдливость. Чаще всего речь идет о стыдливых поступках женщин. Перед исповедником, судьей, врачом, не говоря уж о возлюбленном, надо отказаться от стыдливости, не теряя благопристойности.

Исповедники боятся, что стыдливость может помешать открыться на исповеди. Гильом Овернский в трактате «О таинстве покаяния» («De Sacramento paenitaentiae») говорит о том, что стыд и стыдливость, удерживающие от признаний во время исповеди, это дети гордыни. Одна знатная дама стыдилась своего греха и не признавалась в нем. Она умерла в благоухании святости, и епископ велел похоронить ее тело в церкви перед алтарем. Но ночью за телом пришли демоны и подняли страшный шум, его услышали ризничьи и разбудили епископа. После этого тело вынесли вон из церкви. Поджо Браччолини называл «тосканской исповедью» такую исповедь, в которой «из стыдливости» обо всем говорят иносказаниями, так что священник-исповедник ничего не понимает. Такую сдержанность можно понять, ведь за кающейся женщиной следят множество ушей, в том числе и нематериальных. Фома Кантимпрейский рассказывает, как одна жительница Камбре исповедовалась епископу в грехе похоти (притом еще и рукоблудии); она говорила очень воодушевленно и «в большой стыдливости», но грех был так велик, что бесы в ее спальне кричали «Фу!» от возмущения.

В Средние века не было уважения к частной жизни. Проступком считалось нарушение не общественного, а Божественного порядка. Так, например, если обвиняемый не сознавался в преступлении, достаточно было показаний свидетеля или же показаний против свидетеля, чтобы опорочить его репутацию. Улицы в городах были узкие, окна — без стекол, и границы личного пространства все время нарушались. Импотенция мужа служила достаточным поводом для развода, и, чтобы установить ее, прибегали к показаниям родственников и друзей. От них же зависело, сложится ли у женщины дурная репутация. Во Флоренции XVI века судья проводил расследование по делу Монны Сельваццы, которая обвинялась в занятиях проституцией. Соседка заявила, что видела, как та ложилась голой с голыми мужчинами и «проделывала все те штуки, что проделывают проститутки».

Когда судья занимается расследованием, допрашивает и выносит приговор, его не волнуют проблемы стыдливости. Однако следует принимать определенные меры, чтобы сохранить благопристойность. «Молот ведьм» Инститориса и Слейтера (1486) рекомендует во время допроса обвиняемой полностью раздеть ее и выбрить тело так, чтобы она не могла а складках одежды или в волосах спрятать какой-либо талисман, помогающий хранить молчание. Но раздевать и брить обвиняемых поручается благочестивым женщинам, и делать это они должны вдали от мужчин.

Если женщина появлялась обнаженной перед судом, что восходило еще к античной традиции (об этом писал, в частности, Платон в «Горгиасе»), она не считала, что нарушила правила стыдливости перед Богом. Святую Евгению обвиняли в том, что она долгие годы носила мужскую одежду: она жила в мужском монастыре среди монахов-мужчин, так как это был единственный монастырь в округе. Одна женщина, безответно влюбившаяся в Евгению, обвинила ее в изнасиловании. Тогда Евгения полностью разделась перед судьей, который к тому же был ее отцом, чтобы доказать свою невиновность. В своей речи она воззвала к Божественному суду и сказала, что не стала бы раздеваться и предпочла бы быть оправданной лишь на Страшном суде, явив свою чистоту Тому, ради Кого она ее сохранила. Но она не хочет, чтобы клевета восторжествовала над правдой. Бог обладает такой силой, что дает женщине силу, достойную мужчины, и для Него «нет ни женщин, ни мужчин, ибо все мы одно во Христе». Обычная человеческая стыдливость, которая не дала бы ей раздеться, уступает место жажде истины. Трудно сказать, насколько правдива эта история, но она была очень популярна. Она напоминала женщинам, что их стыдливость — это всего лишь земное, человеческое обязательство, возникшее вследствие первородного греха. Оно может быть отодвинуто ради истины высшего порядка.

Врач не заботится о стыдливости. Он без смущения говорит о длине пениса или о маленьком размере матки и проклинает неловкость сконфуженных пациенток. Джон Гадсденский в своем трактате 1595 года возмущается: как можно лечить женские болезни, в частности бесплодие, если женщины отказываются показать врачу мочеполовые органы? И это не просто риторический вопрос. Разве Макрина, святая IV века, не сказала, что скорее умрет, чем даст оперировать свою грудь? А Кристина Штоммельнская, скончавшаяся в 1312 году, отказалась дать врачу осмотреть ее ногу. Эти святые излечились чудесным образом — святость обязывает. Что касается бесплодия, то многие врачи Средневековья подозревали, что в основе его лежит страх перед совокуплением. Для лечения нужно было бы поговорить с пациентками, но осторожно, чтобы пощадить их стыдливость.

Вот почему со времен Античности повитухи предпочитают касаться своими пальцами того, до чего не решается дотронуться рука доктора-мужчины. Гиппократ рекомендует, чтобы пациентка хотя бы сама ощупывала свое влагалище, если уж его не может осмотреть другая женщина: мать, кормилица, подруга, повитуха. Возможно, что и женщина перед женщиной испытывала стыд: на одном барельефе, обнаруженном в Остии, изображена повитуха, отворачивающаяся от роженицы в момент родов. Римский врач Соран Эфесский в своей книге «Женские болезни» совершенно ясно советует: «Пусть повитуха не смотрит пристально на половые органы женщины во время родов, дабы стыдливость не помешала роженице расслабить тело».

В Средние века подобная стыдливость сохраняется. Если речь идет о том, Чтобы определить размеры влагалища и матки, то «лучше, чтобы это сделала повитуха», — советует Джон Гадсденский, признанный специалист в области бесплодия. Многие врачи были признательны Тротуле, повитухе из Салерно: «Так как она была женщиной, то другие женщины охотнее делились с ней своими секретами и рассказывали о своих болезнях». Женская стыдливость осложняет работу врачам даже после смерти женщины. В 1320 году доктора мэтр Манно Эугебино и мэтр Виталий ди Кастелло пришли, чтобы подготовить к погребению тело Маргариты де Чиста дель Кастелло в Умбрии. Каково было их удивление, когда они, обнажив тело женщины, обнаружили, что ее руки скрещены так, чтобы скрыть от взора лобок.

Ну а для распутника в «Ключе любви» подобная стыдливость неприемлема. Он советует женщине отбросить стыд в момент любовных ласк. Этот совет будет не слишком распространен в классическую эпоху, но вызовет живой интерес в XX веке в свете фрейдистской теории замещения. Истоки выпадов против непроницаемой «плотины» стыдливости кроются в ови дианских трактатах XIII века.

Стыдливость, тесно связанная со стыдом, постепенно перестает рассматриваться как что-то особенное. Фома Аквинский в «Сумме теологии» сводит к одному источнику все типы стыдливости, о которых пишет; этот источник — боязнь осуждения, независимо от того, что его вызывает — добровольный поступок, недостаток добродетели или обстоятельство, не зависящее от нашей воли (бедность). Кроме того, все еще различая стыдливость и смущение, он их сближает. Смущение выступает у него как особый род стыдливости, связанный со страхом полового греха. Как вывод — стыд и стыдливость в его концепции абсолютно уподобляются друг другу.

ЖЕНЩИНА БЕЗ ПОКРОВА: ПОВСЕДНЕВНАЯ НАГОТА

В 589 году в монастыре Святой Родегунды в Пуатье две девушки княжеского рода, по имени Базина и Хродегальда, подняли мятеж против настоятельницы монастыря Левбоверы. Аббатиса, по мнению девушек, слишком строго обращалась с монахинями, а сама проводила время за игрой в тавлеи (род триктрака) с мужчиной, переодетым в женщину. Бунт, грабеж монастыря, действия против настоятельницы вызвали самые серьезные последствия. Разразился скандал, который привел к отлучению сестер от причастия. До нас эта история дошла со слов Григория Турского в его книге «История франков». Он сам сыграл в ней одну из главных ролей, так что его свидетельству можно доверять.

Среди обвинений, выдвинутых против аббатисы, фигурирует одна любопытная история, связанная с купанием в бане. Принцессы жалуются, что в их банную комнату приходят мыться мужчины, что противно всяческим приличиям. В комнате были установлены новые ванны, но ими долго никто не пользовался из-за едкого запаха извести. Когда-то сама Родегунда разрешила служителям монастыря иногда пользоваться этой банной комнатой, что потом превратилось в привычку.

Нет необходимости ставить под сомнение нравственность сестер. Если бы они согрешили, то не стали бы рассказывать обо всем этом. Римский обычай принимать ванну не исчез вместе с падением Римской империи, и повседневная нагота (точно не известно, раздевались ли женщины при этом полностью или только частично) была привычным делом, даже в таких местах, как монастырь, где царили самые строгие нравственные устои. То, что слуги-мужчины купаются в той же бане, что и женщины, неудобно, но не настолько, чтобы пожаловаться настоятельнице. Лишь тогда, когда на судебном процессе были исчерпаны и провалились все прочие обвинения, девушки вспомнили и эту мелкую бытовую деталь. Епископы, собравшиеся Пуатье для разбирательства, не сочли этот факт заслуживающим внимания.

И в то же время Отцы Церкви резко протестовали против общественных бань. Они возмущались как купанием мужчин и женщин совместно, так и купанием женщин в своих собственных банях, и все это — из соображений стыдливости. Киприан Карфагенский возмущается теми женщинами, что ходят в общественные бани и обнажают перед мужчинами свое тело. Слух его оскорблен их оправданиями: почему они думают только о чистоте тела, но не думают о зле и грехе? «Даже если сами вы не смотрите на мужчин, они распаляются желанием, глядя на вас», — упрекает он женщин. Баня — это что-то вроде театра, где вместе с одеждой снимают и стыдливость (verecundia). Некоторые женщины ходят в женские бани, где их обслуживают евнухи. Они считают, что это прилично. Какое заблуждение! Иероним раскрывает женщинам глаза: у евнухов сохраняются все мужские признаки. Кроме того, среди купающихся женщин могут оказаться и беременные, чей вид смущает девственниц. Девственницам, впрочем, следует воздерживаться от посещения бани, даже своей собственной, ведь им должно быть стыдно глядеть на собственное обнаженное тело. Мало кто из женщин следовал в точности этим предписаниям. Но среди тех, кто воздерживался от купания в бане, были святые, как, например, королева Этельгарда (ум. в 679 году), которая мылась только на Пасху, Пятидесятницу и Богоявление, или Маргарита Венгерская (ум. в 1270 году), дочь короля Венгерского Белы IV, которая мылась так редко, что в ее одежде завелись черви.

Таким образом, стыдливость более не локализована в пространстве: присутствие мужского взгляда на женщину уже не является обязательным условием. Правда, собранные сведения весьма противоречивы, относятся к слишком обширному временному отрезку, и делать обобщения на их основе очень трудно. Интерпретировать их надо с осторожностью. Петер Дюер упрекает Норберта Элиаса в том, что он придает слишком большое значение разрозненным фактам, относящимся к эпохе Средневековья. Они выступают вне контекста, быть может, существовали и другие, прямо противоположные свидетельства. Мы не будем вытаскивать на свет бесплодную дискуссию. Но зададимся вопросом: что именно в средневековых представлениях о стыдливости послужило причиной того, что поведение людей с точки зрения стыдливости было самым разнообразным?

Женщины во время купания в бане ведут себя по-разному. При этом их поведение определяется не только временем, местом или социальным положением, но и другими, самыми разнообразными факторами. Одним из решающих факторов является то, что люди застигнуты врасплох, и это определяет их реакцию как пассивную стыдливость. В одной немецкой сказке говорится, как паж по ошибке зашел в ванную комнату, думая, что там никого нет. Но там работали женщины; увидев голого мужчину, они закрыли лица. Похожая история была и с Парцифалем: пажи уже раздели его, как вдруг к нему вошли четыре девушки и он тогда спрятался под одеялом.

Мужская нагота воспринимается как что-то неприличное, только если мужчину застигли врасплох. Никого не возмущает, что женщина, в знак гостеприимства, предлагает вымыть в бане незнакомого мужчину. Изольда присутствует при омовении Тристана еще до того, как они выпили любовное зелье, когда он для нее всего лишь посланник короля Марка. Окружение королевы Елизаветы Венгерской не возмущается тем, что она собственными руками омывает язвы нищего прокаженного. Затем она укладывает его в постель собственного мужа, и тогда слуги считают необходимым предупредить ландграфа, но не потому, что видят в происходящем что-либо связанное с супружеской изменой, а из боязни, что их господин может заразиться проказой.

Те же правила существуют и для женщин. Диана оскорблена и чувствует себя «опозоренной», когда ее застигают во время купания, но никто не видит ничего странного в том, что цирюльник делает женщине кровопускание в бане. Когда в 1305 году в краю катаров Гильелме угрожало расследование инквизиции, та попыталась покончить с собой: она вызвала к себе во время купания цирюльника, чтобы он сделал ей кровопускание, а потом сняла повязку, чтобы кровь продолжала течь. Вспомним, что в самом определении стыдливости большую роль играет осознание того, что происходящее стыдно. Именно поэтому все то, что застигает внезапно, не давая времени оценить происходящее, оказывается гораздо более бесстыдным, чем нагота сама по себе.

Постель — еще одно место повседневной наготы. По всей вероятности, и мужчины, и женщины обычно спали голыми. И хотя выражение «прижиматься телом к телу» значило быть любовниками, ложиться рядом с мужем без рубашки вовсе не означало, что женщина стремится к супружеским объятьям. В романе Жана Аррасского «Мелюзина» героиня раздевается и ложится рядом со своим мужем Раймондом, хотя знает, что он раздавлен горем за то, что не подчинился ее запрету. Ни он, ни она не думают о плотских утехах.

Теодор Кентерберийский, богослов VII века, запрещает мужу смотреть на обнаженную жену, но исполнялся ли его запрет? Те, кто говорит, что та или иная женщина ложится с мужем в рубашке, обычно хотят подчеркнуть ее необычное целомудрие, особое побуждение стыдливости или необходимость скрыть какой-либо физический недостаток. Некий моралист XV века приводит в пример королеву Наваррскую, которая соглашалась спать с мужем только в рубашке, более того, требовала, чтобы и на нем было нижнее белье. Но само то, что случай приводится как нечто особое, говорит о том, что такое поведение не было общепринятым.

Романы тоже изображают образцовую стыдливость. В «Романе о фиалке» Жерберта де Монтрейля (XIII век) служанка главной героини Эврианы удивляется, что та ложится спать, не сняв рубашки. За семь лет службы служанка ни разу не видела свою госпожу обнаженной. Та оправдывается: у нее есть родимое пятно, которое видел только один человек — ее возлюбленный Жерар де Невер, а он требует не показывать это пятно никому другому. Только ему доверено снимать самый последний покров с Эврианы. Из этого романа мы узнаем, что, с одной стороны, романист считает, что даже самая целомудренная из всех невест вполне может предстать обнаженной перед своим нареченным, хотя они и не женаты, а с другой стороны, нужны самые серьезные основания, чтобы объяснить, почему женщина не обнажается перед служанкой. Бесстыдно поступать так, как вела себя Жанна Д’Арк, отказавшаяся от услуг женщин. «В частной жизни в спальне и в тайных делах» ей помогали мужчины. Для тех, кто судил ее, это казалось невероятным: как могла «стыдливая и благочестивая» женщина «ни разу не видеть и не слышать», что это непристойно. Но это же говорит о том, что труд женщины-служанки не несет в себе ничего предосудительного.

Законники защищают права мужей перед лицом чересчур стыдливых жен. Гильем Бенедикти (XV век) пишет, что ни одна женщина не вправе давать обет спать, не снимая рубашки, без согласия мужа. Варфоломей де Шассене, комментируя в конце XVI века старинные бургундские обычаи, выражается еще яснее, говоря о «правах, коими обладают женатые люди»: жена находится во власти мужа, она может быть отлучена от причастия, если острижет коротко волосы, и не может давать обет не снимать рубашки, ложась в постель с мужем. Мы не знаем, к каким конкретным случаям относились эти запреты и соответственно какова была их цель. Та женщина, что давала обет, брала на себя духовное обязательство, нарушить которое не мог бы ни ее муж, ни она сама. Такой обет означал принципиальный вызов мужским супружеским правам. Но давался ли он от избытка стыдливости перед половым актом или же затем, чтобы избавиться от слишком частых домогательств мужа? А может быть, таким образом жена стремилась уклониться от супружеского долга в насильственном браке?

Исповедники не были согласны с законниками. Цезарь Хайстербах предостерегает тех, кто спит без рубашки: ночью на них смотрят не только ангелы, но и бесы, которые внушают соблазнительные сны. Стыдливость некоторых монахинь, таких, как Клер де Монтефалько (ум. в 1308 году), доходила до того, что они ложились спать в длинной рубашке, в которую закутывались с головы до пят и пропускали ее между ногами так, чтобы одна нога не дотрагивалась до другой. Когда Клер было всего девять лет, сестра отругала ее за то, что у нее во сне обнажилась одна нога.

Не будем делать слишком широких обобщений ни в одну, ни в другую сторону. С одной стороны, может поразить то, что женщина отказывается обнажаться как перед мужем, так и перед служанками. Несомненно, здесь сказались реакции стыдливости, и женщин конечно же направляли в этом духовники, подобные Теодору Кентерберийскому, но нельзя пренебречь и тем, что мужья не слишком одобряли такое поведение жен.

Такая повседневная нагота напоминает «не-стыдливость» (apudeur) земного Рая: и та и другая существуют бессознательно и не связаны с плотским желанием. Однако следует учесть некоторые нюансы. С одной стороны, христиане Средних веков мечтали о сексуальности, подчиненной воле, а не желанию, и проецировали эту мечту на миф о земном рае. Разумеется, относительная терпимость к повседневной наготе соотносится с определенными сферами жизни в определенных обстоятельствах, в отличие от постоянной наготы Адама и Евы до грехопадения. Повседневная нагота тесно связана с нравами определенной эпохи и определенной страны, и эти нравы способствуют тому, что подобная нагота воспринимается как невинная. Однако известно очень много исключений и примеров, свидетельствующих совсем о другом, так что мы не можем говорить о повсеместной невинности наготы в Средние века. Нагота часто становится причиной смущения и неловкости, если речь идет о взаимоотношениях людей разного пола. Здесь можно говорить о сексуации: та нагота, что естественна между женщинами, воспринимается как нечто неуместное под взглядом мужчины и подчиняется нормам пристойности.

В романе Филиппа де Реми «Однорукая» (XII век) рассказывается, как венгерский король влюбился в собственную дочь, потому что она напоминала ему покойную жену. Одной из ключевых сцен романа является та, где король обнаруживает, что им владеет кровосмесительное желание, и его дочь тоже замечает это. Девушка расчесывает волосы у себя в спальне, а ее отец вдруг видит ее совсем другим взглядом и выходит из комнаты, покуда страсть не овладела им. Но дочь замечает его смятение. «И стало ей стыдно, она покраснела», — сдержанно сказано в романе. Не сказано о том, что она была обнажена или просто в нижнем белье; вторжение в область интимного происходит лишь потому, что она расчесывает волосы, а волосы в Средние века воспринимались как нечто очень эротизированное. Но дочь короля Венгрии не искушала своего отца, она не могла подозревать, как он к ней относится.

Автор подчеркивает, что девушка заметила, как изменился взгляд короля. Он застиг ее в ситуации интимной, но не непристойной. Позже король заходит к ней в комнату и ведет себя так же, как и раньше: он берет ее за руку, садится к ней на кровать. В этот момент ей не стыдно, она лишь удивлена, когда отец сообщает, что хочет жениться на ней. Таким образом, краска стыда, которая появилась у нее раньше, вызвана не удивлением, не особыми словами, не вторжением в личное пространство, а лишь осознанием того, что взгляд отца изменился.

Взгляд мужчины порождает стыдливость. Если женщину вожделеют, она чувствует себя обнаженной, даже если на самом деле одета. Она может не говорить ни слова, но выдает то, что лежит в глубине ее души. В «Тристане» Беруля описано, как Изольда на глазах у всех обменивается долгим прощальным взглядом с Тристаном, когда узнает, что его изгоняют на год, — при этом она краснеет «от позора». Взгляд бесстыднее, чем то, на что он направлен, потому что он порождает чувство стыда в том, кто является объектом взгляда. Античные и средневековые мыслители считали взгляд некой активно воздействующей силой. Ученые писали, что взгляд — это луч, который улавливает то, на что взгляд направлен. Для влюбленного взгляд — это крючок, на который можно поймать сердце возлюбленной. Колдун верит в то, что взглядом можно заворожить, врач — в то, что взглядом можно передать животные духи, а хронист — в то, что взглядом можно отравить. Теория взгляда как луча восходит еще к учениям досократиков (Эмпедокл), она развивается в диалоге «Тимей» Платона. Она была очень распространена в Средние века, хотя и разделялась не всеми.

Oculus impudicus — «бесстыдный взгляд» мужчины вызывает в женщине стыдливость, но при этом ей становится стыдно за то, что она вызвала постыдное желание. Можно ли удивляться такому смешению понятий, если сам взгляд мыслится как отрава? Святой Людовик Каталонский посмотрел вожделеющим взглядом на королеву Франции, которая не ответила ему взаимностью. Этот взгляд не угас даже после смерти королевы и «затвердел как хрусталь». Посторонний взгляд заставляет осознать свое тело как объект презрения или вожделения. Сходным образом он заставляет осознать, что совершена ошибка, которая, в свою очередь, по-рождает другую форму стыдливости — ощущение позора. Стыдливость, таким образом, пропорциональна тому, насколько человек доверяет другому. Если стыдливость — это «свидетельство о недостатке», то перед мудрецами человек будет краснеть, а перед детьми и животными нет, так как их мнение для него не имеет веса, считает Фома Аквинский. Мы скорее покраснеем перед своими близкими, чем перед чужаками, так как мнение близких о нас основано на знании наших привычек. Встретив девушку, сбежавшую с монахом, Гильом де Марешаль предложил примирить ее с братом. Но девушка испугалась, что ей будет стыдно своих близких, и заявила, что никогда более не покажется там, где все ее знают. Таким образом, можно сказать, что мы сильнее стыдимся тех, кто может нас порицать, чем тех, кто разделяет с нами одни и те же грехи. Именно поэтому мы часто предпочитаем окружение малопочтенных людей и избегаем взглядов наших близких, власть имущих, болтунов.

Это почти что феноменологическое рассуждение подчеркивает, насколько важно для стыдливости осознание того, что происходит. А наше сознание и наша совесть в очень большой степени зависят от посторонних взглядов. Очень редко говорится, что надо стыдиться своего собственного взгляда. Иероним Стридомский именно поэтому запрещает девушкам мыться в ванной. Иногда мы видим отражение того же стыда перед собственным взглядом в житиях святых и благочестивых епископов. Добавим еще стыд от взгляда, брошенного на другого. Он заставляет отдать себе отчет в собственном желании и потому вводит в замешательство. Такая пассивная стыдливость проявляется в основном у женщин (мужчины реже стыдятся своего желания); она возникает относительно недавно — в христианские времена (Античность не слишком беспокоили проблемы женского желания).

Женщина краснеет и тогда, когда видит обнаженного мужчину, и тогда, когда ее саму застают раздетой. И то и другое отмечается еще со времен Отцов Церкви. Благочестивую Сусанну увидели раздетой во время купания. Ей стыдно, но ей стыдно и взглянуть в лицо своим обвинителям. Она предпочитает пожертвовать скорее жизнью, чем стыдливостью, ничего не объясняет судьям и обращается только к Богу. Амвросий Медиоланский так пишет об этом: «В глазах ее застыл подлинный стыд, ибо она не желает ни взглянуть в глаза мужчинам, ни быть ими увиденной».

Эта стыдливость взгляда отличалась от стыдливости действия или обстоятельств, она более характерна для средневекового, чем для античного мира. Тертуллиан считал ее краеугольным камнем христианской добродетели. В Риме на празднике Флоры (в начале мая) во время обряда плодородия на помосте выставляли проституток, и глашатай выкликал, где они живут и сколько берут за услуги. Речь вовсе не шла о том, чтобы заклеймить их позором. На подобных праздниках, где царила распущенность, проституткам требовался лишь повод, чтобы выставить себя напоказ. Но Тертуллиан, христианский моралист, считает, что эти женщины, обнаженные перед всеми, должны были краснеть от стыда. «Даже эти женщины, убившие свою собственную стыдливость, раз в году краснеют», — пишет он и добавляет: тот, кто смотрит на подобное зрелище, пачкается не меньше, чем выставленные напоказ женщины. Однако лицемеры возражают ему: ведь и солнце заглядывает в сточную канаву, но не становится от этого грязнее. Сам Бог видит все, но не делается от этого менее чистым. Почему же наш взгляд должен оскверниться при взгляде на наготу другого? Считать так — все равно что смешивать в одно судью, который должен все знать о преступлении, и подсудимого, который его совершил, стыдно должно быть тому, кто глядит с удовольствием на подобные зрелища, отвечает Тертуллиан. Отныне сам взгляд несет в себе вину. Воздерживаться от бесстыдства уже не значит просто воздерживаться от бесстыдных поступков.

Тертуллиан осознает это изменение понятия о нравственности и связывает его с «первостепенной мудростью» христиан. «Стремление к стыдливости, кое предохраняет нас даже от того, чтобы запачкать свой взгляд», существенно отличается от «капризной морали» язычников. «Тот, кто едва осмеливался приподнять при всех край туники, чтобы облегчиться, без всякого стыда выставлял напоказ свой член в цирке, чтобы выразить восхищение происходящим». Дома он запрещает развратные разговоры, но не смущается, что его дочь слышит их в цирке. Стыдливость видится как нечто божественного происхождения, она приобретает абсолютный характер. Больше не существует невидимого покрова, который в цирке, на стадионе или в театре позволяет видеть и слышать то, что в другом месте показалось бы непристойным. Жития святых неустанно говорят о том, что нагота более не является допустимым зрелищем. Палач обнажил грудь Евдоксии, но ангел прикрыл ее. Слуги Диоклетиана хотели раздеть Антонию, чтобы пытать ее, но ангелы помешали им.

Тему стыдливого взгляда можно развивать и дальше. Она приводит нас к размышлению о том, что существует некий нематериальный покров, который охраняет стыдливость, несмотря на наготу. Христианство родилось в полемике с иными религиями, и краеугольным камнем его является победа над искушениями. Смотреть на наготу и не чувствовать, как рождается похотливое желание, — не это ли высшая форма стыдливости? Но Иероним предостерегает от такого мнения в письме «К Лете о воспитании малолетней дочери». Ведь тогда добродетель становится бессознательной. Однако Тертуллиан придерживается противоположного мнения. Он упрекает Демокрита, который выколол себе глаза, потому что не мог смотреть на женщин без вожделения. Тертуллиану видится здесь непоследовательность. «Христианин может иметь глаза, но не видеть женщин; его душа слепа к страсти», — пишет он в «Апологетике» (гл. XLVI, § 11).

Две эти концепции стыдливости противоречат друг другу лишь на первый взгляд. И та и другая происходят из одного рассуждения: невинность утеряна после грехопадения, но в конце времен человек снова обретет ее. Добродетель, таким образом, состоит либо в том, чтобы признавать человеческую слабость, либо в том, чтобы показать, что человек может уже сейчас быть подобным святому.

Следовательно, наряду с oculus impudicus — «бесстыдным взглядом» должен существовать и oculus pudicus — «стыдливый взгляд», способный заморозить наглецов, так как он нечувствителен к их вожделениям. По преимуществу это взгляд стыдливой женщины. Габриель де Бурбон (1447–1516), супруга Луи де Тремуйля, «была столь стыдлива, что наглецы страшились взгляда ее целомудренных глаз».

Итак, два различных взгляда оправдывают существование двух ликов стыдливости, о которых писал еще Цицерон: это искушение и отвращение. Бесстыдный взгляд видит объект желания в красоте, для стыдливого взгляда нагота отвратительна. Коль скоро повседневная нагота под взглядом другого осознается как бесстыдная, бесстыдным становится и женское тело, независимо от того, кажется ли оно желанным или отвратительным. Усилия моралистов теперь направлены на то, чтобы изменить сам взгляд, показать, что за внешней привлекательностью тела кроется его тленность и гнилость. Чтобы внушить отвращение к тому, что могло бы вызвать желание, вспоминают и о том, что детородные органы и органы испражнения находятся очень близко друг от друга. «Никто не станет смотреть, как другие испражняются, это отвратительно! Но то, что отвратительно у других, отвратительно и в своем собственном теле!» — пишет Амвросий Медиоланский. Взгляд на наготу чаще всего становится источником не искушения, а отвращения.

ЖЕНЩИНА БЕЗ ПОКРОВА: ПОСТЫДНАЯ НАГОТА

В 1476 году король Матвей Венгерский женился на Беатрисе Неаполитанской, дочери короля Фердинанда Арагонского. В новобрачной было все то, что обычно называют, говоря об идеальной женщине: она была красива, образованна, красноречива и доброжелательна, а кроме того, славилась своей девичьей стыдливостью. На свадьбе в ее свите были девушки из самых знатных семейств. Но все они казались уродливыми рядом с королевой, хотя вовсе не были таковыми, пишет хронист. Уродливость испанок была особенно видна на фоне венгерских девушек, знаменитых своею красотой. Венгерский обычай требует, чтобы девушки из свиты садились только после королевы и с ее разрешения. Испанки сели, не дожидаясь знака Беатрисы.

«Какое безобразие!» — возмутился один из дворян. Но король ответил ему: «Вы ошибаетесь, они проявили необычайную мудрость. Они знают, что некрасивы и уродливы, и постарались по меньшей мере не быть заметными для мужчин, расположившись как можно ниже! Именно так можно спрятаться от взглядов, ибо следует прятать от чужих глаз все то, что некрасиво и уродливо. Ведь красота радует, а уродство наводит тоску».

Для нашего сознания эти слова невероятны. Но они вызваны стыдливостью тех принцесс, что знают: следует прятать свое уродство, чтобы подчеркнуть красоту другой. Наше удивление будет меньшим, если мы вспомним, что по-латыни одно и то же слово (turpis) обозначает и то, что уродливо, и то, что стыдно. Средневековое сознание проникнуто платоновской идеей о неразделимости красоты физической и красоты нравственной. В рассказанной истории на нее накладывается еще и древнее символическое противопоставление верха и низа, ведь уродливые девушки из свиты садятся «как можно ниже».

Тело и правила стыдливости, связанные с наготой, подчиняются тому же принципу. Нижние части тела (ноги, половые органы, ягодицы) считаются некрасивыми и постыдными, по правилам стыдливости одного рода их надо прятать, чтобы не вызвать у посторонних отвращения. Верхние части тела (грудь, лицо) — прекрасны и достойны восхищения, стыдливость другого рода требует прятать их, чтобы не ввести посторонних в искушение. Таким образом, женщина без покрова, по логике Цицерона и Амвросия Медиоланского, становится объектом сразу двух запретов, во имя стыда или во имя соблазна.

Трактат Амвросия Медиоланского называется так же, как и трактат Цицерона, «Об обязанностях» («De Officiis»), однако библейские отсылки, которыми он полон, придают ему другой смысл. Несомненно, что Природа учит нас стыдливости, ведь она спрятала внутрь тела (внутренности) или на спину (анальное отверстие) те органы, что предназначены для отправления естественных нужд, и они не оскорбляют нашего взгляда своим уродством. Но у Природы есть свой Творец: законы стыдливости исходят от Бога, пусть нам и кажется несколько нелепым, что анальное отверстие и то отверстие, что Бог повелел Ною проделать в борте Ковчега, — вещи одного порядка! Бог учит скрывать то, что постыдно, не случайно Он сам сделал кожаные одежды для Адама и Евы (Быт. 3:27).

Средневековье повторяет из века в век эти рассуждения. Мы встречаем их, например, в трактате Уильяма Кончийского «Догмы нравственности философов» («Moralium dogma philosophorum», XII век). В нем, однако, отвращение, которое должна вызывать нижняя часть тела, превосходит всякое воображение, особенно если речь идет о привлекательном женском теле. Ведь именно такова, по его мнению, красота дьявола, прячущего свою испорченность за обольстительной оболочкой. Красота женщины — это правая рука дьявола, это оболочка, которая ведет к погибели. Как слепы все влюбленные! Будь у них взгляд рыси, позволяющий видеть то, что лежит под кожей, женщина вызывала бы у них отвращение! Ведь вся эта красота не что иное, как слизь, кровь, выделения и желчь! Посмотрите, как отвратительно все то, что выходит из ноздрей, из горла, из желудка! Мы с содроганием дотрагиваемся даже кончиком пальца до соплей или дерьма, как же можем мы пожелать обнять мешок с дерьмом! Последнее — буквальный перевод выражения, обозначающего, как можно понять, женщину.

Мудрый и благочестивый человек видит то, что таится внутри дьявольской ловушки. Ги де Нивель влюбился в даму, когда был еще подростком, и три года любил ее. Она умерла, но желание не угасло в нем. Тогда он стал вдыхать запах ее мертвого тела, уже начавшего разлагаться, и это излечило его от «жала в плоти». Хороший пример для молодых фатов! Один аббат нашел на помойке тело убитой дамы, прекрасной и родовитой графини. Труп разложился достаточно сильно. Аббат побежал в город и созвал юношей: «Идемте, я покажу вам самое прекрасное и благородное создание!» Они устремились за ним, сгорая от желания. Аббат стал показывать им одни за другими мертвые члены тела, кишащие червями. Так он обратил их к Богу.

Средневековое мышление представляет женщину в образах, связанных с затвором. Пока ее тело закупорено (благодаря девственной плеве), она чиста и достойна уважения. Покуда она идет сдержанной походкой, опустив глаза и склонив голову, покуда не выдает своих чувств (смеяться ей следует, не раскрывая рта), покуда на ней закрытая одежда, она сохраняет достоинство девственницы. Но если ее тело случайно обнажится (от какого-то непосредственного жеста задерется юбка, станет видна грудь), она покроет себя стыдом из-за тела, «открытого как в первородном грехе».

Женская стыдливость тесно связана с позором греха и с искушением для мужчины. Поэтому она начинается с женских прикрас, модной одежды, украшений. Жофруа де Ла Тур Ландри в «Книге шевалье де Ла Тур Ландри, написанной для поучения своих дочерей» (гл. 51) называет красивые платья «большим запалом, призванным разжечь огонь гордыни и разврата». Женская стыдливость сказывается в манере вести себя. Не надо задирать голову «как оленьи рога». Не следует вертеть головой по сторонам, такой «взгляд-вертушка» делает девушку похожей на цаплю или на черепаху, и именно из-за такой привычки король Английский отказался взять в жены дочь короля Датского. Такая манера отражает греховные нравы. Если девушка смеется слишком громко или неприятным смехом, она должна скрывать или приглушать его. За едой дамам следует прикрывать рот рукой, особенно если у них не все в порядке с зубами. Франческо да Барберино в книге «Правила и обычаи для дамы» («Reggimento е costumi di donna») признается другу, что одна из знакомых дам могла бы ему понравиться, если бы не ее смех. Она могла бы хоть прикрывать рот рукой, когда смеется, так, чтобы не было видно, что у нее не хватает одного зуба. Болонский нотариус пишет дальше, что он запретил бы женщинам хохотать, так как все эти «ха-ха-ха!» делают их похожими на сумасшедших. Благочестивая женщина выражает свою радость без шума и не показывает зубы. Все эти предписания, как мы увидим, сохранятся и будут развиваться в классическую эпоху. Они были, несомненно, нацелены на то, чтобы сделать женщину как можно менее заметной и исключить ее из общественной жизни (что, к счастью, не имело успеха). Существенно, что ростки такого отношения к женщине видны уже в Средние века, до начала ускорения «процесса цивилизации нравов», который, по мнению Норберта Элиаса, начинается в XVI веке.

Речи также могут быть бесстыдными, и это зависит не только от предмета разговора. Существует представление о том, что женщинам свойственна безудержная болтовня; такая особенность может отражать непостоянство нрава. Гонорий Отенский без обиняков сопоставляет безостановочную болтовню одной крестьянки, которая болтала так, что, казалось, «все ее члены превратились в язык», с ее же безудержной похотью, не пощадившей ни одного из соседей. Она усмирилась лишь тогда, когда ее дочь сказала, что видела во сне, как мать попала в ад.

Все эти предписания не новы. Новизна, быть может, в том, что запреты начинают осознаваться с особой остротой, а стыдливость принимает характер абсолюта (Бог стыдлив, над всеми добродетелями возвышается Дева Мария). Античность открыла, что взгляд, обращенный на наготу, может быть стыдливым. Средневековье открыло, что взгляд, устремленный на женское тело, бесстыден сам по себе, вне зависимости от того, одета женщина или раздета, двигается она или застыла в неподвижности. Открыты были также три этапа стыдливости: до момента совершения того или иного действия, в момент его совершения и после, в момент осознания совершенного.

К оппозиции внешнее — внутреннее добавляется еще и оппозиция верх — низ. Падшая Природа соответствует бесстыдству низкой плоти, символу греха и хрупкости. Эта плоть не вызывает эротического желания. Трактат «Ключ любви», составленный в XIII веке под несомненным влиянием Овидия, советует даме не раздеваться при любовнике при свете и задувать свечу, прежде чем он увидит ее обнаженной, «ибо на теле женщины есть такие вещи, которые следует скрывать и прятать, а не выставлять напоказ». Если их обнажать, то у влюбленного может пропасть желание. Речь идет о том, что находится внизу тела: о ногах, ягодицах, половых органах.

Обнажить ступню — немыслимо неприлично. Кастильская королева Изабелла Католическая (1451–1504), прославившаяся своей скромностью, отказалась выставить ступню для последнего помазания: она не желала, чтобы хоть кто-либо, за исключением священника, будь то кто-то из домочадцев или служанок, увидел хоть какую-нибудь часть ее тела. Здесь речь не идет о той стыдливости, которая боится ввести другого в соблазн, так как и мужчины, и женщины равно не могут увидеть такую непристойность, как женская ступня.

Стыдливость по отношению к женской ступне может показаться нелепой современному западному человеку. Тем не менее она существовала, по крайней мере в средневековой и классической Испании. Голова человека находится ближе всего к Богу, а нога касается земли и символизирует смертность и недолговечность человека, подобного колоссу на глиняных ногах, увиденному во сне Навуходоносором (Втор. 2:31–45). На карте мира, составленной Эбсторфом около 1235 года, мир отождествляется с Телом Христовым; головой его является Восток, где располагался земной Рай, а ногами — Запад, край смерти. Иаков Ворагинский в «Золотых проповедях» также предлагает человеку, горделивому, как павлин, вспомнить о своих ногах, то есть о конечности своего существования, и отложить гордыню.

Нога вызывает такое отношение и потому, что она наполнена сексуальным смыслом. Врачи считают, что по форме женской ступни можно определить размеры вульвы и то, насколько легко или трудно женщине родить. Авиценна утверждает, что ходьба босиком охлаждает сексуальное желание. Женщине рекомендовано пускать кровь из сафены — вены, расположенной за пяткой, чтобы вызвать менструацию, выкидыш или для лечения некоторых видов бесплодия. Сексуальность ступни стала классикой в литературе. Она обыгрывается в фольклоре. Выражение «найти обувь себе по ножке» отсылает к эвфемизмам женщин Блуа, называвших половой член «ножкой», а женский половой орган «туфелькой». Вспомним и о третьем башмаке Каде Русселя — персонажа народной песни: у него не было подошвы, но он служил для того, чтобы обувать свою милую. Возможно, следует и несколько иными глазами взглянуть на сказку о Золушке. При таких условиях ступня постепенно становится объектом другого типа стыдливости: она призывает прятать то, что внушает желание, а не отвращение. Со времен Средневековья ступня — объект вожделения. У женщины она должна быть маленькой, зажатой узкими туфлями, а мужчина, по другим причинам, старается зрительно удлинить ее, загибая носок кверху. Кокетка как бы случайно выставляет ее из-под платья, чтобы «ее просили о любви». В классическую эпоху стыдливость, прячущая ступню, особенно ярко проявляется в Испании, и многие французские путешественники по Испании, в том числе Вольтер, Лесаж и другие, описывают, как при виде женской ножки мужчины от собственной смелости впадают в панику, в восторг, а то и становятся бессильны в половом отношении. Ретиф де ла Бретон во Франции пишет о фетишизме женской туфельки. В живописи классикой запретных тем становится изображение разувающейся женщины. Самый известный пример — «Качели» Фрагонара. Итак, произошел переход от отвращения к искушению, которое связано с желанием увидеть то, что тщательно скрывается. Именно так объясняет феномен Вольтер; в «Философическом словаре», в статье «Импотенция», он пишет: «Женщины, стремясь спрятать ступни, привлекли к ним внимание мужчин». Однако в целом все, что связано с нижней частью тела, продолжает надежно прятаться и обнажается лишь в каких-то чрезвычайных случаях. До конца XIX века нагую женскую грудь можно было увидеть гораздо чаще, чем ступню.

Обнажение верхней части ноги еще неприличнее. Запад забыл о коротких туниках и туниках с разрезами, которые носили спартанки. Франческо да Барберино рассказывает, что Сансония, девушка из знатной семьи, славилась своей красотой. В их краях, в области Фолькачьери, гостил проездом герцог Сторлих. Он попросил руки девушки, и мать, польщенная такой честью, велела девушке станцевать перед женихом. Но при одном слишком быстром движении она упала, и нога ее обнажилась. Герцог возмутился и отказался от предложения. В Средние века рассказов о случаях такого рода гораздо меньше, чем в XVI–XVIII веках. Может быть, когда женщины не скакали на лошади в дамском седле и не ездили в каретах, риск подобных падений был меньше? Или в Средние века воспоминания повес читали реже, чем благочестивые наставления проповедников? Однако в этом, возможно, сказывается недостаточная притягательность нижней части женского тела для мужского взгляда. Желание возбуждается от грез и фантазий, а не от созерцания, и мужской взгляд более устремлен на грудь. Проповедники возмущаются обычаем носить платье с длинным шлейфом, но ведь шлейф скрывает икры! Если бы шлейфы не были такими длинными, мы могли бы увидеть слишком многое. Если бы женщина без шлейфа наклонилась, то тот, кто смотрит на нее, мог бы увидеть ее икры и низ рубашки, а на ней могла бы быть какая-либо грязь. Так написано в «Ключе любви», своего рода пособии по обольщению. Если женщина хочет обольщать, она должна как можно больше извлекать из очарования верхней части своего тела и остерегаться, как бы ее нижняя часть не остудила мужской пыл. Не надо доводить это стремление до абсурда. Красивые ляжки, по счастью, тоже в цене. Те женщины, что знают, в какое смятение может привести мужчину их грудь, умеют обыграть и «белое мясо» своих ног, показав их тем, кто еще не знаком с ними. «Некоторые оставляют грудь распахнутой, чтобы показать, какое белое у них тело, другие дают взглянуть на бедра или слишком обнажают ноги. Почтенный человек не одобряет таких выходок», — пишет Робер де Блуа в поэме «О целомудрии дам» (гл. VI).

Что касается «Ключа любви», предостерегавшего от опасности увидеть испачканную рубашку, то он предлагает обнажать красивые ляжки и высоко задирать их до «тайных мест». Чем больше они видны, тем более вожделенны. Красивая девушка без недостатков может позволить, чтобы на нее глядели, когда она обнажена. Но та, у кого на коже пятна, морщины, шрамы, у кого кожа слишком темная, должна прятаться, даже если дружок хочет увидеть ее всю целиком. Так проявляется забота о совершенной красоте: надо прятать даже самую мелкую деталь, если она эту красоту портит. В этом Средневековье предвещает стыдливую наготу классического искусства, которое, удалив из изображения женского тела обыденные детали, создает почти недоступный идеал женщины. «Ключ любви» повторяет снова и снова: надо показывать лишь то, что красиво.

Поднявшись повыше, доходим до женского полового органа. Он, во всяком случае в клерикальной литературе, выступает гораздо чаще как нечто вызывающее отвращение, а не вожделение. Возможно ли, чтобы человек родился из этой дыры, полной экскрементов? В одном из мираклей, поставленном в Метце в 1429 году и называвшемся «Как Нерон раскрыл свою мать», Нерон распарывает живот своей матери Агриппине, чтобы увидеть место, из которого он родился. Он оскорблен: он не мог родиться «внутри скверных кишок, полных грязи и вони». Всеобщее отвращение вызывают волосы на лобке. Инквизиторы боятся, что в них ведьмы могут спрятать особые талисманы, позволяющие им не давать признания под пыткой. Брошенные женщины используют волоски с лобка для приготовления приворотных зелий, чтобы вернуть мужей. Похоже, их принято было брить если и не каждые две недели, то по крайней мере к свадьбе. В одной озорной речи XV века, которая была, очевидно, сочинена к свадьбе, говорится: «Что за досада — передок с бородой!» Поэт видит в этих волосах старый колчан, по которому стрела скользит, не попадая в цель, предместье, мешающее захватить город, непроницаемый лес… Весь классический период продержится мода на эпиляцию, она входит как составная часть в обычай обрабатывать и переделывать женское тело, который существует и по сей день.

Иерархическая лестница стыдливости от позорного (низ) к соблазнительному (верх) продержится очень долго. Она будет признана и эпохой Возрождения, которая, как кажется, позволила во многом восторжествовать телу. Однако и Возрождение опирается на цицероновское размышление о том, что все постыдное следует скрывать. Трактаты о красоте того времени говорят о том же. Природа по молчаливому соглашению привела мужчин и женщин к тому, что следует открывать верхние части и скрывать нижние. Ибо именно в первых обитает красота, и они должны быть видны. А нижние части не так важны, они служат основанием для верхних. «Красота, таким образом, посредством взгляда соединяет дух с желанием красоты, коя начинается от груди и заканчивается совершенством лица». Нижние части тела ничего не прибавляют к красоте, хотя и вносят свой вклад в общую гармонию. Но вклад этот не зависит от того, видны они или нет. Лучше, однако, чтобы они были одеты, так они добавляют немного того, что называется vaghezza, своего рода грации, в которой смешиваются желание и красота. Так пишет Аньоло Фиренцуола в «Диалогах о красоте дамы по имени Чельсо» (15S2).

Мы можем убедиться в том же самом, если раскроем произведения развлекательной литературы, не гнушающейся разговором о женских половых органах. Арденский трувер XIV века Готье ле Ле сочинил несколько фаблио с красноречивыми названиями: «О передке», «О передках». Передки влекут его, и запах не отпугивает, ибо в нем он слышит все пряности Востока. Передок похож на те цветы или лечебные травы, что созданы Богом. На ощупь он также приятен («Передок мягче шерсти, горностая или шелковой ткани), и, конечно, он прекрасен на вид («На его белом теле есть алый ротик, что спит или вдруг пробуждается»). Трудно понять, каково же на самом деле было общепринятое восприятие женской наготы и насколько преувеличены примеры. Но, так или иначе, женская нагота была чем-то вызывающим.

Скабрезная, а потом и эротическая литература начиная с XVI века реабилитирует низ тела. В гербах, мода на которые расцветает в 1520-1550-х годах, этот мотив тоже присутствует. Дамы начинают понимать, как пикантно задрать повыше юбку, чтобы укрепить подвязку. Однако в повестях и трактатах об этом почти не говорят.

Когда в 589 году Базина и Хродегальда восстали в монастыре Святой Родегунды в Пуатье, они вытащили в город аббатису Любоверу и выставили ее всем на посмешище раздетую и растрепанную. Выставление напоказ тела остается, как и в Древней Греции, худшим из унижений и для женщины, и для мужчины. В христианской культуре это проявляется тем сильнее, что стыд и стыдливость связаны с волей, одним из трех измерений человеческой души по августиновской антропологим. Коль скоро достоинство человека измеряется тем, насколько он может контролировать свое тело, быть выставленным напоказ означает быть низведенным к уровню бездушной плоти.

Подобное наказание носит универсальный характер в разные времена. И в Средние века, и отчасти в классическую эпоху, обнажение считается законной карой. Насколько мне известно, в Древней Греции не практиковалось обнажение женщин. Более того, известные свидетельства обличают подобные меры как варварские, так, например, считал Исократ.

В Древнем Риме за супружескую измену назначалось наказание, которое бесчестило женщину, но носило пристойный характер. Это могло быть внесение неверной жены в список проституток, штраф, изгнание, назначение кары на усмотрение мужа — суровые меры, при которых, однако, не выставлялось на обозрение тело виновной. Лишь в одном тексте говорится о публичном наказании: женщина, уличенная в супружеской измене, запиралась в хижине вместе со всеми своими любовниками и должна была звонить в колокол при каждом прикосновении к ней. Это поздний текст (предположительно VIII века), он рисует нравы несколько карикатурно. Как и другие подобные тексты, он призван восхвалять христианского императора Феодосия, отменившего обычаи такого рода (об этом пишет Тацит в «Анналах»). Но и хижина скрывала наготу осужденных, лишь колокол подвергал испытанию их стыдливость!

Отличие Средневековья от Античности состоит в том, что теперь публичное обнажение предусмотрено некоторыми обычаями и теоретически не несет в себе чего-то исключительного. Унижение составляет часть наказания, а если речь идет о проступках сексуального свойства, то оно носит и назидательный характер. Как вору вешают на шею украденную вещь и таким образом выставляют его на всеобщее обозрение, так и бесстыдная женщина раздета при всех. Уличенных в измене проводят в процессии, привязав друг к другу за половые органы, бьют бичами, провозят на спине осла, проводят в одной рубашке, в которую завернут камень, так что осужденной приходится ее задирать: бесстыдные проступки (адюльтер, проституция, сексуальные извращения) наказываются бесстыдством.

Эти наказания еще применяются в XVII веке, но уже в XVIII Монтескье в «Духе законов» (кн. XII, гл. XIV) обличает существующие в варварских странах «наказания за преступления, оскорбляющие стыдливость». Если бы он знал, что подобные наказания существуют и во Франции, он возмущенно написал бы об этом.

Удивительно, что христианство, так страстно критикующее Античность за бесстыдство, оказалось столь далеко от стыдливости в этих вопросах. Можно объяснить это осознанием того, что плоть после первородного греха стала падшей. Прилюдная нагота в Античности сначала воспринимается как радостное восхваление благодатной Природы, источника изобилия, дарованного самими богами. Для Средневековья нагота — это напоминание о Природе, лишенной Божественной благодати, подчинившейся «Князю мира сего».

Кроме того, стыдливость — это нечто присущее женщине, и та, что не имеет стыдливости, не заслуживает подобающего женщине уважения. Бесстыдная женщина не осознает, что она бесстыдна, следовательно, надо наказать ее так, чтобы она почувствовала стыд. Когда ее обнажают, она предстает как бесстыдница не только для других, но и для себя самой.

Андре Гендон вводит понятие «обнажение-декультурация», в котором он видит связь культурного падения и наготы. Этот процесс во многом зависит от того, насколько добровольным или насильственным было обнажение. Опустившимися, падшими созданиями предстают в Средние века безумцы, дикари, люди-оборотни. Потеря рассудка для них означает разрыв с Богом. Ивейн, герой романа Кретьена де Труа «Ивейн, или Рыцарь со львом», обезумев, стал «голым человеком» и уподобился библейскому Навуходоносору. Голый дикарь не внушает ни искушения, ни отвращения, а только страх или жалость. Здесь можно, скорее, говорить о не-стыдливости, чем о бесстыдстве, но о не-стыдливости низменной, не связанной с невинностью земного рая. Интересно, что такая не-стыдливость почти всегда связана с мужчиной, а не с женщиной. Дикарка, покрытая шерстью, или святая, укрытая только своими волосами (святая Агнесса, Мария Египетская, Мария Магдалина), — это редкие примеры, в которых, к тому же мы видим, что и обнаженная женщина стыдливо остается под покровом. Сходным образом благочестивое освобождение от одежды как знак разрыва с миром не грозит женской стыдливости. Франциск Ассизский в знак отречения от мира отказывается от своей одежды, но можно ли вообразить, чтобы святая Клара Ассизская так же публично разделась, чтобы обратиться к Богу? Отшельники, бичующиеся — те, что сбрасывают одежду, — это всегда мужчины.

Зато добровольное обнажение (но не обнажение проститутки) — это всегда знак смертельного оскорбления, и наносит его, как правило, женщина. Ален Шартье в «Квадрилоге оскорбленных» описывает, как дама «очень почтенной репутации» таким образом заклеймила своих сыновей, сбежавших с поля боя. Отбросив «свойственный женщинам стыд», она распахнула одежду спереди и сказала: «Раз вы хотите сбежать, то бегите сюда, обратно в родившее вас чрево, только там вам место». Таким образом, поясняет автор, она дала понять, что лучше бы им было вообще не родиться, чем покрыть позором свое имя и свой род.

Один молодой монах прогуливался со старушкой матерью. Они остановились около большой реки, которую она не могла перейти вброд. Монах был так силен, что предложил матери перенести ее на другой берег. Но он завернул ее в плащ, чтобы не касаться тела. На вопрос, к чему такая предосторожность, он ответил: «Тело женщины как огонь, коснувшись тебя, я вспомню, что существуют и другие женщины». Поразительный пример того, каким искушением является женское тело само по себе, если даже самый святой мужчина не может перед ним устоять и даже собственная мать напоминает ему о запретной плоти. Это и крайний случай той одержимости плотью, порожденной половой фрустрацией, на которой двадцать веков строилась западная стыдливость.

Будь эти истории реальны или вымышлены, все они говорят об одном: единственным способом избежать искушения является бегство от женщины или кастрация. Разумеется, речь идет о символической кастрации, так как со времен Оригена Церковь выступает против физического оскопления монахов. Во взгляде мужчины нет невинной стыдливости. Гераклит Парадисский рассказывает, что монах Илия собрал в монастыре триста женщин, благочестиво одетых, а потом бежал от них в пустыню, так как не мог противостоять их привлекательности. К нему явились три ангела. «Один держал его за руки, другой — за ноги, а третий схватил бритву и сделал вид, что сейчас оскопит его. Он не оскопил его на самом деле, но монах почувствовал себя так, как если бы это произошло». Чтобы подчеркнуть, что изменился взгляд аббата, а не женское тело как таковое, рассказчик добавляет, что у его преемника, отца Дорофея, возникли те же самые проблемы. Тот предпочел укрыться на втором этаже, не позволил приделать лестницу и руководил деятельностью монастыря из окна.

В житиях святых часто рассказывается о видении кастрации. Оно было и у Блаженного Эквициуса (VI век), и у Бернара Клервоского (XII век). Великие святые противостоят, кто как может, искусительницам. Святой Бернар бросается голым в крапиву, святой Франциск — в кусты роз с шипами. А Фома Аквинский хватает раскаленный брус. Часто используется бак с ледяной водой: прево Аквилеи держал его в своей спальне, так как дал обет сходиться со своей женой не чаще раза в неделю. Неуместное желание должно быть охлаждено. Проклятие плоти мучает и женщин. В «Житии Святой Екатерины» Раймонда Капуанского Екатерина Сиенская, чтобы избавиться от соблазнительных видений, обвязывается железной цепью. Но одной ее воли недостаточно, чтобы побороть искушение, к ней является сам Христос: «Если бы не я, эти мысли завладели бы твоей волей, и ты стала бы наслаждаться ими. […] Но я защитил твое сердце от врага». Женщина, в отличие от мужчины, не может надеяться только на свою волю, чтобы справиться с искушением. Несомненно, так проявляется свойственная ей слабость.

На протяжении всего Средневековья женщина видится в первую очередь как искусительница, как воплощение сексуальности, по старой поговорке «вся женщина — одна лишь матка» (tota mulier in utero). Мужчина — трут, а женщина — огонь, как пишет Готье де Куанси в «Чудесах Богоматери». Одета она или раздета, красива или уродлива, она соблазняет всех мужчин — старых и молодых, горячих и холодных. Стыдливость несвойственна женской природе, так как после первородного греха ее природа проклята и искажена. Остается лишь закрыть ее от взгляда, ибо чистый взгляд на женщину после грехопадения невозможен. Такова вторая роль пристойности, которую все еще смешивают со стыдливостью. В речах моралистов эта роль противопоставляется первой, призванной скрывать то, что уродливо. Святая Елизавета Венгерская, герцогиня Тюрингии, в противоположность тем женщинам, что прятали свое уродство под белилами и краской, но внутри были «гнилы и испорчены», была «прекрасна и мила снаружи и внутри. Однако она прятала от мужчин ту красоту, что дал ей Бог, чтобы не подстрекать их ко злу».

Следуя тому же платоновскому предубеждению, что считает недостойными нижние части тела, можно считать самыми приятными на вид и самыми совершенными части верхние, голову и волосы. Святой Амвросий говорит, что они помещены на вершину человеческого тела, как цитадель над городом. В средневековом романе совершенно явственно присутствует фетишизм волос и груди. Обязательство скрывать верх тела проистекает из другой стыдливости, той, что стремится оградиться от желания, а не от отвращения.

Существует радикальное решение: умерщвлять плоть, чтобы превратить ее саму в стыдливую, то есть в нежеланную. Это относится к верхним частям тела, к лицу, волосам, груди, плечам. Фома Кантимпрейский рассказывает, как одна красивая и знатная швабская женщина не захотела быть предметом распрей для тех мужчин, что вертелись около нее. Она попросила Господа обезобразить ее и тотчас же заболела проказой. Лицо ее покрылось фистулами, глаза раздулись, рот потерял форму, нос ввалился. Она сама не узнавала себя и радовалась этому. Но ее исповедник возмутился. Это же грех, теперь те, кто знал ее, станут хулить Бога! Тогда она снова стала молиться, и былая красота вернулась к ней. После смерти мужа она ушла в монастырь в Лимберхуме.

Подобный мотив часто встречается в средневековых произведениях. Чаще всего речь идет о женщинах, реже — о красивых мужчинах. Многие женщины-святые безобразили себя, чтобы избежать замужества. Одни отрезали себе волосы, как Екатерина Сиенская, другие отрубали руку, как «Однорукая», или оскверняли грудь, как дочери герцогини Раймонды в Ломбардии. Напавшие на их край венгры хотели изнасиловать их, и тогда девушки зарезали двух голубей и спрятали себе на грудь. Захватчики «охладели» и бежали со словами: «Фу, как воняют эти ломбардки!» (Эту историю рассказал анонимный автор XV века, утверждавший, что прочел ее у Павла Ломбардского.)

Однако не все женщины стремятся скрыться под накидками, покрывалами и прочими закрытыми плащами. Кокетство не ограничивается тем, чтобы раскрыть то, что можно раскрыть, и приукрасить то, что этого заслуживает, например наложить румяна на лицо и подвязать лентами слишком тяжелые груди. В XIII веке пересматривается аристотелевское учение, и нормы нравственности тоже подвергаются пересмотру. Декольте становится еще глубже, и, по словам Данте, «бесстыжие флорентийки разгуливают с сосцами напоказ» («Божественная комедия», «Чистилище», песнь 23, стих 102, пер. М.Лозинского). Литературные тексты, как и изобразительное искусство, дают немало примеров того, что эта мода быстро стала популярной в Европе XIII–XV веков. Правда, глядя на соответствующие изображения и портреты, можно задуматься: может, на них изображены женщины легкого поведения или же мифологические персонажи? Однако нельзя отрицать того, что эта мода вызвала множество откликов и реакций. Одних она забавляла, других смущала, третьих возмущала, и все это имеет непосредственное отношение к истории стыдливости. Когда граница между тем, что разрешено, и тем, что запрещено, становится зыбкой, появляются ростки невидимого покрова, который постепенно занимает присущее ему место. На самом деле все вертится вокруг того, узаконено или нет желание, реальное оно или воображаемое.

Желание разрешено внутри супружеской жизни. Жена во всем подчиняется мужу, что приводит иногда к забавным решениям: их выносят церковники, более искушенные в юридическом крючкотворстве, чем в женской психологии. Оставаясь верным тексту Послания апостола Павла к Коринфянам (1 Кор., 7), епископ может разрешить женщине ходить по улице с голой грудью, если это нравится ее мужу. Это сочтут слишком смелым, но у мужа свои супружеские права! Можно лишь запретить женщине входить в таком виде в церковь, чтобы она не соблазняла духовенство, во всяком случае, не отвлекала клир от службы. Но возразить ничего нельзя, даже если женщина будет почти голая, обнаженная спереди почти до бедер и сзади почти до поясницы. Несомненно, что общественное мнение осудит тех, кто «несет такую отраву», но в первую очередь осуждать будут мужа, что неосторожно потребовал подобного от жены. Но кто может допустить, что женщине самой придет в голову попросить о подобной свободе и праве почти совсем раздеться на глазах у всех лишь из-за того, что этого требует мода?

Эта гипотеза носит несколько ученический характер. Но она объясняет тот забавный обычай, что описан в «Ле о Граэляне», произведении конца XII века. Король так гордился красотой своей жены, что велел ей каждый год раздеваться и стоять на скамье, покуда рыцари будут восхвалять ее. Королева при этом не испытывает ни стыда, ни смущения, зато ее очень задевает равнодушие Граэляна к ее красоте. Нет здесь и никакого бесстыдства, потому что сам муж согласен на такое раздевание.

Можно объяснить подобным образом и легенду о леди Годиве (XI век). Она приняла вызов мужа: он обещал отменить слишком большую дань, наложенную на жителей города Ковентри, если она проедет голая по улицам. Прежде чем заключить сделку, она просит на это разрешение у мужа, хотя именно он сформулировал условие. Таким образом, она отличает вызывающий поступок и публичную наготу от неповиновения супругу.

Мода на слишком открытую одежду пришла в Италию, и те мужья, что были уверены в своих женах, смотрели на новый обычай снисходительно. Однако епископы сурово противились моде. Миланский епископ Раймонд, папский легат, в 1279 году издает указ, запрещающий женщинам старше 12 лет ходить по улице в платье с «открытой задней частью». Женщины старше 18 лет и состоящие в браке больше года должны появляться на людях с покрытой головой. Запрещено также носить многоцветную одежду. Таким образом, как считает епископ, утвердится «скромная стыдливость и стыдливая скромность — лучшие украшения для честной женщины, которые выявляют то целомудрие, что скрыто у женщины внутри». Это установление было впоследствии смягчено: в том, что касается декольте, запрет стал относиться к женщинам старше 16 лет, а в том, что касалось покрывала, — старше 30 лет. Кажется, этими указами пренебрегали: в 1454 году жители Падуи попросили у Папы Николая V отменить их, так как постановления никогда не соблюдались, не принесли никакого плода и никогда не принесут его: женщины продолжают носить свою обычную одежду.

В этом любопытном случае интересно то, что указ не распространялся на жен и дочерей маркизов, графов и баронов. Они выделяются благородством по крови и точно так же должны выделяться среди других «благородством нрава и достоинством». Можно объяснить это тем, что благородные женщины жили в отдалении от толпы и от мужских взглядов, однако все же и знатность сама по себе становилась покровом стыдливости, что освобождало благородных женщин от необходимости соблюдать большую строгость в одежде.

Мода на обнаженную грудь более всего распространена на противоположных концах социальной лестницы. Внизу ее проститутки, по словам Вийона, «показывают соски, чтобы завлечь гостей» («Баллада о милости»). Сходным образом в изобразительном искусстве только девственницы и проститутки рисуются с распущенными волосами. И в этом нет противоречия, здесь, наоборот, просматривается четкая линия средневекового представления о стыдливости: стыдливая женщина не видит, что она обнажена, и может показаться на людях так же, как самая бесстыдная. И именно здесь, как завершение подобного размышления, появляется невидимый покров стыдливости, во всяком случае, так должно быть в теории. На практике знатных женщин более занимает «большая радость» у тех, кто видит их обнаженные груди, чем то, что они укрыты невидимым покровом своей знатности.

В XV веке именно аристократки носили самые откровенные наряды. В анонимном «Споре благородной дамы и дамы бюргерского сословия» знатная дама высокомерно обвиняет простолюдинку в том, что она одевается недостаточно смело и носит мало украшений. В частности, простолюдинка не носит «горжию» — модный корсет, позволяющий обнажить грудь до соска, прикрыв ее только прозрачной кисеей. «Вы не посмеете надеть шелковое платье или горжию, открывающую грудь. А носить их очень приятно!» — говорит знатная дама. Простолюдинка возражает ей: «Будьте уверены, что зеленый корсет и лиф с острым клином не хуже горжии и расшитого шелкового платья!»

Откровенная мода утвердилась при дворе Карла VII благодаря Аньес Сорель, королевской любовнице. Ее грудь была настолько совершенна, что ее взял за образец Фуке, рисуя на картине Мадонну с младенцем. Жорж Шатлен в своих «Хрониках» пишет, что шлейф на платье у Аньес был длиннее, а сами платья дороже, чем у принцессы. Она изобретала то, «что в одежде вело к непристойности и к падению нравов». В частности, «она открывала плечи и грудь спереди до самых сосков» и стремилась своими советами и своим примером заставить честных и благородных женщин «отказаться от чести, стыда и благонравия».

Разумеется, бургундский хронист не любит ни Францию, ни французского короля, ни тем более его любовницу. Но он пишет со знанием дела. Он сам «видел и знал» Аньес и упрекает ее в основном за низкое происхождение. Быть может, он видит ее вину в том, что она ведет себя так, как положено только женщине высшего сословия. Во всяком случае, он не упрекает ее за то, что она королевская любовница (а Аньес первая открыто заявляла об этом при дворе и пользовалась этим); к другим королевским любовницам хронист более снисходителен и даже отмечает, что та, кого называли «Мадам Регентша», была очень стыдлива.

Появление декольте в женской моде следует рассматривать по средневековым критериям. Возмущение вызывала не сама голая грудь, а возможность супружеской измены, которую она провоцирует. Моралисты уверены, что измена неизбежна, и предупреждают снисходительных мужей, что те могут стать рогаты. «Груди были закрыты для того, чтобы никто другой [кроме мужа] не мог запустить туда руки», — пишет Робер де Блуа в «Целомудрии дам». Проповедники XV века Оливье Майар и Мишель Мено открыто обвиняют женщин в том, что они делают мужей рогатыми, показываясь на людях голыми. Так еще раз подтверждается связь между наготой и сексуальностью.

Следует заметить, что «горжия» была отличительным сословным признаком, а потому — не нарушала благопристойности. Декольте не взломало стыдливость, как считали моралисты, наоборот, оно породило новые правила. Когда говорят, что декольте доходило до пупка», это не значит, что груди были полностью обнажены, речь, несомненно, идет о глубоком вырезе, который позволял увидеть ложбинку между грудями. Кусок тонкой ткани, матовой или прозрачной, предшественник шейного платка или «платочков скромниц» XIX века, позволял прикрыть кожу, открытую вырезом. «Маленький кусочек ткани» применяется, «чтобы украсить себя и быть более скромной», говорится в одном письме того времени. Это одновременно и орудие кокетства, и одеяние стыдливости!

Находясь перед мужчиной, женщина с декольте прикрывает грудь рукой. Однако важно, насколько ей знаком мужчина, перед чужим смущения почти не испытывают. Вероятно, что именно этот обычай породил жест стыдливости, распространившийся в позднем Средневековье: руки, скрещенные на груди. Этот жест изображают и в сцене Благовещения, когда Мария стоит перед архангелом Гавриилом.

Женщина прикрывает грудь скорее из благопристойности, чем из стыдливости, так как перед незнакомцем или перед собственным мужем женщина с декольте не испытывает смущения.

Новые правила приличия изменяют взгляд на наготу. На протяжении всего Средневековья нагота воспринимается очень неоднозначно. Можно быть «голой в рубашке», когда не видна ни одна частичка тела. Облегающая одежда, подчеркивающая формы тела, так же неприлична, как и отсутствие покрова. В 1349 году Жиль ле Мюизи, аббат монастыря Сен-Мартен де Турне, клеймит «бесстыдных и развратных женщин», которые выставляют «свои формы во всей наготе под слишком узкими платьями».

Прозрачная одежда — самый известный эротический прием, и в романах XII века он часто упоминается. Однако к концу Средневековья прозрачная одежда становится покровом стыдливости, так как она используется при изображении Распятия, что не имеет ничего общего с прозрачными одеждами героинь Кретьена де Труа. Кроме того, пышные формы настолько в моде, что женщины не довольствуются тем, чтобы их подчеркнуть. Их увеличивают при помощи подушек, вставок и каркасов. Теперь непристойным считается только оголенное тело. Новые правила позволяют открывать грудь взору, прикрыв ее кисеей, что говорит о новой стыдливости, которая боится только реальной наготы, а не соблазнительных форм. Поначалу в рамках стыдливости дозволено открывать лицо и руки до запястья, но понемногу границы расширяются и включают всю руку целиком, плечи, ноги, которые отныне покрыты тем невидимым покровом, что был утерян со времен грехопадения Евы.

ПОЗНАНИЕ ЖЕНЩИНЫ: ОБРЕТЕНИЕ РАЯ

Парадоксально, но фигуры Адама и Евы на порталах средневековых соборов, стоящие анфас, так, что их половые органы отчетливо видны, гораздо более стыдливы, чем те же фигуры, но в звериных шкурах. Чрезмерная щепетильность XIX века решила внести свои коррективы: на гравюре Мантеньи «Мадонна Победы» к изображению Адама приделан фиговый листочек, хотя на более ранних гравюрах отчетливо виден его половой орган. Средневековые комментарии к наготе первой супружеской четы, которая еще не познала стыда в раю, вполне ясны: «Когда Бог создал человека, он одел его в небесную одежду, светившуюся великой славой. […] Съев яблоко […], оба они утратили свое небесное одеяние», — говорит Хильдегарда Бингенская. Отцы Церкви подобным образом интерпретируют первоначальную наготу: Амвросий Медиоланский говорит о покрове добродетели, Августин — о покрове благодати, Максим Туринский — о сиянии бессмертия, одевшем Адама. Затем Адам променял свой «сверкающий покров» на одежду из овечьей кожи, прикрывшую его наготу.

Стыдливость связана с вожделением, и дети избавлены от нее: они могут глядеть на гениталии, не краснея от стыда. Но с половым созреванием наступает время выбора между стыдливостью и бесстыдством. Этот выбор не касается некоторых частей человеческого тела (кистей рук, лица), но перед этим выбором оказываются в свое время все порядочные люди, мужчины и женщины. Общественный идеал призывает и тех и других ждать похвал за правильно сделанный выбор.

Однако, несмотря на распространенность образа женщины-соблазнительницы, противопоставленного образу целомудренного Иосифа, в Средние века было и представление о стыдливости, присущей женской природе.

Кристина Пизанская в «Книге о трех добродетелях» пишет, что женщина «по природе и порядку честна, проста, стыдлива». Стыдливость видится как чувство, настолько свойственное женщинам, что оно переходит и на очеловеченных животных в баснях. Мария Французская в басне «Волк и свинья» пишет, как Свинья не захотела, чтобы Волк помог ей в родах: «Стыд не позволит женщине, кем бы она ни была, чтобы мужчина коснулся ее или просто приблизился к ней, когда она в подобном положении». Средневековье продолжает античную традицию, говоря о том, что стыдливость свойственна самой женской природе, но окрашивает ее сожалением об утрате изначальной невинности. Невидимый покров этой невинности будет обретен только в небесном раю, куда соберутся избранные в конце времен. Сидрак Философ в «Книге источника всех наук» говорит о том, что избранные будут «обнажены от похоти, зависти и злобы, но одеты в благодать, славу и спасение». Они не будут стыдиться своих членов, как мы сейчас не стыдимся своих глаз. В раю не будет ни мужчин, ни женщин, все люди будут, как ангелы, свободны от всякого вожделения. Между двумя точками истории, между раем земным и раем небесным, у женщины может быть лишь подобие стыдливости, смешанное со стыдом, ведь человеческая природа со времен Адама и Евы впала в грех.

Новый Завет выдвигает новый образ женщины, противопоставленный образу искусительницы Евы. Это Дева Мария, которая шаг за шагом искупает все грехи своей предшественницы. Ее покорность Богу противостоит непокорности Евы, ее скромность — чувству стыда и бесстыдства, обретенному после вкушения запретного плода. Когда архангел Гавриил приходит с Благой Вестью, «юная дева, столь стыдливая, столь чистая, столь непорочная, возлюбленная в своей девственности, спрашивает, как она может зачать, будучи девственницей», — пишет богослов Роберто Карачиоло в «Зеркале веры» (1495).

Этот мотив восходит еще к Амвросию Медиоланскому. Он пишет, что Дева Мария, воплощение чистоты и скромности, являет образец стыдливости: она даже не смеет ответить на приветствие ангела. Так и следует вести себя девушке, когда она оказывается один на один с мужчиной для Амвросия очевидно, что архангел Гавриил мужчина.

Искупление женщины возвращает стыдливость ее природе, падшей после первородного греха, и возвращает ей то достоинство, что было в земном раю. Эдемский сад некогда отверг «запятнанное одеяние», появившееся на человеке из-за Евы. Но как только в чреве Марии появился Христос в его человеческой природе, христиане оделись «новым одеянием», и земля возрадовалась, воссоединившись с Богом. «Сад вновь увидел образ Адама и принял его в свои объятия», — пишет Ефрем Сирин в «Гимнах о рае». Такая проекция самого чувства «не-стыдливости» на то место, что стало свидетелем грехопадения и, как следствие, утраты этого чувства, как нельзя лучше говорит о том, что в сознании первых христиан «не-стыдливость» тесно связана с раем.

Дева Мария вновь приводит на землю «истинную стыдливость» с воплощением Христа. Вспомним, что древнегреческий миф говорит о том, что богиня Стыдливость вознеслась на небо, когда окончился золотой век, но она вернется на землю вместе с ним. Для христиан это уже произошло, так как по меньшей мере одна женщина обрела ту невинность, что существовала до грехопадения. Ее девственная плоть не возбуждает вожделения, потому что она существует как бы еще до падения. Ее тело способно очищать сердца, так как она благоухает мирром и кедром, изгоняющими червей и змей. Ее девственность такова, что, «хоть она и самая прекрасная, ее никто никогда не вожделеет», — пишет Иаков Ворагинский.

Тема невожделенной плоти вводит в христианское сознание представление о стыдливой наготе, в которой некогда было отказано женщинам; иногда она принимает неожиданные обороты. На первый взгляд, при первом чтении средневековых произведений, образ Девы Марии кажется слишком эротизированным. Но так происходит потому, что «не-стыдливосгь», противопоставленная стыдливости, оказывается в чем-то похожа на бесстыдство. Подобным образом распущенные волосы на средневековых изображениях сближают девственницу и проститутку, Марию, матерь Иисуса Христа, и Марию Магдалину.

Эротизация Девы Марии находит свое крайнее воплощение в «Чудесах Богоматери» Готье де Куанси. Земная красота и земные наслаждения противопоставляются их небесным соответствиям. Один клирик обманул Деву Марию, так как оставил обеты и решил жениться на красивой девушке. Но Дева Мария воззвала к нему:

«Скажи мне, ответь мне! Где та, что лучше и краше меня? […] Разве ты не ведешь себя как глупец, если оставляешь ради другой меня, ту, что любила тебя и готовила тебе в небесной обители большое ложе, где твоя душа возлегла бы и вкусила бы блаженство?»

Многие из чудес, описанные Готье де Куанси, представляют Деву Марию как даму, достойную всяческой любви. Как далекая предшественница «Венеры Илльской» Проспера Мериме, она сгибает палец, на который юный клирик надел ей кольцо. Один монах чересчур много выпил, и она приходит ему на помощь, освобождает от дьявола, принявшего облик быка. Монах сожалеет, что она не может дойти с ним до постели, и она охотно идет к нему и даже поправляет ему подушку под головой. Как все светские поэты, Готье восхищается грудями дамы, они и материнские, и девственные. Некий больной должен пососать из них молоко, чтобы выздороветь. Но груди Девы непохожи на тяжелые груди кормящей матери. Один сарацин почитал образ Божьей Матери, но никак не мог решиться увидеть в ней истинную матерь Бога. Тогда она показала ему свою грудь, чтобы убедить в подлинности воплощения. Описание этого чуда у поэта очень эротизировано и создано по куртуазным канонам. «Вдруг на статуе появились две груди, такие славные, такие прекрасные, такие маленькие и такой хорошей формы, что можно было подумать, они принадлежат девушке. Из них вышел светлый елей и брызнул, как из источника».

Грудь Богоматери маленькая, как у девушки, и изобильная, как у матери. Она не объект вожделения. То, как пылко старается подчеркнуть это Готье, может вызвать улыбку. У него невинный взгляд, который видит сквозь покрывало стыдливости девственную грудь, совсем не такую, что в моде у женщин его времени.

Это совсем особая стыдливость, непохожая на стыдливость «дочерей Евы». Символ ее — тоже покрывало, но предназначение у него особое. Мария в разные моменты ее жизни изображается то с покрывалом на голове, как супруга, то без него, как девственница. Покрывало ее — это чаще всего синий плащ (мафорий), который, по античному обычаю, говорит о ее статусе замужней женщины. Но на покрывале есть три звезды — символ ее тройственной девственности: (до, во время, после Рождества). И если автор того или иного изображения хочет еще больше подчеркнуть ее девственность (особенно при изображении Девы Марии с младенцем), он позволяет покрывалу соскользнуть так, чтобы обнажились распущенные волосы, как у незамужних девушек. Именно так распознается тело, прикрытое невидимым покровом стыдливости, которое вызывает не вожделение, а почтение.

В видениях святой Бригитты, опубликованных в 1370 году, обыгрывается образ Марии в момент Рождества. На ней прозрачное платье, сквозь которое Бригитта видит ее девственное тело (благодаря этому Бригитта понимает, что действительно воочию видит чудо). В момент родов платье теряет прозрачность (из стыдливости и уважения к чуду). Тогда Мария распускает свои волосы, и они рассыпаются у нее по плечам, как у девушки.

Художники XV века, изображая Рождество, с удовольствием пишут Деву Марию с распущенными волосами. Она выглядит как девушка; ее невинность пощадил Иосиф, и она не надела знака принадлежности земному супругу, рождая ребенка от Отца Небесного. На ней прозрачное платье, не имеющее ничего общего с бесстыдными кисейными одеждами кокеток, так порицаемыми моралистами. Ее платье символизирует открытие того, что некогда было скрыто, а потом вновь открыто и распознано.

В видениях, приписываемых Ансельму Кентерберийскому, снятие покрова приобретает иной характер. Речь идет о Распятии. Он спрашивает у Марии, какую пытку претерпел Иисус, а она, не оставляя никаких сомнений на этот счет, снимает с головы платок, чтобы обернуть нагие чресла своего распятого сына. Так дважды в своей земной жизни Иисус оказывается укутан платком с головы матери: в момент рождения и в момент смерти. В изобразительном искусстве этот мотив не получил развития, однако прозрачная повязка на чреслах распятого напоминает скорее античный головной платок (velamen capitis), чем повязку (perizona) каролингских времен. (Например, на иллюстрациях Холькхемской Библии или Нюрембергского Часослова.) Прозрачность повязки на чреслах Христа, подчас вызывающая, также символизирует открытие и распознание плоти, но плоти окровавленной и измученной.

Хотя на картинах Распятия Христос укрыт платком с головы Девы Марии, сама она все равно изображена рядом с крестом с мафорием на голове. В этой сцене нет места идее девственности, потому что речь идет о Матери Скорбящей (Mater dolorosa). Только Магдалина, раскаявшаяся проститутка, может появиться в слезах у подножия креста с непокрытой головой. Голова Девы Марии покрыта или обнажена и покрыта снова? Покров на ее голове может быть символом откровения, особенно тогда, когда в готическом искусстве Центральной Европы она начинает изображаться с каплями крови, истекающими из ран Христа. Богоматерь принимает на себя, таким образом, роль Церкви, родившейся из тела ее сына и принявшей божественную кровь.

Некогда Августин в книге «О граде Божием» так определял сущность «нового закона», который Иисус принес в христианский мир: Ветхий Завет — это скрытый образ Нового, а Новый тем самым снимает покров с Ветхого, заново открывая его. Образ Августина часто использовался. Аббат Сугерий говорит о покрывале, которое носил Моисей на лице после бесед с Богом и которое надо было снять, чтобы обнажить суть божественного закона: «То, что Моисей скрывал [velat], Христос своим учением раскрыл [revelat]».

Но снять покрывало с головы женщины означало в Библии низвести ее до уровня крестьянки. Именно так, по словам пророка Исайи (Ис. 47:2), Бог наказывает деву Вавилонскую. Поэтому обнажить Церковь, как воплощение закона Христа, немыслимо. Символически Церковь на изображениях никогда не предстает обнаженной. Но рождается новая символика, которая в XII веке была сформулирована Гонорием Отенским (Августодунским). Теперь покров разделяет телесное и духовное, подобно тому, как небо прячет Бога от глаз мира. Но этот же покров и «раскрывает», так как он прекрасно украшен, подобно тому, как небо украшено драгоценными камнями — звездами. Только священникам и редким избранным дано увидеть то, что скрыто за этим покровом.

Как же различить, где тот покров, что скрывает (Синагога), и где тот, что раскрывает и распознает (Церковь)? В средневековой иконографии Церковь изображена с покрывалом на голове, а Синагога с повязкой на глазах или вуалью на лице. Новый закон постигаем и распознан, при этом он остается под покровом. Таким образом, христианин получает способность видеть скрытую истину, доступную только внутреннему взгляду.

В идеале это прекрасно, но, по словам самого Гонория, лишь очень немногие могут проникнуть за завесу видимого. Разумеется, те, кто, еще на земле как бы предвосхищают райскую стыдливость, удостаиваются получить тот чистый взгляд, что был у людей до грехопадения. Монастырь видится как образ небесного Иерусалима, и монах, который обитает в нем и носит на голове тонзуру в знак избранности, должен был бы глядеть на мир взглядом Адама. «Если бы ты был совершенным монахом, ты не смотрел бы на нас так, как обычно смотрят на женщин», — укоряет настоятельница монастыря одного из монахов, свернувшего с дороги при виде монахини. Тот, у кого идеально чистый взгляд, даже не различает, какого пола человек перед ним. Но приведенный выше случай говорит о том, что возможность такого взгляда — лишь иллюзия.

В сердцевине христианской нравственности лежат добровольность, искушение и эротизация взгляда. Отрицать их — значит навлечь на себя подозрения в ереси. Многие еретики тешили себя мечтой об обретенном рае. Наассеи, приверженцы одного из гностических течений первых веков, считали, что новый человек должен быть андрогином, а всякое деторождение — прекращено. Гностическое «Евангелие от Фомы», которое, возможно, написано приверженцами этого учения, именно так понимает наготу человека в Царстве Божьем: «В тот день, когда вы будете абсолютно наги, как дети, и наступите на свои одежды, вы увидите Сына Бога Живого. Для вас не будет больше страха».

Несомненно, здесь можно увидеть некий вариант Египетского Евангелия, в котором соединяется тема наготы и андрогина. «Соломон спросил, когда познают все то, о чем он говорит, и Господь ответил: когда вы повергнете себе под ноги одежду стыда и когда двое превратятся в одно, мужчина сольется с женщиной и станет ни мужчиной и ни женщиной». Обнажались ли ересиархи первых веков, опираясь на догматическое обоснование, как обнажались гимнософисты?

Христианские мыслители, такие, как Епифаний или Августин, говоря о ересях, утверждают, что именно так справляли свои мистерии адамиты, и безосновательно уподобляют их приверженцам Карпократа, которые на время оргий предоставляли в общее пользование своих жен. При этом Епифаний неосознанно сопоставляет их с теми, кто нарушает райское целомудрие. Зададимся вопросом, какова доля реальности и какова доля клеветы в этих памфлетах?

Малейшее отклонение от общепринятого раздражает чувствительность. В «Деяниях Фомы», которые Августин приписывал манихеям, появляется тоска по наготе без стыда. В «Деяниях Фомы» описывается новобрачная, которая на следующий день после брачной ночи осмелилась снять покрывало с головы. Этого было достаточно, чтобы вызвать всеобщее возмущение: новобрачной на следующий день после брачной ночи следовало бы скрывать свои чувства. Отец спросил ее: «Ты настолько любишь мужа, что больше не носишь покрывала?» Новобрачная ответила: «Я сняла покрывало разврата. Я не испытываю стыда, потому что все, что постыдно, ушло от меня». Брачный покров — это покрывало разврата, оно скрывает естественную наготу. Невинная плоть не нуждается в том, чтобы ее прикрывали. Заметим, что смелость женщины ограничилась обнажением лица.

Таким образом, не следует слишком доверять россказням Отцов Церкви, которые превращали тех, кто стремился к обретению изначальной райской наготы без стыда, в каких-то предшественников нудистов или либертенов. На самом деле они не предавались оргиям, в которых их обвиняли. Скорее всего, нагота входила в литургическую практику, и Епифаний и Августин упоминают о ней, говоря о чтениях и молитвах. Если это было так, то священный характер церемонии служил покровом стыдливости. В XIV веке в Савойе и Дофине секта тюрлюпенов, так же как и последователи Пикара во Фландрии в XV веке, попыталась повторить религиозную практику адамической чистоты. Они были осуждены за ересь именем Отцов Церкви.

Кроме богослужений у сектантов, священнодействие как покрывало стыдливости появляется еще в одном важном эпизоде христианской жизни — в крещении. В первые века христианства, как считает Андре Гендон, очевидно, существовало представление о «светящейся наготе» катехуменов, вызывающей в памяти райскую наготу Адама до грехопадения. Потом возникает обычай совершать крещение почти сразу после рождения, что снимает проблему неловкости от наготы, а с VIII века крещение совершается через окропление, что избавляет от необходимости полностью оголяться. Однако в средневековой литературе повествуется о крещении взрослых погружением в купель. Речь идет о сарацинах: в эпических «песнях о деяниях» христиане стремятся обратить их, а не уничтожать. Знаменательно, что чаще всего авторы описывают крещение сарацинок. Обнажаясь для крещения, они перестают быть объектом вожделения. Парадоксально, что при этом объектом грубого желания, ловушками для воинов, являются сарацинки не обращенные, но одетые. В эпической поэме «Фьерабрас» рассказывается, как сарацинка Флорипас, обратившаяся в христианскую веру, раздевается для крещения. Это описание не такое чувственное, как описание ее одежды, воздействующей на различные чувства и поражающей воображение; так, например, ее пояс утолял голод того, кто на него посмотрит. У обнаженной Флорипас тело белее летнего цветка, у нее «маленькие грудки», как это следует по средневековым канонам красоты, и при этом она менее желанна! «Можно утверждать, что нагота Флорипас во время крещения — это самая целомудренная одежда из всех, что до того носила сарацинка», — пишет Франсиска Арамбуру Риера в статье «Обнажение и одежда сарацинской принцессы в поэме “Фьерабрас”». Крещальная нагота — это «одеяние невинности», первоначальное одеяние Евы — Венеры в высшем воплощении.

Однако иногда при крещении не появляется покрывало невинности. Так, эпический герой Доон де Майанс, старик, при виде сарацинки, раздевающейся для крещения, чувствует, как под горностаевой шубой восстает его плоть. Сарацинка описана традиционно, как красавица с белокурыми волосами. Иногда для того, чтобы священник не обращал внимания, что крестит женщину, нужно вмешательство святого. Так произошло, например, с Кононом, настоятелем монастыря Пентукулы. Немецкая средневековая литература с этой точки зрения кажется более стыдливой. В «Арабеле» Ульриха фон дем Тюрлина героиню — Гибург — крестят в присутствии женщин.

Иногда в литературе появляется мечта о стыдливой наготе, более того, воскресающей, по подобию Христа, распятого нагим. В романе «Бедный Генрих» Гартмана фон Ауэ (написан ок. 1170 года) прокаженный Генрих принимает жертву молодой девушки, так как поверье гласит, что проказу можно излечить кровью девственницы. Но когда он видит ее, обнаженную, сквозь смотровую щель в стене, он отказывается от излечения и становится новым человеком. Исследовательница Даниэль Бушингер в работе «Нагота в некоторых средневековых немецких текстах» пишет: «Это происходит потому, что ее красота подобна красоте невинности до грехопадения. […] Очевидно, что нагота играет тут сакральную роль». Доказательством служит, что поэт ничего не говорит о том, что девушке стыдно быть раздетой.

Итак, достойную женщину, святую нематериальное одеяние прикрывает надежнее, чем обычная одежда бесстыдницу. «Достойная женщина, коей Бог даровал великую и подлинную стыдливость, как бы одета в одежды из золота, жемчуга и драгоценных камней. А та, у кого нет стыдливости, всегда идет словно голая», — пишет король Санчо IV Кастильский.

Может быть, женщина, на которую смотрят настолько отвлеченно, приобретает своего рода «фиктивное лицо» (persona ficta), подобно тому, как у королей с XII века появляется «двойное тело», о чем пишет Эрнст Канторович в работе «Два тела короля. Исследование политической теологии Средних веков». Мы не будем смешивать в одно то, как виделось тело короля и тело женщины в Средние века, но заметим, что и то и другое соотносится с покровом на дарохранительнице, разделяющим земное и небесное.

«Доподлинно стыдливая» женщина, обладающая «фиктивным лицом», может быть лишь святой. Для других компромиссом остается стыдливость-стыд. В классическую эпоху женская стыдливость будет реабилитирована, но ее станут связывать с женской слабостью, что несколько ограничит ее переоценку. В XIX веке стыдливость обретет свои истинные масштабы, ибо о ней станут говорить, как о высшей добродетели. Любопытно, что в это же время некоторые авторы станут рассматривать стыдливость как добродетель мужскую.