О женской стыдливости

— Нравится ли вам, когда из-под джинсов выглядывают стринги или резинка мужских боксеров?

— Ну разумеется, нет. (Смех.) Возможно, это и смотрится потрясающе на молодой и симпатичной девушке, но, очевидно, лишь в исключительном случае.

Это замечание Шанталь Тома — женщины, занимающейся производством дамского белья, — высказанное ею в интервью журналу «Мигрос магазин» 4 августа 2008 года, в то время, когда во Франции обсуждают, не запретить ли носить паранджу. Оно отражает всю сложность такого понятия, как стыдливость, в мире, где многообразие культур и ускорение темпа жизни сталкивают между собой противоположные тенденции восприимчивости всего того, что касается вопросов пола и сексуальности. Молодое поколение, которое носит джинсы с заниженной талией и соблазнительное нижнее белье, не считает неприличным выставлять напоказ частичку своего интимного мира, но оно бурно реагирует на двусмысленное замечание или жест, поскольку молодые люди также чувствуют сексуальную агрессию со стороны других. Стыдливость людей старшего поколения основана на чувстве эстетизма: человек с несовершенным телом не может позволить себе носить смелую одежду, как у моделей на подиуме. Это архаичное суждение: люди кажутся сами себе «малорослыми, сутулыми, тощими и безобразными», — именно так мадемуазель Кино в 1750 году определила причину происхождения стыдливости. С тех пор изменения коснулись главным образом художественного оправдания наготы, укоренившегося в умах людей начиная с XIX столетия: если раньше эстетика оправдывала наготу, то отныне нагота запрещена из-за уродства. Концепция стыдливости, однако, остается той же самой: она связана скорее со стыдом, чем с уважением и зависит от взгляда другого человека. Представители нового поколения, наоборот, желают преодолеть стыд во имя уважения самих себя, своего тела, своих убеждений. Они отвергают значение постороннего взгляда: как выглядывающие из-под джинсов стринги, так и паранджа могут принадлежать людям со схожей ментальностью, если ношение такой одежды является результатом их свободы выбора. За последние полтора века в сознании людей произошли глубокие изменения в отношении стыдливости, особенно ярко это проявилось за последние двадцать лет. Чтобы понять их суть, нужно проследить, какие потрясения случились в прошлом.

Один из таких переломных моментов имел место в период 1750–1775 годов, когда появился миф о «добром дикаре» и предполагаемой сексуальной свободе на Таити. Это была трещина космического масштаба в представлении об абсолютной стыдливости, существовавшем в ту пору: размышления о ее происхождении привели к синтезу с медицинской теорией, согласно которой женская стыдливость и кокетство играют вспомогательную роль в сексуальной жизни людей. Такое телеологическое видение интересовала лишь конечная цель, а сами рассуждения иногда страдали излишней наивностью, как, например, объяснения доброго доктора Панглоса, демонстрирующего, что нос нужен для того, чтобы поддерживать очки. В ту эпоху считалось, что стыдливость — это женская черта, поэтому врачи и философы были удовлетворены тем, что оправдали ее появление в истории человечества.

Вторая трещина — временная, и затрагивает она постдарвинистское поколение (1874–1914), которое считает, что уже недостаточно искать оправдание стыдливости только в истории человечества: нужно принять во внимание животное начало человека и даже его чувств. В этих все более и более сложных теориях мало что остается от прежних концепций, стыдливость пытается спасти хотя бы главное, но она не сможет устоять перед потрясениями, которые испытывает сознание западной цивилизации. Отныне общество должно следовать иными путями. Во-первых, это психоанализ, для которого больший интерес представляет история индивида, а не история всего человечества, а во-вторых, идеализм, который различает чувство стыдливости, присущее только человеку, и стыдливое поведение, связанное с происхождением человека от животных.

СПОРЫ О ПРОИСХОЖДЕНИИ

Продолжая рассуждать о наготе в первобытных культурах и об относительности понятия стыдливости, следует сказать, что информацию на эту тему западный мир получает не от путешественников или миссионеров, а от этнологов — людей, лишенных каких-либо предрассудков религиозного или философского характера. Отчеты научных экспедиций изобилуют выразительными рассказами, а литографии, фотоснимки в книгах по этнографии и коллекции почтовых открыток приумножают количество изображений наготы без каких-либо комплексов. Люди видят все это в естественном виде, in naturalibus, на выставках «негритянских деревень» или в разъездных «человеческих зоопарках», имевших грандиозный успех начиная с 1874-го и заканчивая 1932 годом. Об этом рассказывает Франсин Барт-Делуази в своей книге «География наготы».

Статус мужчин и женщин, выставленных напоказ перед любопытной западной публикой, двусмыслен. Поскольку они являются объектами научных исследований, то по отношению к ним совсем необязательно соблюдать необходимые приличия: те, кого шокирует вид обнаженной женщины на сцене кабаре, спокойно относятся к демонстрации чернокожих туземок с неприкрытой грудью на арене цирка. Лишенные какого-либо эротизма, как животные, они не заставляют краснеть даму. На гравюрах журнала «Иллюстрасьон», выполненных для Всемирной выставки 1889 года в Париже, изображены элегантные женщины в кринолинах, с одинаковым интересом посещающие павильон племенных животных и хижины деревни дикарей. И все же такие выставки, как никогда ранее, пробудили эротическое воображение Запада: полинезийка, одалиска из гарема, провокационная мавританка вызвали у мужчин повышенный интерес, в то время как женщины поддались мифу о сексуальной силе чернокожих мужчин. Различие реакций мужчин и женщин показательно. На фотографиях положение тел темнокожих женщин естественно, что только усиливает эротический заряд белых женщин, принимающих томные позы. Для мужчины этническая близость делает тело женщины доступным, абсолютно сохраняя при этом дистанцию экзотизма, чтобы успокоить чувство стыдливости. Такую точку зрения высказывает Жиль Бётч в работе «Мавританка с обнаженной грудью: воображаемая колониальная эротика на почтовых открытках» (1993). Напротив, для женщины сверхмужчина с темной кожей остается образом недоступным. Она мечтает, скорее, о Тарзане — английском лорде, вернувшемся к первобытному образу жизни.

В результате этого двусмысленного увлечения экзотической наготой в целомудренном обществе времен Прекрасной эпохи произошла переоценка тела. Появились естественная гимнастика Жоржа Эбера, миф о Тарзане, внезапная мода на загорелую кожу, немецкая «культура свободного тела» (Freikörperkultur), французский натуризм. В работах, посвященных проблеме стыдливости, обязательно приводится целый список племен и народов, для которых это понятие кажется незнакомым или подчиняется иным правилам.

Некоторые ученые придерживаются классического тезиса эпохи Просвещения, согласно которому стыдливость возникла вследствие ношения одежды Именно с этой точки зрения немецкий социолог Эрнст Гроссе в работе «Начала искусства» (1894) объясняет назначение набедренных украшений австралийских аборигенов. Ношение набедренной повязки отнюдь не свидетельствует о природном характере стыдливости: украшения вешаются на пояс только для танцев: выходя замуж, девушки снимают передник, который носили раньше. Что касается замужних женщин, они надевают пояс из перьев, чтобы предаваться откровенным танцам, возбуждая присутствующих зрителей. Таким образом, одежда предназначена лишь для того, чтобы привлечь внимание к половым органам, а не для того, чтобы их скрыть. Постоянное ношение одежды порождает стыдливость и объясняет, почему отныне возбуждает нагота, а не одежда. Если говорить о чувстве стыда вне сексуального контекста, то оно возникает, когда человек нарушает социальные нормы, и в основе этого чувства лежит инстинкт раненого животного: когда от женщины из коренного племени, живущего на Аляске, требуют вытащить диск, украшающий ее губы, она испытывает такое же чувство неловкости, как и европейская женщина, обнажающая свою грудь.

Эта гипотеза находит объяснение с точки зрения физиологии в работе итальянского ученого Джузеппе Сержи «Эмоции» (1894): эмоции порождают в спинном мозге ощущения удовольствия и боли, которые распознаются головным мозгом. Стыдливость естественным образом связана с центром сексуальных эмоций. Если верить гипотезе Гроссе о том, что стыдливость возникла в результате ношения одежды, то в привычке людей прятать от чужого взгляда отправление своих естественных нужд также проявляется чувство стыдливости по отношению к половым органам, которые совмещают в себе как репродуктивную, так и выделительную функции.

В те же годы появляется экспериментальная психология Теодюля Рибо, основы которой изложены в его работе «Психология чувств» (1896). Цель автора — понять, как рождаются эмоции, проходя через несколько стадий, от простых — к сложным. Ученый выделяет три таких стадии: эволюция, остановка в развитии, комбинация. С этой точки зрения стыдливость представляет собой «бинарную комбинацию, разложимую на две примитивные эмоции: self-feeling (самолюбие) и страх». Физически она проявляется аналогично родственным эмоциям, в основе которых тоже лежит страх (стыд, робость, скромность): происходит внезапное покраснение лица вследствие временной парализации нервов, отвечающих за сужение сосудов, что компенсирует учащенное сердцебиение. Согласно этой теории, стыдливость — это не врожденный инстинкт, а приобретенное чувство, отсутствующее у детей и некоторых примитивных народов.

Наряду с этой традицией, берущей начало в эпохе Просвещения, появляется и другое направление, которое ближе к идеям французского мыслителя Жан-Жака Руссо. Его приверженцев интересуют формы стыдливости, которые наблюдаются у первобытных людей. Если женщина не носит одежду, она подчиняется абсолютному закону, определенному медицинской целесообразностью: женская стыдливость — это естественный процесс, необходимый для воспроизводства. В отчетах об экспедиции на мыс Горн в 1882–1883 годах ученые-этнологи Иадес и Деникер сообщили о том, что, хотя жители Огненной Земли постоянно ходят обнаженными, в их культуре есть стыдливость. Она проявляется в их манере поведения: когда взгляд постороннего человека фиксируется на их гениталиях, они краснеют, а когда кто-то фотографирует женщин, они прикрывают свои половые органы, хотя обычно демонстрируют их без всякого стеснения. Эти данные приводит Хавелок Эллис в своей работе «Исследования на тему сексуальной психологии, т.1. Стыдливость, сексуальная периодичность самовлюбленность» (1908). Таким образом, в дискуссии на эту тему возникли новые аспекты проявления стыдливости, которые могли бы ускользнуть от наблюдений простых путешественников. Так, согласно Пьеру Тибергену, в некоторых африканских племенах люди ходят обнаженными, но мужчины разговаривают с женщинами, только находясь у них за спиной, а Ла Весьер замечает, что мужчина никогда не наступит на циновку, на которой сидит женщина. Хавелок Эллис пишет, что в некоторых племенах Бразилии, несмотря на то что женщины ходят обнаженными, они настолько стыдливы, что невозможно определить, в какой момент у них месячные. Женщины из племен австралийских аборигенов разрешают фотографировать себя обнаженными, но отходят в сторону, чтобы снять одежду, и т. д.

Аналитические исследования, зачастую опирающиеся на одни и те же примеры, интерпретируют их по-разному, поэтому выводы, сделанные на их основе, иногда кажутся несовместимыми. И все же у авторов всех этих работ есть общие идеи: стыдливость имеет отношение к полу, она часто проявляется у женщин и связана с сексуальным поведением, которое может быть стеснительным или вызывающим. Репродуктивные органы теряют свою нейтральность, когда на них направлен взгляд другого человека или когда они подчеркнуты одеждой. На этом основании Хавелок Эллис определяет стыдливость как «почти инстинктивный страх, который вынуждает индивида прятаться и который обычно напрямую связан с половыми процессами». Ученый отмечает, что стыдливость «сильнее выражена у женщин, и с точки зрения психологии ее можно рассматривать как главный вторичный признак женщин. Для нормального среднестатистического мужчины женщина, у которой отсутствует этот вид страха, не является сексуально привлекательной»,

Однако некоторые задаются вопросом: «Может быть, мужчина более стыдлив, чем женщина?» Действительно, на мужской одежде нет декольте, кроме того, известны случаи, когда миссионерам с трудом удавалось заставить женщин прикрываться. «Нормальный мужчина редко демонстрирует свою наготу женщине открыто и бесстыдно, — пишет Джузеппе Сержи в работе “Эмоции”, — тогда как нормальная женщина не считает непристойным полностью обнажаться перед мужчиной, которому она принадлежит». Спенсер отмечает, что у рас, находящихся на низших стадиях развития, одежду носит только мужчина. Селин Рену ссылается на то, что женщины с гордостью предпочитают носить туалеты, обнажающие тело. Кроме того, мужчины не любят, чтобы их лечила женщина-врач, тогда как женщины не испытывают никакого стеснения, раздеваясь перед врачом-мужчиной. Эти наблюдения довольно оригинальны с точки зрения истории стыдливости, и все-таки выводы, сделанные на их основе, тоже не свободны от традиционных предрассудков.

Любопытна, но симптоматична теория Селин Рену из Льежа (1840–1928), основательницы Общества неософистов и директора «Научного журнала для женщин». В своей работе «Сравнительная психология мужчины и женщины» (1898) она высказывает мнение о том, что стыд является естественным чувством для юноши в пубертатный период. Он лучше, чем девочка, осознает физические изменения, происходящие с его внешними половыми органами, он ощущает вину, особенно «в тот момент, когда из него извергается элемент жизни». Еще сильнее это смущение проявляется перед женщиной, и этим объясняется изобретение одежды. Это чувство может перерасти в боязнь открытого пространства (агорафобию) или нелюдимость (мизантропию), а если затронут мозговой баланс, то юноша может дегенерировать. В образовательных учреждениях эта проблема не слишком бросается в глаза по причине соперничества между мальчиками, поэтому может создаваться впечатление, что молодые люди остаются смелыми. «Это социальное лицемерие!» — заявляет Селин Рену.

Чтобы избежать чувства стыда, мужчина проецирует его на женщину, изобретая стыдливость. «Стыдливость — это мужское чувство стыда, примененное к женщине», «насилие над ее полом». Считая, что женщина подчиняется тем же самым законам, он приписывает ей сексуальный стыд, которого сама она не испытывает. Таким образом, психология полов в процессе эволюции человека переворачивается с ног на голову, приводя ко «лжи, соответствующей своему времени». В этой работе, прославляющей женский пол, автор пытается продемонстрировать, что мужчина, испытывая зависть к женскому совершенству, во все времена пытался «помешать женщине в ее развитии». Книга написана в необычной манере, в виде тезисов, но именно в ней впервые поставлен основной вопрос, предвосхитивший на целый век новое философское видение: «Не потому ли женщины стыдливы, что такими хотят видеть их мужчины?»

Существует огромное множество концепций, опирающихся на многочисленные исторические и географические исследования. Зачастую они противоречат друг другу, вплоть до того, что ставится под вопрос сам догмат о женской стыдливости. Но это возражение лишь кажущееся, а приводимые аргументы не выдерживают серьезного критического анализа. Женщина отказывается от одежды, которую навязывает ей миссионер, считая, что эта необычная материя привлечет внимание к ее половым органам. В этом проявляется ее стыдливость, но она отличается от чувства, к которому привык миссионер. Женское декольте отвечает другой иерархии стыдливости между двумя палами: никогда низ тела у мужчин не подчеркивался так явно, как гульфиками в XVI веке или облегающими панталонами во времена Наполеона. Эти, внешне противоположные, тезисы о мужской и женской стыдливости сближает то, что в них обоих признается ярко выраженная сексуация этого чувства. Сторонники женской стыдливости, однако, должны найти другие аргументы, как никогда более впечатляющие.

Самый эффективный способ подтвердить естественный характер стыдливости — это обнаружить ее корни в мире животном… или мире растительном. Следовательно, она должна быть связана либо с табу на кровосмешение, либо с законом Дарвина об отборе сильнейшего самца. Антропологи обладают таким же хорошим воображением, как и этнологи. Их теории тоже противоречивы, но все они имеют два общих параметра, которые однажды уже подверглись угрозе со стороны философов: стыдливость универсальна и является характерной для женского пола. Напротив, два других параметра, считавшиеся непреложными с античных времен, теперь поставлены под вопрос. Стыдливость больше не связана ни со стыдом, ни со взглядом другого человека, поскольку она первична по отношению к сознанию и основана на инстинкте, а не на чувстве.

Философов уже давно привлекала идея найти объяснение поведению людей с этой точки зрения. Дидро в книге «Дополнение к путешествиям Бугенвиля» рассуждает о слабости особи мужского пола сразу после оргазма. Именно это делает его уязвимым, отдает его во власть хищника, поэтому он предпочитает прятаться, когда предается любовным утехам. Стендаль в своем трактате «О любви» подхватывает эту мысль, наблюдая за поведением хищных птиц: они беззащитны в момент, когда погружают голову в воду, поэтому из осторожности они прячутся. Такова естественная природа стыдливости. Наследник философов, Стендаль видит в этом «урок», «закон, дитя цивилизации»: это рациональная стыдливость, разумный компромисс между двумя гипотезами: природной и культурной. Именно такое представление о стыдливости будет долго оставаться в общественном сознании, до тех пор, пока люди будут читать Дидро и Стендаля. В их книгах речь идет не о том, чтобы попытаться найти корни поведения человека в мире животных, а о том, чтобы отыскать точку сравнения, позволяющую открыть законы природы, которым должны были подчиняться первобытные люди. Впрочем, ни тот ни другой не ограничивают себя лишь одной концепцией, представляя и иные объяснения стыдливости. И если Дидро разрабатывает новые гипотезы, то Стендаль в главе, посвященной проявлению стыдливости в любви, проводит синтез уже существующих теорий, подчеркивая, что «если бы эту главу написала женщина, в ней было бы намного меньше неопределенностей».

Проявление животного и человеческого в поведении живых существ отмечают и другие авторы, предшественники Дарвина. Адольф Гарнье в книге «Сравнительные психология и френология» (1839) считает, что у слона, кошки, обезьяны тоже можно увидеть проявления стыдливости в их попытках скрыться в темном месте или уединиться во время совершения некоторых действий. Самка мартышки, как и женщина, никогда не ведет себя вызывающе в сексуальном плане по отношению к особи мужского пола и прикрывается рукой. Но если стыдливость в поведении животных и допускает возможность объяснить ее природным происхождением, то существует риск недооценить этот «нежный цветок», присущий особям женского пола. Автор расставляет лирические акценты, объясняя, как этот цветок стыдливости распускается «без чужеродного семени, лишь благодаря целомудрию земли»… или как он увядает «под влиянием дурного воспитания, плохих примеров или всепоглощающей страсти». Сравнение с животным отнюдь не препятствует тому, что человек может обладать специфическими чертами, которые подчеркивает френология (псевдонаука о связи психики человека со строением поверхности черепа). По мнению Гарнье, основатель этой науки Франц Йозеф Галл не сумел осознать, что центр стыдливости находится «во фронтальной части черепа рядом с областями, отвечающими за наслаждение красотой и за страдание от физического уродства». И вот мы уже спокойны относительно возвышенности чувства.

Для того чтобы развить идею животной стыдливости, нужно выйти за рамки видов. Постдарвинисты рассматривают животных не просто как точку сравнения с человеком, а как этап в развитии человеческих чувств. Это настоящий переворот в подходе к пониманию стыдливости. Книга Дарвина «Происхождение человека» (1869) была переведена на французский язык только в 1876 году. В ней он исследовал проблему появления у человека нравственного сознания, связав его с инстинктом способности жить в социуме — инстинктом общительности. Представляя собой социальное животное, наделенное разумом, человек сумел развить это чувство, существовавшее в зачаточном состоянии в животных инстинктах.

Страх порицания является составной частью симпатии — социального инстинкта, которым обладают и животные, но он проявляется у них в других формах. Именно он заставляет их издавать сигнал опасности, чтобы спасти свое стадо или стаю. Подчиняясь подобному инстинкту, человек, даже находясь в одиночестве, испытывает беспокойство по поводу того, как отнеслись бы к его поведению соплеменники: с одобрением или с осуждением. В зависимости от этого он чувствует радость или боль. Когда человек действует, руководствуясь лишь своими собственными желаниями, а потом соотносит испытанное им удовлетворение со своими социальными инстинктами, он чувствует стыд и принимает решение в будущем вести себя по-другому. «Вот что такое совесть, которая выходит из тени и служит нашим проводником в будущее». Но все вышесказанное относится лишь к собственному племени: человек не испытывает никакого чувства стыда, проявляя враждебность к чужакам. Помимо инстинкта социальной симпатии на поведение человека влияет страх или чувство уважения по отношению к одному или нескольким богам.

Согласно Дарвину, позже этот страх порицания начинает проявляться и в сексуальной сфере. Крайнее распутство — совсем не повод для стыда в первобытном обществе, но после вступления в брак ревность мужчины требует от женщины целомудрия, постепенно это требование начинает распространяться на незамужних женщин и порождает отвращение к непристойному поведению. Даже если нам кажется, что стыдливость — естественное и врожденное качество, по существу, оно является современным. Дарвин остается на позициях традиционной философии, согласно которой стыдливость — сравнительно недавнее приобретение человечества, и она является его отличительной чертой, поскольку основана на совести, которой животные лишены. Кроме того, стыдливость является признаком культуры, поскольку она связана с возникновением брачных отношений. Здесь речь идет о женской стыдливости, порожденной мужской ревностью: именно на этом основании Шелер, ссылаясь на теории последователей Дарвина, назовет стыдливость мужским качеством, внушенным женщинам. Стыдливость в таком понимании не менее естественна, потому что основана на социальном инстинкте, общем для всех животных, живущих в сообществах. Впрочем, как считает Дарвин, нравственные чувства появились бы и у животных, если бы их умственные способности были развиты так же хорошо, как у людей.

Можно сказать, что это примирительная позиция, которая объединяет традиции эпохи Просвещения с революционной идеей о преемственной связи между животными и людьми. Привычки — приобретенные или унаследованные — позволяют человеку подавлять свои инстинкты или совершенствовать их благодаря образованию и религии. Современники Дарвина испытали потрясение из-за того, что в его теории самые прекрасные из добродетелей были низведены до уровня животного инстинкта, но их успокоило то, что его концепция обеспечила твердую основу возникновения морали. В противоположность «производной морали», опирающейся на эгоизм или поиски счастья, мораль, по Дарвину, основана на импульсах инстинкта или привычки, и поэтому она не требует удовольствия. Она появляется сначала по отношению к своим близким, соплеменникам, и постепенно распространяется на незнакомых людей, на народ, на человечество в целом.

Франция открыла для себя Дарвина благодаря его более поздней работе «Выражение эмоций у человека и животных» (1872), переведенной на французский язык в 1874 году. В ней четко определены душевные состояния, которые заставляют человека краснеть: это стыдливость, застенчивость и стыд. Причиной всех этих состояний является внимание, которое человек обращает на самого себя (самолюбие), это чувство, порожденное рефлексивным сознанием. Но одного лишь чувства самолюбия недостаточно. «В полном одиночестве даже самый чувствительный человек не испытывает никакого волнения относительно своей внешности». Для того чтобы мы покраснели, необходим взгляд другого человека, заставляющий нас испытывать «беспокойство по поводу того, как он оценивает нашу внешность». Когда мы считаем, что на нас кто-то смотрит, наше внимание концентрируется на наиболее заметной части тела — лице, и наши капилляры расширяются. Если мы краснеем от комплимента, то стыдливость принимает форму скромности (humility), она также может предотвратить непристойные действия или осудить их, во всяком случае по законам приличия.

Отныне речь идет уже не о нежном цветке женской стыдливости, а о животном поведении, облагороженном и усовершенствованном различными социальными законами. Эта теория утверждает превосходство приличия над стыдливостью, что находит свое выражение в законодательстве XIX века. Быть может, в эпоху, когда Франция создала сеть школ обязательного светского образования, это и неплохо. Смогут ли гусары республиканской армии пробудить стыдливость у молоденьких девушек? Жан-Мари Гюйо, профессор, преподающий теорию Кондорсе, и переводчик работ древнегреческого философа Эпиктета, убежден в этом. Две его работы, опубликованные незадолго до его смерти в возрасте тридцати трех лет, оказали большое влияние на умы современников: «Очерк о морали без принуждения и наказания» (1885) и «Будущее без религии» (1886). В них он ставит цель — понять, сохранится ли добродетель в мире, где религия приходит в упадок: в этом случае стыдливость больше не может быть связана с религиозностью. Гюйо даже упрекает религию за то, что она не проявляет уважения к стыдливости (например, во время исповеди или при чтении Песни Песней) или, наоборот, преувеличивает ее значение, переводя ее в разряд мистических чувств.

Гюйо верит в теорию Дарвина о половом отборе: если отношения между особями, принадлежащими определенному биологическому виду, основаны не на здравом смысле, а лишь на простом женском желании, то такой вид влачит жалкое существование. К счастью, существует препятствие в виде стыдливости, которую может победить лишь сильное влечение: для этого достаточно, чтобы желанный мужчина обладал каким-нибудь выдающимся достоинством, которое будет передано этому виду. Иначе говоря, женщина выбирает самого лучшего мужчину, чтобы иметь от него хороших детей. Другое преимущество стыдливости состоит в том, что она заставляет уважать женщину перед лицом опасной и неукротимой мужской силы.

Последователи Дарвина сделали шаг вперед: стыдливость больше не рассматривается только как эволюция животного инстинкта. По их мнению, она возникает еще до появления сознания. Подобных теорий в начале XX века существует множество. «Парады животных» в работах предшественников вдохновили таких ученых, как Холл, Аллен и Гробе. Немецкий психолог Карл Гроос в своей работе «Игры людей» (1899) сравнивает «стыдливую сдержанность женщины» с поведением самок у птиц. Отказывая самцам в совокуплении, они, с одной стороны, вынуждают тех вести себя более настойчиво в любви, а с другой — заставляют их прилагать усилия по соблазнению, для чего самцы используют яркое роскошное оперение, брачные танцы и т. д. Так и в мире людей: не будь женской стыдливости и неприступности — ни один поэт не чувствовал бы необходимости воспевать идеальную любовь. Хавелок Эллис верит в то, что совокупление вне периода спаривания запрещено. Каждый, кто наблюдал поведение нетечной суки, когда к ней, весело помахивая хвостом, приближается кобель, может отметить, что она проявляет стыдливость. Но у людей ко всем этим женским опасениям предшественников человеческого рода добавляется целый ряд страхов, присущих только людям. Эти страхи имеют социальное происхождение и являются общими как для мужчин, так и для женщин: бдительность во время контактов, отвращение к выделительным функциям, страх магического влияния половых признаков. Не забудем упомянуть сексуальную привлекательность лобковых украшений, которые, в свою очередь, подчеркивают чувство стыдливости. Итак, для того, чтобы объяснить развитие инстинкта, унаследованного из животного прошлого человечества, на помощь были призваны все существовавшие в то время теории.

Таким образом, среди философов распространяется идея, что тот вид женской стыдливости, который возник еще до появления человека как вида, носит рудиментарный характер, тогда как настоящая стыдливость появилась в результате развития человеческой цивилизации. Действительно, проявления примитивной стыдливости, в отличие от настоящей, по мере развития культуры, становятся все слабее и уступают место игре более утонченной. «Это, скорее, очарование жизни, а не фундаментальный социальный закон». Однако Эллис не верит в то, что стыдливость со временем может исчезнуть совсем, потому что от является основным элементом искусства любви.

А теперь, преодолев барьер сознания, почему бы не попытаться представить себе, что стыдливость существует и в мире растений? Русский ботаник, зоолог и философ Константин Мережковский с легкостью увидел ее в «фартуке», которым некоторые сорта орхидей защищают свои тычинки, чтобы избежать самооплодотворения. Обобщая вышесказанное, можно сделать вывод, что табу на кровосмешение побуждает женщин сторониться мужчин, ведь мужчины, находящиеся ближе всего к ним, — это члены их семьи. Такое поведение защищает людей от «ужасной скученности, которая царила бы в их семьях, если бы никакой стыдливости не существовало», — пишет он в своей работе «Происхождение стыдливости, антропобиологическое исследование» (1919).

В который раз, вспоминая о первых днях своего брака с Вилли, Колетт снова и снова удивлялась мудрости той милой девушки, которая не могла отказаться от «простого удовольствия быть самой собой». Не меньше ее удивляло и то, как запросто она вложила свою руку «в его волосатую лапу» и подставила губы «жадным и отчаянно конвульсивным поцелуям». Стыдливость молоденькой девушки — это лишь слабая преграда:

«Всего за несколько часов мужчина без зазрения совести превращает неопытную девочку в настоящую распутницу, которая не гнушается ничем. У меня никогда не было затруднений, связанных с отвращением. Лишь позже возникло препятствие — приличие. Раньше я писала: “Чувство собственного достоинства — это недостаток мужчины”. Теперь бы я сказала, что “отвращение — это вовсе не женская слабость”», — рассуждает Колетт в книге «Мои уроки».

Здесь идет речь о двух источниках стыдливости, которые Цицерон определяет как искушение и отвращение. Колетт отвергает оба. Первый, который так долго приписывали женщине, представляет собой не более чем иллюзорную преграду в силу своей условности и благодаря незнанию. Второй, как говорит Колетт, несвойствен женщинам. Она воспроизводит здесь идеи своего времени. Свободная женщина начинает задаваться вопросом, не является ли стыдливость мужским достоинством, удобным для того, чтобы держать женщину подальше от соблазна.

На стыке XIX и XX веков наиболее привлекательными казались два тезиса, объясняющие природу стыдливости. На первый взгляд противоречивые, они основываются на одних и тех же предубеждениях. Согласно одним, животные инстинкты приняли настолько разные обличья, что некоторые обычаи кажутся нам неприличными. Согласно другим, разнообразие обычаев доказывает, что стыдливость была придумана людьми. Чтобы разграничить эти два источника стыдливости, некоторые философы представляют себе, что она состоит из двух компонентов: естественной стыдливости и стыдливости социальной. Это ведет к установлению иерархии в поведении: физиологическая животная стыдливость (когда женщина избегает мужчины) более архаична, чем анатомическая человеческая стыдливость (стыд наготы).

Стыдливость животная связана с желанием, а поэтому — со взглядом другого человека и взглядом на другого человека. Она является женской по своей природе. Вторая стыдливость, развившаяся в процессе цивилизации, долгое время казалась условной, и философы пренебрегали ею. Она представляет собой приличие или благопристойность, и в философии ее противопоставляют законам природы. Чтобы реабилитировать эту стыдливость, XIX век спорадически связал ее со взглядом человека внутрь себя и с осознанием того факта, что он отличается от животных. Вследствие предубеждений, господствующих в обществе во времена Прекрасной эпохи, эта высшая форма стыдливости приписывается мужчине.

Так, Соломон Рейнах, приверженец этнической психологии, сном снизывает стыдливость с запретом на кровосмешение. В своем исследовании «Запрет на кровосмешение и чувство стыдливости. Культы, мифы и религии» (1905) он отказывается от спиритуалистических теорий, идеи которых разделял в юности. Стыдливость представлялась ему «стигматом примитивного грехопадения», «бесконечным проклятьем низших высшими, неразумных разумными, криком стыда несвободной души, которая понимает, что она ответственна за неизбежность чувств, испытываемых ею». Эволюция его взглядов характерна для двойственного подхода к понятию стыдливости во времена Прекрасной эпохи. С одной стороны, есть те, кто изучают поведение животных и человека, а с другой — те, кто занимаются изучением чувств.

Согласно Ницше, человеческое существо занимает промежуточное положение между природным состоянием, которое оно делит вместе с миром животных, и состоянием духовным, которое приближает его к Божественному миру. Поэтому человек представляет собой «мост» между животным и сверхчеловеком. На первый взгляд концепция стыдливости у Ницше кажется парадоксальной. Это объясняется тем, что он делит распространенное в то время понятие стыдливости на две составные части. Женщина для него остается на стороне природы, и философ разделяет отвращение своих современников к грязной реальности. «Когда мы любим женщину, мы иногда испытываем ненависть к природе, вспоминая обо всех этих отталкивающих естественных процессах, которым подвержена каждая женщина», — пишет он в книге «Веселая наука» (1882,1887). Физиология кажется ему осквернением любви, «мерзостью, гнусностью, кощунством против Бога и любви». Чтобы сохранить любовь, нужно прятать неприличие, спасать мечту: такова роль художника. Для него, «желающего возвыситься над бренным миром», женщины представляют собой настоящую западню, они — как «парусные суда», которые кажутся мирными и тихими лишь издали. Восстановить с помощью искусства дистанцию, уничтоженную любовной близостью, — вот в чем заключается роль мужской стыдливости.

Если в былые времена женщинам сумели навязать стыдливость, то современная эмансипированная женщина отказалась от нее, и это свидетельствует о том, что стыдливость по своей сути была мужским достоинством, а не женским: только страх перед мужчиной до настоящего времени обуздывал «нескромность и низость» женщины. Перестав бояться мужчины, она «теряет свою стыдливость», а следовательно, и хорошие манеры. Короче говоря, «грядет разочарование в женщине», и, как следствие, разочарование в Европе, пишет он в работе «По ту сторону добра и зла» (1886). В этом смысле стыдливость (Sham) — это страх, который должна была бы испытывать женщина, показывая свою истинную натуру: педантичную, мелочную, поверхностную; это страх, вбитый ей в голову мужчиной, страх, исчезающий вместе с эмансипацией женщины. Стыдливость для нее — всего лишь покров приличия (pudendum), скрывающий под собой глубинную правду, суть которой в том, что женщина воспринимает жизнь весьма поверхностно.

Однако то же самое слово (Sham) обретает и иное значение. В своей книге «Человеческое, слишком человеческое» (1878) Ницше доводит до крайности сакрализацию стыдливости: «Стыдливость (Sham) существует везде, где есть “тайна”». Это понятие религиозного характера, это священный адитон (греч. недоступный — святая святых храма, куда могли входить только священники), божественное право, закрытая область, доступ к которой запрещен. А следовательно, и королевская власть, являясь Божественной по своей сути, исполнена таинства и стыдливости. В любовной сфере половые отношения — это адитон зрелого возраста, который скрывают от детей. И теперь граница проходит не между полами, а между людьми разного возраста. И в данной работе Ницше речь идет не о стыдливости женщины, а о стыдливости взрослого человека, который делает из сексуальности тайну, заставляя детей соблюдать ее. Здесь уже проявляется не стыдливость, родственная стыду, которая обязывает женщину маскировать то, что внушает отвращение, а стыдливость-уважение. Эта стыдливость хранит святое, защищая в равной степени как сексуальные отношения, так и внутренний духовный мир. И она определяется как чувство, а не как манера поведения.

Нет никакой необходимости объяснять в нескольких строках сложные и подчас противоречивые отношения Ницше с женщинами, мы хотим лишь показать, как некоторые из его идей соотносятся с концепцией стыдливости, существовавшей в то время. Для целой эпохи, которая открывает, что природа — это не Божий дар, а результат долгой эволюции от животного к человеку, стыдливость понимается теперь как явление, возникшее в процессе цивилизации, и она больше не считается обязательным атрибутом женщин. Стыдливость связана с поэзией, святыней, мечтой — с этими покровами, которые необходимо поместить между миром, ставшим слишком безобразным, и идеалами, разбитыми вдребезги. Женщины впервые заявляют о себе, выходя из состояния анонимности, ранее считавшегося естественным. Столкнувшись с их протестами, мужчина может почувствовать себя последним оплотом великой стыдливости, уже не абсолютной и не божественной, но еще священной, поскольку, отрываясь от природы, она является фундаментом цивилизации. Если человек — это мост к более высокому существованию, то почему бы стыдливости не стать основой сверхчеловека?

Во всяком случае, именно из языка Ницше другой немецкий философ и социолог, Макс Шелер, позаимствовал ставшее фундаментальным различие между понятиями Sham и Schamgefühl — «стыдливость» и «чувство стыдливости». Критикуя в своей книге «Стыдливость» (1913) идею мужской стыдливости, характерную для немецкой философии, именно из нее он возьмет на вооружение принцип двойной сексуации. Обрушивая свое негодование на Дарвина и Ницше, которые рассматривают стыдливость как мужское поведение, внушенное женщине, он фактически приходит к аналогичным выводам. Природа — это уже не результат сотворения мира Богом, в процессе которого на шестой день появился человек, — это длинный путь от животного состояния к человечеству. Если примитивная и «более консервативная» женщина дольше продолжает оставаться обнаженной, как животные, следует ли делать из этого вывод, что стыдливость — изобретение мужчин? Чтобы восстановить в правах женскую природу стыдливости, нужно будет показать, что она является неотъемлемой частью животного начала женщины и что мужчина может похвастать лишь психической стыдливостью, тогда как женщина сохранила стыдливость телесную.

В «чувстве стыдливости» Шелер видит эмоциональное проявление у людей объективной стыдливости, которая наблюдается в поведении животных. Это чувство выражает стыд, который человек испытывает за все то, что связывает его с низшим биологическим миром и что отдаляет его от его «возвышенной божественности». При этом стыдливость прежде всего является мужским качеством, потому что «мужчина как существо, более разделенное и раздвоенное, чем женщина, испытывает это противоречие глубже. И он больше, чем она, чувствует себя «над природой», чем «в природе». Тем не менее существует и женская стыдливость, но это стыдливость телесная, а не психическая, поскольку у женщины духовная активность «слабее и она менее свободна от биологических функций». Если стыдливость свидетельствует о напряжении, возникающем между двумя уровнями сознания, «когда человек испытывает сильное влечение на уровне низших инстинктов», то чувство стыдливости может проявляться у людей одинаково сильно, независимо от половой принадлежности. Но женщина не очень четко разграничивает сферу общественную и личную, с большей легкостью рассказывая о своей личной жизни. По мнению Шелера, она хуже, чем мужчина, умеет хранить секреты других людей, поскольку «сдержанность предполагает, что человек проявляет понимание и сочувствие к стыдливости других»: болтливость и любовь посплетничать свидетельствуют об этой особенности женщин.

Достоинство этого анализа, не лишенного женоненавистнических предубеждений (а также, увы, и расистских), заключается в том, что в нем Шелер определенным образом представил динамическую концепцию стыдливости как явления, возникающего на уровне сознания, а не как врожденного инстинкта. Логическое заключение его состоит в том, что ни за одним из полов невозможно признать исключительное право и даже первенство в вопросах стыдливости.

ПСИХОЛОГИЯ СТЫДЛИВОСТИ

Симона де Бовуар родилась в 1908 году и получила образование «благовоспитанной девушки», сделавшее ее «наивной глупышкой». В 1925 году ей исполнилось семнадцать лет, до этого она ни разу не была ни на пляже, ни в бассейне, ни в гимнастическом зале — «до такой степени я путала наготу с неприличием», — пишет она в своей книге «Воспоминания благовоспитанной девицы». Даже название естественных потребностей в ее среде выражалось с помощью эвфемизмов. «Разве в семье, где оторванные от реальной жизни взрослые общались, используя лишь культурные слова и жесты, могло найтись место грубому животному инстинкту, плотскому наслаждению?» Одна лишь мысль о браке вызывает взрыв в сознании, заставляя примерять на барышню в перчатках и шляпке «образ розового и нежного тела, покоящегося в объятиях мужчины».

В памяти молодой женщины, которая захотела освободиться от принятых в ее среде культурных традиций, предписывающих, как должна выглядеть и вести себя женщина, воспитанию в стыдливости может быть противопоставлена лишь «грубость животного инстинкта». Тем самым она остается продуктом эпохи, которая сотворила из женщины «явление природы», как нельзя лучше подчиненное инстинкту стыдливости. К счастью, этот инстинкт, ведущий свое начало от поведения самок животных, ограничен рамками «чувства стыдливости» — творения цивилизации, мужского по природе.

Споры о происхождении стыдливости, которые в XVIII веке привели философов к отрицанию женской стыдливости, в начале XX века закончились бы определением двойной сексуации, то есть разделением стыдливости на два типа, в зависимости от половой принадлежности: женская стыдливость — инстинктивная (или телесная), а мужская — духовная (или чувство стыдливости). Тот факт, что женская стыдливость соотносится с миром животных, приводит к тому, что значение стыдливого поведения женщин умаляется, а мужское чувство стыдливости, напротив, превозносится. У современного человека преувеличения этих теорий могут вызвать лишь улыбку. Тем не менее они внесли свой вклад в философию тем, что привлекли внимание к внутренним чувствам человека. Аналогичная тенденция возникла и в психоанализе, правда, в другом контексте.

На рубеже двух столетий понятия «стыд» и «стыдливость» настолько ассоциируются одно с другим, что люди стыдятся своей собственной наготы, даже когда на них никто не смотрит. Постоянное внушение самому себе чувства вины подготовило благодатную почву, на которой пустил ростки психоанализ.

Известного австрийского психолога Зигмунда Фрейда в дискуссиях о стыдливости, разгоревшихся между философами его эпохи, меньше интересуют вопросы ее происхождения, равно как и ее географических или исторических проявлений. Оригинальность его подхода состоит в том, что он обращает внимание на возникновение чувства стыдливости в сознании ребенка, проецируя историческую эволюцию на жизнь отдельного человека. Ему понадобилось около тридцати лет, чтобы его концепция окончательно сформировалась в стройную теорию.

Фрейд впервые задается вопросом об этом чувстве в приложении к письму Вильгельму Флиссу, так называемой «рукописи К», от 1 января 1896 года. В нем содержится анализ защитных неврозов (истерия, невроз навязчивых состояний, паранойя, острое состояние галлюциногенного бреда), возникающих в результате инцидента сексуального характера, который произошел с ребенком, не достигшим возраста полового созревания. Чтобы избежать того, что вызывает неприятные эмоции, в сознании человека срабатывают механизмы самозащиты. Сами по себе они не представляют вреда, но могут стать опасными, если пробуждают воспоминания об инциденте из прошлого. Таким образом, эти механизмы предназначены для того, чтобы предохранять человека от нового неприятного ощущения. Опасность состоит в том, что болезненное воспоминание, подавленное и вытесненное из памяти, может оказать эффект более значительный, чем сам инцидент. В таком случае могут возникнуть проявления сексуального характера, особенно если половое созревание произошло в период между двумя инцидентами. Следовательно, невроз или сексуальное извращение вызываются защитными механизмами, когда вытесненные из сознания образы из прошлого вновь вступают с ними в борьбу.

В случае сексуальных проявлений стыдливость и нравственность представляют собой «силы подавления», которые включаются в действие во время того, первого, инцидента в детстве. Действительно, дети испытывают чувство отвращения ко всему, что касается половых органов, вызываемое «окружением», которое природа им дала. Это отвращение проявляется особенно сильно у женщин из приличного общества:

«Там, где отсутствует стыдливость (например, у индивидов мужского пола), там, где отсутствует мораль (например, у низших классов общества), там, где чувство отвращения притуплено условиями жизни (например, в сельской местности), — внутреннего отторжения не происходит. Поэтому никакое сексуальное возбуждение ребенка не вызывает подавления в его сознании, а следовательно ~и невроза».

Таким образом, стыдливость, по Фрейду, имеет сексуальное происхождение. Безусловно, он тут же вносит поправку: «Я опасаюсь, однако, что такое объяснение не выдержит более глубокой проверки». Но это ограничение относится не к женской природе чувства стыдливости, а только к тому, что оно выступает в качестве подавляющей силы.

В 1905 году в своей книге «Остроумие и его отношение к бессознательному» Фрейд объясняет, почему естественная склонность детей демонстрировать свою наготу не превращается систематически в эксгибиционизм во взрослом возрасте. Он ссылается на то, что мужчины скрывают и подавляют внешние процессы, а женщины «проявляют грандиозную реакцию, которую представляет собой стыдливость в вопросах половых отношений». Таким образом, он подтверждает сексуацию стыдливости. Мужчина, по его мнению, подчиняется лишь соблюдению культурных приличий. Фрейд также поддерживает традиционный тезис об отвращении к естественным физиологическим процессам.

Но он уже ищет «более глубокую связь» между стыдливостью и сексуальным инцидентом, чем просто восприятие выделительной функции половых органов как чего-то грязного. Источником невроза может стать тревога: удовольствие без страдания и без отвращения действительно может быть подавлено чувством вины. Эту идею Фрейд высказал в письме, датированном 14 ноября 1897 года. Стыдливость и нравственность, как объясняет он, порождаются беспокойством на основе подавления. Если у мужчины сексуальные инциденты «никогда не вызывают невроза» и решаются «непреодолимой мастурбацией и либидо», то у женщин «источник внутреннего наслаждения трансформируется во внутреннее отвращение». Возможно, предполагает Фрейд, это следствие того, что у женщины сексуальная зона (клитор) скрыта, тогда как у мужчины она явно выражена (пенис). И если он решает «рассмотреть по отдельности факторы, определяющие либидо, и факторы, провоцирующие беспокойство», то отказывается видеть в либидо элемент, присущий мужчине, а в подавлении — элемент, присущий женщине. Хотя Фрейд и признает, что этот вопрос остается открытым, заслуга его состоит в установлении «связи между невротическим процессом и процессом нормальным». Это другая разновидность стыдливости, основанная на сексуальном желании, а не на отвращении.

Доклад на тему женственности, прочитанный им в Вене в 1916–1917 годах на конференции по введению в психоанализ, приписывает женской стыдливости изначальное желание женщины замаскировать ущербность ее генитального органа. Чтобы прикрыть эту зону, женщины изобрели ткачество, внеся этим небольшой вклад в технологические открытия. Но эта идея не кажется ему основательной. По его мнению, несмотря на то что стыдливость «считается преимущественно женским качеством, все это настолько условно, что не заслуживает доверия». Тема стыдливости появляется в его докладе мельком, в самом конце, среди прочих «психических особенностей», исследованных в экспериментах, по поводу которых он берется утверждать лишь, «что степень их достоверности посредственна». Он признает, что его можно было бы упрекнуть в приверженности идее о комплексе кастрации: иначе говоря, он верит в этот источник стыдливости не больше, чем в другие, защищаемые с такими же оговорками.

Это открыто выраженное чувство неловкости объясняется парадоксом стыдливости, которую западная культура пестовала со времен начала христианства: она подавляет сексуальные излишества (а согласно Фрейду — извращенные желания, к которым он относит эксгибиционизм (публичную демонстрацию своей наготы) и вуайеризм (подглядывание)), играя тем самым важную роль в усилении желания. Об этой двойной функции стыдливости Фрейд пишет в первом эссе своей книги «Три очерка по теории сексуальности» (1905). Ученый все больше склоняется к идее о том, что первоначальный сексуальный инцидент носит визуальный характер — желание посмотреть на наготу другого (уж если нельзя потрогать). «Зрительный способ возникновения сексуального возбуждения остается самым распространенным». Стыдливость противостоит этому «визуальному желанию»: стремясь избегать извращений эксгибиционизма и вуайеризма, люди все больше укрывают свое тело, и это способствует развитию цивилизации. У детей она позволяет сдерживать бесполезные и даже извращенные «сексуальные движения» (пока еще отсутствуют репродуктивные функции, и эрогенные зоны еще не определены). Таким образом, стыдливость выполняет функцию подавления. Но она также позволяет пробудить «сексуальное любопытство», заставляя фантазировать и представлять части тела, скрытые под одеждой. В связи с этим Фрейд использует образ «плотины» — знаменательный для его теории.

Оказывается, что стыдливость, которая с самого начала рассматривалась только в связи с процессом возникновения невроза, играет важную роль, способствуя развитию уравновешенной сексуальности и устанавливая преграды сексуальным отклонениям. Но эта двойная функция стыдливости порождает парадокс: с одной стороны, она подавляет желание смотреть на наготу другого человека (вуайеризм), а с другой — обостряет это желание (сексуальное любопытство). Стыдливость, являясь гарантом нормальной сексуальности, проявляется как плотина, возведенная, с одной стороны, против извращений, а с другой — против неврозов.

Плотина эта очень хрупкая. Но ее можно усилить с помощью некоторых средств. Во-первых, это одежда — своеобразный «выход» для женщины, позволяющий выразить ее эксгибиционистские наклонности. Это средство, дающее возможность объяснить ее «беззащитность» по отношению к требованиям моды. Во-вторых, это сублимация, которая направляет энергию сексуальных влечений на цели, лишенные сексуального характера, на создание произведений искусства. В-третьих, это запрет, который смягчает влечение, не подавляя его полностью (нежность, дружеское расположение). В-четвертых, это образование, которое подавляет влечение и подталкивает человека к тому, чтобы его скрывать, например бороться с желанием получить зрительное удовольствие.

Фрейдовская плотина формируется под влиянием двойных требований: внешних законов морали и внутреннего идеала, «супер-эго». Это разделение, возникшее в 1907 году, окончательно сформировалось в 1922-м, когда философ выдвинул концепцию «супер-эго». Стыдливость — не просто подавляющая сила, она позволяет сформировать психическую структуру личности. И все же главное, что потомки усвоили из учения Фрейда, — это то, что подавление (в частности, стыдливость) вызывает невроз. Без сомнения, это произошло благодаря тому, что образ плотины в его последних работах становится метафорой подавления. В 1929 году в работе «Кризис в культуре» он выступает против чрезмерного запруживания западной цивилизации «требованием того, чтобы сексуальная жизнь всех и каждого ограничивалась одинаковой природой». По его мнению, это лишает многих людей возможности получать наслаждение, и такая крайность представляется нереальной. Эволюция его идей, несомненно, внесла вклад в процесс обесценивания стыдливости в XX веке.

Остановимся на другом парадоксе Фрейда, который касается больше стыдливости женской. Это «преимущественно женское качество» отчасти связано с «супер-эго», н это «супер-эго» у женщин более эмоциональное и гибкое, менее безжалостное и обезличенное, чем мужское «супер-эго», поскольку его движущей силой выщупает тревога, связанная с кастрацией. Как объяснить это противоречие? Посмотрим, что дает словарь. Говоря о женском теле, Фрейд использует немецкое слово Leib, а когда он имеет в виду мужское тело, он называет его словом Körper. Существует две формы стыдливости: одна из них больше характерна для женщин, другая — для мужчин. Первая заключается в том, чтобы защитить себя от своего собственного тела (Leib), распущенности которого женщины опасаются, сдерживая ее приливы. Вторая состоит в том, чтобы прикрывать тело (Körper), половые органы которого «уязвимы к травмам». Эта концепция вновь опирается на старое женоненавистническое предубеждение о женской незрелости, так как Фрейд сравнивает детские отклонения в сексуальном поведении (когда плотина стыдливости еще не воздвигнута) с сексуальными отклонениями у женщин — жертв «умелого соблазнителя», проституток и «тех, у кого нужно признать склонность к проституции». Поздравляя своего друга Флисса с рождением ребенка, он приветствует того, кто сумел «оградить плотиной могущество женского пола».

Используя свой собственный, подходящий для его целей, словарь, Фрейд в своем оригинальном анализе присоединяется к размышлениям современников о двойственном половом характере стыдливости, который он находит в работах Ницше и Шелера. У женщины стыдливость возникает изнутри, из чувства стыда за сексуальные излишества своего тела (Leib), а мужчина испытывает страх, когда на его тело (Körper) смотрит другой человек, что побуждает его прикрыться. Этот анализ остается зависимым от понятия стыда, которое в то время связывали со стыдливостью, что находит свое отражение в немецком словаре (Scham). Кроме того, Фрейда будут упрекать за то, что образ плотины ставит слишком сильный акцент на социальном принуждении. Поверхностное прочтение его работ может создать впечатление, что он был великим борцом за освобождение подавленных инстинктов, хотя на самом деле он никогда и не помышлял об этом. «Любовное товарищество» анархиста Эмиля Армана, который связывает натуризм с сексуальной общностью, прямо ссылается на Фрейда. Другие авторы, приверженцы христианских идеалов, упрекают Фрейда за излишнее внимание к сексуальности, называя это его «основной ошибкой», которая на практике ведет к «разрушению всех плотин стыдливости», к смешению понятий «жить» и «удовлетворять сексуальный инстинкт». Об этом пишет Жюль де ла Весьер в своей книге «Инстинктивная стыдливость. Позитивная философия, образование» (1935). Напротив, неофрейдисты, в том числе Вильгельм Райх, упрекают его за то, что он развил понятие влечения к смерти в ущерб вопросам сексуальности, и они идут намного дальше в том, что отныне называют «сексуальной революцией».

Сто лет спустя психоаналитики вновь обратят внимание на теории Фрейда, слишком зависимые от стыдливости-стыда, и разовьют их в свете нового понятия стыдливости-уважения, сформировавшегося в 1990-е годы.

Фрейд — не единственный, кто пытается построить теорию стыдливости, возникающей из внутреннего чувства. Другие, менее новаторские, чем у Фрейда, теории используют высшие идеалы (Бога, абсолют, любовь и т. д.). Однако их заслуга состоит в том, что в их анализе присутствует образ себя самого, независимый от взгляда другого человека, и этим подготавливается почва для появления в 1990-е годы концепции стыдливости-уважения.

В 1904 году Людовик Дюга, профессор психологии и автор книг о нравственности, задается вопросом об абсолютности чувств, то есть о таких чувствах, которые не имеют градации. В своей книге «Абсолютное, патологическая и нормальная форма чувств» он выделяет патологические формы чувств, к которым относятся упрямство, фанатизм, аскетизм и нормальное чувство — стыдливость. Рассматривая эту проблему с точки зрения психологии, без какого-либо суждения, он приходит к выводу, что единственной законной формой абсолютного чувства может считаться только стыдливость.

Таким образом, его точка зрения диаметрально противоположна теории Фрейда и традициям христианства: стыдливость не является ни отказом от любви, понимаемой в сексуальном смысле, ни ее отрицанием. В улыбке невесты своему возлюбленному больше стыдливости, чем у святого Иеронима, когда он во время своего отшельничества в пустыне смотрел на танцующих обнаженными куртизанок. «Стыдливость защищает влюбленного человека от грубости желаний и вожделения его партнера по любви» и препятствует поспешному расцвету чувства, давая ему возможность существовать долго и осуществлять «свою сложную эволюцию». Стыдливость боится не любви, а ее последствий: это страх, что тебя разлюбят, страх, что ты сам не сумеешь полюбить или выразить свою любовь; это страх разочарования, неудовлетворенности, горечи… Противостояние идеала и реальности любимого существа — вот основа этого страха. Для того чтобы крепко любить, нужно не отказываться от своей стыдливости, а стало быть, от своего идеала, нужно рассматривать ее не как что-то изначально нереальное, а как «способ чувствовать», и чувство это должно пробуждаться постепенно, по мере того как в него вовлекается тело.

Дюга также предполагает, что существуют два типа стыдливости, соответствующих двум видам любви: разделенной и неразделенной. Женщина, отказывая мужчине, которого она не любит, испытывает стыдливость, «вызванную страхом, гневом, стыдом, возмущением и отвращением». Но перед любимым и любящим мужчиной она краснеет от любви, которую испытывает или хочет испытать. Эта стыдливость служит тому, чтобы любовь созрела, чтобы ома жила долго, чтобы желание становилось чище. Эта положительная стыдливость, которая вызывается сдержанностью, могла бы привести Дюга к понятию стыдливости-уважения, если бы он в своих рассуждениях сумел избежать старого понятия стыда.

В промежутке между двумя мировыми войнами, когда внезапная либерализация нравов молодого поколения стала вызывать серьезное беспокойство в обществе, приверженцы христианской морали задумались над этой проблемой. По их мнению, тем, кто размахивает знаменем с изображением Фрейда и призывает к либерализации нравов, необходимо отделить понятие стыдливости от сексуальности.

В 1929 году каноник Пьер Тиберген, профессор факультета католицизма в Лилле, заявляет, что общество, которому не ведомо чувство стыда, скатывается в язычество. Но молодые люди, отказываясь презирать все те положительные чувства, которые они испытывают, и объявлять постыдными части тела, которые служат для продолжения жизни, не понимают речей об инстинкте стыдливости. Поэтому, считает он, необходимо переходить к воспитанию «стыдливости разумной», по мере того как у ребенка этот разум формируется. Этому относительному чувству удается защитить, «несмотря на обстоятельства», основную и абсолютную ценность — чистоту. Трактат Пьера Тибергена «Чистота и стыдливость» (1929), основанный на учении Фомы Аквинского, объясняет изменения законов стыдливости, которые подчас кажутся свидетельством того, что ее не существует вовсе. Он ставит эти законы на службу высшей и абсолютной добродетели — чистоте. Ее классические свойства рассматриваются только в ограниченной области — сексуальной, и в рамках христианского воспитания она адресована прежде всего мальчикам.

Святой отец Жюль де ла Весьер выступает против «процесса над стыдливостью», начатого современниками, и обвиняет Фрейда в том, что все внимание сконцентрировано на сексуальном инстинкте. По его мнению, две формы стыдливости в теории Фомы Аквинского исключают аргумент относительности. Целомудренная стыдливость — это привычка, которая объединяет все аспекты приличия. Он ставит своей целью изучить инстинктивную стыдливость, иначе говоря, стыдливость чувственную, всеобщую, врожденную, которая служит для торможения сексуального инстинкта. Однако он не согласен с мнением большинства, утвердившимся после выхода в свет работ Дарвина, что стыдливость — это животный инстинкт. У всех животных есть инстинкты, но они не обязательно одни и те же! Инстинкт стыдливости присущ только человеку.

Жюль де ла Весьер строит свою теорию на основе двух понятий: первичной и вторичной индивидуализации. Суть их становится ясной из следующих рассуждений. Как и любой инстинкт, стыдливость выражается в действиях, соответственно двум процессам индивидуализации: первичной или вторичной. Вторичные индивидуализации многообразны, так как они касаются формы, а не сути. Укрывание своего тела, например, не является универсальным и имеет свои особенности в разных культурах: так, в Китае закрывают ноги, на Востоке — лицо. Таким образом, укрывание тела не может рассматриваться как первичная индивидуализация. Проявления стыдливости, выражающиеся в словах и взгляде, тоже могут быть разными. Тем не менее лишь абсолютная форма стыдливости проявляется в сдерживании сексуального инстинкта, в первичной индивидуализации, которую автор теории определяет как колебания динамизма сексуального инстинкта, претерпевающего влияние восприятия. И мы опять становимся свидетелями того, что попытка утвердить концепцию абсолютной и врожденной стыдливости, выделяя из нее все То, что составляет объект кодекса приличия, не может обойтись без понятия стыда. Эта абсолютная стыдливость, которую можно определить только путем разделения старого понятия стыдливости на две составные части, отныне не связана с полом и касается как мужчин, так и женщин.

После Второй мировой войны возникают другие теории, авторы которых стремятся пойти дальше традиционной психологии, и теперь уже, наоборот, акцент делается на то, как влияет взгляд другого человека на проявление стыдливости. Начиная с XX века понятие стыдливости касается непосредственно феноменологии: до сих пор никогда еще не проводился тщательный анализ взгляда другого человека. На основании имеющихся данных, однако, можно считать, что традиционная психология уделяла слишком большое внимание стыду, не замечая появления новых концепций. Тем не менее некоторые понятия экзистенциализма, например «грациозное действие», можно рассматривать как вклад, обогативший размышления на тему невидимого покрова стыдливости.

Согласно теории французского философа Жан-Поля Сартра, придерживающегося идей экзистенциализма, существует два типа стыдливости, основанных на открытии существования другого человека. В своей книге «Бытие и ничто» он пишет: «Сам человек может знать только свое бытие-для-себя, то, которое определяется сознанием, и знание это непременно ложное, потому что “бытие-в-себе” (как явление) постоянно остается для нас туманным. Однако взгляд другого человека открывает третье измерение бытия — “бытие-для-других”, “бытие-объект”, которое низводит человека до “наблюдаемого объекта”. Отсюда возникает первородный стыд, стыд “падения” в мир, стыд осознания того, что для твоего существования нужен другой человек: он является необходимым посредником между “я” и “я-в-себе”».

Стыдливость, и, в частности, страх того, что тебя застанут обнаженным, — лишь часть этого стыда: обнаженность выражает это состояние «беззащитного объекта». Значит, одеваться — это «отрицать право видеть другого, когда ты сам невидим, то есть отрицать право быть чистым субъектом». Сартр следует здесь традиции стыдливости-стыда, порожденной взглядом другого человека. В качестве примера можно привести осознание Адамом и Евой своей наготы. Но такая стыдливость-стыд выходит за пределы простого страха наготы и отражает «первородный стыд» того, что человеку для его существования необходим взгляд другого человека. Чтобы избавиться от этого стыда, недостаточно прикрыть свое тело. Человеку необходимо, в свою очередь, смотреть на другого как на объект: это дает ему возможность снова почувствовать себя человеком, потому что невозможно быть объектом для объекта.

Овладеть зрительно телом другого человека — значит сделать его предметом желания, пробудить в себе существо, обладающее плотью. Стало быть, в отсутствие желания тело становится непристойным, «абсолютно раздетым в своих действиях». Рассмотрим, например, ягодицы. Даже обнаженные, они не являются неприличными, поскольку их оправдывает желание, которое они возбуждают. Почему же они становятся непристойными во время ходьбы, даже прикрытые тканью? Дело в том, что в этом процессе участвуют ноги: их движения оправданны, а походка вразвалку, покачивая ягодицами, — лишь следствие неуклюжести, из-за которой эта «изолированная подушка» на бедрах, оживленная неоправданными движениями, становится неприличной. То же самое можно сказать и об обнаженном теле, которое не является желанным. Чтобы вернуть телу «грацию», ему нужно другое оправдание — эстетическое. «Грациозное действие, раскрывая тело как точный инструмент, дает ему оправдание его существования в каждый момент бытия». Ладонь, например, не нуждается в оправдании, поскольку создана, чтобы брать что-то. Обобщал вы ше изложенное, можно сказать, что высший вызов грации заключается в том, чтобы раздетое тело выглядело приличным, «не имея другой одежды, другого покрова, кроме самой грации».

Таким образом, грация, по Сартру, соответствует тому, что богословы Средневековья называли «стыдливой плотью», приводя в пример ту же руку, обнажение которой не означает бесстыдства благодаря невидимой пелене, которая покрывала все тело в земном раю. Сартр использует тот же образ: «Самое грациозное тело — это тело обнаженное, которое своими действиями окутывает себя невидимой одеждой, полностью скрывая свою плоть, даже если та целиком предстает перед глазами других». На этом сравнение заканчивается: оправдание необходимостью — неотъемлемая часть феноменологии, по Сартру. Но концепция «грации» предварила понятие стыдливости-уважения 1990-х годов.

Французский философ Морис Мерло-Понти также отмечает важность присутствия взгляда постороннего человека в определении стыдливости. Человек показывает свое тело с опаской, потому что посторонний взгляд раздевает его, превращая в объект. Но можно также показывать себя с целью очаровать другого человека, превратив его в раба. В своей книге «Феноменология восприятия» (1945) он отмечает: «Стыдливость и бесстыдство занимают место в диалектике “я и другой”, это диалектика хозяина и раба». Утвердить свое тело бесстыдством значит признать, что его можно рассматривать как объект, следовательно — быть рабом другого, желая при этом, чтобы тебя воспринимали как субъект, а следовательно ~ хотеть быть его хозяином. «Таким образом, стыдливость и бесстыдство выражают диалектику множественности сознаний и имеют большое метафизическое значение».

Экзистенциалистский подход позволяет четко обозначить отношения между стыдливостью и бесстыдством и оригинальным образом определить, что представляет собой эта невидимая пелена, связанная как с желанием, так и с эстетикой. Этот анализ выходит за рамки традиционной сексуации стыдливости, но низведение другого человека до уровня объекта желания затрагивает главным образом один из полов — женщину, что ярко проявилось в 1970-е годы.

Если в XIX веке понятие стыдливости относилось к внутренней жизни человека, то век XX, как никогда ранее, много внимания уделяет взгляду другого человека. Мы вовсе не обвиняем общество в том, что оно прониклось идеями феноменологии, мы лишь констатируем совпадение этой тенденции с общей восприимчивостью эпохи, в которой она развилась. Например, в тонком анализе философа Владимира Янкелевича стыдливость, основанная на уважении, «выражает все самое деликатное, что существует в нашем внутреннем мире». Тем не менее остается еще и социальное целомудрие, которое «уважает в Другом это начало — ночное, непостижимое, загадочное, где наша собственная личность познает саму себя», — пишет он в своей книге «Ирония» (1964). Эта мысль является важной вехой на пути к возникновению в конце XX века понятия стыдливости-уважения. Философ строит свои рассуждения на основе взгляда другого человека. В юриспруденции, а затем в реформе Уголовного кодекса Франции, в движении натуристов, а также в области спорта и развлечений именно взгляд будет играть определяющую роль в понятии стыдливости.

БЕЗ ПОКРОВА: НАГОТА БЕЗ КОМПЛЕКСОВ

В июне 1924 года группа молодых анархистов поехала отдохнуть за город. Несмотря на то что у подпольной группы есть сложившиеся политические взгляды, целью поездки была вовсе не политика: это был обычный пикник с танцами, песнями, подвижными играми. Молодые люди делятся едой, тянут жребий, кому с кем спать ночью, и убеждаются в том, что естественное состояние человека — нагота. Вот выдержка из письма одного из участников этой поездки от 29 июня 1924 года, адресованного Эмилю Арманду, который опубликовал его в работе «Сексуальная революция и любовное товарищество» (1934): «Мы договорились, что участники поездки снимают с себя одежду сразу по прибытии на место. Одежда для нас — символ рабства».

В этой наготе, конечно, присутствует идеология. А главное — чувственность: «И помимо всего прочего, какое это наслаждение гулять, бегать или растянуться на траве, обнаженным, под лучами солнца, когда ты ощущаешь, как летний ветерок ласкает твою кожу, в двадцати километрах от цивилизации». Такой свободой обладают дети, которым разрешили играть, как им вздумается. На следующий день нет ни одного отсутствующего на перекличке — доказательство того, что на смену отцовской власти пришла самодисциплина.

В это же самое время во Франции появляются первые клубы натуристов, и дикий нудизм анархистов приводит их в ужас. Даже если участники этой поездки ссылаются на теоретические положения анархизма («нас вдохновляют некоторые идеи, которые тебе нравятся»), главное для молодых людей — наслаждение жизнью и природой («Какое чудо!», «Это одна из самых лучших поездок…»), и их не особенно заботят великие принципы (выражение «И помимо всего прочего…» явно свидетельствует об этом). Стыдливость — часть тех ограничений, от которых они мечтают избавиться, как дети, которым велено «вести себя хорошо». Но, не осознавая противоречий своим же собственным принципам, они устанавливают для себя иные запреты, а именно: запрет воссоздавать примитивные пары, то есть иметь постоянного полового партнера.

Мечта о простой жизни, избавленной от всяческих табу, породила в 1920-е годы противоречивые движения. Все словно сошли с ума, досадуя на прошлое; три поколения спустя нужно констатировать, что, сами того не зная, они выражали предрассудки своей эпохи.

Французский писатель Анатоль Франс в своей книге «Остров пингвинов» рассказывает историю о том, как миссионер, обманутый дьяволом, проводит обряд крещения для птиц, принимая их за людей, живущих по законам природы. Теперь Бог должен превратить их в людей, и начинается процесс цивилизации. В пикантном сатирическом стиле романист описывает нравы западной культуры начала XX века. «Святой Маель» начинает с того, что пытается заставить свою паству носить одежду. Не подозревая ничего плохого, он позволяет дьяволу одеть самку пингвина, которая тут же начинает вызывать чувство вожделения у ее соплеменников.

Испуганный тем, что эти одежды «вместо того, чтобы способствовать появлению стыдливости у пингвинов, приводят к обратному результату», Маель делает открытие: первобытная нагота стыдлива, а одежда придает ей эротизм, заставляя гадать, что же под ней скрыто, а значит — желать этого.

Эта сказка, объединяющая мифы о рае и добром дикаре, характеризует основные идеи, относящиеся к проблеме стыдливости, которые господствовали в мире в начале XX века. Считается, что чувство стыда было неведомо Адаму и Еве до их падения, равно как и дикарям до крещения: нагота не вызывала чувства стыда. Эту идею высказывали философы эпохи Просвещения и врачи в XIX веке. Однако она подверглась пересмотру антропологами и философами. Первые настаивают на том, что обнаженные дикари тоже испытывают чувство стыда, когда кто-то смотрит на их гениталии. Вторые предпринимают попытки определить другой вид стыдливости, основанной больше на уважении, чем на чувстве стыда.

Эти теории, противоречащие христианской традиции, почти не затрагивают общественность. Иронически для Анатоля Франса и, несомненно, для его читателей стыдливость связана с возникновением чувства стыда, с сексуальным желанием, основанным на кокетстве, и с одеждой, которая придает ценность наготе. С этой точки зрения стыдливость является женским качеством: у дьявола не было и мысли одеть пингвина-самца, чтобы привлечь к нему самок. Именно женщину имеет в виду Кьенне де Монжо — пропагандист натуризма во Франции, — сравнивая ее одежду с «мощным афродизиаком» в книге «Красота и свободная культура» (1931). И если в своей концепции здорового образа жизни первые натуристы защищают новаторские идеи, то понятие стыдливости для них определенно основано на старых традициях, которые остались господствующими.

В этом смысле натуризм, возникший в Германии в конце XIX века, обосновывает свое существование, используя практически те же доводы, что и психоанализ. Его цель — не размышление об идеальной ситуации в прошлом или в будущем, а освобождение своих современников от строгих культурных норм поведения. Фрейд лечит неврозы, вызванные этими нормами, с помощью слов — натуризм от них освобождается с помощью отрицания. «Я люблю солнце, я люблю свободу, я люблю мир, я люблю искренность, и я отвергаю стыдливость!» — пишет Роже Саларден в работе «Полная нагота у французских нудистов» (1932). И тот и другой определяют ограниченное пространство — диван или клуб, — места, где временно отменяются социальные правила. Но натуризм является составной частью более амбициозного социального проекта, и становится понятно, что в своем развитии или в своих выводах оба этих движения, существенно изменившие наши представления о стыдливости, могли бы находиться в противоположных лагерях.

Германия переживает период так называемой реабилитации тела, корни которой уходят в конец XVIII века. Немецкий искусствовед Иоганн Иоахим Винкельман воспевает традиции целомудрия в изобразительном искусстве, которые, как он считает, заимствованы из Древней Греции. Миф о дитяте природы (Naturmench) продолжает тему «доброго дикаря», но его сюжет не связан с идеей сексуальной свободы, как это было в мифе о жизни дикарей на Таити. Писатели «Бури и натиска», для которых был характерен отказ от культа разума в пользу предельной эмоциональности и описания крайних проявлений индивидуализма, романтизм и немецкая философия поддерживают эту утопию, начиная с Гете и заканчивая Ницше. «Эти движения отворачиваются от христианской традиции, приписывая грех — интеллекту, а чистоту — телу», — утверждает Жан-Франсуа Лаплени в работе «Тело обнаженное, молодое, тренированное: несколько замечаний на тему иконографии ню в Германии в первой половине XX века». Вплоть до конца XIX века эти концепции остаются лишь теоретическими. Нудизм (Freikörperkultur) пытается претворить их в жизнь. В Германии это движение носит ярко выраженный коллективный характер, связанный с желанием оздоровить человека, и этим оно отличается от похожего движения в Соединенных Штатах Америки, где нудизм более индивидуален.

Не останавливаясь подробно на анализе этих хорошо известных источников, я сфокусирую свое внимание на периоде 1920-1930-х годов, когда натуризм как движение появился во Франции, и рассмотрю, как соотносятся между собой понятия стыда, стыдливости и бесстыдства в рассуждениях пропагандистов этого движения, обращая особое внимание на стыдливость женскую. Надо сказать, что в самом начале им тоже было нелегко отказываться от старых традиций.

Развитие натуризма во Франции связано с послевоенным временем. Выжившие в мясорубке войны, морально опустошенные, с ослабленной психикой, люди потеряли доверие к законам социальной жизни. Одни стремятся освободиться от них; другие мечутся в поисках утраченных ценностей, которые они находят в религии, в мечтах о революции или новых утопиях. Именно в таком духе Марсель Кьенне де Монжо надеется «изменить физическое, духовное и интеллектуальное воспитание послевоенного поколения, особенно тех, кто пережил войну». Его цель, явно сформулированная Лигой физического и умственного восстановления, состоит в «улучшении нашей расы». К каким последствиям все это привело, мы все хорошо знаем, но в те годы эта тема была очень популярна.

Противники этого движения тоже осознавали, что в сознании людей происходит перелом, но смешивали обе эти реакции. «Ну что ж, давайте, вы — новое поколение, родившееся во время войны и позорящее старую Францию, за которую наши сыновья, братья и старики пролили свою кровь», — говорится в одном из писем, адресованных Кьенне де Монжо. Полемику обострил тот факт, что первенство в вопросах нудизма принадлежало немцам, а также то, что у Кьенне де Монжо были корни в Эльзасе и Лотарингии — землях, которые в период 1874–1918 годов относились к Германии и снова вошли в состав Франции лишь в 1919 году.

Это движение далеко не однородно, и ставшее классическим разделение его на нудизм (который ограничивается обнаженностью) и натуризм (который выражает определенную философию жизни) не может дать о нем четкого представления. Группы анархистов, проповедуя «сексуальное товарищество», хотят освободить человека от религиозных и пуританских уз, при этом они ссылаются на работы Фрейда. Стыдливость для них неразрывно связана со стыдом, и свое освобождение от нее они видят в бесстыдстве и отсутствии комплексов. Их не интересует ни первобытное отсутствие стыдливости, ни чувство, основанное на других принципах. Натуристы решительно осуждают отношение к наготе, пропагандируемое анархистами, так как, по их мнению, оно дискредитирует их благие намерения.

В рамках этого же течения Луиза-Мари Ферре в своей книге «Что нужно знать о натуризме» (1935) выделяет «левых экстремистов», проповедующих всеобщий разнополый нудизм, и «правых экстремистов», практикующих раздельный нудизм для людей разного пола. Несмотря на то что пастор Юше, моральные качества которого не вызывают сомнений, заявляет о невинности смешения полов, нравственность чувствует себя спокойнее в центристских взглядах и под защитой статьи 330 Уголовного кодекса Франции (статья о публичных развратных действиях). Как бы то ни было, стыд и сексуальное желание снова связываются с наготой.

Эта навязчивая идея проявляется в том, что общество принимает сторону «правых», отказываясь от полового смешения: в Страсбурге в Институте гелиотерапии Новелти, существующем со времен вхождения Эльзаса в состав Германии, нудизм практикуется отдельно для людей разного пола. Среди сторонников «центризма» можно назвать Луизу-Мари Ферре или братьев Дюрвиль из центра нудизма Физиополис де Виллен, которые рекомендуют носить нижнее белье. Мечта о целомудренной наготе кажется им неосуществимой: «нужно признать, что [для невинных существ] в наготе самой по себе нет ничего аморального», но коллективная нагота противоречит «высшим идеалам нравственности». «Без сомнения, нагота и природа невинны, но слишком часто, увы, не столь невинна ментальность наших сограждан», считает Луиза-Мари Ферре. Поэтому сторонники центристского движения рекомендуют такие меры, как полуобнаженность, пространственное ограничение (специальные лагеря для нудистов), ограничение по времени. Все это свидетельствует о том, что в их сознании повседневная нагота все еще вызывает чувство стыда.

У «левых» нудистов отношение к стыдливости-стыду еще более парадоксально. Желание отмежевать свое движение от нудизма анархистов способствовало развитию их концепции, а также современных теорий спортивной гигиены, которая рассматривает «сексуальную несдержанность как потерю физической силы и морального духа». Эту идею формулирует Кьенне де Монжо в своей книге «Нагота, или Десять лет борьбы с губительными предрассудками» (1936). В 1920-е годы он создает клуб натуристов под названием «Спарта-клуб», основывает журнал «Жить полной жизнью» и издательство «Издательство Жизни». Вокруг него группируются «левые» нудистские движения тех лет. А сам он, стремясь реализовать свой идеал, с тринадцати лет жил в воздержании.

Со всей решительностью, за которую ему пришлось испытать множество нападок со стороны поборников морали, он разоблачал лицемерное воспитание, которое ставит на наготе клеймо стыда. Нельзя соглашаться с тем, что даже малейшая часть тела объявляется позорной. Но свой идеал он видит не в «свободной культуре». Напротив, он лелеет надежду возвысить человека, а не вернуться к «вульгарным чувствам» и «дикости первобытных людей». Он считает, что мораль его времени, «противоречащая всему прогрессу человечества», не позволяет укротить и облагородить эту вульгарность. Она довольствуется осуждением наготы, объявляя ее постыдной. Гармоничному развитию человека он противопоставляет «мощь идеала красоты», который потенциально есть в душе у каждого, но вытеснен из сознания воспитанием.

Это желание возвысить человека напоминает понятие чувства стыдливости у Шелера, благодаря которому человек может подавить свои животные инстинкты. Следовательно, во французском натуризме можно было бы увидеть этап на пути к появлению новой стыдливости, не связанной со стыдом, которая порвала бы с моралью, основанной на первородном грехе. Согласно Кьенне де Монжо, она покоится на извращенном толковании Библии «духовенством, которое таким образом удерживает часть человечества под своим гнетом».

Однако, стремясь отмежеваться как от христианской морали, так и от анархических взглядов, в своем рассуждении о первородном грехе он не может избавиться от культуры стыда. По его мнению, запретный плод был афродизиаком — фруктом соблазна, действие которого оказывается «непристойным в основном для мужчины. Он возбуждает его орган, который должен погрузиться в наслаждении в глубь женского тела […]. Семя жизни проливается на незапятнанную почву земного рая […]. Отрезвленные, возвращенные к действительности, повергнутые в трепет, супруги догадываются, что их обманули. Они потеряли божественную дружбу, на них легла печать ужасного позора, которым будут отмечены отныне сексуальные отношения всех их детей, позора настолько большого, что им хочется спрятаться от самого Бога». Они превращаются в обычных первобытных людей, а сексуальность становится преступной. Говоря о таком явлении, как мастурбация, философ противопоставляет ей целомудренность супружеской любви, а целью сексуальности называет зачатие потомства.

Эта мысль звучит очень по-христиански, или, по крайней мере, она типична для буржуазной морали, которая приняла идеи христианской философии. Кьенне де Монжо, как и Шелеру, не удается избежать в своем подходе понятия стыдливости-стыда.

Продолжение анализа, современного по своей форме, написано в духе святого Августина. Древо жизни обладает «натуральной радиоактивностью» и могло бы даровать человеку бессмертие. Оно освобождает человека от греха, и Бог, без сомнения, дал бы людям запретный плод, но только после того, как они отведали бы плод древа жизни: таким образом, пара прожила бы в божественной любви и бесплотности, любя друг друга в Боге и для Бога. Они бы приняли фрукт-афродизиак, чтобы произвести на свет потомство, соединяясь только для того, чтобы посеять жизнь. Это напоминает старый миф о слоне из средневековых басен.

Таким образом, стремясь прийти к стыдливой целомудренной наготе, избавленной от стыда, он концентрирует этот стыд на половом акте, целью которого не является зачатие. Освобождая стыдливость от взгляда, он сильнее связывает ее с действием. И эта стыдливость явно женская, поскольку желание исходит со стороны мужчины.

«Наши занятия гимнастикой доказали, что вид красивого женского тела вызывает у мужчины не плотское желание, а лишь чувство восхищения, а следовательно — нормальное и вполне естественное удовлетворение, успокаивая его сексуальность», — говорится в книге Кьенне де Монжо «Нагота, или Десять лет борьбы с губительными предрассудками».

Нагота, лишенная сексуальности, а потому не вызывающая желания, все же имеет особенности, связанные с полом. Так, развитие мускулатуры должно быть разным у мужчин и женщин: мужчине нужно отдавать предпочтение атлетической мощи, а женщине следует развивать гибкость. И тут мы имеем дело не с подавлением стыда, а с его вытеснением. Невинной наготе в лагерях для натуристов и в иллюстрациях к своему журналу «Жить полной жизнью» Кьенне де Монжо противопоставляет «скандальные театральные постановки, казино и все те места, где нагота провокационно выставляется напоказ».

Дикая стыдливость первых натуристов (имеются в виду левые!) была в духе того времени. Жюль де ла Весьер проанализировал рассуждения Кьенне де Монжо, используя понятия первичной и вторичной индивидуализации стыдливости, а каноник Тиберген обратил свое внимание на чистоту, которую удается сохранить благодаря рациональной стыдливости. Журналист газеты «Канар аншене» Саларден, под впечатлением от встречи с основателем Спарта-клуба, выступает против распутства, царящего в крупных столицах, начиная с такого «на удивление развращенного» города, как Берлин. Он предложил Кьенне де Монжо сделать наготу «щитом против нездоровых желаний», укрепляя в человеке мастерство самообладания. «Нудизм — это не школа целомудрия и тем более не Школа воздержания, это школа желания, самоконтроля и сексуального хладнокровия», — отвечает тот. Поэтому в коллективной наготе нет ничего естественного: она основана на самообладании, на понимании силы сексуального желания, тем более что приходится с ней бороться. Все, что могло бы возбудить это желание (например, взаимная интимность), строго запрещено.

Саларден, привыкший к совместным раздевалкам нудистов в Германии, с удивлением обнаруживает, что в замке Гарамбувиль, где располагается Спарта-клуб, мужчины и женщины раздеваются раздельно. Он одобряет такое отношение, ведь «если полная нагота, вообще говоря, не является эротичной, то этого нельзя сказать о полуобнаженности»: по крайней мере, он не может оставаться равнодушным, когда женщины снимают перед ним свою одежду. Комнаты, кабинет, читальный зал, столовая — это места, где запрещено появляться в обнаженном виде: нагота остается за пределами обыденной жизни. Спорт, природа, открытое пространство играют роль покрова для стыдливости. Танцевать обнаженным — неприлично. Поэтому, чтобы показать нудистам Прованса немецкий танец, женщина, приехавшая из Германии, надевает пижаму.

Задолго до того, как немецкий социолог Норберт Элиас напишет свою книгу «О процессе цивилизации» (1939), натурист 1920-х годов ставит перед собой цель: усвоить правила стыдливости до такой степени, чтобы обнаженное тело перестало быть эротичным. «Половые органы, находящиеся перед глазами, воспринимаются совсем иначе, точнее […] они не имеют отношения к сексуальности». Не собираясь подвергать сомнению правила приличия, Кьенне де Монжо доказывает их от противного. Внутренние пространства, «напоминающие привычную домашнюю обстановку, могли бы придать этим помещениям неподобающее им эротичное измерение», — отмечает Арно Боберо в книге «История натуризма» (2004). С точки зрения натуризма стыдливость остается абсолютной (в рамках явно выраженного христианства), связанной со стыдом и взглядом другого человека и разной для разных полов: ведь даже в гимнастике женщина должна создавать свое тело иначе, чем мужчина. Итак, вклад натуризма в историю стыдливости неоспорим, и происходит он строго в рамках западной культуры.

В Германии движение нудистов лелеет те же идеалы целомудренной наготы и строгой морали, а также эллинизм и евгенику, выражающиеся в культе здорового и натренированного с помощью специальной гимнастики тела. Эти сложные течения были изучены социологами совсем недавно. Им посвящены работы Чада Росса «Обнаженная Германия: здоровье, раса и нация» (2005), Джона Александра Вильямса «Возвращение к природе в Германии» (2007), Франсуа Руке, Фабриса Виржили, Даниэля Волдмана «Любовь, войны и сексуальность, 1912–1945» (2007). Эти движения были дискредитированы тем, что возникли в эпоху гитлеризма, но нас интересует только то, какое влияние они оказали на женскую наготу. Очищение расы происходит путем освобождения тела, деформированного корсетом, испорченного косметикой и загрязненной атмосферой. Нагота не дает возможности замаскировать физические недостатки и тем самым позволяет произвести естественный отбор спутников жизни. Женщина с сильным телом сумеет лучше выносить детей и родить их без боли — проклятья Евы, которое считается иудейским влиянием на медицину.

Что касается женщины со слабым телом, она гораздо больше зависит от одежды, ведь именно благодаря ей она получает искусственную красоту, которую теряет, обнажаясь. Ее разум не смог развиться в достаточной степени: исключенная из социальной жизни вследствие своего низкого физического развития, она никогда не смогла бы выдвинуть выдающуюся и созидательную идею и превратилась бы в веселую болтушку. Освобожденная от стыда за свое тело, включаясь в широкое движение возрождения, она вновь обрела бы гордость и не боялась бы стигматов материнства. Необходимым условием для этого является восприятие обнаженного тела без эротизма, оно обретает свою красоту в самой наготе, а не в соответствии общественным стереотипам. Таким образом, нудизм, согласно Гансу Сурену (1936), — это «наша природа и выражение нашей арийской чистоты», благодаря которой мы способны смотреть на наготу других без мыслей сексуального характера, «в отличие от других рас».

Однако среди нацистского руководства Германии не было единодушия по этому вопросу. В 1933-м в директиве Германа Геринга говорится, что нудизм представляет собой самую большую опасность для нравственного здоровья Германии, потому что он «притупляет естественную стыдливость женщины, и мужчина теряет к ней уважение». Но эти гонения касаются главным образом групп социалистов. Некоторые из них уцелели благодаря тому, что сменили фамилию или социальный статус, выразив преданность идеям нового режима. С тех пор трудно отличить то, что человек думает на самом деле, от речей, произносимых в угоду обстоятельствам.

Такие же идеи царят в мире искусства. Артисты теперь имеют дело не с пространственно-временным отчуждением экзотизма или истории: напротив, в центре внимания — тело обычного человека, красота которого превозносится выражением напора или игры мускулами у мужчин и материнства — у женщин. Социальная модель утверждается в искусстве. Если связь с повседневной жизнью (спорт, работа и т. д.) приближает произведение искусства к зрителю, то речь теперь идет об идеальной наготе, которая снова отвергает вульгарные детали. «Жировые отложения, дряблость, органика уступили место сильным мускулам и гладкому телу без волосяного покрова, следуя канонам, которые уже были когда-то характерны для классической скульптуры» — отмечает Жан-Франсуа Лаплени.

В скульптуре предпочтение отдается изображению обнаженного мужского тела, которое в представлении западной культуры считается менее эротичным, чем женское, а следовательно, существует меньше поводов подозревать порнографию. Вместо расслабленных поз, многозначительных провокационных взглядов, завлекающих жестов, игры вуалей, в которых упрекают «дегенеративное» искусство, в изображениях женщин преобладает игра на мягкости линий, ширине бедер, способности к материнству. В отличие от мужчин, женщину изображают спокойной, часто сидящей, отдыхающей. Стремясь сохранить дистанцию со зрителем, избегают игры с одеждой и со взглядом: женщину никогда не изображают в домашнем платье, и на фотографиях она никогда не смотрит в объектив.

Нагота женщины — аналогично мужской наготе — оправдывается ее социальной функцией, особенно материнством. В 1935 году кое у кого вызвал критические замечания календарь с изображением кормящей матери. Газета «Черный корпус», печатный орган СС, тут же возразила на эту критику, написав, что надо быть крайне извращенным, чтобы возмущаться «перед величием молодой матери». В том, что человеческое тело считается неприличным, чувствуется «семитский заговор», пишет Ганс Петер Дюер в книге «Нагота и стыдливость. Миф процесса цивилизации» (1988). Нематериальный покров, оправдывающий наготу в данном случае, — это функция материнства, предназначенная женщине. Та же газета противопоставляет «красивую и чистую» наготу немецких женщин, сфотографированных на обширных просторах Германии, «бесстыдному занятию» танцовщиц мюзик-холла, в частности Жозефин Бейкер, которая стала мишенью для нацистской партии: реальные покрывала танцовщиц явно противопоставляются невидимым покровам арийской чистоты.

Ирен Немировски оказалась в Париже после Октябрьской революции 1917 года. Жизнь студентки из хорошей семьи, захваченной «лихорадочным вихрем послевоенного времени», в 1920-е годы была безмятежной и солнечной. Весело проводя время в «развлекательных» заведениях и местах «с более сомнительной репутацией», испытывая тягу к американским танцам и «духовым инструментам чернокожих», она является исключительным свидетелем «эпохи чистого наслаждения», которую описывает в своих романах. Ее дневники, переписка, блокноты, обнаруженные в архивах в 2005 году, рисуют яркую и живую картину того времени — периода между двумя мировыми войнами. В 1920 году Ирен семнадцать лет. Ее воспитательница-англичанка следует за ней повсюду, как тень, стараясь привить ей сдержанность чувств, умеренность в словах и жестах — все то, что составляет основу хорошего воспитания. Девушка не осмеливается ослушаться своего отца и обрезать волосы. Но она уже пишет короткие рассказы вольного содержания в журнал «Фантазио», с остротой и проницательностью рисует наброски всех этих увядающих красавиц, этих толстых размалеванных дам, этих пожилых американок с золотыми зубами, которые «отвергли длинные юбки, шиньоны, корсеты — словом, все ограничения». Когда ей исполняется двадцать лет, родители снимают для нее меблированную квартиру.

Дни пролетают быстро. Балы, флирт, «шумные гулянки» среди «этих молодых нарумяненных девушек […] увешанных украшениями, которые курят и выставляют напоказ свои ноги, грудь, спину; этих полуголых девиц, которые днем только и мечтают хоть немного поспать, а ночи проводят в танцах и любовных утехах, с безрассудной горячностью растрачивая свои тела и свое время». В черновиках книга «Вино одиночества», воскрешая в памяти одну из таких ночей, она подводит итог пересмотру своих жизненных ценностей: «Что такое хорошо? Что такое плохо? Меня этому никогда не учили…»

У целого поколения, живущего после Первой мировой войны, создается впечатление, что законы добра и зла поменялись местами. Одно и то же стремление к «возрождению» заставляет одних проповедовать возвращение к абсолютной стыдливости, а других — ратовать за гимнастический нудизм. Как это часто бывает, чувство освобождения приходит через новые способы выражения своего тела: никаких корсетов, голые ноги, короткая стрижка. От стыдливости не отказываются совсем, но правила приличия пересматриваются: женщины обнажают икры, которые не показывали со времен Древней Спарты; формы, возбуждавшие мужчин во времена Прекрасной эпохи, — грудь, приподнятая корсетом, и ягодицы, подчеркнутые турнюром, — уступают место платью-футляру и первым брюкам. Девочки из хороших семей не хотят становиться посмешищем и оставаться в стороне от общих тенденций («ложный стыд», как назовет его Ирен Немировски) или безропотно принимать лицемерную в вопросах секса мораль послевоенного времени («Холостячка» Виктора Маргарита, 1922). И все же они продолжают оставаться девочками из хороших семей.

В этой потребности вести аморальный образ жизни можно усмотреть отчаяние. Поэтесса Мирей Аве до самой своей смерти в 1932 году, в возрасте тридцати четырех лет, воспринимает то как «молодую и здоровую радость», то как суицид «свое осознанное и выбранное по собственной воле падение», приведшее ее к наркотикам, алкоголизму, лесбийской любви. Она пишет об этом в своем дневнике (1919–1924). Провокационный для послевоенных лет отказ от стыдливости, внушаемой девушкам в хороших семьях, проявляется во всем. Рассказывая о своих страданиях, она использует неприличные выражения; такие слова, как «подчеркнуто», «намеренно», проходят лейтмотивом в ее стихах, что говорит о ее вызывающем поведении. А об ее моральном облике свидетельствует тот факт, что она проводит ночи со шведской баронессой в присутствии мужчины-переводчика. Война впервые предоставила женщине роль первого плана и смела границы интимности. Женщины — как замужние, так и одинокие — взяли на себя заботу о душе и теле — сферах жизни, которые когда-то считались уделом религии. Следует напомнить о женской стыдливости сестер милосердия, ухаживавших за ранеными, или так называемых «крестных», которые шефствовали над фронтовиками и выслушивали их исповеди.

Поколение 1920-1930-х годов выступает против ценностей, укоренившихся в сознании и нравах того времени. В условиях полемики и экономического кризиса 1929 года молодежь чувствует себя жертвой интересов тех, кто остается в арьергарде, и она начинает искать новые ориентиры. Психоанализ с его образом плотины, предложенным Фрейдом, анархизм с его отказом от семейных отношений, базирующихся на создании супружеской пары, и их синтез в «сексуальной революции» Райха помогут молодым людям определиться в вопросах стыдливости.

Вокруг Эмиля Армана (Эрнеста-Люсьена Жюэна) — сына коммунара, либерального коммуниста, теоретика «любовного товарищества» — группируются активисты движения за сексуальную свободу и освобождение тела. Речь для них идет о самом сердце процесса дестабилизации западного общества. «Чувство ужаса перед половыми органами, узаконенное и систематизированное, — это ось, вокруг которой вращается вся современная цивилизация», — пишет Жерар де Лаказ-Дютье в книге «Предубеждения в сексуальном вопросе» (1931). Наше поколение — это поколение импотентов как в сексуальном смысле, так и в политическом, лишь потому, что мы прячемся под маской нашей целомудренности, переодеваем нашу порочность в добродетель, обманываем нашу стыдливость. «Нужно усвоить раз и навсегда, что обнаженные женщина и мужчина — это такие же представители животного мира, как и другие его виды, к наготе которых мы относимся спокойно», — считает Абель Леже, автор работы «Стыдливое лицемерие» (1931).

Таково поколение, из которого вышел Вильгельм Райх. Его книги «Назначение оргазма» (1927) и «Сексуальная революция», первое издание которой датировано 1930 годом, содержат идею о том, что причиной неврозов являются сексуальные проблемы: лучшим лечением для них был бы оргазм, который дает жизненную энергию, наделенную целебным свойством, — оргон. Последствия его теории и неприятности, которые она ему доставила, не умаляют того влияния, которое он оказал на распространение сексуальной революции в США и по всему миру.

Райх одним из первых объединил марксизм и фрейдизм, настаивая на существовании связи между подавлением сексуальности и капитализмом. По его мнению, общество больно с сексуальной точки зрения, потому что оно основано на подавлении инстинкта воспроизводства. Процесс сублимации, описанный Фрейдом, позволяет направлять подавленную сексуальную энергию на создание произведений искусства, но, согласно Райху, эта идея распространяется только на прегенитальные импульсы, а не на генитальные. Это не решает проблему вытеснения сексуальных импульсов из сознания, сексуальное подавление может привести только к неврозу. Эти мысли он излагает в своей книге «Сексуальная революция». Таким образом, после Второй мировой войны распространяется следующая идея: если человек не ведет насыщенную половую жизнь, то это болезнь, которую необходимо срочно лечить. Для последователей его теории сексуальный и эмоциональный оргазм — единственный путь к освобождению для женщины. «Возможно, это противоречит некоторым этическим нормам, но с точки зрения психоанализа невозможно ничего изменить», — заявляет Карлос Фригола в своей книге «Женский характер, от девочки до женщины. Эмоциональное переживание в свете теорий Вильгельма Райха» (2002).

Вслед за Райхом эти идеи подхватывают Кинси (1948), Альберт Эллис («Американская сексуальная трагедия», 1954), Герберт Маркузе («Эрос и цивилизация», 1955) — они приучают американцев мыслить без комплексов. Движение хиппи в 1960-е годы почерпнуло из работ этих авторов идеи еще большей свободы тела. Между тем ни Райх, ни Эллис или Маркузе не собирались отказываться от норм стыдливости. Пока не пришло время свободного общества, которое жило бы по законам саморегулирования, а не руководствовалось нормами морали, Райх считает, что необходимо сохранить идею подавления «вторичных асоциальных импульсов» (например, изнасилование). Призывая к «разумному сексуальному кодексу», Эллис поддерживает идею о необходимости минимальных законов, в частности наказание за эксгибиционизм в такой же мере, как и за нарушение общественного порядка. Маркузе, полностью отвергая репрессивные действия со стороны современного общества, верит в «автосублимацию» сексуальности, которая не позволила бы ему скатиться до уровня «общества сексуальных маньяков».

Как из теорий философов, которые верили в автосублимацию, смогло родиться «пристрастие к сексу»? Как из идей антикапитализма смогло возникнуть отношение к женщине как к предмету и расцвела индустрия порнографии? Как освобождение смогло породить новое порабощение? Сравнивая даты рождения Райха (1897), Маркузе (1898) и Эллиса (1913), можно заметить, что все они принадлежат одному поколению, которое выросло в обществе, основанном на существовании сексуальных преград. Сексуальное освобождение предполагает наличие границы, которую надо перейти. Поколение, которое следует за ними, воспринимает свободу как должное, это поколение нового мира, симптоматически крещенного в культовом фильме «И Бог создал женщину» (1956). У людей, рожденных по другую сторону этой границы, нет ничего, что им надо было бы покорять, — это поколение распоряжается своей свободой, превращая ее в объект купли-продажи. Повторяя игру слов из книги Октавио Паса «Двойное пламя» (1993), «трансгрессия» (нарушение) стала «транзакцией».

В этой особой атмосфере сексуального освобождения после Второй мировой войны рождаются движения, связанные с определенным отношением к телу в целом и к женскому телу в частности. Иногда эти движения выдвигают противоположные идеи, но все они так или иначе связаны с концепцией стыдливости-стыда. В свете интересующей нас темы я представлю четыре направления, выделенные социологами за последние десять лет (Гендон, Барт-Делуази, Колера). Только в четвертом из них сохраняется старая идея сексуации стыдливости: именно оно вызывает наиболее острую реакцию.

Так называемое протестное направление продолжает видеть в наготе элемент социального беспокойства. Рок-фестивали 1970-х годов, Вудстокская ярмарка музыки и искусств (1969), музыкальные комедии, которые выразили актуальные для молодежи проблемы на сценическом языке наготы (мюзикл «Волосы», эротическое музыкальное ревю «О, Калькутта»), продолжают оставаться знаковыми явлениями, волнуя общество. Это поколение, проникшееся идеями Маркузе и Райха, но оно не имеет четко определенного идеологического фундамента. От этого грандиозного по своим масштабам движения сейчас остались лишь отдельные провокационные проявления (например, недавно в моде было публичное снятие штанов, цель которого заключалась в том, чтобы выразить презрение силам порядка) и манифестации, которые похожи одновременно и на праздничный парад, и на политический протест. В последнее время наблюдалась мода на велонудизм: обнаженные люди на велосипедах используют наготу как средство привлечения внимания к проблемам «хрупкости человеческого существа и экосистемы и заявляют протест против загрязнения природы и опасностей, связанных с использованием автотранспорта», — отмечает Франсин Барт-Делуази в своей работе «География наготы» (2003).

С точки зрения нашей темы это направление не представляет большого интереса, поскольку такой протест в принципе не различает половую принадлежность его участников. Впрочем, более скандальными оказываются случаи, когда публично обнажаются именно мужчины: это менее привычно. Нагота провокационного характера не свидетельствует об освобождении тела, напротив: она воздействует на людей настолько мощно, что они испытывают очень сильное чувство стыда. Оставаясь в рамках концепции стыдливости-стыда, манифестанты стремятся подчеркнуть, что их протест важнее, чем чувство, укорененное в сознании человека.

Гедонистическое направление основано на этическом учении гедонизма (латинское слово hedone означает «наслаждение», «удовольствие»), согласно которому наслаждение является главной добродетелью, высшим благом и целью жизни. Оно подчиняется больше правилам приличия, чем стыдливости и игнорирует различие полов. Создается впечатление, что нагота, связанная с комфортом, лишена комплексов, но она имеет пространственные ограничения, то есть допустима лишь в тех местах, где она оправданна (пляж, душ при гимнастическом зале). Кажется, что стыдливость вышла за пределы понятия стыда, потому что в данном случае человек не чувствует дискомфорта по отношению к своему телу, но все же она по-прежнему связана со стыдом. Дело в том, что чувство стыда может снова возникнуть, если некоторые жесты не будут соответствовать негласным законам, действующим в тех или иных ситуациях (например, пристальный взгляд) или если нагота перейдет установленные для нее границы (огороженный пляж).

Так называемое праздничное направление отступает от рамок приличия, например, по случаю празднования дня рождения: это может быть непристойный танец в аудитории, собрание друзей, устраивающих импровизированный стриптиз. Нагота — мужская или женская — в этих случаях оправдана соглашением: между друзьями можно позволить себе все. Следовательно, все то, что подрывает такое общение, нарушает и это соглашение, вызывая чувство вины за наготу. Это может быть пошлость, асоциальное поведение, эгоизм.

Если, обнажаясь, люди не проявляют по отношению друг к другу уважения, если они не соблюдают правил вежливости и надлежащих приличий, то состояние наготы толкает нас к нашей животной сущности. Таким образом, можно сказать, что то, чем человек прикрывает свою наготу, — это не просто ткань, а, скорее, привычка цивилизации, которая во все времена остается в моде, всегда к лицу, всегда по размеру, как пишет Паскаль Лене в книге «Состояние обнаженности. Тела в спокойном положении и во время игры» (2007).

Покров стыдливости держится на философии коллективной жизни, противоположной ценностям индивидуализма, символом которого стала культура одежды. Второе, после наготы, правило лагеря натуристов — это соблюдение тишины, в нем выражается уважение права соседа на отдых.

Нагота по случаю празднования выходит за рамки натуризма. Она отличается от гедонистического направления тем, что представляет собой как бы игру, спектакль. А поскольку обнажение происходит в местах, где нагота неоправданна, то в ней нет никакого требования, и она выявляет скорее протест, чем провокацию. Несмотря на то что отсутствие комплексов выражается в виде протеста, форма стыдливости или стеснения очень чувствительна к окружающей обстановке: атмосфера мест развлечения, юмор, алкоголь, коллективное соперничество действуют как растормаживающие факторы. Когда профессиональные движения стриптизера пародируются, такой стриптиз не преследует никакой эротической цели. Но если говорить о половой стороне вопроса, то нужно заметить, что женский стриптиз, несмотря на все вышесказанное, сохранил эротическое значение, которое мешает воспринимать его как нечто обыденное.

Вызывающее поведение существовало во все времена, но технический прогресс (интернет, видеокамеры, цифровые фотоаппараты) придал ему небывалый размах. Видео, снятые любительскими камерами, находятся на сайтах сомнительного содержания, предоставленные взглядам незнакомых людей, которые могут воспринять их не как юмор, а как эротизм. На сайтах, где люди делятся видео (Youtube, Dailymotion), используя хитрости сетей, придуманные пользователями интернета, они имеют доступ к клипам откровенно эротического содержания или ссылкам на коммерческие сайты. При этом соблюдаются меры предосторожности (предупреждения, проверка возраста, обязательная регистрация), а пользователь должен выполнить определенные требования. Таким образом, грань между юмором и эротизмом в подобных видео определяется пользователями, а не исполнителями главных ролей: они теряют свои прерогативы на «покров стыдливости», оправдывающий наготу, а следовательно, и свою ответственность.

Когда-то произведение искусства, вызывающее сексуальное желание, свидетельствовало об отсутствии таланта у его создателя — в наше время все зависит от взгляда зрителя. Такое коренное изменение в отношении оценки наготы ^ особенность стыдливости, сосредоточенной на ее восприятии, а не на представлении. Расширение сферы интимной жизни в конце XX века (реалити-шоу на экранах телевизоров, мобильные телефоны, веб-камеры…) изменили правила приличия: если интимность определяется взглядом другого человека, то виртуальность этого взгляда (через экран телевизора или монитор компьютера) не нарушает интимности, придавая ей пикантность волнения, характерного для эксгибиционизма.

Такая двойственность затронула даже среду натуристов, которые долгое время отвергали любые подозрения в сексуальности. «Во имя чего нельзя было бы позволить […], чтобы на ваше тело смотрели другие и, возможно, сделали бы из него объект своих фантазий?» — задается вопросом Паскаль Лене во время фоторепортажа о лагере натуристов. Это просто «небольшие шалости, вызывающие едва уловимое вожделение». «Глупое и к тому же нереализуемое желание установить возможную цензуру для наших виртуальных излишеств» было бы проявлением лицемерия. Если иногда и случается «горячая вечеринка», так в каком-нибудь клубе отдыха происходит то же самое. Что касается неприличия, то оно, скорее, проявляется в «склонности к инквизиции», которая просыпается у самых старых и преданных членов клуба, слишком «щепетильных поборников нравственности».

Эти три тенденции, которые отказались от старой сексуации наготы, были восприняты обществом довольно хорошо, чего нельзя сказать о так называемом коммерческом направлении, которое использует свободу тела как повод к меркантильной эксплуатации сексуального желания, особенно мужского. О чем бы ни шла речь — кино, порнографические журналы, реклама, — везде сексуация оказывается ярко выраженной. До недавнего времени в коммерческих или сексуальных целях использовалось именно женское тело. Изображение в журналах обнаженных мужчин остается лишь побочным явлением (за исключением изданий для мужчин с нетрадиционной сексуальной ориентацией). Реклама крайне редко играет на эротизме мужского тела, несмотря на отдельные робкие попытки это сделать, и появление перед зрителем обнаженного мужчины почти всегда требует особого юмористического контекста. Практически не существует порнографических фильмов, целевой аудиторией которых выступали бы женщины. В коммерческой сфере сексуация проявляется еще более явно, но она касается в основном вопросов непристойности, а не женской стыдливости.

Напротив, когда нужно избежать подозрений в меркантильности и сделать акцент на гуманитарной цели какой-либо операции, тут предпочтение отдается мужской наготе. Календари с изображениями обнаженных игроков в регби или пожарных будут продаваться в книжном магазине, а не в секс-шопе. Мужское тело считается менее эротичным, чем женское, поэтому демонстрация его не в целях рекламы производит больший эффект. Спортивная журналистка может позволить себе войти в мужскую раздевалку — обратное рассматривалось бы как хамство. Какой-нибудь теннисист может устроить небольшой стриптиз в конце матча, но вряд ли возможно представить себе, что подобное проделала бы теннисистка. Несмотря на большой прогресс в отношении к наготе как к обычному явлению, женское тело по-прежнему продолжает считаться эротичным, это заложено в глубине нашего сознания.

Коммерциализация женской наготы — в чем явно выражается сексуация — вызвала протесты у части феминистских организаций: согласно теоретическим исследованиям, проводимым в XX веке, стыдливость все меньше и меньше связывается с женским полом, и этот вывод заставил усомниться даже в правомерности самого понятия женской стыдливости. Читательницы романа Симоны де Бовуар «Второй пол» усвоили, что нужно отказаться от «всей системы отношений, подразумевающих существование естественной иерархии ценностей»: как можно согласиться с тем фактом, что стыдливость связана с женским полом?

Стыдливость — это реакционная ценность, которая вызывает комплексы по отношению к своему телу, ударяя в основном по женщинам и заставляя мужчин дистанцироваться от «женственности». Она налагает сексуальные табу, связывая сексуальность с наготой, и, наконец, создает ситуации, обусловленные разделением полов.

Отвергая все естественные различия между полами, феминизм не сумел предать стыдливость забвению истории. «Нам уже претит эта так называемая загадочность женщины, которая должна быть женственной, разговаривать тихим голосом, и тому подобное», — объясняет одна из женщин, загорающая на пляже топлесс. Этот пример приводит Жан-Клод Кофман в своей книге «Женские тела, мужские взгляды. Социология обнаженной груди» (1995).

В качестве реакции на модель поведения, которая обезличивает женщину во имя скромности и лишает ее чувственных удовольствий во имя стыдливости, феминизм позаимствовал у мужчин свободу самовыражения, выступая против их монопольного права на нее. Фильмы Катрин Брейя или пьеса Евы Энслер «Монологи вагины» (1996) — яркие тому подтверждения. В них выражена мысль, что не женщины изобрели правила стыдливости, они лишь подчинялись им тысячелетиями, и теперь они просто отказываются от этих правил, не стесняясь и не провоцируя мужчин. Наконец, было признано, что женщина может испытывать сексуальное желание, отнюдь не являясь при этом распутницей Мессалиной.

Можно ли измерить то, что остается субъективным? Исследования в этой области очень немногочисленны и сложны. Тем не менее Норе Галли де Паратези — лингвисту из Италии, специализирующейся на вопросах употребления эвфемизмов, — удалось показать, что начиная с мая 1968 года (который в равной мере затронул и студенческую среду в Италии) женщины не испытывают комплексов при употреблении слов-табу, в частности относящихся к сексу. Речь идет как о количественных изменениях в употреблении таких слов (женщины используют примерно столько же слов-табу, как и мужчины), так и качественных (разница в выборе терминов между двумя полами становится все менее выраженной). Параллельно происходит другой процесс: мужчины больше не стесняются употреблять слова-табу в присутствии женщин. Некоторые эвфемизмы стали просто «немыслимыми». Зато другие лингвистические табу остаются прерогативой одного пола, то есть в этом вопросе наблюдается сексуация: например, использование в речи жаргонных слов может шокировать, когда они срываются с губ женщины.

Говоря о ценностях, связанных с наготой, можно отметить, что в начале XX века философы вновь пытаются различными путями найти прозрачность (или открытость) взгляда, более или менее искренне лишенного эротики, взгляда, который распространял бы на стыдливую наготу исключения, спокойно воспринимаемые с медицинской или художественной точек зрения. Стыдливость, когда-то связанная с сексуальным взглядом на женское тело, в лучшем случае кажется устаревшей, в худшем — воспринимается как дискриминация.

За исключением этих нюансов, кажется, что к концу XX века наконец в строго определенных условиях достигнута прозрачность взгляда, связанная с существованием покрова стыдливости. Но прежде чем это произошло, должно было войти в привычку, а затем закрепиться юридически различие между общественным приличием и стыдливостью в личной жизни. А ведь этому различию едва исполнилось сто лет. Затем нужно было придумать новое оправдание наготы помимо медицинских оснований или произведений искусства: это обнажение с целью хорошего самочувствия, лишенный комплексов гедонизм, поиски ощущений своего тела. Наконец, необходимо было, чтобы завершился культурный процесс цивилизации, по теории Ноберта Элиаса, и чтобы установилось саморегулирование. Только после этого стало возможно провести новые границы между терпимым и неприемлемым.

Таким образом, вырисовывается более сознательная стыдливость, связанная с тем, что обнаженное тело перестает быть эротичным. Паскаль Киньяр в работе «Секс и страх» (1994) определяет ее как «сексуальный анахорез», убежище: когда влюбленные удаляются в темную комнату, стыдливость «облекает тело в тонкую ауру», придавая ему «воображаемую неуязвимость и устанавливая неосязаемый барьер, который принято называть “костюмом Адама”». Таким образом, стыдливость связана с уважением. Но это слово означает также «запрет, основанный на чувстве отвращения» или «отказ от необузданной близости», и здесь вновь на первый план выступает стыдливость-стыд. Западная цивилизация все еще колеблется между этими двумя концепциями стыдливости.

Как происходит этот переход от одного понятия к другому и наоборот? Например, женская грудь представляет собой, с одной стороны, очень эротичную зону, а с другой — является символом материнской щедрости — понятия, никоим образом не связанного с органами выделения. В контексте пляжа (который можно рассматривать как пространственное ограничение, налагаемое правилами приличия, то есть фактически как клуб натуристов, открытый всему миру) это отличный материал для изучения историков и социологов.

Исторически сложилось так, что на первый план вновь выходят отступления от старых норм поведения. Купание в море, назначенное с терапевтическими целями (лечение водобоязни), не вызывало чувства стыдливости вплоть до XIX столетия: люди купались обнаженными на пляже, как в курортных городах «на водах». Но по мере того как бальнеологический туризм все больше охватывал высшее общество, медицинский аспект постепенно стал исчезать, и в конце концов стало обязательным ношение строгого купального костюма, особенно для женщин. Мальчики, а также местное население побережья еще могли резвиться в воде обнаженными, но курортники не могли раздеться, ссылаясь на медицинские предписания, равно как и на то, что нагота для них — привычное явление.

Таким образом, женская стыдливость гарантирована «надежными заслонами», по определению Жана-Дидье Урбена, о чем он пишет в своей книге «На пляже» (2002). В период между 1840 и 1970 годом один за другим рушатся четыре барьера: непроницаемость, маскирование форм тела, длина, закрытость. В начале шерстяные трико темных цветов соответствовали этим четырем критериям, скрывая тело женщины от щиколоток до запястий. Довольно сложный процесс раздевания происходил в специальных кабинках на пляжах. К 1840 году ткань купальных костюмов становится легче, но юбка все еще остается необходимым атрибутом, позволяющим маскировать формы тела, когда женщина выходила из воды: в некоторых случаях китовый ус каркаса отстоял от тела на некотором расстоянии. Первая частичная победа произошла благодаря медицинским предписаниям. Гигиенисты рекомендуют купальные костюмы белого цвета, так как он лучше отражает солнечные лучи. Но недостаток такого купальника состоит в том, что одежда из тканей белого цвета становится прозрачной при намокании. В качестве компромиссного варианта в 1875 году появляется купальный костюм синего цвета в белую полоску.

Вторая победа происходит в конце века, когда участие женщин в соревнованиях по плаванию вынуждает общество принять облегающий купальник. Гигиенические соображения влекут за собой ломку барьеров стыдливости за то, что становятся видны женские формы (муж, который позволяет своей жене демонстрировать свое тело в такой одежде, — просто дурак). Если мужчины время от времени надевали облегающие купальные костюмы во времена Июльской монархии, то женщины осмеливались выходить из кабинок для переодевания на пляже только в манто, наброшенном на плечи, о чем свидетельствует баронесса Бланш Стафф. Все чаще для этой цели служили пеньюары. И только в 1920-е годы облегающий купальник распространяется повсеместно. Заметим, что после Первой мировой войны с появлением в одежде нового силуэта — платьев-футляров — произошла переоценка форм женского тела: они теперь не вызывают таких эротических фантазий, как раньше.

Третья победа тоже была одержана по соображениям гигиены: в моду входят солнечные ванны и начиная с 1930-х годов происходит укорачивание купальников. А чтобы на плечах не оставались белые следы незагорелой кожи, отпадают и бретельки. После 1945 года загар — признак оплачиваемого отпуска, который ассоциировался с американским образом жизни и социальными свободами, — становится снобизмом, и в скором времени во Франции появляется бикини (1946), а потом монокини (1964) — купальник без верхней части.

Однако настоящая сексуальная революция после Второй мировой войны проявляется в отказе от медицинских оснований в качестве оправдания отступлений от привычных норм. Купание Аниты Экберг в фильме Федерико Феллини «Сладкая жизнь» (1960), бикини Брижит Бардо в фильме «И Бог создал женщину» (1950) — это была внезапная вспышка удовольствия в чистом виде. Слово «бикини», введенное в употребление французским инженером Луи Реардом в 1946 году, отлично передает этот взрыв радости и наслаждения сразу после Освобождения: новый купальник появляется перед публикой в бассейне Молитор четыре дня спустя после ядерных испытаний на атолле Бикини. Этот вид купального костюма, запрещенный в Бельгии, Австралии, Испании, Италии, осужденный Ватиканом, быстро становится вопросом государственной важности. Но мода на загар оказывается сильнее всех этих преград.

Отказ от медицинских соображений в вопросах наготы в течение второй половины XX века отчетливо проявился в изменении отношения женщин к солнечным ваннам: в настоящее время именно врачи не рекомендуют загорать слишком долго, так как, по их мнению, это приводит к росту числа заболеваний раком кожи. Но их предупреждения не мешают женщинам избавляться от своих купальников, и достаточной причиной для этого является лишь получение удовольствия. Тем не менее доводы врачей, хоть и отодвинутые на задний план, все же оказывают свое влияние на общество, и отказ от монокини летом 2009-го объясняется именно этим.

Если родиной бикини является Франция, то монокини пришел в Европу через Атлантику. «Раздельный купальник без верхней части» (купальник с открытой грудью, без тайны) произвел эффект разорвавшейся бомбы в полдень 27 июня 1964 года во Франции на пляже в Восточных Пиренеях, между Кане и Сен Сиприен. Реакция оказалась молниеносной. Мэр Тулона заявляет, что он будет составлять официальные акты «во имя приличия и эстетики», мэр Сен-Тропе тоже уверяет всех в своей непреклонности. 23 июля по требованию префекта Мориса Папона министр внутренних дел Франции Роже Фрей признает, что ношение монокини классифицируется как публичное развратное действие, являющееся нарушением статьи 330 Уголовного кодекса. Поэтому он требует, чтобы полиция при содействии префектов и мэров предавала суду «женщин, которые носят в общественных местах такие купальники». Однако мнения судов по этому вопросу разделились: апелляционный суд города Экс-ан-Прованс не усматривает в этом никаких нарушений, в то время как суд кассационный видит в таких действиях нанесение оскорбления общественной морали. Во всей Европе нет единодушного мнения по этому поводу: строгости Италии противостоит толерантность Дании, где глава полиции города Сёндерборг объявляет, что на пляже разрешается носить купальник с открытым верхом.

Во Франции считают, что появление на пляжах женщин с обнаженной грудью должно быть поставлено в свои рамки. Внезапный массовый наплыв на пляжи монокини повлек за собой усиленное наблюдение со стороны сил правопорядка. С 1959 года в течение летнего сезона на «пляжные операции» мобилизуются полицейские, республиканские отряды безопасности и жандармы, которые следят за отдыхающими с целью «превентивных и репрессивных действий». Это эпоха, когда «жандармы из Сен-Тропе» преуспели в деле искоренения дикого нудизма: в Сен-Тропе снимают первый фильм с участием Луи де Фюнеса именно в год появления монокини.

Разве можно не заметить в этом феномене символические перемены в сознании людей? Натуризм, как мужской, так и женский, мечтал о невинности. В 1960-х годах мы, наоборот, видим, что обнаженность и полуобнаженность связаны с определенным полом и имеют ярко выраженный сексуальный контекст; «нимфетки» разгуливают по пляжу в поисках богатых соблазнителей, в переполненных зрителями танцевальных залах проводятся соревнования по женскому кечу (американской борьбе), а женщины с обнаженной грудью наводняют пляжи. Границы приличия и стыдливости еще плохо определены, и вскоре в городе разгорятся такие же скандалы, как и на бальнеологических курортах. Два дня спустя после первого появления женщин в монокини в городе Сен-Сиприен в Париже полицией будет задержана Дороти — манекенщица одного из известных кутюрье, — красовавшаяся топлесс на террасе одного из домов на Елисейских Полях. Сообщения на эту тему появлялись в газетах «Фигаро» и «Монд» в июне и июле 1964 года.

Даже высказанные в шутку, аргументы в пользу запрета монокини запоздали на целый век. Мэры городов, которые, смеясь, выразили сомнения в том, что грудь некоторых женщин выглядит эстетично, имеют в виду художественную сторону наготы. В своей книге «Стыдливость» (1951) Андре Бийи, рассуждая в манере Руссо, наоборот, заявляет о «расточительности этой красоты», как о бутылке хорошего вина, оставленной на столе, будто бы стыдливость смогла бы охладить мужское желание. Проблема эстетики обнаженной груди существовала еще долгое время, и она привела к установлению на пляжах негласной тирании красоты. «Женщины с большой грудью — это непременно эксгибиционистки. Расхаживать в таком виде — значит проявлять полное отсутствие стыда», — пишет Кофман в книге «Женские тела, мужские взгляды». Следуя этой логике, получается, что разгуливать по пляжу с красивой обнаженной грудью — значит проявлять стыдливость. Какая любопытная экспансия художественной исключительности! Это действительно открывает красоту тела в другом измерении, для которого совершенство модели не является обязательным условием ее красоты: лишенная изящества нагота в рисунках французского художника Жана Рюстена, тучные тела, изображенные колумбийским скульптором Фернандо Ботеро, создают эстетику с художественной точки зрения. Заявлять, что некрасивое тело выглядит не эстетично, — это значит проявлять неспособность взгляда подняться над простым отождествлением красивого и желанного.

И все же манера находиться на пляже то плесе привела к тому, что появилась новая концепция наготы, говоря о которой Жак Лоран предпочитает использовать слово «раздетость»: это нагота сознательная, не связанная с чувством стыда, как если бы речь шла о «новом виде одежды»- В 1990 году, когда на курортах появляется мода на топлесс, аргументы за то, чтобы снять верхнюю часть купальника, носят в основном (но не только) гедонистский характер: удовольствие ощущать кожей воду, песок, солнце, чувствовать себя не стесненным ничем, естественным, свободным. Но, как пишет Кофман, есть некоторая пикантность в этой «неверности под контролем супруга»: мужчины гордятся тем, что их жены вызывают желание у других мужчин, и случается, что это подогревает их собственное желание.

Как историки, так и социологи воодушевлены тем, что культура снова устанавливает границы интимности, но теперь они выглядят иначе. «Обнаженная грудь переворачивает с ног на голову классическое высказывание об интимности: чем публичнее пляж, чем больше на нем незнакомых людей, тем меньше неловкости испытывают отдыхающие». Находясь рядом с родственниками или друзьями, женщины чувствуют себя не столь непринужденно. Эту мысль об обострении чувства стыдливости перед лицом своих близких высказал еще Аристотель. «Необходима анонимность, это вопрос стыдливости», — говорит одна из опрошенных на пляже женщин. Понятие стыдливости замещается понятием приличия: то, что люди позволяют видеть другим в одном месте, и то, что они показывают в другом, — совсем не одно и то же. Например, когда женщина встречает на пляже своего коллегу по работе, для него «непривычно видеть ее с обнаженной грудью. В результате она внезапно оказывается вырванной из своего комфортного состояния, которое служило для нее своего рода одеждой: женщина действительно оказывается обнаженной перед человеком, которого она узнает, делая вид, что не узнала», — пишет Кофман.

Таким образом, нагота — понятие культурное, и она должна соответствовать трем строгим правилам в трех различных областях: работа над телом, регламентация отношений, воспитание взгляда.

Обнаженное тело — это не тело дикаря: над ним проводится определенная работа, которая позволяет ему выглядеть прилично. Ввиду того что нагота в конце XX века превратилась в обычное явление, встал вопрос о необходимости соответствующего воспитания в отношении ухода за кожей. «Чем больше тело открыто взгляду других людей, тем более привычным с точки зрения сексуальности оно становится, и тем больше оно культивируется в социальном плане с помощью огромного количества кремов, диет, физических упражнений, пластических операций». Ухоженное, насыщенное витаминами, тренированное, эпилированное, загорелое, татуированное, украшенное косметикой, смоделированное, выставленное напоказ в своем с трудом достигнутом совершенстве тело находит в этой «новой одежде» своеобразный способ избежать наготы. Безупречные коротко подстриженные волосы маскируют сексуальную принадлежность человека. «Победа наготы отчетливо выявляет половые недостатки, воображаемые или символические. Культ тела — дополнительный фактор, вызывающий беспокойство, неуверенность и разочарование», — отмечает Филипп Перо в книге «Работа над внешностью. Женское тело. XVIII–XIX века».

Загар — «одежда во все времена» — это свидетельство того, что человек является частью общества, основанного на получении удовольствия: по словам Поля Морана («Морские ванны», 1960), во время отпуска в Греции «любая кожа, отличающаяся по цвету от красно-коричневой керамики Микен, выглядит дико». Это общий код для представителей обоих полов, так же, как и крепость плоти, которая преследует тот же идеал силы и молодости. Однако этот идеал различен для людей разного пола. Татуировки на теле вначале были атрибутом мужчин, но в наше время мода на них приобрела всеобщий характер, хотя у женщин они должны быть более скромными. Стремление приобрести мускулистое тело скорее свойственно мужчинам, а пластическая хирургия больше характерна для женщин, однако исключения из этих правил не столь уж и редки.

Эпиляция — «невидимая одежда, как кремы, духи и капсулы для автозагара» — это своеобразное женское одеяние, особое внимание которому уделяется в области подмышек. Эпиляции удалось покорить мужчину только в некоторых видах спорта: волосяной покров остается его гербом, его кольчугой, мужчина не испытывает ни малейшей неловкости, позволяя волосам «торчать наружу из-под плавок в виде бороды старца». С этой точки зрения удаление волос у женщин «в этом раздетом мире — это тоже своего рода геральдический знак, позволяющий подчеркнуть их половую принадлежность: гладкая женская кожа противопоставляется грубой и покрытой волосами мужской», — пишет Жан-Дидье Урбен в книге «На пляже» (2002). Мода на бразильские купальники создала табу на волосяной покров на теле женщин, и практически стало правилом сбривать его. Волей-неволей женщины подчиняются тому, что Жерар Цванг называет «преступлением против их женских морфологических признаков», под страхом того, что к ним с осуждением отнесутся в бассейне. Стыдливость непримирима и всегда находит прибежище в анатомических особенностях, когда, казалось бы, женщина уже избавилась от нее, не испытывая комплексов по поводу своей обнаженности.

Вторая область, где нагота диктует свои правила, — это поведение. Пляж, особенно в обрамлении кокосовых пальм, стал стереотипом гедонизма и пробуждения чувственности. Удовольствие покататься по горячему песку, солнечное тепло, окутывающее тело, привкус соли на губах, ласка морской волны, «чувственная, нежная или мощная». Ощущение невесомости во время плавания, покачивание на волнах оказывают эротическое воздействие на человека, пробуждая у него сексуальные фантазии (Урбен, «На пляже»). И все это так далеко от того, что писал о солнечных ваннах и улучшении расы Кьенне де Монжо.

В завершение процесса цивилизации, усвоившей ограничения на психическом уровне, она должна заново создать негласный кодекс поведения: вообще говоря, «каждый может делать, что хочет, но разрешено не все». Существуют правила соседства: женщина не должна снимать бюстгальтер, когда находится в кругу семьи, рядом с тем, кто на нее смотрит, наедине с мужчиной. Некоторые жесты, позы, одежда становятся невозможными, когда грудь обнажена. Этот негласный кодекс имеет свою логику: шорты плохо сочетаются с голой грудью, неоправданные движения неприличны, но спорт или пробежка к морю вполне допустимы. Отсюда, например, возникает проблема нанесения солнцезащитного крема на грудь: слишком быстрое вызовет запрещенные колебания груди, слишком медленное — может быть воспринято как провокация. Согласно Кофману, на пляже правят «нормы скромности».

Среди всех этих правил, установившихся на пляжах, возможно, находится в стадии исчезновения четвертый барьер, защищающий женскую стыдливость, который был определен Жаном-Дидье Урбеном. Речь идет о барьере закрытости. Купальный костюм остается закрытым, пряча от постороннего взгляда те части тела, которые он прикрывает. Но частью правил игры стал обзор тайный, частичный, когда-то считавшийся в высшей степени эротичным: расстегнутый или развязанный купальник, когда женщина хочет, чтобы у нее загорела спина; закатанные трусики, подставляющие солнцу ягодицы, — все это уже не привлекает повышенного внимания посторонних. Процесс раздевания иногда происходит даже не в специальных кабинках, а под прикрытием полотенца. С другой стороны, непривычные позы, которые принимает человек за таким «свисающим полотенцем», расцениваются как нарушения стыдливости, тогда как использование блузки с целью прикрытия наготы — более приемлемо. Недавняя эволюция концепции стыдливости объясняет эту разницу: в первом случае преднамеренность действия (необходимость принести полотенце) свидетельствует о чувстве стыда за свою наготу, во втором случае использование подручной вещи говорит о непринужденности. Если человек верит, что его тело должно быть прикрыто, это уже признак того, что он считает его эротичным и признает, что оно является объектом желания.

Третья область кодекса наготы — это взгляд другого человека, который продолжает оставаться определяющим фактором для стыдливости, но уже в ином ключе. В старых теориях пристальный взгляд подчеркивал, что бесстыдство проявляется в наготе тела: женщина, которую заставали обнаженной, считалась развратной. Отныне в основе понятия бесстыдства лежит взгляд другого человека. Обнаженность сама по себе считается невинной, при условии, что она не является выражением сексуального эксгибиционизма. Напротив, бесстыдным становится тот, кто смотрит, потому что именно он эротизирует наготу, заставляя краснеть женщину, на которую направлен взгляд. Впрочем, чтобы избавиться от ощущения неловкости, она может пристально посмотреть в глаза этому человеку, и он, в свою очередь, почувствует, что за ним наблюдают (Кофман). Женщины на пляжах умеют низвести другого до состояния беззащитного объекта наблюдения, даже не читая, что написано по этому поводу у Сартра.

В своей книге «Женские тела, мужские взгляды. Социология обнаженной груди» Кофман выделяет «три женских тела», точнее, три стороны женского тела, которые представляют собой то, что именно видит в них другой человек, таким образом, они определяются его взглядом. Банальность — тело, которое мы видим, фактически не видя его, — это результат процесса цивилизации по Норберту Элиасу: усвоение норм приличия на психическом уровне реализовало в конце 1990-х годов мечту о невидимом покрове, который придает стыдливость обнаженному телу. Вторая сторона — сексуальность, она противостоит закону банальности и возвращает женскому телу его эротическую ценность, порождая стыдливость-стыд у той, на которую направлен взгляд. Третье тело, тело красоты, напоминает о художественной исключительности прошлого века: на обнаженную грудь смотрят потому, что она красива. Кофман предполагает, что высказывания мужчин могут содержать в себе лицемерный предлог, но он не сомневается в том, что взгляд одной женщины на грудь другой носит лишь эстетический характер. Он определяет такую красоту как художественную обнаженность, которая оправдана усилиями своего создателя: она относится к системе классификации, лежащей в основе правил поведения.

Мне кажется, что третий взгляд соответствует иной мечте о стыдливости, в центре внимания которой когда-то была грудь Святой Девы, той, нагота которой дана в Откровении. Эти три тела действительно реализуют три средневековые модели женщины: Ева до искушения (банальность), Ева, изгнанная из рая (сексуальность), Святая Дева Мария (красота). Но эти три модели не являются хронологическими этапами (прошлое, настоящее и будущее) наготы: они могут проявляться в одном и том же. обнаженном теле в соответствии с тем, как на него смотрит другой человек. Иначе говоря, неприличие связано не с обнаженностью женщины, а со взглядом мужчины. Это не новое замечание, поскольку именно оно лежит в основе системы понятий натуризма перед Второй мировой войной, и даже в отклонениях нацизма. Послевоенная философия экзистенциализма также играла на том, что человек проявляет внимание к телу другого человека, испытывая за это вину. Новизна состоит в том, какая именно роль приписывается взгляду в откровении красоты: натуристы исключительно хорошо видели его прозрачность и открытость.

Такая смена ответственности между объектом и субъектом была принята во внимание законодателями Франции во время реформы 1992–1994 годов, в результате чего они отказались от понятия совершения развратных действий, назвав подобное нарушение закона сексуальным эксгибиционизмом. Теперь в основе обвинения лежит не то, что половой орган видим, а желание его показывать, иначе говоря, навязывание другому человеку вида этого органа. Наличие этих двух составных частей — необходимое условие для вынесения обвинения в правонарушении. Приходя в кинотеатр посмотреть порнографический фильм или в клуб по обмену сексуальными партнерами, клиент — если он хорошо информирован о том месте, куда он входит, — подписывает соглашение. Присутствие на пляже тоже подразумевает выполнение соответствующих негласных правил поведения.

Вместе с тем выставление напоказ своей наготы должно носить сексуальный характер: имеется в виду намерение большее, чем просто обнажение. Поскольку сексуальность не ограничивается генитальными органами, следование старой логике могло бы привести к абсурдным ситуациям: не без чувства юмора юристы спрашивали, нужно ли запретить показывать публично свой рот, поскольку он тоже может быть объектом полового акта. Следовательно, именно практика определяет границы эксгибиционизма: нейтральность рта (мы не говорим о фелляции), согласно этой логике, распространяется на все части тела, которые могут быть открыты вне их сексуальных функций. Следовательно, правонарушение состоит во взгляде другого человека, в коротком моменте удивления, перед тем как он делает выбор: либо улыбнуться, либо отвести глаза. Иначе говоря, непристойного акта — этого старого пробного камня развратных действий — больше не существует: именно тот, кто смотрит, определяет развратность того, что он видит. Отсюда — раздражение женщины, которая чувствует, что на нее кто-то смотрит: обнаженная грудь под похотливым взглядом приобретает эротическую силу — ее же она приобретает, если при нанесении солнцезащитного крема массирующие движения совершаются слишком быстро или слишком медленно.

Таким образом, невидимый покров, считавшийся когда-то естественным для женщины, связан не с ее стыдливостью, а со взглядом постороннего человека, который либо несет на себе отпечаток желания, либо нет. Последний парадокс. Непрозрачный покров (банное полотенце) свидетельствует о стыде, который мы испытываем, и это может придать эротичность взгляду другого человека. Необходимое условие прозрачности и открытости — непринужденность тела.

Стремление к открытости в результате крупных изменений в конце XX века, когда это слово стало политической концепцией (гласность), приблизило общество к созданию согласованной идеологии (правдивость.). Современному человеку больше нечего скрывать, в противном случае это уже повод подозревать его в мошенничестве или постыдных комплексах. Тонкая замена внушения чувства вины на признание вины делает искренность принципиальным критерием нравственности. Согласно официальной версии считается, что скандал по поводу сексуальной жизни президента Клинтона не разгорелся бы с такой силой, если бы он сразу признал свою вину. Дискредитация понятия стыдливости до такой степени, что люди не уверены, можно ли быть человеком современным и в то же время стыдливым, бесспорно, была подготовлена завоеваниями современной науки с ее желанием все видеть и знать.

С этих позиций становится понятен успех диссертации Норберта Элиаса «Процесс цивилизации», которую он защитил еще в 1939 году. Она приобрела известность во Франции лишь в 1973 году. Историческое разнообразие правил поведения в разных культурах подрывает веру в существование естественной стыдливости. Оно наводит на мысль о ее приобретенном в процессе исторического развития характере и допускает установление специфических норм, адаптированных практически для любой ситуации: для города или пляжа, для офиса или дома. Однако эти правила поведения, основанные на усвоенных людьми культурных нормах, становятся такими же прозрачными, почти абсолютными: приличие смогло заменить собой стыдливость только благодаря принятию ее ценностей. Оно позволило появиться новому виду стыдливости, зародыш которой мы находим в третьем взгляде по теории Кофмана, в том самом, который открывает красоту женской груди. Природу именно этого взгляда нам необходимо уточнить.

БЕЗ ПОКРОВА: РЕАБИЛИТАЦИЯ СТЫДЛИВОСТИ

После слишком резких отклонений от нормального поведения — сначала в пуританстве, а затем в обществе эксгибиционизма без границ — в наши дни мы можем констатировать, что человеческое сообщество не может долго жить без стыдливости.

Такое мнение в самом начале XXI века высказывает в своей книге «Стыдливость, основание для свободы» (2003) Моника Зельц. В то же время она осознает, какое важное значение имеет стыдливость для подтверждения мужской силы. Являясь специалистом по психоанализу, она убеждена в том, что работы Фрейда сыграли большую роль в процессе уничтожения этой «плотины».

В обществе редко так много говорили о стыдливости, как за последние полвека, в результате чего количество различных понятий, относящихся к этой проблеме, приумножилось. Противопоставление идеализированной обнаженности (nudity) и наготы повседневной (nakedness), проведенное Кеннетом Кларком в 1956 году, вдохновило Жака Лорана на создание своей концепции наготы и обнаженности в 1979 году. И подобных различий в 1990-е годы становится все больше: закрепленное законом понятие сексуального эксгибизма (1992), три концепции женского тела у Кофмана (1995), культурное и бескультурное обнажение у Гендона (1998), интимное и экстимное у Тиссерона (2001) и т. д. Женщины тоже не остаются в стороне и высказывают свои идеи. Особенно новаторскими являются работы Клод Абиб (1993), Кристоф-Жеральдин Метраль (1996), Инес Пелисье дю Роса (1997), Жозе Мораль Сенк-Мар (2002), Моники Зельц (2003). Не забудем упомянуть мнения медсестер и санитарок.

Все эти размышления, высказываемые представителями очень разных социальных сфер (юристы, социологи, психоаналитики, философы, работники медицины), приходят к одному выводу: для анализа поведения современного человека уже недостаточно понятия стыдливости-стыда. Нужна новая концепция, позволяющая дать более точное определение стыдливости, характерной для общества в настоящее время. Однако это не препятствует тому, что в силе остается и старое понятие, особенно в мужском образе мыслей, которому не часто удается выйти за рамки стыдливости-стыда. Для него не существует иного выбора, кроме как между концепцией стыдливости относительной (релятивизм) популярной в эпоху Просвещения — и стыдливости абсолютной, характерной для христианства.

Мировая история вооружила релятивизм множеством примеров. В 1939 году Норберт Элиас в своей работе «Процесс цивилизации» подчеркивает, что в процессе исторического развития человеческого общества существовало много разных стереотипов поведения. Вопрос стоит о чувствах: «Изменился ли порог того, что затрагивает наше чувство стыдливости, со времен Эразма Роттердамского, жившего в XVI веке?» Полностью соглашаясь с идеей об относительности поведения, в своей книге «История стыдливости» я напомнил о том, что чувство стыдливости проявлялось у людей во всех культурах и затрагивало разные слои общества. В 1988 году немецкий физик и философ Ганс Петер Дюер подверг резкой критике диссертацию Элиаса главным образом за то, что автор привел лишь примеры, подтверждающие правильность его теории, — это упрек в том, чего, увы, не удалось избежать и самому Дюеру. Его книга «Нагота и стыдливость», переведенная на французский язык в 1998 году, имела заслуженный успех благодаря точности аргументов и большому количеству документальных доказательств, но ход его рассуждений остался прежним. Действительно, он вновь подчеркивает старую идею о существовании стыдливости абсолютной и вечной, которая основана на чувстве стыда за свои половые органы и постороннем взгляде. Согласно его теории стыдливость — это «спонтанный механизм, характерный для человеческого существа», это «культурная основа всех обществ во все времена, которая побуждает людей порвать связь с их животной сущностью, прикрывая свою наготу и естественные функции». Сам Цицерон не сказал бы лучше.

Философы периодически предпринимают попытки вернуться к понятию абсолюта в вопросе, касающемся стыдливости. Та же идея характерна и для христианского образа мыслей: стыдливость остается основной ценностью, и это чувство считается абсолютным. Катехизис Католической церкви Иоанна Павла II (Папы Римского с 1978 по 2005 год), составленный группой теологов под руководством кардинала Ратцингера, ставшего впоследствии Римским Папой Бенедиктом XVI, вновь подчеркивает основы этого понятия, берущие начало в томизме. Стыдливость — неотъемлемая часть воздержания, которое сохраняет интимность человека и защищает тайну любви. Если признать, что «формы проявления стыдливости» меняются от культуры к культуре, то в этом прежде всего усматривается «предчувствие духовного достоинства, присущего человеку». Причисленная к сверхчувственной материи, стыдливость рождается из пробуждения сознания и в то же время из уважения к человеку. Уважение собственной воли не влечет за собой «нравственной вседозволенности», поскольку свобода может возникнуть, только если человек воспитан по законам нравственности. И если уважению отдается приоритет по отношению к стыду, то в основе стыдливости может лежать только совершенный абсолют, который проявляется всегда, несмотря на относительность поведения.

Эти достаточно обширные теоретические рассуждения более точно сформулированы в книге «Стыдливость» (1996) Антуана Делькло — священника, получившего сан кардинала в прелатуре Опус Деи. Согласно его взглядам, стыдливость — это «внутреннее чувство, которым Создатель наделил природу, чтобы обратить ее в добродетель». Говоря о догме первородного греха, приводящего к ослаблению плоти, он называет отступлением от христианских норм такое поведение общества, когда детям позволяют «привыкать к возбуждению», чтобы преодолеть все сложности пубертатного периода. Каждый сантиметр открытой плоти привлекает к себе ненужное внимание, обостряя как зрительное, так и чувственное восприятие, и провоцирует внезапное проявление животных инстинктов. Существует три ситуации, позволяющие обнаженному телу вновь обрести свою прозрачную целомудренность: чистая любовь в браке, когда страсть пробуждается духом; боль во время болезни; настоящее правдивое искусство.

В самом конце книги Делькло неожиданно возвращается к вопросу о женской стыдливости:

«Что есть мужчина без души? Что есть женщина без души? Куда пропала ее женственность? […] Если женщина потеряет свою душу, что будет с душой всего мира и всего человечества? Что будет с мужчиной, если женщина перестанет быть хранительницей души и защитницей всего того, что еще более интимно, того, что так интимно и сокровенно в ней самой?»

Конечно, стыдливость есть и у мужчины, но именно женщина является хранительницей этого чувства, связанного с женственностью.

Одон Вале в своей книге «Краткая грамматика божественного эротизма» (1998) вспоминает, как много семантических и культурных связей соединяли когда-то стыдливое и священное, придавая сексуальности «вкус запретного плода». И то и другое сегодня сдает позиции. Оправдывая сексуальность, наша эпоха лишает ее святости. Да, количество неврозов и истерий сократилось, но вкус запретного плода, который лежал в основе чувственности, испорчен. Речь идет не об исчезновении, а о смещении ориентиров. С одной стороны, эротизм и порнография стали обычными явлениями, хотя строгость закона в отношении нравственности свидетельствует о возврате к чувству виновности. С другой стороны, священное тоже изменило свою природу: «речь идет вовсе не о поддержании тайны, а о сохранении интимности». Стыдливость свидетельствует о «приручении священного», которое определяется скорее не тайной, а дистанцией, «сохранением того, чем вся любовь — человеческая или Божественная — владеет с самого начала». Он принимает в расчет также то, что связь между стыдом и стыдливостью исчезла, и это позволяет последней сопротивляться тому, что современный мир становится все более бесстыдным.

Нагота, избавленная от чувства стыда, отныне лучше воспринимается среди католиков. В журнале «Новости религий» в 2002 году выходит специальный выпуск под названием «Нагота на Западе и в исламе», где Жан-Поль Гетни и Изабель Франк публикуют две статьи, посвященные этой теме. В своей работе Жан-Поль Гетни обращает внимание на то, что слова nudité (нагота) и dénuement (лишение, бедность, нужда) происходят от одного слова nudus, «что имеет двойной смысл: физический и моральный». Об этом же напоминают нам джанийские digambaras («небесные одежды» обнаженных монахов), а также сбросивший свои одежды святой Франциск Ассизский — основатель названного его именем нищенствующего ордена — или символизм наготы Иисуса Христа. Изабель Франк приводит примеры «наготы, лишенной эротизма» в провокациях, в акциях протеста, в обстановке юмора, с гуманитарной целью (в календарях и других печатных изданиях).

Однако во всех этих теориях остается идея о том, что стыдливость зависит от взгляда другого человека. Но вот в 1998 году, в рамках христианства, публикация лекций Андре Гендона дала миру разумную систему классификации наготы и ее ценностей, которая помогает понять смысл стыдливости. Его немного устаревшая лексика и тринитарная систематизация мысли ничуть не портят тонкость его анализа. Его отказ признавать «природное состояние» в корне пресекает попытки вернуться в потерянный рай. Гендон напоминает, что нагота сама по себе — это уже создание культуры. В любом обществе нагота соответствует нормам, касающимся не только одежды. Нарушение этих правил — признак того, что человек неспособен жить в этом обществе. Таким образом, чувство спада порождается не просто наготой, а наготой, воспринимаемой как разврат.

Таким образом, он определил два вида наготы: культурную и бескультурную. Первая позволяет показываться нагим без чувства стыда, потому что эта нагота соответствует нормам, принятым в обществе. Вторая нагота вызывает чувство спада, потому что речь идет о культурной деградации человека. Проанализировав историю человечества, он выделил несколько типов культурной наготы и сгруппировал их в серию исключений: античная система аскетизма, натуризм, героическая обнаженность, нагота обычная (в ванной, в постели, в туалете) или невинная (средневековое христианское искусство), супружеская интимность, публичные выступления, празднования, протестная нагота и т. д. Напротив, бескультурной названа нагота, которая приводит либо к унижению самого себя (болезнь, разврат), либо к унижению другого человека (нужда, силовые отношения между полами или социальными средами). Этот анализ позволяет точнее определить понятие стыдливости: с одной стороны, это стыд, порожденный посторонним взглядом на бескультурную обнаженность, а с другой стороны — это стыдливость, связанная с приличием, проявляющимся в культурной наготе, рожденной из любви к красоте, а не из страха зла. «Это приличие предполагает, что тело не является ни объектом презрения, ни даже объектом подозрения и что в человеке ценны в равной мере как черты животного, так и ангела».

Поскольку речь не идет о возвращении потерянной невинности, можно говорить о третьем измерении стыдливости — той, что была познана в откровении: «Цель всей жизни — обрести вторую невинность, которая заменит собой бессознательное содержание первой ясностью сознания, которое не выносит ничего невыраженного». На мой взгляд, это самая сильная часть книги. Великолепные формулировки передают эту открытую стыдливость под взглядом другого человека («Вот он я, безоружный, перед тобой, так же как и ты передо мной») или перед своим собственным взглядом на себя самого: интегрированная нагота — это нагота «человека, живущего в своем теле. А так как этот человек присутствует телесно в себе самом, то его обнаженность — это выражение его собственной сущности».

Начиная с XIX века интериоризация взгляда другого человека привела к развитию концепции иной стыдливости — основанной не на чувстве стыда, а на чувстве уважения. Мы видим это на примере произведений французского писателя Оноре де Бальзака и работ датского философа и писателя Сёрена Кьеркегора. Немецкий философ и социолог Макс Шелер осмысляет этот новый подход и различает стыдливость-стыд (Scham) и чувство стыдливости (Schamgefühl), которое побуждает нас оторваться от низшего биологического мира и приблизиться к нашей «божественной высоте». Вспоминая четыре критерия Античности, можно сказать, что стыдливость является абсолютной, поскольку она определяется особым положением человека между животным миром и миром Божественным, для обоих из которых чувство стыдливости неведомо. Но она уже не является только женским чувством, она не зависит от постороннего взгляда и основана больше на чувстве самоуважения, а не на чувстве стыда перед лицом другого человека. Несмотря на все это, навязчивая идея беспокойства, идущая от нашей животной сущности, все же связывает стыдливость со стыдом. Чтобы избавиться от него, она нуждается в возвышенном ориентире: человек достоин уважения, только если он осознает свою божественность.

Исчезновение из Уголовного кодекса Франции любых упоминаний о стыдливости в пользу практических действий, относящихся к понятию приличия, дает новое пространство чувству стыдливости, которое отныне больше не смешивается с поведением, определенным рамками закона. В 1990-2000-е годы именно женщины хотят как можно больше освободиться от старых демонов стыда. Они тысячелетиями подчинялись мужскому представлению о чувстве стыдливости, воплощением которого они считались. И если существует оправдание истории женской стыдливости, то оно состоит в том, что наконец-то мы можем узнать, что думают об этом чувстве сами женщины.

Так, Клод Абиб в своей книге «Стыдливость, Сдержанность и Смущение» (1992), обращая внимание на амбивалентность в рассуждениях о стыдливости в работах французского философа Владимира Янкелевича, приходит к выводу, что это чувство можно считать одновременно и силой, и слабостью. Выбор между «намеренной сдержанностью» и «панической неуверенностью» может быть сделан в зависимости от того, на чем основана стыдливость — на симпатии или чувстве стыда. В юности Клод Абиб пыталась примкнуть к феминистскому движению. И через двадцать лет она осознает, что то, против чего она боролась, — это стыдливость-стыд, чувство, которое насильно вдалбливали в голову женщин и с которым покончили в конце XX века. Отказ от половых различий превратил стыдливость в «одну из черт, не зависящих от пола, как цвет глаз или волос». И все же она вынуждена признать, что у женщин есть предрасположенность к стыдливости, основанная на психологии: половые органы женщины спрятаны, а у мужчин открыты. Как это ни парадоксально, но она видит в стыдливости метод, который женщина использует, для того чтобы стать объектом желания мужчины. Стало быть, это уже не чувство неловкости, а «уверенность в своей женственности», «удовольствие», состоящее в том, чтобы применить прием, о силе которого женщина осведомлена.

Чтобы разрешить этот парадокс, необходимо найти другое основание для стыдливости. Кристоф-Жеральдин Метраль, опираясь в своей работе «Стыдливость или скромность» (1996) и на философские традиции, усматривает в стыдливости «возвращение к самому себе», что позволяет сохранить свое «я» в этом огромном мире, перед этой «ощутимой массой людей», в которой человек рискует раствориться. Если чувство стыдливости принимает форму ухода в себя, то это не означает проявления боязливости или опасения перед лицом другого человека, это просто «необходимое предварительное условие для настоящих отношений». Таким образом, для такой стыдливости ни плоть, ни сексуальность тела не являются унизительными, как в случае показной добродетели, произрастающей из чувства стыда. Такая стыдливость создает внутреннюю дистанцию, сохраняющую в теле часть его тайны, его достоинство. Стыдливость, долгое время понимавшаяся как пространственное отдаление, которое нужно соблюдать, чтобы сохранить интимность, — например, афинский гинекей, — в процессе интериоризации постепенно превращается в категорию сознания. И если, согласно Абиб, стыдливость «порождает пространство между двумя существами», то у Метраль человек, испытывая стыдливость, создает необходимую дистанцию между телом и желанием внутри самого себя.

Инес Пелисье дю Роса в своей книге «Стыдливость, желание и любовь» подходит к понятию стыдливости с точки зрения философии любви. Согласно ее мнению, стыдливость связана с эросом в философии Платона, а любовь понимается как желание. Несмотря на то что в ее теории стыдливость проходит разные фазы по мере развития интимных отношений между людьми, она была отвергнута современным обществом, поскольку в этой концепции вина падает на тело. Мы колеблемся между абсолютным отсутствием чувства стыда — что дало бы нам невинность — и тем, чтобы смириться с неприличием. Люди стремятся соединиться в любви, однако стыдливость-стыд поддерживает разделение между полами, не давая им сблизиться; отсутствие чувства стыда отрицает сближение, поскольку отвергает это различие; непристойность допускает только физическую близость, воспринимая тело другого человека лишь как объект наслаждения. Чтобы выйти из тупика, нужно отказаться от эроса (eros), по Платону, и признать любовную дружбу (philia), по Аристотелю, основанную на чувстве уважения друг к другу. Стыдливость, рожденная из этого уважения, — это страх «увидеть запятнанным чувство или любовь, принадлежащие нашей внутренней сущности». Благодаря такой стыдливости люди становятся ближе осознанно, потому что она позволяет дарить себя другому человеку, а не просто наслаждаться им.

Во всех вышеизложенных философских подходах стыдливость-уважение не рассматривалась как чисто женское качество. Она становится таковым в перспективе психоанализа Жозе Морель Сенк-Мар, который она излагает в работе «Когда стыдливость обретает тело». По ее мнению, мужчина может испытывать только стыдливость-стыд, который он прячет под одеждой, поскольку согласно западным традициям считается, что мужские половые органы выглядят безобразно.

«Невозможность прикрыться пеленой красоты» вынуждает мужчину использовать одежду — «прибежище для уязвимости тела» или «защиту полового различия». Что касается женщин, «красота для них — это покров, позволяющий выйти за пределы реальности» и «дающий взгляду временную отсрочку, прежде чем он упадет по другую сторону видимого». Материальный покров девственности (девственная плева) невозможно восстановить после того, как он был нарушен: девственницу можно только обожать, уважая ее. Напротив, женщину можно любить, поскольку красота позволяет играть с покровом, набрасывая и снимая его, и эта игра лишь усиливает желание.

В противоположность цензуре, предполагающей авторитарный характер отношений, освобожденная от стыда и табу стыдливость становится залогом любви. Она покрывает женственность «невидимым покрывалом, роль которого состоит в том, чтобы свидетельствовать о присутствии под ним живого и трепетного женского желания и сохранить шансы на то, что встреча двух людей разного пола станет встречей двух влюбленных».

За последние десять лет благодаря вышеизложенным взглядам на стыдливость этих четырех женщин в среде философов вновь проснулся интерес к проблемам, связанным с понятиями стыда, бесстыдства и неприличия. И можно констатировать ничейный результат в этом споре между мужчинами и женщинами. Вначале недоверие по отношению к половому детерминизму, высказанное феминистками, удерживает философов от того, чтобы говорить о стыдливости как о женской черте. Но затем Морель Сенк-Мар. не колеблясь, загоняет всех мужчин в рамки стыдливости-стыда, из которых, надо признать, они не сумели выбраться. Так что речь не идет о необходимости дать новое определение понятия стыдливости: сначала нужно пережить разгромное поражение уже существующего.

ОТКРОВЕНИЕ: ТЕЛО, ВЫСТАВЛЕННОЕ НАПОКАЗ

Миллионы французов в строго определенное время наблюдают на экранах своих телевизоров, как группа молодых людей принимает душ или резвится в бассейне. Целый поезд наслаждается семейной ссорой пассажира по мобильному телефону. Семья живет под оком веб-камеры, которая транслирует их повседневную жизнь по всему миру. Но в подобном случае вас попросят подписать разрешение на телетрансляцию, чтобы защитить ваши неотъемлемые права, — уважение личной жизни налагает все более строгие ограничения. Кроме того, во Франции существует CNIL — независимая административная организация Франции, основной задачей которой является обеспечение конфиденциальности при сборе, хранении и использовании данных. Она будет наблюдать за передачей персональной информации. По крайней мере, можно сказать, что за последние десять лет границы интимности стали очень запутанными. Ключевое слово здесь — согласие. В течение двух веков мы жили в мире, основанном на различии двух пространств: общественного и частного. Они определялись правилами, внешними по отношению к индивиду. Общественное пространство могло стать частным, обратное было невозможно. Сегодня мы живем больше в «пространстве интимном», границы которого размыты, поскольку они зависят от того, с какой частью нашей личной жизни мы желаем ознакомить других.

Эти «защитные зоны» вокруг человека явились предметом изучения проксемики — новой области социальной психологии и семиотики. Это понятие ввел в употребление Эдвард Холл в своей работе «Скрытое измерение» (1966). Оно включает в себя «наблюдения и вместе с тем теории, касающиеся того, как человек использует пространство в зависимости от того, к какой культуре он принадлежит». В рамках этих исследований, затрагивающих в основном культурные различия между народами, изучается поведение людей, определяющее так называемое «надлежащее» расстояние, которое соблюдают между собой индивиды внутри данной культуры в соответствии с типом отношений, существующих между ними.

Расширяя и применяя к человеку наблюдения швейцарского зоолога Хейни Хедигера за тем, какие дистанции соблюдают между собой животные, Холл пытается определить зоны, соответствующие нормальному поведению в человеческом обществе. Первая зона — интимная. Это расстояние, на котором между людьми происходят, например, борьба или половой акт, составляет от 15 см до 40 см. В пределах интимной зоны присутствие другого человека является очень навязчивым, в результате чего искажается обзор, мы чувствуем его запах, тепло его тела и т. д. Вторая зона — персональная (или личная). Она соблюдается, например, во время разговора между людьми и составляет от 45 до 75 см для знакомого человека (супруга) и от 75 до 125 см — для незнакомого. Третья зона — социальная. Она подразделяется на ближнюю (от 1,2 м до 2,1 м) и дальнюю (от 2,1 м до 3,6 м) социальные зоны. В пределах ближней социальной зоны люди могут вести переговоры неличного характера, заниматься общей работой и т. п. Дальняя социальная зона — это, например, расстояние, на котором можно работать в присутствии другого человека, не считать себя обязанным вести с ним разговор, не нарушая правил вежливости, а также читать газету в присутствии своего супруга. Социальная зона определяет границу влияния на другого человека. Четвертая зона — публичная (от 3,6 м до 7,5 м). Она заставляет человека повышать голос или жестикулировать (например, актеры на сцене), но позволяет обратиться в бегство в случае опасности.

Чтобы заставить уважать свою интимность, человек ставит «экраны», которые он определяет с детства и на всю жизнь. Эти экраны различны для людей разных культур. Например, японцы размещают большое количество визуальных экранов, но в качестве слухового — довольствуются бумажной стенкой, как если бы они научились не слышать шум по соседству. Немцу или голландцу, наоборот, необходим толстый слуховой экран (стена, двойная дверь). Таким образом, существуют экраны материальные и нематериальные — невидимые и бессознательные, связанные с другими органами чувств (обоняние, слух). Они образуют «маленькую защитную сферу, которую организм создает вокруг себя, чтобы изолироваться от других». Если кто-то нарушает это соглашение, вторгаясь, например, в интимную сферу, человек располагает «средствами защиты». Так, в метро в час пик поведение человека адаптируется к тесному соседству незнакомых людей: неподвижность, избегание тактильного контакта, напряженность мышц, отказ встречаться взглядом с другими людьми.

Что касается истории стыдливости, то теорию Холла было бы интересно применить, в частности, к невидимому покрову, который позволяет терпимо относиться к запрещенной наготе. Стыдливость, например, объясняет молчаливое соглашение, по которому застигнутое врасплох интимное действие (удовлетворение своих естественных нужд) представляется невидимым, как если бы этот объект был окружен защитной сферой. Стыдливость определяет также изменения в поведении, когда не соблюдаются некоторые дистанции: незнакомец, вторгающийся в мою интимную зону, считается несуществующим. Отношения, описанные Холлом, в течение долгого времени ассоциировались с женской стыдливостью (опущенные глаза, напряженность тела и т. п.). Все выглядит так, как если бы в течение всей истории женщина имела дело только с интимной зоной, предпочитая во всех других сферах позицию отступления, которой человек должен придерживаться только в пространстве, ограниченном менее чем сорока сантиметрами.

В этом контексте революция, происходящая в интимной сфере в течение последних лет десяти, выражается в перераспределении пространства. Свободное общение в виртуальном мире посредством компьютерного или телевизионного экрана смешало границы, установленные в исследовании Холла. Так, виртуальное публичное пространство (веб-камеры, реалити-шоу на телевидении) измеряется уже не метрами. Поведение, характерное для публичной зоны (повышение голоса), проявляется на виртуализованном интимном пространстве, например во время разговора по мобильному телефону. Люди полагают, что правила стыдливости изменились: поменялась оценка места, где проявляется чувство стыдливости. К интериоризации ограничений, определенных Норбертом Элиасом, добавляется интериоризация «надлежащих дистанций» по теории Холла. То же самое относится к кодексу приличия: именно личная оценка каждого человека устанавливает эти правила.

Так, Серж Тиссерон в своей работе «Интимность, выставленная напоказ» (2001) вынужден переопределить пространство не внешними параметрами (длиной, выраженной в метрах), а параметрами внутренними (согласием каждого). Между пространством публичным (которое мы делим с множеством других людей) и пространством личным (которое мы делим только с избранными людьми) он определяет пространство интимное — «то, которое мы не делим ни с кем или делим только с очень близкими людьми… а также то, которое каждый из нас игнорирует сам по себе». Эта интимность — необходимая составная часть личности — принадлежит сфере частной. Но в нашем коммуникативном обществе ей необходимо общественное признание, которое Серж Тиссерон называет потребностью экстимности. Это «движение, которое толкает каждого человека на то, чтобы сделать достоянием общественности часть своей личной жизни, как физической, так и психической», может показаться парадоксальным. Наша интимность защищает то, что мы ощущаем как уязвимое: снятие с него покрова делает нас слабыми. Но когда мы предоставляем часть нашего интимного мира другим, это укрепляет нас, как если бы, совершая это действие, мы сами проникали на интимную территорию других. Итак, мы снова встретились с концепцией, напоминающей общественную стыдливость XVII–XVIII веков. Сфера интимности сегодня уже не соответствует личному пространству: она больше не защищена традиционным чувством стыдливости-стыда, которое возникает у людей, когда посторонний становится свидетелем этой интимности. «Стыдливости или, если хотите, неловкости — более слабого проявления чувства стыда — больше не существует». По мнению Тиссерона, эта потребность утверждать свою интимность перед большим количеством людей выражает наше сомнение в том, соответствует ли критериям нормальности наша собственная личность.

Психоаналитик Жерар Бонне в своей книге «Вызов стыдливости. Когда порнография становится способом просвещения молодежи в сексуальных вопросах» (2003) тоже отмечает потребность нашего общества в эксгибиционизме, которая выражается в предоставлении сведений и биографических данных о себе. Но предметом его анализа является в основном огромный рост количества порнографических изображений, особенно в рекламе. Если его рассуждения о влиянии порнографии на молодежь и выходят за рамки нашей темы, то его рассуждения о «страхе» нашей эпохи определенно имеют много общего с точкой зрения Тиссерона, согласно которой именно беспокойство по поводу нашей собственной нормальности побуждает нас к экстимности. Слово «страх» в работе Жерара Бонне прямо отсылает нас к книге Паскаля Киньяра «Секс и страх». В ней анализируется употребление в древнеримском обществе неприличного жеста — показа полового органа — в качестве средства, помогающего освободиться от страха. Согласно Жерару Бонне, страх современного общества основан на впечатлении, что мир стал неуправляемым. В этом смысле поворот в сторону сексуального наслаждения — к этому «острову всех удовольствий» — сродни фундаментализму, который пытается убежать от современной реальности, возвращаясь к ценностям предков.

Эксгибиционизм, также порожденный чувством беспокойства перед миром, все же отличается от экстимности, по Тиссерону. В отличие от последней, для эксгибиционизма необходимо чувство стыдливости, которое приходится преодолевать. Это не оскорбление, а «вызов стыдливости». Такой вызов является нормальной стадией развития индивида в переходном возрасте, особенно в подростковом, но он должен был бы исчезнуть в зрелом возрасте. Бонне задается вопросом: «Если в нашем обществе существует такой вызов в групповом масштабе, не переживает ли оно переходный период?» Опасность для общества, как и для молодого индивида, состоит в том, чтобы не остаться в таком состоянии вызова навсегда.

Я объединил эти три взгляда, потому что в каждом из них, со своей стороны, проанализирована узкая граница между невинностью и непристойностью — место, которое отведено стыдливости. Холл в 1966 году рассматривает нарушение этой границы как вторжение внешнего элемента в интимную сферу и изучает, как защищается объект этого вторжения. Бонне в 2003 году и Тиссерон в 2001 году, наоборот, рассматривают частичное нарушение этой границы со стороны объекта, который выставляет напоказ свою интимность, чтобы убедиться в собственной нормальности или освободиться от страха перед миром. Для них речь также идет об ответе на страх, вызванный внешней причиной. Но опасность в данном случае уже не связана с агрессией: непонятное чувство тревоги перед цивилизацией, которое человек ощущает постоянно, вызывает слепой ответ, как бутылка, брошенная в море. Интериоризация моральных норм, отказ от предопределенных правил поведения, возложение ответственности за определение границ приличия на индивида привели к смещению ориентиров. В результате прозрачности был потерян невидимый покров, который определял стыдливость.

В 1964 году мать Симоны де Бовуар сломала шейку бедра. Чтобы избежать анкилоза, массажистка каждое утро разрабатывала ее ноги. Задрав ночную рубашку, больная «с чувством безразличия демонстрировала свой дряблый морщинистый живот и облысевший лобок. “Я не испытываю больше никакой стыдливости”, — сказала она удивленно». Ее дочь, напротив, отводит взгляд, несмотря на то что она понимает ее правоту. «Такое легкое согласие» ее матери усиливает чувство отвращения перед нарушением табу. «Она отказывается от запретов, от правил, которые угнетали ее в течение всей жизни, и я одобряю это. Только это тело, превратившееся внезапно, с ее добровольного согласия, просто в плоть, почти ничем не отличается от оболочки», — пишет Симона де Бовуар в своей книге «Очень легкая смерть» (1964).

Различие между двумя видами стыдливости помогает понять суть этой сцены. Отказываясь от стыдливости-стыда, которая угнетала ее в течение всей жизни, мать отказывается и от стыдливости-уважения, благодаря которой она была «личностью». Тем самым она превращается лишь в «оболочку», в объект, над которым проводят манипуляции. Исключительное положение больного человека служило оправданием такого безразличия. Тем не менее Симона де Бовуар испытывает еще большую неловкость из-за того, что умом она одобряет такое поведение своей матери.

Принимая во внимание чувство комфорта пациента, медицинские работники все чаще задумываются над проблемой стыдливости. Действительно, насилие над ней может причинить душевное страдание, которое воспринимается людьми так же болезненно, как страдание физическое. Растущие требования к гигиене еще больше усугубляют эту проблему. Описать ощущения пациентов, используя лишь традиционные понятия стыдливости-стыда, женской стыдливости и исключений по медицинским показаниям уже невозможно. Все больше фактов свидетельствуют о появлении новых форм стыдливости. Действительно, во многих случаях речь идет о так называемой пассивной половой стыдливости: каким бы ни был пол пациента, он чувствует неловкость, когда за ним ухаживает мужчина. Несомненно, причина этого заключается в том, что на Западе существовала традиция, согласно которой подобную работу выполняли именно женщины. Поэтому в условиях, когда профессию сотрудника социальной помощи престарелым получают люди как мужского, так и женского пола, перед ними стоит важная задача устранить эту неловкость пациентов.

В Медицинском центре города Байон (Баскское побережье) руководитель учебного заведения по подготовке медсестер Мари-Анник Деломель и ее студенты столкнулись с проблемами престарелых людей, которые чувствовали себя еще более беспомощными, будучи оторванными от их привычной среды. Когда-то за больными ухаживали сестры милосердия, и в отношениях между ними и пациентами существовал не только медицинский аспект, но еще и покров религиозности, который символизировал собой бесполое отношение между ними. Поскольку ремесло медсестры стало светским, необходимо воссоздать этот нематериальный покрой. «Нужно стараться не думать о том, что я делаю; поместить экран между собой я пациентом; убеждать себя в том, что я просто помогаю больному!» — объясняет одна из студенток. Специальная униформа тоже воспринимается пациентом как «барьер», который помогает ему «защищаться» и «заставляет уважать себя», пишет Деломель в книге «Совершение туалета без прикрытия» (1999). Таким образом, мы остаемся в рамках чувства стыда, которое пытаемся смягчить или подавить.

Однако покров профессионализма, восходящий к старым представлениям об исключительности наготы по медицинским основаниям, является созданием нашего разума и плохо выдерживает испытания на практике. Брижит Торель-Беген, столкнувшись с этой проблемой в качестве санитарки, отметила наиболее часто встречающиеся признаки неловкости у больных: покраснение, молчание, взгляд, направленный куда-то вдаль. Она обратила внимание также на то, что пожилые пациенты часто проявляют ложную непринужденность, не соответствующую их воспитанию. «Смогли бы они ради медицинского ухода добровольно отказаться от своей стыдливости? Ведь пожилые люди переживали бы это так болезненно именно из-за ценности этого чувства», — вот вопрос, который волнует ее. В своей работе «От стыдливости к “бесстыдству” — разумный подход!» она определяет также две формы стыдливости. Чувство неловкости может проявляться как в виде провокационного бесстыдства, так и в виде отказа: и то и другое правомерно, и не следует внушать пациенту чувство вины за это. Открыто непристойное поведение свидетельствует о желании сохранить чувство самоуважения, а следовательно, о парадоксальной форме стыдливости, приходящей на смену стыдливости-стыду. Это напоминает нам тот факт, что в основе проявления стыдливости и непристойности в поведении человека может лежать одно и то же чувство стыдливости.

В этом смысле ценными являются свидетельства акушерок. Опрос пятидесяти пациенток и шестнадцати акушерок, проведенный в университетской больнице Дижона, продемонстрировал расхождения в их оценках. Молодые матери знают, что им нужно будет забыть о своей стыдливости-стыде, и не жалуются на условия родов. Зато они считают, что в женской консультации с ними обращаются не должным образом и еще хуже — после родов. Действительно: для специалиста роды — событие, во время которого стыдливость пациентки подвергается наибольшему испытанию. С его точки зрения, во время консультаций женщина испытывает гораздо меньше проблем. Кроме того, считается, что после родов все самое трудное уже позади и пациентка может вынести любые испытания.

Еще одно заблуждение: большинство акушерок полагают, что главной проблемой является нагота, тогда как пациентки больше жалуются на нехватку интимности во время визитов членов их семей. И здесь необходимо научить персонал именно стыдливости-уважению, а свой стыд пациентки преодолевают сами.

Итак, четыре наших критерия стыдливости ниспровергнуты во всех сферах. Во-первых, стыдливость (отныне она называется «приличием») становится относительной, а абсолютная — отодвигается на уровень, определяемый индивидуальным выбором. Во-вторых, стыдливость становится общим понятием, она не связана с сексуальностью и одинакова для мужчин и женщин. В-третьих, происходит индивидуализация отношений, когда от постороннего взгляда требуется только соблюдение приличия. В-четвертых, происходит замена стыдливости-стыда на стыдливость-уважение. Эволюция нравов в современном мире приводит к тому, что те люди, у которых сохраняется стыдливость-стыд, под воздействием постороннего взгляда становятся склонны к радикальному поведению: они либо впадают в чрезмерную стыдливость и становятся неприступными, либо начинают вести себя непристойно. В экстремальных случаях взгляд другого человека является необходимым стимулятором для определения своей сущности (эксгибиционизм, потребность в экстимности), вызывая настоящее пристрастие к непристойному поведению.

ПОД ПОКРОВОМ: КУЛЬТУРНАЯ СТЫДЛИВОСТЬ

В то время, когда во Франции мы начинаем точнее различать между собой понятия приличия и стыдливости, стыда и уважения, материального и нематериального покровов, мы сталкиваемся лицом к лицу с другими традициями, где по-прежнему сильна женская стыдливость, основанная на чувстве стыда и взгляде другого человека. Для Франции наиболее актуальны различия с мусульманской культурой, но в целом этот вопрос является более общим и касается в равной степени проблем совместного проживания с людьми, принадлежащими как к восточной культуре, так и к англо-саксонской. Для населения, исповедующего ислам, проблема сосредоточена вокруг ношения женщинами покрывала. Совсем недавно поднимался вопрос о ношении бурки — женской одежды, закрывающей все тело, за исключением глаз, кистей рук и ступней ног. Но в свете женской стыдливости эта проблема распространяется и на занятия спортом, естественными науками, даже на посещение концертов, бассейнов, консультаций гинекологов — всех мест, где мужчине позволено видеть ‘awrah (аврат) женщины: все запретные для постороннего взора части ее тела. «Устав мусульманской религии во Франции», врученный министру внутренних дел Мусульманским советом, действительно напоминает, что ислам «осуждает все, что может принизить личность, подтверждает ценность стыдливости, самообладания и уважения другого человека» (статья 13).

В мусульманских традициях стыдливость — это правило абсолютное и обязательное для всех (ваджиб). Оно определено для обоих полов (аврат для женщин отличается от аврата для мужчин), связано со взглядом другого человека и основано на чувстве стыда. Такая стыдливость представляет собой радикальное различие между чистым и порочным. В этом отношении она очень близка к стыдливости-стыду, которая существовала в культурах всего Средиземноморского бассейна и до недавнего времени была характерна для западной христианской традиции. Во многих отношениях наша собственная история может помочь нам понять историю других народов. Говорить о стыдливости в исламской культуре — уже оскорбительно: это подразумевает, что либо в традициях других культур нет никакой стыдливости, либо это чувство не является абсолютным, так как принимает разные формы в зависимости от религии. Ислам продолжает следовать существующей традиции, касающейся ношения покрова, и различные его разновидности интерпретируют и устанавливают предписания Корана несколько по-разному. Лучше было бы говорить не об «исламской одежде», а об «обычной одежде», которая в мусульманской культуре имеет более строгие формы, различные для разных стран (хиджаб, бурка, джибаб, кхимар, чадра, нигаб). Что касается соответствующих названий во французском языке, они не столь точны. Различие между «вуалью» и «куфией» (сюда можно добавить «фишю», «накидку», «мантилью») не меняет сути проблемы, которая связана не с одеждой как таковой, а с ценностью, которую ей придают.

Мы не будем углубляться в дискуссии, которые требуют хорошего знания арабского языка и мусульманских традиций. Я ограничусь лишь замечаниями по вопросам женской стыдливости, с которыми Франция сталкивается в настоящее время. Фактически перед людьми, исповедующими ислам, стоят такие же проблемы, как и перед христианами: определить зоны, которые надо закрывать (‘awrah); обстоятельства, требующие ношения покрова (принадлежность к определенной социальной группе, присутствие постороннего); установить, какие существуют исключения (во время траура, перед врачом, перед некоторыми близкими родственниками); найти обоснования ношения покрова в священных текстах (в частности, в Коране) и т. д. Как мы помним из предыдущих глав, подобные дискуссии велись и во Франции.

По всем вышеупомянутым вопросам в мусульманских странах в процессе исторического развития происходили довольно сильные изменения. В периоды культурного брожения (средневековые Андалусия и Северная Африка, Египет XIX–XX веков) наблюдалось послабление правил ношения покрывал. Как и в западных культурах, где правила приличия часто менялись, принятие новых норм всякий раз требовало значительного времени на адаптацию к ним. Как мне известно, смягчение ограничительных мер никогда не навязывалось духовной или политической властью: ослабление моральных норм не происходит сверху. Наоборот, любое приказание властей обнажить эротичную зону тела (например, в случае исполнения судебного наказания) всегда воспринималось как невыносимое унижение. То, чего мы сейчас требуем от женщин, воспитанных в иных традициях, — это небывалый случай в мировой истории, и такие требования могут лишь вызвать непримиримую реакцию.

Кроме того, животрепещущей проблемой для обеих религий является корректный перевод текстов Священного Писания. Если я и не обладаю компетенцией утверждать, что у одного текста есть преимущества перед другим, то, по крайней мере, я могу констатировать, что разные версии перевода Корана на французский язык противоречивы. Выбрав два наиболее явных отрывка по поводу ношения покрова (суры XXIV, стих 31 и XXXIII, стих 59), я обратился к восьми различным версиям их перевода на французский язык, среди которых некоторые печатаются без изменений с 1840 года. Выбор слов отнюдь не безобиден. В первом отрывке, согласно старым переводам (Казимирский, Песль), от женщин требуется закрывать грудь покрывалом; в более современных переводах женщинам предписано натягивать покрывало на грудь, что предполагает ношение его на голове. Напротив, во втором отрывке старые тексты говорят о покрывале, опущенном на лицо (Казимирский) или на лоб (Песль), тогда как более современные издания требуют от женщин натягивать или прижимать к себе свою вуаль или накидку, не уточняя, должна ли она покрывать голову. Многие мусульмане во Франции, а также журналисты и интеллигентные люди знакомятся с мусульманскими традициями именно благодаря переводам. Поэтому неточности могут в лучшем случае породить непонимание.

Нужно ли подчеркивать, что по поводу современных переводов Библии можно сделать такие же замечания? В обществе, где покрывало воспринимается как демонстративный знак религиозности, это слово могло просто-напросто быть вычеркнуто из Первого послания к Коринфянам апостола Павла. Женщина не должна больше молиться с покрытой головой, но она должна быть «причесана надлежащим образом», то есть согласно обычаям своего времени. Если что-то и покрывает ее голову, то это уложенные вокруг нее косы. Эта версия, возникшая недавно, конечно, надуманна. Она может только усилить впечатление, что покрывало — атрибут, характерный для исламской религии.

Однако подход, основанный на плюрализме культур, мог бы пойти по другому направлению. Коран действительно опирается на библейскую традицию, объясняя происхождение стыдливости, так как она ведет свое начало от искушения Адама, когда он отведал запретный плод. С тех пор одежда, скрывающая тело, стала обязательной, но речь идет лишь о крайнем средстве, истинная стыдливость предшествовала непослушанию. «О сыны Адама! Мы заставили вас носить одежду, которая скрывает вашу наготу и украшения. но одежда почтительного страха перед Богом лучше!» — говорится в суре VII, стих 26 Корана (перевод на французский язык Д. Масона). На этой основе мусульманская религия могла бы развить более гибкое отношение к блаженной наготе: не прикрываем ли мы свою наготу лишь потому, что одного «почтительного страха перед Богом» недостаточно, чтобы обеспечить стыдливость? Покров — это вовсе не сильная сторона, это признание слабости: в христианской культуре Отцам Церкви потребовалось пятнадцать веков, чтобы прийти к этой мысли.

Сравнение — не довод, и я не ставлю перед собой цель привести одну традицию к другой и тем более не позволяю себе предполагать, что какие-то культуры более прогрессивны, тогда как другие отстают в развитии. Но я убежден в том, что мировая история преподает нам урок терпимости, и необходимо понимать относительность возникающих напряжений, памятуя, что причина их заключается не в культуре и не в религии. Они проявляются у отдельных индивидов, и эти проблемы надо решать в каждом конкретном случае.

Проявлять любого рода агрессивность в этом вопросе — значит забыть об усилиях, предпринимаемых в течение уже почти двух веков и направленных на то, чтобы в основе стыдливости лежало не чувство стыда, а уважение. Какой бы справедливой и заслуживающей внимания ни была позиция феминизма, который видит в покрове, особенно полном, символ подчиненного положения женщины, эта позиция придерживается традиции стыдливости-стыда. И она сталкивается со справедливыми протестами тех, кто сделал свободный выбор в пользу покрова, в том числе во имя «нового феминизма», отказывающегося от эксплуатации женской наготы. Об этом говорят Оливия Каттан и Изабель Леви в своей работе «Женщина, Республика и Добрый Бог» (2008). Одежда сама по себе не наносит ущерба достоинству женщины — это делает только интерпретация этой одежды, и именно ее надо подвергнуть осуждению.

Таким образом, это вопрос не стыдливости, а приличия, то есть соглашения в рамках существующей культуры. Тот факт, что покров в истории и традициях народов, исповедующих ислам, был связан с особыми обстоятельствами (возраст, состояние здоровья, социальный статус, семейная близость), мешает увидеть в этом лишь выражение такого внутреннего чувства, как стыдливость. Согласно классическому анализу Аристотеля и Фомы Аквинского, эта добродетель проявляется больше по отношению к близкому человеку, чем к незнакомцу. Но в мусульманской традиции — все наоборот: покров прежде всего принято надевать из чувства приличия перед незнакомыми людьми.

Видимо, в арабском языке не было установлено различие между понятиями стыдливости и приличия, и не мне утверждать, может ли или должно ли оно там быть. Но в нашем подходе к вопросу стыдливости необходимо это учитывать: мы склонны рассуждать в терминах относительного поведения о том, что заинтересованными людьми воспринимается как абсолютная ценность. Трудность состоит в том, чтобы, уважая чувства индивида, оставаться твердым в вопросах, касающихся нужд социальной жизни, особенно в тех случаях, когда ношение одежды отвечает не личному желанию, а является вынужденным, когда оно нарушает требования общественной жизни или заставляет задумываться о реальной угрозе здоровью, гигиене, безопасности.

Впрочем, именно так относились к этой проблеме в некоторых мусульманских странах между 1937 годом — датой первой фетвы, которая отменила обязательность ношения покрывала, — и 1970 годом, когда движения исламистов поставили обсуждение этого вопроса на религиозную почву. Именно поэтому призыв относиться к этой проблеме со светских позиций кажется мне очень щекотливым: это значит скрыто признавать религиозный статус этих предписаний, а следовательно, их абсолютную ценность. Этой позиции (с некоторыми оговорками) придерживается Франция. Она прописана в официальных директивах после так называемого дела учебного округа Крей: в сентябре 1989-го администрация коллежа в городе Крей запретила трем студенткам присутствовать на лекциях с платками на голове, усматривая в этом противоречие закону о светском характере образования во Франции. С тех пор Франция сумела найти относительный политический консенсус, который сохраняется до наших дней. Показательно, что в феврале 2010-го одно за другим произошли два события, отражающие позицию государства по этому вопросу. Так, 3 февраля 2010 года газета «Монд» сообщила о том, что мужчине, который заставлял свою жену носить бурку, было отказано в предоставлении французского гражданства. По мнению Эрика Бессона, занимавшего в то время пост министра по иммиграционной политике, подобное поведение свидетельствует о том, что человек отвергает принципы светского государства и равенства между мужчинами и женщинами. В другом случае женщина, носящая «легкий покров», участвует в региональных выборах департамента Воклюз как кандидат от леворадикальной Новой антикапиталистической партии, подтверждая свою приверженность как идеям светского государства, так и своим религиозным убеждениям. Связывать каким-либо образом ношение покрывала с мусульманской религией — запрещая ли, одобряя ли его, — значит, как бы парадоксально это ни звучало, принять участие в дискуссии, навязанной в 1970–2000 годы одной исламистской фракцией, которая даже не является главенствующей. Итак, вся наша культура основана на относительности поведения и на абсолютном или, по крайней мере, достойном уважения характере чувства, которое это поведение мотивирует. Приспособить поведение людей к конкретной ситуации, обеспечивая защиту стыдливости каждого, — непростая задача. Единственный шанс справиться с ней в перспективе будущего — это не замыкаться внутри строгой концепции стыдливости-стыда религиозного происхождения и не сводить привычный для многих покров головы к «исламистскому покрывалу». За то время, пока данная книга редактировалась, проблема полного покрова женского тела (бурка, ниджаб) обострилась с новой силой. Обсуждение этого вопроса выходит за рамки нашего исследования, поскольку сначала упор делается на его светском характере, затем он ставится во имя достоинства женщины. Для меня эти ценности значат слишком много, чтобы оспаривать это направление, но я остаюсь убежденным сторонником того, что обсуждение этой проблемы в рамках концепций стыдливости-стыда и стыдливости-уважения, стыдливости индивидуальной и общественного приличия помогло бы примирить противников этой дискуссии.

Вместе с тем ограничить проблему стыдливости исламских женщин только внешними религиозными атрибутами — значит оставить без внимания другие вопросы, которые тоже являются насущными. К их числу относятся: обязательное присутствие на некоторых курсах (биология, гимнастика), смешанный характер некоторых дисциплин (курсы косметологов), отказ от посещения гинекологических консультаций, которыми руководят мужчины, проблемы идентификации личности в отношениях с административными органами, посещение общественных бассейнов и т. д.

Фокусирование внимания на ношении покрывала затушевало эти проблемы, которые вдруг всплыли на поверхность и заставили говорить, например, о «скрытой войне бассейнов», когда мусульманки потребовали предоставить им отдельное время для купания. «Практически повсюду светские ассоциации пресекали эти попытки дестабилизировать общество, но сражения только начинаются», — пишет Ив Ёд в газете «Монд» от 13–14 июля 2008 года. Война? Борьба? Столкновение цивилизаций, предсказанное Хантингом, затронуло стыдливость?

Не стоит обсуждать проблему покрова в рамках столкновения цивилизаций: это может привести лишь к обострению позиций и к тому, что мы начнем их рассматривать с точки зрения самоопределения или религиозных предписаний. Лучшим решением было бы установить для понятия стыдливости более широкие рамки, так, чтобы оно подходило для разных культур. При таком подходе можно показать, как много различных типов поведения проявляют люди, принадлежащие к разным культурам, во имя одной общей стыдливости, определенной в терминах уважения, а не стыда.

Проблема подчеркивания религиозных атрибутов в одежде де-факто потребовала расширить обсуждение этого вопроса, так как перед законодателями, которые должны были затронуть только проблему ношения женского покрывала, встали также вопросы о ношении кипы (традиционного еврейского мужского головного убора) или тюрбана. Было также замечено, что женская стыдливость — очень важное явление и в других кругах, например среди иммигрантов из Китая или ортодоксальных иудеев, говорится в работе Изабель Леви «Верования и светскость» (2002).

Все это обязывает нас постоянно ставить под сомнение наши традиционные ориентиры, чтобы признать, например, что стыдливость — это не только вопрос интимности. Так, в начале XXI века китаянка, придерживающаяся своих национальных традиций, может разрешить присутствовать при своих родах свекрови, но не собственному мужу — она никогда не позволяла ему видеть себя настолько «открытой». Необходимо отказаться от старой традиции, когда мы, говоря о стыдливости, фокусируем внимание только на половых органах: китаянка может показать их своему гинекологу, но не мужу, зато только перед своим мужем она может осмелиться снять носки. Об этом говорится в работе Изабель Леви «Китайская женщина во Франции» (2002). Ортодоксальная иудейка будет чувствовать себя голой без головного платка, а африканская женщина не знает, что женская грудь является эротичной в другая культурах. Но все эти, такие разные, реакции имеют одно и то же объяснение — стыдливость.

Рассматривать отдельную проблему как часть более общей совокупности — необходимость современной эпохи, когда происходит смешение разных культур. Яркий пример, иллюстрирующий суть проблемы, — буркини. Это комбинезон с капюшоном, закрывающий все тело, как бурка, но предназначенный для купания, как бикини. Изобретенный австралийкой ливанского происхождения, этот костюм предназначен для мусульманок, которые хотят купаться, а также для «белокожих австралиек европейского происхождения, чтобы защититься от солнечных ожогов». Вы чувствуете иронию? Несомненно, она здесь есть, но с ее помощью удается избежать явных намеков на культурное различие.

Однако юмора недостаточно. В Голландии государственный секретарь по вопросам спорта заявил, что буркини способствует интеграции мусульманок, несмотря на протесты крайне правых. Три месяца спустя ожесточение основной массы населения против этого вида одежды достигло своего апогея, и купальный костюм был запрещен в шести бассейнах, о чем пишет Сабин Сесу в газете «Либерасьон» (18 января и 12 марта 2008 года). На севере Европы (Скандинавские страны, Бельгия) к буркини относятся терпимее, чем на юге (Италия), во Франции его воспринимают как «исламский купальник», и 1 августа 2009 года его запрещают в бассейне Эмеренвилля по соображениям гигиены. Подозрение в лицемерии в данном случае взаимно: с одной стороны, соображения гигиены в качестве основания для запрета выглядят надуманными, с другой стороны — мусульман подозревают в «активной провокации». Победителями в этом споре, где каждый размахивает знаменами своих фундаментальных свобод, являются лишь экстремисты, которые эти свободы отрицают.

Такая непримиримость объясняется эволюцией концепции стыдливости, рассмотренной в данной работе, Во Франции понятие стыдливости вое больше и больше основывается на взгляде другого человека, и эта эволюция была одобрена законодательной реформой 1992 года. Буркини создает неудобства не только той женщине, которая его носит, но и всем тем, кто находится вокруг нее, и причина этого — недавно завоеванная прозрачность наготы. Стыдливость-уважение вновь превращается в стыд за свое обнаженное тело, подобно тому как материя на нудистском пляже мешает обрести идеал невинности. Является ли случайностью тот факт, что в течение лета 2009 года на французских пляжах был отмечен спад числа случаев появления там женщин топлесс? Наряду с предостережениями врачей об опасности рака кожи среди причин такого изменения в поведении женщин можно назвать стыдливость представительниц молодого поколения.

Однако в других сферах, например в больничной среде, удалось избежать радикализации, связанной со смешением культур. Дело в том, что в медицине издревле существует традиция курортного лечения, включающего в себя принятие ванн, и в этом контексте стыдливость менее всего может вызвать отношение к телу как к эротическому объекту. Кроме того, параллельно произошел процесс осмысления, который противопоставил представителей разных поколений, а не разных культур. Поэтому совершенно естественно, что психологи рекомендуют следовать правилам предосторожности. Они советуют, в частности, оставлять открытой дверь во время беседы неженатых мужчины и женщины. Во-вторых, предпочтительно, чтобы за больным ухаживал человек того же пола, во всяком случае, лучше избегать ситуаций, когда люди разного пола остаются наедине. Следует разрешать, когда это требуется, чтобы близкие родственники пациентки помогали ей совершать туалет (но, конечно, не в смысле медицинского ухода), и т. д.

Об этом пишет Изабель Леви в книге «Верования и светскость». Однако осуществление всех этих советов на практике могло бы привести к некоторым осложнениям. Так, врача может обидеть несправедливая подозрительность; могут возникнуть проблемы личного характера в эпоху, когда в профессиях, связанных с медициной, работают люди разного пола; ответственность за больного теперь лежит не только на враче, так как он не может полностью контролировать вмешательство близких родственников в процесс ухода за пациентами. Но похоже, в этой области возобладало желание всеобщего спокойствия, несмотря на некоторые признаки радикализма, к счастью редко встречающиеся.

Обостренная чувствительность, которая проявляется на пляже или в бассейне, объясняется тем фактом, что наша собственная стыдливость-уважение, слишком недавно утвердившаяся в сознании, в таких местах менее обеспечена. Еще меньше гарантировано отношение к телу не как к объекту желания, поскольку верх пока еще одерживает коммерческая эксплуатация женской наготы. Легко обвинить в лицемерии девушку, которая видит в ношении покрывала женскую эмансипацию, не желая походить на манекенщицу из рекламы нижнего белья или на «девушек, которых мы видим в клипах песен в стиле реп и которые действительно являются б…» — отмечают Оливия Каттан и Изабель Леви в книге «Женщина, Республика и Добрый Бог». Давайте спросим себя, почему в борьбе против сексуальной эксплуатации женского образа женщины в покрывалах и женщины, считающие себя свободными, идут рука об руку? Давайте спросим себя, можем ли мы, требуя от молодой женщины, чтобы она отказалась от своих ценностей, предложить ей взамен другие, достаточно адекватные? Чтобы снова принять образ, прошедший через это эссе, женщина, окутанная покрывалом, откажется от своей одежды только для того, чтобы быть распознанной, а не для того, чтобы показать себя.

Здесь мы сталкиваемся с другой стороной культурной стыдливости — менее очевидной, — но именно она могла бы глубоко изменить наши представления. Лет двадцать назад, когда феминистские движения в Америке поднялись против эксплуатации женского тела в целях рекламы, в качестве средства борьбы они использовали бойкот рекламируемых продуктов. Во Франции в то же время реакция исходила скорее сверху. Так, например, борьба против «унизительного изображения женщины» в рекламе сети эротических сообщений (les messageries roses) велась на уровне судебной власти — состоялся суд в Амьене. Кроме того, применялись и административные методы — уничтожение рекламных плакатов. Директор этой эротической сети со своей стороны ссылался на «нужды потребителей». Лицемерная позиция его защиты показывает, какой нелегкой является эта борьба. Таким образом, против законов рынка, с одной стороны, применялась логика бойкота, а с другой — административное вмешательство. Если говорить о долговременной перспективе, то, вне всяких сомнений, первая кажется более эффективной, потому что в целях защиты она использует то же самое оружие — рынок.

Именно такая тактика постепенно возобладала во Франции в 2000-е годы. У граждан появилась возможность с помощью ассоциаций по защите семьи и детства предъявлять гражданский иск, а также обеспечивать присутствие представителей этих организаций в комиссии по классификации фильмов. Кроме того, пользователи интернета осуществляют цензуру на видеосайтах (Dailymotion) — аналогах американских (YouTube). Все эти меры постепенно заставили власти запретить книги, изображения, фильмы, которые признаны оказывающими дурное влияние. Такое скрытое возвращение цензуры в вопросы нравов может показаться тем более лицемерным, что оно сочетается с потаканием безудержному проявлению насилия и сексуальности. На самом деле новая цензура не запрещает. Она лишь изолирует то, что вызывает беспокойство в специфических категориях: фильмы, запрещенные для несовершеннолетних, кодируемые каналы, сайты, доступные только по подписке, секс-шопы, книги, которые продаются упакованными в целлофан, и т. д.

Судебные издержки, штрафы, налагаемые комиссией по классификации фильмов, давление со стороны политических и религиозных ассоциаций побуждают создателей печатной и видеопродукции к автоцензуре. Оливье Альтман — один из руководителей Совета по рекламе — жалуется, что после того, как во Франции состоялось несколько процессов против рекламы продукта, не имеющего отношения к женскому телу, но в представлении которого фигурируют изображения обнаженных женщин, рекламодатели стали опасаться. И теперь даже в рекламе лосьона для тела модели фотографируются обнаженными лишь на три четверти, с грудью, прикрытой рукой. Франция медленно, но верно идет по пути англосаксонских стран. Нагота скоро останется только в порнопродукции. За то, чтобы увидеть наготу, придется платить и любоваться ею тайно. Мы превращаемся в общество запретов, говорится в статье Ива Ёда, опубликованной в газете «Монд» за 13–14 июля 2008 года.

Общество запретов? Официально — нет, но мы становимся свидетелями того», как все чаще происходит виртуальное перераспределение публичного пространства и пространства личного, потому что добровольный акт (подписка, покупка, абонемент) дает доступ к части созданного. Квалификация продукта уже не является компетенцией исключительно экспертов, она все больше и больше осуществляется ассоциациями или пользователями интернета. Интуитивная реакция преобладает над серьезным анализом, а моральные критерии — над эстетическими. И те и другие одинаково уязвимы, и теории «художественной наготы» уже давно продемонстрировали свои пределы. Но теперь можно уже начать беспокоиться по поводу того, что их внезапно заменят такие же субъективные критерии.

Равновесие между стыдливостью и приличием, стыдом и уважением должно установиться именно под действием этих двух влияний — мусульманского и англосаксонского. Оба они явно смешивают понятия стыдливости и приличия, а также склонны уравнивать между собой стыдливость и стыд. Ношение бурки и перевод наготы в частную сферу исходят из такого же разделения между чистотой и порочностью. Непроницаемый покров, который принимает форму родительского запрета или своеобразной тюрьмы из ткани, кажется единственно возможной защитой против наготы, невинность которой люди не могут постичь.

Западные философы, привыкшие со времен Древней Греции основывать свои рассуждения на различии между противоположными понятиями и четко разграничивать концепции, давно мечтали о таком перераспределении пространства на строго разграниченные области. Философия, которую мы называем «современной», пыталась уйти от такого подхода в течение уже двух столетий. Что касается интересующей нас проблемы стыдливости, это сделать удалось. Франсуа Жюльен в своей книге «Молчаливое преобразование» (2009) привлек внимание к этой «реверсивной логике», которая со времен Гегеля пытается заменить собой «логику тождеств». Анализ стыдливости хорошо ложится в рамки таких рассуждений. С одной стороны, понятия обнаженный и одетый, приличное и неприличное явно принадлежат логике тождества, поскольку наблюдается очевидное противопоставление, основанное на объективных критериях (одежда, закон). С другой стороны, понятия стыдливость и непристойность больше подходят для реверсивной логики, символом которой в китайской философии являются инь и ян, выразительно изображаемые в виде белого глаза у черной рыбы, и наоборот. Этот символ напоминает нам о том, что любой принцип содержит в себе свою противоположность. Точно так же в наготе присутствует невидимый покров стыдливости, а бесстыдство кокетки проявляется в ее одежде, привлекающей внимание к телу, тем самым обнажая его. Бесстыдный взгляд заставляет нас краснеть, а чистосердечный — обезоруживает. Это доказывает, что наш собственный взгляд содержится во взгляде другого человека, и наоборот. Это та самая стыдливость, основанная на открытости и уважении, которую мы обрели, отделив ее от понятия приличия. Именно она сегодня находится под угрозой вследствие возвращения идентифицирующей дифференциации.

Отныне споры о стыдливости касаются не только женщины, по крайней мере в теории. На практике же — надо ли это подчеркивать? — чаще всего расплачивается именно она.