О вечном и преходящем

Архимандрит Рафаил (Карелин)

О вечном и преходящем

Разрешено к печати Издательским Советом

Русской Православной Церкви

Ред. Golden-Ship.ru 2012

Содержание

Предисловие

I.

Искать Бога

О вечности

В чем истинная жизнь

Мистерия времени

Грех демоноуподобления

Мистическая сущность греха

Загадка смерти

О памяти смерти

Время – огонь

О времени и вечности

Что влечет нас ко греху?

Демонизм греха - тайна вечных мук

II.

Дева-апостол

Кавказ - трон Божества

Авва монахов

Луч духовного света

Сила молитвы

Царственная лилия

Красота безмолвия

Горы - царство монаха

Путь к исихии

Царственные крестоносцы Грузии

Орлица из гнезда Багратиони

Воины иверской земли

III.

Эволюция человечекой культуры и инволюция души

За что Господь нас терпит?

Как противостоять внешней информации

О болезнях диспута и дискуссии

Об апокалиптическом времени и «апокалиптиках»

Причины потери духовности

О слове

Печать Каина и Авеля

Мировоззрение и нравстенность

Цареубийство - эксцесс революции?

IV.

О демонизме в поэзии

Размышления над картинами Рериха

Черная музыка Блока

Современная психология и христианство

Об оккультизме

О демонообщении наркоманов, алкоголиков и курильщиков

Советы тем, кто пришел в Церковь из оккультизма

О лжи

V.

О современном монашестве

Встреча в Барганах

О формах духовных отношений

Осторожно: «гуру»!

О благодарности

О декламации в храме

Восточное и западное монашество

Интеллигенция и католицизм

О духовной энтропии

С чего начать духовную жизнь?

Примечания

ПРЕДИСЛОВИЕ

В настоящий сборник статей известного церковного пи­сателя-полемиста архимандрита Рафаила (Карелина) вошли, пожа­луй, лучшие работы автора - как изданные ранее, так и опубликованные только на сайте о. Рафаила или никогда прежде не выходившие в свет. Несомненны большая эру­диция и начитанность архимандрита Рафаила, прекрасное владение стилем, умение популярно, красочно, наглядно и доходчиво излагать предмет. Наиболее подкупает в книге то, что автор не щеголяет эрудицией и, как это часто бы­вает, поверхностно усвоенной информацией, но сведения пе­режиты и переработаны о. Рафаилом в соответствии с ду­ховными критериями Православия, приведены им в опреде­ленное соответствие с ценностной шкалой. Издание такой книги можно только приветствовать, учитывая несомнен­ный дефицит в современной русской Церкви авторов, спо­собных обращаться к широкой аудитории и быть услышан­ными ею.

Книга посвящена размышлениям на духовные, исто­рические и злободневные темы. Особо выделяется еди­ной композиционной и тематической целостностью вторая часть книги, посвященная изложению ключевых моментов истории Грузии, поданных через судьбу грузинских свя­тых - монахов и царей. В целом материал схож с извест­ным собранием житий священника М. Сабинина *.

* Последнее переиздание: Иверский патерик. М., 2004.

Впрочем, о. Рафаил одни эпизоды опускает, другие добавляет. Остав­ляя в стороне традиционную литературную риторику, при­сущую агиографическому жанру, автор проводит такие параллели и находит такие образы, которые производят не­изгладимое впечатление и лучше помогают уяснить суть событий и подвигов святых. К сожалению, богатейшее ду­ховное наследие Грузинской Церкви малоизвестно широ­ким православным кругам России. Включение данного раз­дела в книгу следует всячески приветствовать. Позволю себе сделать все-таки одно замечание. Если подвиги царей и воинов описаны о. Рафаилом на протяжении всей исто­рии Грузии, то монашеско-аскетические корни представ­лены житиями только так называемых сирийских отцов. Однако исихастская традиция Грузии была гораздо более богатой в последующие века - подвижниками как Афона, так и других мест**.

** Необходимая информация имеется в грузинском разделе книги «Исихазм: Аннотированная библиография» (М., 2004). В последние годы многие первоисточники были переведены на русский язык протоиереем Иосифом Зетеишвнли и опубликова­ны в католическом журнале «Символ»; к сожалению, статьи эти труднодоступны широкому читателю.

Наиболее уязвимая сторона книги - представление истории и людей в черно-белом формате, без «градаций се­рого», в двухмерной плоскости. Однако в реальной жизни добро и зло, достоинства и недостатки людей, «семена и плевелы» в разные моменты смешаны в разных пропорци­ях*.

* Схематичность мышления о. Рафаила уже была отмечена его критиками. См., например: Остальцев А. Два пути. Ответ на сочинение архим. Рафаила (Карелина) «Об экуменизме» // http:// pagez.ru/i tems/040.php.

Например, автор называет священника Павла Флорен­ского «оккультистом» и утверждает, что он «пишет о Хрис­те как о мертвеце». Упрек в гностицизме и оккультизме ча­сто раздается в адрес о. Павла, и в некоторой мере он соответствует действительности. Однако нельзя забывать, что ректор Московской духовной академии еп. Феодор (Поздеевский) считал о. Павла глубоко верующим челове­ком - гораздо более верующим, чем прочие профессора Академии. Мученическая кончина о. Павла и ряд других фактов свидетельствуют о том же. Несмотря на то, что о. Павел проявлял интерес к мистике и оккультизму в раз­ных его формах, в определенной степени он был даже бо­лее резко настроен в отношении современных ему мистическо-оккультных течений, нежели критикующий 0. Павла архимандрит Рафаил. Так, о. Павлу принадлежит очень резкая оценка творчества Блока как сугубо демони­ческого**.

** Доклад о. Павла дошел в записи другого человека, однако авторство Флоренского не вызывает у нас лично, как и у многих Других ученых, никакого сомнения. Лучшая публикация: Пет­роградский священник. О Блоке // Павел Флоренский и симво­листы: Опыты литературные. Статьи. Переписка / Сост., подг. текста и коммент. Е. В. Ивановой. М., 2004. С. 599-626 (текст), 626-632 (коммент.), 633-661 (Е. В. Иванова. Об атрибуции докла­да «О Блоке»),

В этой оценке о. Павел более категоричен, чем о. Рафаил. За пределами книги осталась критика автором профес­сора Московской духовной академии А. И. Осипова и его ученика А. А. Зайцева, критика во многом очень и очень справедливая, ибо о. Рафаил первым поднял более чем обоснованную тревогу об искажении православного догма­тического богословия в выступлениях и трудах названных лиц, - а также полемика с диаконом А. Кураевым. Однако и в критических работах автор остается мастером рисунка пером, но не пастели. Отзвуки их, равно как и соответст­венных приемов, чувствуются и в настоящей книге, когда о. Рафаил включается в антикатолическую полемику.

Книга дополнена краткими комментариями, без кото­рых трудно воспринимать и усваивать большое количе­ство специфических понятий и терминов, которыми щедро одаривает эрудированный автор своего не всегда готового к такому изобилию читателя. Подобный стиль часто дает многочисленным оппонентам архим. Рафаила лишний по­вод для нападок на него. Впрочем, такие «мелочи» легко прощаются читающей аудиторией заслужившему горячую любовь и признательность о. Рафаилу, и секрет этой люб­ви не в препретелных человеческий премудрости словесех, но в явлении духа и силы (1 Кор.2:4). Остается пожелать мужественному ревнителю чистоты православной веры помощи Божией в его стоянии в любви и правде.

Канд. ист. наук А. Г. Дунаев

I.

Искать Бога

Однажды в Афины пришел индийский брамин¹, чтобы увидеть Сократа², слава которого уже достигла берегов Ганга. Придя в дом философа, индус спросил: «Как познать истину?» Сократ ответил: «Познай самого себя». В ответ на это индус спросил: «Разве можно познать себя, не познав Бога?» Диалог не состоялся. Языческие мудрецы не поняли друг друга. Для диалога необходима некая начальная общность взглядов, как бы камень, лежащий в реке у берега, став на который, можно сделать первый шаг и затем искать брод, чтобы, переступая с камня на камень, дойти до другого берега.

Обменявшись несколькими фразами, они замолчали. Сократ размышлял, индус медитировал³, повторяя имя Брамы⁴, а затем встал и вышел из дома Сократа, чтобы отправиться к себе на Восток. Кто из них был прав? Оба были правы, и одновременно оба - не правы. Они были не правы, потому что говорили о настоящем, но были бы правы, если бы говорили о будущем.

Сократ хотел познать себя собственным рассуд­ком, а рассудок фиксировал только рефлексии, то есть самого себя - тот агрегат, который обрабатывал и сис­тематизировал внешние впечатления, сопоставлял, соиз­мерял, описывал явления, которые высвечивали, как не­кий луч, его мысли, логизировал, находил закономерно­сти и обработанный материал отправлял в кладовые памяти. Рассудок мог фиксировать также выплески чувств на поверхность сознания, но он оставался толь­ко одной из сил души и не мог объять ее, проникнуть в ее таинственные глубины, как не может часть объять целого.

Сократ умер, так и не познав самого себя, но он был велик тем, что увидел свою интеллекту-альную ограни­ченность и сказал: «Я знаю, что ничего не знаю». И все-таки фраза: «Я не знаю» не может стать истиной, так как истина должна иметь позитивное содержание.

Индусский брамин утверждал, что без Бога невоз­можно познать человека, следовательно, человек дол­жен прежде всего познать Бога. Но на основе каких сил и способностей души он сможет познать Того, Кто бесконечно выше его? Брамин, размышляя о Боге в сво­их медитациях, фиксировал свой собственный душев­ный мир. Античное язычество превратило своих богов в людей. По сравнению с брахманизмом это был грубый антропоморфизм, из которого не смог вырваться даже гений Сократа, хотя Сократ и его ученики признавали некое таинственное начало: для них богом был космос, а богами - явления космоса. Брамин так же, как и Со­крат, оказался в логической ловушке: ограниченное не может объять бесконечного, относительное - абсолютного. Если Сократ, стоя на краю интеллектуальной про­пасти, сказал: «Не знаю», то брамин ответил по-друго­му: «Я знаю, потому что я единосущен богу» - и прыг­нул в эту пропасть. Сократ призывает познать себя и доходит до интеллектуального самоотвержения; он вступает во мрак, где нет света. Брамин грезит призра­ками горделивого воображения, отождествляя себя с бо­жеством. Он ослеплен светом интеллектуальных озаре­ний, но этот свет оказывается демоническим, еще более темным, чем ночь Сократа. Сократ и брамин как бы стояли на двух полюсах, но это было единством одной ошибки: человек сам по себе бессилен познать Бога и самого себя.

Здесь нет ни выхода, ни альтернативы. Единственная сила, которая может открыть мятущейся человеческой душе истину, - это благодать. Когда она касается чело­века, то он видит свою душу. Тайну первородного гре­ха, ослепившего око души, не знали ни Сократ, ни бра­мин. Для них рассудок был идеальным инструментом познания. Благодать указывает человеку на его болезнь, и человек понимает, что его познание истины зависит от степени исцеления. Только исцелившись, он сможет вос­принять истину. Через благодать Божию человек посте­пенно начинает познавать самого себя и глубину своего падения, и, меняя свою жизнь и очищая душу исполне­нием Евангельских заповедей и молитвой, он становит­ся способным воспринимать и хранить благодать, и толь­ко после этого, через благодать и веру в Откровение, на­чинается его познание Бога.

Вера и познание - не одно и то же. Вера, по слову апостола, начинается «от слышания», а познание - от подвига жизни. Познавая себя, человек познает Бога, а познавая Бога - он познает себя. Но все это совершает­ся Божественной силой, называемой благодатью. Поэто­му, когда нас спрашивают о свидетельствах существова­ния истины, нам следует ответить: «Измени себя, чтобы иметь возможность видеть истину; измени себя, чтобы Бог стал фактом твоей внутренней жизни». Но можно ответить и по-другому: «Прими благодать Божию, и она даст тебе знание о себе самом: кто ты, зачем ты здесь, на земле, и какова цель твоей жизни».

Без помощи благодати, руководствуясь одними уси­лиями интеллекта, человек окажется в состоянии му­дрецов языческого мира, которые обычно заканчивали скептическим рационализмом, пантеизмом⁵ или мате­риализмом. В первом случае они говорили: «Я не знаю», во втором: «Я - бог», в третьем: «Я - ничто». И все-та­ки Сократ был более прав: в его словах: «Я не знаю» - есть надежда, что истину откроет Божественный Логос; а индийское: «Я есть бог» - представляет собой религию антилогоса - того ангельского интеллекта, который дерзновенно заявил: «Я равен Богу».

Поэтому тем, кто говорит: «Я ищу Бога и не нахожу Его», надо ответить: «Найди прежде всего себя самого, а затем увидишь, как искать Бога».

О вечности

Человечество как бы разделено на две части: на тех, кто верит в вечную жизнь души, и на тех, кто не верит в нее. Для материалистов и атеистов вся жизнь сосредото­чивается в отрезке времени между рождением и смер­тью. Жизнь - это случайность, удачная комбинация ма­териальных элементов, которые создали устойчивую си­стему, обладающую возможностью воспроизведения других подобных систем. Поэтому для атеистов логич­но ограничить свои знания изучением материального мира и жить в соответствии с теми потребностями и же­ланиями, которые возникают в человеке как биологиче­ской системе.

Но парадоксально и непонятно, что люди, верующие в вечную жизнь и бессмертие своей души, также погру­жены в земную жизнь как в единственную реалию, так­же отдают свои силы, время и способности достижению земных целей - тому, что принадлежит времени и смер­ти. Если посмотреть на содержание человеческой психи­ки, то мы увидим, что она поглощена заботой о земном; она погружена в материальность и живет соками земли. Веря в Бога, человек в то же время живет так, как буд­то Его нет или словно для него стал богом этот мир.

Земная жизнь - это точка в мысленной линии, кото­рая, как луч, уходит в бесконечность, или мгновение по сравнению с вечностью. Надо сказать, что любое число по сравнению с бесконечностью становится бесконечно

малым. Есть древняя притча о том, как птица раз в тысячу лет прилетает к каменной скале и точит на ней свой клюв. Когда эта скала будет источена птицей до основания, то пройдет одно мгновение на часах вечно­сти. Но и эта притча не верна. Здесь вечность и время измеряются космическими величинами, как некие цик­лы, а вечность не имеет ни начала, ни конца, ни выхо­да из себя, ни возвращения к себе.

Период земной жизни представляет собой только движущуюся цепь мгновений, каждое из которых чело­век не может ни остановить, ни зафиксировать. Мгнове­ние может быть разделено до бесконечности, и в мате­матике не существует цифры, которая бы не абстрактно и не символически, а реально отражала бы простейший элемент времени, где деление и дробление уже невоз­можно.

Итак, время - это поток, который невозможно оста­новить, как невозможно определить его сущность. Един­ственное свойство времени - это постоянность и необра­тимость. Время похоже на лесной пожар ночью. Огонь, преследуя путника, сжигает все, что у него позади, - это прошлое; темнота ночи перед глазами путника, в кото­рой теряется его путь, - это будущее, которое еще не наступило и неизвестно для него. От прошлого остался пепел, будущее таится во мраке - это путь жизни, по которому идет человек.

Почему человек, веря в вечную жизнь, на самом деле не думает о вечности? Первая причина - это сластолю­бие. Он ищет наслаждения в материальном; он хочет выжать из жизни все возможное и невозможное, забы­вая о том, что мгновение нельзя остановить, и время не­престанно превращает настоящее в прошлое - некую иллюзию памяти.

Вторая причина, почему человек не думает о вечно­сти, - это трусость. В вечность надо перешагнуть через порог смерти, а смерть представляется человеку в виде трупа, гниющего в могиле, и он стремится вытеснить этот образ из своего сознания. Сама вечность, как воз­мездие, становится для человека не менее страшной, чем смерть. Страх перед вечностью Александр Блок⁶ пронес через всю свою жизнь⁷, который выразил в одном из своих ранних стихотворений:

Это - бездна смотрит сквозь лампы -

Ненасытно-жадный паук⁸.

И агония страха перед вечностью закончилась для него безумием.

Наша земля - пылинка в космических простран­ствах, но сам космос - пылинка по сравнению с беско­нечностью. Человек стремится познать окружающий его мир, но если бы случилось чудо, и он познал и изучил все законы Вселенной, а его разум объял весь космос, то и это было бы ничтожно малым. Ведь главное не то, что творится под звездами, а то, что находится над звездами - тот духовный мир, которому родственна человече­ская душа, тот эон, в котором она будет пребывать вечно.

Бог творит вечность и время. Этого не знали языче­ские мудрецы и философы. Для них вечность была периодами между гибелью и возникновением миров, а время - замкнутым циклом, движение которого, направ­ляясь вперед, на самом деле оборачивалось назад. Языч­ники не знали тайны преображения материи, поэтому жизнь человека на земле и пребывание души в теле ка­зались им заключением в темнице: душа замурована в склепе и живет, не зная для чего. В этот склеп прони­кают лучи через щели в камнях, поэтому человек смут­но догадывается о существовании другого мира, но вый­ти из склепа не может. Поэтому мир для языческого му­дреца представлялся лабиринтом, где много дверей, но нет выхода наружу.

Материалисты говорят: «Этот мир вещества и матери­альности - мой родной дом, надо устроиться поудобнее для жизни в нем, а затем умереть и лечь там своими кос­тями, превратиться в порошок - космическую пыль».

Спиритуалисты говорят: «Само тело - это гроб души, поэтому спасение - это освобождение души от телесно­го и материального и затем исчезновение ее в безликой космической силе, как капли дождя - в океане».

Христиане говорят: «Земная жизнь - это приготов­ление человека к вечности, это становление его как лич­ности, это время борьбы с грехом, поразившим природу человека, это выбор между Царством Божиим и цар­ством сатаны, это начало преображения, которое одухо­творит саму материю. На земле осуществляется союз ду­ши с Богом, который будет продолжаться в вечности». Это было реалией для древних христиан. Главным со­держанием их жизни было стремление к богообщению и стяжанию благодати. Они видели земной мир прони­занным лучами небесного эона. Они стремились сделать само время ступенями к вечности; на время, данное им, как наследие при рождении, купить саму вечность. Средством к этому для них была земная жизнь.

Многими современными христианами будущая жизнь мыслится как некая декларация. Они не стяжали опы­та вечности и, исповедуя христианство, принадлежат земле. Поэтому содержание их души - помыслы о зем­ном и образы земного. Христианство большей частью воспринимается ими как высокая нравственность, как призыв к действию. Но, будучи отключенными от мо­литвы, т. е. не имея внутреннего устремления души к Богу, они не имеют опыта вечности, для них чужда мистика христианства, и поэтому они, даже пытаясь осу­ществлять заповеди, принадлежат земле.

Конечно, мы говорим об общем духовном состоянии, о материализации сознания человека. Мы вовсе не хотим сказать, что духовная жизнь совсем исчезла. На общем фоне духовной деградации мы видим людей, которые от­дают свою жизнь и силы христианству, которые стре­мятся повторить путь древних отцов, которые ведут мо­настырскую жизнь в миру и в монастырях. Но мы хотим сказать, что для современного человека, живущего в атмосфере все более концентрированного люциферианства, особенно необходима молитва и память о смерти для того, чтобы почувствовать дыхание вечности, чтобы иметь силы и стимул противостоять потоку лжи и обо­льщений, в котором начинает тонуть мир.

Не внешними средствами утверждается христиан­ство, а внутренней силой, которая дается благодатью. Поэтому в духовной нищете открывается великое богат­ство и в осознании своего человеческого бессилия - все­сильная помощь Бога.

На что внешнее может опереться человек? На науку? Но разве она сделала человечество более счастливым? Разве она осветила для человека тайны бытия - эту черную бездну, этот непроницаемый мрак для человече­ского разума? Разве фактология дает ответ, что такое человек, зачем дана ему жизнь? Наука находит опре­деленные закономерности между явлениями, а далее простирается область гипотез и теорий, обреченных на увядание и гибель. Всякий опыт не окончен, всякое яв­ление не познано до конца, поэтому всякая теория эфе­мерна и условна.

Может ли человек найти опору внутри себя? Сам человек - это клубок противоречий. В Библии сказано: «Всяк человек - ложь»⁹ - именно потому, что в нем нет постоянства. Мысли человека зависят от чувства, а чув­ства меняются, значит мысли и чувства лгут. Сегодня человек уже не тот, кем был вчера, а завтра станет не тем, кем был сегодня. Сфера наших эмоций, желаний, намерений подобна вращающемуся шару, который на­ходится под сознанием, как в подвале души, а наше сознание фиксирует точки вращающейся поверхности, как будто смотрит в этот подвал сквозь узкую щель. Это ка­кой-то поток, бьющий из-под земли на ее поверхность и принимающий на стыке сознания и подсознания формы образов и мыслей. Наша душа поражена грехом. Может ли человек в таком состоянии правильно мыслить? Могут ли течь чистые струи воды из загрязненного ис­точника? Поэтому у человека нет опоры ни вовне, ни внутри себя. Единственное, что принадлежит ему - же­лание истины, а эта истина есть Бог. Поэтому в мире, пронизанном ложью, человеческое сердце может найти покой и правду только в имени Божием.

Христианство имеет опытное доказательство в виде действия благодати на душу человека, которое пережи­вается как новая, ни с чем не сравнимая жизнь. Но со­временный человек не хочет ничего знать о Боге. Ему говорят: «Клад под твоими ногами». Он отвечает: «Там ничего нет». Ему говорят: «Сколько свидетелей ручают­ся тебе в этом; сколько столетий безгласно говорят тебе, что ты владелец места, где лежит сокровище». Он отве­чает: «Я не верю им». Ему говорят: «Проверь сам, копай землю». Тогда он отвечает: «Не хочу. Мне доставляет больше удовольствия срывать цветы на этом поле».

Один весьма умный и образованный человек, инже­нер-конструктор по специальности, сказал мне: «Я по­нимаю, что мои знания относительны, но одно я знаю точно - Бога нет. Я могу ошибаться в другом, но только не в этом». Наверное, это краткий символ веры атеистов. Он готов был выдержать любые разочарования, только не ужас, что Бог все-таки есть.

Жизнь на земле подобна кораблю, который мед­ленно тонет; зданию, охваченному огнем; облаку, плы­вущему по небу; дыму, стелющемуся по земле; волне, разбивающейся о берег. Мы знаем, что умрем, и все-та­ки, как зачарованные, ничего не хотим знать, кроме этой жизни. Как часто современный человек бывает подобен Фаусту¹⁰, который просит демона остановить мгновенье, предлагая ему в обмен собственную душу.

В чем истинная жизнь

Христианство отвергает земную жизнь как самоцен­ность; более того, христианство - это искусство умирать, умирать постоянно ради будущей жизни. Христос при­нес на землю небесный мир, который оказался мечом; это меч освобождения от привязанностей, пристрастий, обы­чаев, понятий этого мира, которые опутали, как узы, че­ловека и привязали его к земле. Перед человеком посто­янный выбор: жизнь или смерть, вечность или время, Бог или этот мир. Христос пришел на землю, чтобы раз­рушить иллюзию жизни и дать истинную жизнь. Гос­подь сказал: «Царство небесное - внутри вас»¹¹. Внеш­нее - то, что существует «вовне», - это царство земное; оно не принадлежит человеку, в нем не находит своего успокоения сердце, там не является душе Бог. Но это земное царство захватывает и пленяет человека, он жи­вет в нем, там его помыслы и желания, там он ищет счастья и наслаждений; это внешнее он считает своим достоянием. Поэтому человек живет в состоянии самообмана, из которого боится выйти, как из подземелья - в свет истинный, но незнакомый и страшный для него.

Земная жизнь подобна сну, а внешнее - проходящим сновидениям. Истинная жизнь - это выход из страстно­го, греховного и ограниченного бытия через богообщение, включение души в новую жизнь, открывающуюся как вечность, и приобщение ее к свету божественного бытия. Для того чтобы быть способным воспринять эту жизнь, надо умирать для ложной жизни. Демон и мир обещают человеку счастье, которое оказывается смертью. Господь обещает своим ученикам скорби в этом мире, го­нения и смерть, которые оказываются радостью и нача­лом истинной жизни.

Встреча с Богом может произойти только в сердце человека, очищенного от греха, поэтому христианство - это искусство борьбы с собой. Если бы мы могли опус­титься в собственное сердце, то вначале увидели бы там только тьму. В нашем сердце - грех и хаос страстей; только благодать Божия, сочетавшаяся с волей челове­ка, может очистить и просветить его сердце. Но для это­го нужны труды, перед которыми отступает большин­ство людей. Адам отдал себя и свое потомство в раб­ство демону. Мы рождены с клеймом этого рабства; наша душа подобна телу прокаженного, покрытого язвами и гноем. Своими грехами мы обновляем тот союз с демо­ном, в который вступил наш праотец. Господь искупил нас от греха, но благодать искупления мы должны при­нять добровольно. Поэтому наша земная жизнь - это выбор, путь и борьба.

Со времени грехопадения праотцов земля стала страной изгнания и огромным кладбищем для поколе­ний людей, которые приходят из небытия и уходят в неизвестность. Бог нашел человека и искупил его, теперь человек должен искать Бога - это цель его жиз­ни. Но большинство забыло об этой цели и стремится к другому - построить для себя вечный дом среди потока всесокрушающего времени: какое-то мгнове­ние - и уже ничего не остается ни от них, ни от их деяний.

Время можно сравнить не только с потоком, который уносит с собой все; время - это пожар, испепеляющий все видимое.

Земля всегда была местом изгнания, но люди своими делами все больше отдают его под власть демона. Адам был поставлен Богом господином земли, а его потомки приняли уставы демона, и поэтому ад все более захва­тывает землю. Единственная реальная сила, стоящая на пути мирового зла - это Церковь как источник божест­венного света на земле. Но очень многие люди, принадле­жащие Церкви, участвующие в ее Таинствах, испове­дующие истинную веру, внутренне отключены от ду­ховной жизни и все более перестают понимать учение Христа.

Есть две точки, где земля соприкасается с небом: это алтарь храма и сердце человека. Оскудела молитва в алтаре, забыто учение о внутренней жизни, о борьбе за очищение сердца, и благодать все больше покидает зем­лю, и ад выплескивает на поверхность земли свои мутные волны. Человечество чувствует, что приближается к катастрофе, но не может предотвратить ее. Люди об­виняют друг друга, составляют программы спасения и тонут все глубже в стихии зла, лжи и разврата.

Может ли человечество повернуть ход истории? Нет, это иллюзия. Силы зла все увеличиваются. Человече­ство развращено; оно как бы одновременно ужасается картине общего разврата и тайно любит его, стремится к нему. Духовный потенциал почти исчерпан. Апока­липсис говорит нам не о золотом веке на земле, а о сгу­щающейся тьме и катастрофах, которые будут потря­сать агонизирующий мир. Но немногие, которые в Свя­щенном Писании названы избранными, могут выйти из потока зла и греха. Это значит выйти из внешнего, найти другой мир и другую жизнь в своем сердце, бороться с собой, очищать свою душу от страстей, стоять в сердце с именем Иисуса Христа - это путь стяжания благода­ти, которая и есть начало вечной жизни на земле. И если найдутся такие молитвенники, то замедлится ход исто­рии, и Господь прибавит время, данное человечеству до Страшного Суда.

Внешнее обманывает нас. Или оно покидает нас, или мы покидаем его. Если бы даже все желания человека были исполнены, то сердце его осталось бы пустым, и он стоял бы перед вечностью таким же нищим. Путь к Жизни - это забытый путь от внешнего к внутреннему, от видимого - к невидимому, путь к своему сердцу, а через него - к Богу. Это - сочетание сердца с именем Иисуса Христа, это умение умирать, чтобы жить. Это искусство жертвовать всем, что в мире, ради Творца мира, в Котором заключено все.

Мистерия времени

Языческий мир не мог разгадать тайну вечности. Время в мифе обращено назад, а точнее, оно движется по замкнутой окружности и, удаляясь от первоначальной точки, снова приближается к ней. Христианство разорвало этот порочный круг и бесконечные циклы, сменяющие друг друга, где будущее повторяет прошлое, а конец тождественен началу. Время священной истории мира - прямолинейно. Но, встречая сопротивляемость в косности материи и упругости меонической среды, оно становится спиралеобразным. Время в христианстве имеет не только горизонтальное направление, но тяготение к вертикалу, и насколько оно становится вертикальным, - настолько спираль возвращается к прямой линии, и настолько время во внутреннем измерении человека становится объемным.

Образ вечности это единство двух направлений времени - горизонтального и вертикального. Но так как человек не может представить совпадения вертикала и горизонтали, то тем более, тайна вечности для него не доступна. Говоря о вертикали, мы все равно находимся в поле времени, и только хотим сказать о его приближении к вечности; а во внутреннем опыте вечности сами векторы времени исчезают. Для язычников будущее осуществляется в прошлом; само настоящее есть возвращение. Для христианина прошлое отражается в настоящем, а настоящее является трамплином для будущего, но никогда не совпадает с ним. Настоящее - приготовление, а будущее - исполнение.

Язычник одинок в своем пути, он предоставлен своим силам и поэтому обусловлен временем. Христианин действует в синергии с благодатью, которая вневременна, и в своем преображении через благодать он получает свободу от рабства времени. Итак, путь язычника - это возвращение и повторение, путь христианина - преображение.

У язычников были мистерии, посвященные времени, называемые «сатурналиями». Язычник пытался, хотя бы условно и символически, уничтожить власть времени, заглушая его внутренние ритмы и отсчеты в экстатике темных и страстных наслаждений - в «мистике ночи». Сатурналии это воспоминание о мифическом «Золотом веке Сатурна» ¹², на смену которого пришел железный век борьбы и страданий. Сатурналии это негация настоящего и попытка сценически изобразить, как бы вернуть на землю век Сатурна - в театре абсурда и парадокса. В период сатурналий снимались все ограничения - общественные и нравственные. Господа служили своим слугам; одного из рабов выбирали царем и воздавали ему царские почести. Люди предавались безудержному веселью: играм, маскарадам, пьянству и оргиям. В конце празднества эфемерного царя убивали, и снова все возвращалось на свои места. Толпа смотрела на сатурналии как на возможность удовлетворить свои низменные страсти и вдохнуть пьянящий воздух мнимой свободы, а мудрецы видели в них философию обреченности и смерти.

Теперь некие безликие духи стремятся превратить жизнь человечества в бесконечно продолжающиеся сатурналии, единственный закон которых - вседозволенность, чтобы люди забыли о будущем и жили только в настоящем мгновении, как бы растянутым на века. Раб пьет мутную чашу наслаждений, представляя себя царем, но время и смерть превращает его в пыль земли.

Смолкает музыка праздника, гаснут огни, опускается занавес над опустевшей сценой, где лежит забрызганной кровью труп казненного раба.

У римлян был бог времени - двуликий Янус. Пра­зднеством этому божеству начинался каждый год. Янус изображался на двух сторонах ворот храма: на одной стороне - в виде юноши, на другой - глубоким стар­цем. Когда-то на заре своей жизни человек при взгляде в зеркало видел в нем лицо ребенка, а затем, когда де­сятилетия промелькнули как сон, как одно мгновенье, видит в зеркале морщинистое лицо седого старика. Яну­са называли не только двуликим, но и двуличным.

Время обманывает нас, а вернее, мы обманываем се­бя, когда забываем о власти времени. Сколько бы ни жил человек, все равно прошлое кажется ему кратким мгновением: как будто еще вчера он был малым ребенком, не знающим ни скорбей, ни забот. Прошлое исчез­ло, словно провалилось в темную бездну, и кажется че­ловеку, что он еще не начинал жить.

Ворота, на которых изображен двуликий Янус, зна­менуют собой прошлое - лицо ребенка, и будущее - лик старика, стоящего у края могилы. Ворота означают настоящее - ту грань, которая разделяет будущее и про­шлое. Ворота означают также путь. Время земной жиз­ни - это время пути.

Язычники не знали истинного Бога, поэтому они обо­жествили космос. Они не знали вечности, поэтому пре­клонялись перед неумолимым богом времени. От имени Януса получил свое название месяц январь. От календ¹³ получил название календарь - система счета времени.

Время - это форма, в которую каждый человек дол­жен внести свое содержание. Не безумное желание - остановить мгновение ценой гибели души, а стремление посвятить его Богу является победой над временем. От­ныне время не властвует над человеческой душой. Годы богоугодной жизни делают душу все более прекрасной через свет благодати. Время, в высшем смысле этого сло­ва, уже не властвует над телом человека, так как конец мира - это воскресение из мертвых, которое один из древних писателей назвал «весной человеческого тела»¹⁴.

Время для христианина тоже двулико, но уже в дру­гом смысле: в зависимости от его жизни оно становится другом или врагом.

Грех демоноуподобления

В борьбе сатаны против Бога, бессмысленной и обреченной на поражение, в борьбе жестокой и мрачной, человек встал на сторону сатаны и, желая стать как Бог, сделался подобием демона. Все события, которые происходят на земле, имеют невидимую нам метафизическую сущность, поэтому бытие человека многопланово. Грех Адама с самой страшной силой проявился в метафизическом мире. Человек стал больше, чем рабом демона. Рабство в какой-то степени внешнее состояние, а здесь произошло гораздо большее: человек выпал из поля божественного света в метафизический мрак. Рай, который был в душе Адама, сменился состоянием ада: человек стал принадлежать демоническому миру, с которым у него образовалось внутреннее созвучие.

Христос искупил человека. Это искупление в метафизическом плане освободило человека от насильственной власти демона. Человек получил новую возможность выбора, который определяет его вечную жизнь. Однако человек не получил безгрешность и невинность Адама до грехопадения. Ему предстоит осуществлять этот выбор через борьбу. Вечная смерть, как необходимость, была уничтожена, но телесная смерть, будучи следствием греха, осталась: через нее, как через горнило, должен пройти человек.

Никто не рождается безгрешным и никто не достигает безгрешности. Господь искупил нас, заменив в метафизическом плане каждого человека Самим Собой. Он послал освящающую силу, без которой невозможно воссоздание личности, - это благодать Духа Святаго. Инерция греха действует в каждом из нас. И чем более познает себя человек, тем яснее он видит черные пропасти своей души.

Грех пленителен для человека. В картинах убийства, пыток, всевозможных грехов для человека есть какая-то демоническая сладость, похожая на ощущения игрока, который ставит на карту свою собственную жизнь. Римская чернь требовала не только хлеба, но и зрелищ, при том кровавых зрелищ. На боях гладиаторов присутствовали как простой народ, так и высшая аристократия во главе с цезарем, который был одновременно верховным жрецом. В ложах Колизея находились философы и поэты, жрецы и жрицы. Что могло привлекать их в картинах человеческих страданий и смерти? После боев гладиаторов многие бросались на арену цирка, чтобы пить текущую из ран умирающих и трупов кровь¹⁵.

В смутные времена истории, когда ломаются структуры государств, зверство людей проявляется с особой силой. Особенно демонизм в коллективных формах, как вспыхнувшая эпидемия, проявляется во время революций. Здесь не только убийство миллионов людей, но наслаждение пытками и страданиями, наслаждение осквернением святынь. Не будем перечислять те ужасы, которым не подходит даже слово зверство. Но мы хотим сказать, что грешник превращается в подобие сатаны.

Для нас будет непонятно само искупление, если мы забудем о метафизической стороне греха, о духовном мире, где другие законы и другие емкости греха. Грех человека относится не столько к антропологии, сколько к демонологии. Почему в настоящее время демонизм, убийство и разврат занимают значительную часть информации, которую получает человек? С одной стороны, демонизм культивируется сознательно, но с другой стороны, он является не чем-то внешним, а живет в душе человека. Значит, здесь происходит синергия¹⁶ мирового зла с тем злом, которое находится в недрах самого человека. Современный человека у телевизора срывает с себя маску того, что недавно называлось культурой и удовлетворяет свои страсти, главные из которых жестокость и похоть. Поэтому во время будущих катаклизм и катастроф человеческое зло примет такие чудовищные размеры, что прежний садизм революций и деспотизм покажутся только предварительной репетицией.

Вечное спасение - это пребывание души с Богом. В самом человеке нет источника жизни. Грех переходит в вечность, как ненависть к Богу; поэтому нераскаянный грешник становится человекодемоном, - в этом метафизический ужас греха, о котором старается забыть современное человечество.

Люди, учащие о всеспасении, игнорируют демоническую метафизику греха. Для них грех это оскудение добра, этическая дисгармония в отношении между людьми, изъян, дурная привычка и т.д. Эти люди игнорируют бытие демонического мира и общение человеческой души с ним, а если упоминают, то, как бы вскользь - даже не поймешь, что они подразумевают под демонами: реальные существа или аллегории. Впрочем, они иногда говорят о демонах опять-таки для того, чтобы дать понять собеседнику, что грех это нечто внешнее для человека, что человек совершает грех под влиянием со стороны, будь-то общественный строй, социальная несправедливость или демоны. Однако влияние демонического мира на людей не одностороннее действие: не только демон ищет человека, но и человек ищет демона; не только демон захватывает человека в поле своего притяжения, но человек открывает свою душу демону. Спасение это процесс синергии, где участвуют две воли - божественная и человеческая. Вечная гибель это тоже синергия двух воль - демонической и человеческой.

Ребенок рождается с потенциалом первородного греха, однако он отличается тем, что у него еще нет привычки греха, комплексов греха, как зацикленных страстей, ставших типом его поведения, у него грех еще не проявляется в области сознания. Однако грех активно живет в ребенке. Уже со времени первых проблесков нашего сознания мы можем обнаружить в себе такие действия греха, как гнев, похоть и ревность. Одна женщина вспоминала, что, будучи еще маленьким ребенком, пыталась выколоть глаза своему младшему брату за то, что его ласкала мать. Поэтому говорить о детской безгрешности можно только очень условно, как о еще не оформившихся и не вышедших на поверхность сознания страстях.

В христианстве нет дуализма как двух начал мироздания. Но в христианстве есть «дуализм конца» - дуализм между жизнью и смертью, спасением и погибелью, дуализм, который не существовал изначала, а образовался в мире разумных существ после грехопадения.

Некоторые либеральные богословы считают, что у ребенка повреждена грехом природа, но не воля, которая еще не образовалась. Это не верно. Воля является одним из качеств природы и поэтому поражена грехом, как и все свойства природы. Преподобный Максим Исповедник¹⁷ отличал в самой воле еще «хотение», как временную направленность воли, и гномическую волю - способность принимать решения.

Человек еще на земле не определил себя до конца как личность, он находится в состоянии постоянных колебаний. Но спасение и гибель это не только сумма его поступков, это внутренний лик его души. Кого изобразил там невидимый художник: лик Христа или лик демона? Смерть снимает покров с этого лика и человек увидит сам себя, каким он есть на самом деле. Спасение - это общность души с Богом, приближающаяся к единству. Основа единства - подобие и любовь. Грешник не может полюбить Бога, а Бог не может стать подобным грешнику. Поэтому мир оканчивается эсхатологическим дуализмом - вечным разделением между спасенными и погибшими, жизнью и смертью.

Почему ломка нравственных традиций в XIX столетии и борьба антихристианских сил за владычество над умами породили такое явление, как декадентство¹⁸ - культ смерти, тления, греха и разврата, которое трансформировалось в XX веке в сюрреализм¹⁹ и экзистенциализм²⁰? Почему искусство, как будто потеряв удерживающую силу, все более превращается в театр ужасов и разврата? XX век ознаменовал себя не только двумя самыми кровопролитными в истории человечества войнами и двумя революциями, которые унесли с собой жертв не меньше, чем эти войны, но также таким явлением дальнейшего нравственного витка вниз, как фрейдизм, который не ограничился одной психологией, но пропитал собой литературу, искусство, всю культуру Европы и Америки XX столетия. Что привлекает человека в сатанинские секты? Почему современный человек делает себе идолов из грязи и крови? Неужели человечество обезумело?

Человек несет в себе грех и узнает его как сродное своей душе. Что заключено в первородном грехе? Во-первых, союз с сатаной: демон стал не только внешней силой, но и фактом внутренней жизни человека. Грех Адама - это желание ложной свободы через отвержение Бога. Эта свобода от Бога приняла форму непослушания, противления воле Божией. Этот импульс богоборчества передается из поколения в поколение. Грех - это вид непослушания, через который человек хочет быть полновластным хозяином своего бытия. Поэтому в самых глубоких и изощренных степенях греха человек ищет внутреннюю свободу от Бога. Демон обещал Адаму богоравенство и обманул его. После изгнания из Эдема он обещает человеческой душе наслаждения, подобные блаженству, но вместо взлета ввысь Адам падает вниз. И каждый грех оканчивается не полетом, а падением. Адам прячется от Бога, он потерял любовь к Богу, теперь для него Бог стал карающей силой. И теперь грешник бежит от Бога, бежит куда попало, закрыв глаза, бежит в темноту метафизической ночи; он готов заняться чем угодно, лишь бы вытеснить из памяти и сознания мысль о Боге и смерти.

В искусстве отражается общее состояние человечества. Даже нерелигиозное искусство может быть барометром религиозной жизни человека. Если можно охарактеризовать современное искусство в нескольких словах, то мы назвали бы его бегством от Бога к диаволу. Это жажда к демоноуподоблению, а в метафизическом плане - влюбленность в собственную смерть. Единственная сила, которая может противостоять магии греха - это благодать Божия. Действие Духа Святаго - это созидание образа Христа в душе человека. Страшный суд подразумевает разделение, дифференциацию добра и зла. Он назван страшным потому, что он окончателен. Тьма не может превратиться в свет, а свет - во тьму.

Мистическая сущность греха

Обычно грех понимают как ошибочное действие, как от­клонение от этической нормы, как асимметрию между умом и эмоциями, как ослабление воли, как неправильно поставленную цель, как проявление эгоизма в обще­ственной жизни. Но это только внешние оболочки гре­ха, а метафизика и мистика греха относятся к ней, как глубина моря к волнам, колеблющим его поверхность.

Что такое грех? Это загадочная реалия нашей жизни, невидимая радиация, которая пронизывает ее насквозь; это непонятная сила, которая заставляет более семи ты­сяч лет биться нашу Землю (духовное сердце космоса) в судорогах боли. История человечества во многом на­поминает историю хронической болезни. Наши совре­менники, как и древние гуманисты, стараются упростить эту проблему, объяснить грех нравственным несовер­шенством человека, отклонением от некого морального эталона, диссонансом между умом и чувством, проявле­нием эгоизма в общественной жизни, а иногда случай­ностью и ошибкой - неправильно выбранным решени­ем. Они видят причину греха в изъянах воспитания, не­достаточном образовании, дурных примерах, социальной несправедливости и считают, что душа, чистая от рож­дения, под влиянием внешних факторов подвергается коррозии, как металл, и постепенно обрастает налетом ржавчины. Гуманисты стремились исправить нравствен­ность через общественные реформы, то есть психологию через социологию. Все подобные попытки оказывались утопией. Энтузиазм борьбы оканчивался разочаровани­ем, революционные насилия порождали не нравствен­ных героев, а тиранов и рабов: во время революций и перестроек мы видим особо сильные выплески зла, как бы извержение лавы из недр на поверхность земли.

Современный либерализм хочет решить вопрос о гре­хе радикальным способом, а именно - уничтожить само понятие греха. Для этого надо уничтожить понятие нравственности, объявить ее предрассудком и суеверием и выставить на всеобщее посмешище.

Философские системы, начиная с античности, стара­лись доказать, что грех - это только оскудение добра. Современные либералы-циники пытаются внушить лю­дям, что грех - ложное понятие, придуманное для того, чтобы держать человека в страхе, связать и ограничить его свободу, лишить его радости жизни. В общем, грех - это темный призрак, который должен быть рассеян и уничтожен светом человеческого ума. Грех - это пугало для детей и древнее суеверие, которое может только вызывать неврозы и фобии.

Либералы хотят свести нравственность к минимуму, например справедливому дележу похлебки из общего корыта, и этим успокоить остатки человеческой совести. Но мы чувствуем грех как реальную силу. Мы повсюду встречаемся с этой вездесущей невидимкой, и прежде всего в своей душе. Есть глубина греха, как бы его он­тология, скрытая от глаз, - это ненависть к Богу. Во вре­мена войн и революций, когда рушатся основы госу­дарств, как колонны зданий при землетрясении, особен­но ясно вырисовывается сатанизм греха, и кажется, что сама поверхность земли превращается в дно ада. Можно ли объяснить только оскудением добра садизм и изощ­ренные пытки, которым подвергали людей, когда сама смерть казалась милостью? Можно ли объяснить оскудением добра поток секса и разврата, который обрушил­ся на нас с экранов телевизоров и страниц журналов? Можно ли объяснить результатом одного невежества апологию гомосексуализма? Чем объяснить это нараста­ющее влечение грязи? Похоже, что новый виток в рели­гии сатаны - это культ самого разврата, подобно тому, как декаданс в искусстве насаждал культ разлагающе­гося трупа. Раньше патосекс считался позорным явле­нием, он относился к области судебной медицины, а те­перь его не только терпят, но и рекламируют, как новые краски в палитре человеческих чувств. Кажется, что скоро Содом поднимется со дна Мертвого моря²¹, выплы­вет из него, как тритон, и станет столицей для «элиты».

Чем можно объяснить изощренный садизм в тюрьмах и лагерях, где невинных людей подвергали всем видам пыток и мучений, где узников калечили и убивали с ка­ким-то сатанинским сладострастием? Чем объяснить поток пропаганды секса с его неистребимым влечением к грязи, если это не что иное, как культ разлагающегося трупа? Можно ли все объяснить одной ненормальностью? Но ненормальность (аномалия) - это невменяемость. Люди хорошо знают, что они делают и на что идут.

То, что принадлежит темной области психологии, особенно сексопатологии, и раньше считалось преступ­лением, теперь представляется как вполне обыденное яв­ление, которое обогащает различными ощущениями на­шу жизнь.

Грех - это оккультное явление. Мистика греха за­ключается в его богоборчестве. Грех - это вызов Богу во имя своей мнимой свободы. Это желание досадить Богу, уничтожить образ Божий в душе. Грех безобразен и бес­смыслен, но он привлекателен именно дерзким бесстыд­ством. Почему пользуются спросом самые развратные книги и картины? Именно потому, что они созвучны страстям и образам, таящимся в области нашего подсо­знания. Почему учение Фрейда²² - этот декаданс в на­уке и морали - было принято в потерявшей Бога Евро­пе с таким вниманием и даже восторгом как новое на­учное откровение? Потому что оно прозвучало в унисон с тайным голосом демонизированного подсознания, с им­пульсом богоборчества, проходящим через всю историю человечества.

Грех гнусен. Угрызения совести говорят нам об этом. Но только после смерти откроется весь демонизм, гнус­ность и ужас греха. Но Господь принес на землю не мир с грехом и сатаной, а огненный меч благодати, который разделит навеки добро и зло. Мираж кончится, и наста­нет горькое пробуждение.

Загадка смерти

Когда афинский суд вынес Сократу смертный приговор, - казнь через принятие яда, и палач готовил для него чашу с цикутой, - то Сократ, спокойно беседовал с учениками и, выслушав решение суда, словно весть о кончине незнакомого ему человека, сказал: «Мне вынесли смертный приговор те, кто уже приговорены к смерти самой природой». Великий философ не видел большой разницы между собой и своими судьями: ведь все люди - смертники, заключенные в тюремную камеру - в мир вещества и времени. Приговор произнесен, дело только в сроке: кого первого, а кого второго выкликнет по имени тюремщик, стража приведет к месту казни, и его встретит, как долгожданного гостя, палач, с чашей цикутой, с обнаженным мечом, или веревкой в руках.

Смерть - это тайна, которую не могли разрешить древние мудрецы и современные властители мира. Смерть - разрушение иллюзий земной жизни, а человек живет в потоке этих иллюзий, цепляется за них, как за единственное, что он имеет, и хочет представить мираж бытия как вечное, истинное бытие. В космосе есть черные ямы, где исчезает свет звезд. Смерть - это черная яма, где исчезают люди и все, живущие на земле; это какой-то космический провал, где нет конца и дна, в этот провал устремляется река времени, гаснут как искры имена людей, и исчезают как волны поколения за поколениями.

Философ Гераклит²³ сказал: «Время - это поток, в который нельзя войти дважды». Этот странный философ размышлял всю жизнь над загадкой времени и смерти. Он не боялся видеть то, на что закрывают глаза другие, а именно, что время превращает все в иллюзию, что мы одновременно живем и не живем - мы есть, и нас нет. Он произнес непонятные слова: «Я знаю все, а другие не знают ничего». Он знал, что все рушит и уносит время; он знал, что сам живет и умирает в каждое мгновенье, что он мертвец, вызванный из мрака, и обреченный уйти в тот же мрак. Он познал, что время делает из всего ничто, и поэтому сказал, как о великой мудрости: «Я знаю все, а другие - ничего», но это «все», и слова Сократа: «Я знаю, что ничего не знаю» - почти одно и то же.

Гераклита называли плачущим философом. Он плакал над заблуждением людей, которые иллюзию принимали за действительность, и жили в мире призраков, удерживаемым их воображением. Он плакал о том, что люди страшатся думать - что такое время, как некоторые боятся заглянуть в бездну, от вида которой у них начинают подкашиваться ноги и кружиться голова.

Время - это вращающееся колесо, на котором написано: «Не было. Есть. Не будет». Здесь «да» наложено на «нет», и оба слова, соединенные вместе, превращаются в какой-то неразгаданный иероглиф. Некий философ утверждал, что для него одинаковы и жизнь и смерть. А когда его спросили, почему же тогда он живет, то он ответил: «Именно, поэтому».

Гераклит решил выйти из потока времени, и своей рукой исполнил то, на что он был обречен с рождения. Сократ не искал смерти, и не отвращался от жизни, он был занят другим: познанием самого себя. Он познал, что смертен, и поэтому принял смерть спокойно; принял как неизбежность, как человек встречает наступающую ночь. Гераклит, убедившись в мнимости жизни, решил проявить мнимую победу над смертью, и бросился в ту бездну, которую постоянно видел перед собой. Гераклит плакал над заблуждением людей, забывших о всепожирающем огне времени и «дамокловом мече» смерти.

Другой философ Демокрит²⁴, смеялся над заблуждением людей, поверивших, что они люди. Для него боги и люди - это конгломераты неких невидимых и неразделимых частиц. Человеческое тело мало - чем отличается от муравейника; в нем каждая частица, как насекомое в стае, исполняет свою работу; человека нет, есть только самосоздающиеся и рассыпающиеся структуры; жизни и смерти, как таковых, нет: собираются космические частицы вместе, под действием взаимного притяжения (симпатии), а затем расходятся друг с другом, как пары во время танца, и переходят в прежнее состояние - в тонкий невидимый прах, из которого лепятся новые тела.

Для Гераклита иллюзией было бытие; для Демокрита - сам человек. Для Гераклита время и смерть превращают жизнь в трагедию; для Демокрита - в комедию. Современники назвали Демокрита «смеющимся» философом. Этот демонический смех гуманисты пытались объяснить, как оптимизм и жизнерадостность античных материалистов. Судьба обеих философов была схожей: Гераклит покончил жизнь самоубийством, а Демокрит ослепил себя.

Стоики²⁵, в какой-то степени, являлись преемниками Гераклита, по крайней мере, в своем отношении к миру. Для них жизнь представляла собой театр абсурда. Единственное благородное дело для мудреца - смотреть на жизнь равнодушно, как на театральное представление. Философ-стоик чувствовал себя императором, который из ложи наблюдает скучающим взором за битвой гладиаторов и зверей в цирке. Стоик презирал жизнь за то, что она есть, и благодарил смерть за то, что она будет. Стоики думали разрешить загадку жизни, скрыв под железной маской судорогу боли.

Цинизм был продолжением философии Демокрита на этическом плане. Киники²⁶, по крайней мере первые из них, были достаточно умны, чтобы видеть уродства окружающего их мира и человеческих грехов. Но уродство познается через сравнение с неким совершенством и красотой. А циники не имея средств исцелить уродства, решили избавиться от самого понятия красоты. Они, представив себя уродами в мире уродств, подписали свой философский манифест именем псов²⁷, но при этом отбросили даже такое достоинство собачей натуры, как преданность дому. Они осмеивали все и самих себя, но не смогли создать ничего и оставили своим потомкам только яркий, но дурно пахнущий букет эпиграмм, афоризмов, насмешек и парадоксов; они старались увидеть в мире только несоответствия и уродства. Вся философия киников, с их вызывающим антиэстетизмом, похожа на крики и смех детей, которые окружили калеку и издеваются над ним.

Средние века были периодом интеллектуального и духовного подъема, тоской по небу и вечности. Люди искали не внешнюю скорлупу жизни, а ее сокровенное, духовное, как бы огненное ядро; это было духовным порывом человеческой души от внешнего к себе и от себя - к Богу. Средневековье остается для нас тайной, поскольку сама мистика и мистическая любовь - это тайна.

Божественный свет постигается и созерцается через подвиг человеческой души. Отяжелевшие веки ренессанса скрыли от ока сердца этот свет. Гуманисты увидели в средневековье только черный силуэт истории, словно незнакомца, одетого в траур, как для куртизанки лик аскета кажется мрачным приговором над жизнью. В искусстве средневековья постоянно фигурирует смерть - этот спутник человека, зловещий двойник, неразлучный как тень. Однако средневековье видело смерть на фоне вечности. Смерть помогала христианам не опустить око души от неба к земле, не отдаться в плен страстям, не превратиться в животных, как от пищи волшебницы Кирки²⁸. Память о смерти была для них ступенями к небесному Иерусалиму, где Бог станет Всем для всех. Тени видны только при солнечном свете. В сумерках ренессанса память о смерти исчезла; на нее стали смотреть как на врага. На полотнах ренессанса замелькали картины обнаженных человеческих тел; они были похожи на гимн и песнь во славу плоти. Это время духовного упадка названо потомками «возрождением».

Для возрождения, как и для античности, божеством казался космос. Возрождение стало предлагать людям свою теорию бессмертия: раз человек частица космоса, значит, он умереть не может. Возрождение лгало на самих святых: на Западе их изображали похожими на языческих богов. Духовность стало сменяться душевностью. Мир засверкал палитрой всех красок, но небо потускнело и исчезло, как будто подернулось пологом облаков.

Христианство на Востоке было поставлено под железный поток мусульманских орд, как крепость под удары тарана. Оно выстояло, но внутренний двор храма уменьшился до размеров, который можно измерить тростью.

Западное христианство было уже оторвано, как бы отщеплено от ствола Вселенской Церкви. Ее пышная крона покрывала огромные пространства Европы, а ветви тянулись в глубь других частей света, но оно было лишено животворящей благодати и поэтому все больше полагалось на силу копья и меча. Если аллегорически представить католицизм эпохи ренессанса, то это будет крест и меч: ключи апостола Петра²⁹ и топор палача, звон колоколов и стоны сжигаемых еретиков.

Запад назывался христианским; рука Римского первосвященника была настолько сильна, что могла сбросить с трона неугодных ему королей, как на рыцарском турнире победитель выбивает одним ударом своих соперников из седла. Но в интеллектуальную элиту ренессанса стали просачиваться учения, чуждые христианству: это идея одухотворенности всей материи - гилозоизм³⁰ - еще один виток в борьбе с памятью о смерти. Если вещество обладает разумом, то человек продолжает жить и ощущать жизнь после смерти в своих элементах, какую бы форму не приняли бы они.

В новое время, под влиянием гилозоизма, особенно процветавшего в оккультно-эзотерических школах, был реанимирован и реформирован античный пантеистический идеализм. Для пантеизма смерть - это исчезновение личности, а не бытия; дух человека растворяется без остатка и следа в абсолюте, как брызги волны исчезают в океане.

Материализм предлагал жалкое бессмертие: человек превращается в космическую пыль, материально он продолжает существовать, хотя и не осознает своего бытия - значит, все в порядке.

В новое время исторический иллюзионизм проявил себя в виде хилиазма³¹, ведущего начало от староиудейских апокрифов, описывающих земное царство мессии. Утопии о «счастливых островах», плывущих как корабли в просторах океана, и «городов солнца», построенных из золота и стекла, породили несбыточные надежды толпы, - ими умело пользовались диктаторы. Они с «островов счастья», как с кораблей, сбрасывали трупы акулам, а для постройки «городов солнца» рыли как котлованы огромные общие могилы. Память о смерти должна быть стерта программным коллективным оптимизмом, как стирают пыль с окон. Она объявлялась кладбищенской гнилью, мертвечиной, труположеством; а бессмертие объяснялась как благодарная память потомков.

Наши современники все меньше задумываются над тайной жизни и смерти, времени и вечности. Кажется, что в их организме выработалось вещество, которое можно назвать «антисмертью» - это психическая установка, которая должна выбрасывать из поля сознания всякую мысль и воспоминания о смерти.

Современный человек живет во времени, не понимая и не осознавая его. Он видит перед собой смерть и ее следы везде: в человеческом обществе, в окружающей природе и в его собственной семье, но, в тоже время, гонит от себя образ смерти, словно своего врага, как будто, если он забудет о смерти, то смерть забудет о нем, и он останется жить, как по преданию Агасфер³², оттолкнувший Христа от дверей своего дома.

В житии преподобных Варлаама и Иоасафа³³ есть образ - притча. Человек, спасаясь от зверя, влез на дерево, которое росло на краю пропасти. Он чувствует, что дерево шатается и вот-вот должно упасть. Он смотрит вниз и видит, что два зверька своими зубами как пилой режут ствол. И, вдруг, человек заметил на дереве дикий мед, и стал с жадностью поедать его. Он забыл обо всем, и только слизывает капли меда с веточек дерева. На дне пропасти лежит дракон, который ждет когда упадет дерево. Но человеку как будто уже нет дела ни до зверьков, подтачивающих стол, ни до пропасти, в которую он должен упасть, ни до дракона, открывшего свою зубастую пасть.

Зверь, преследующий человека это смерть; дерево - жизнь; два зверька - день и ночь; пропасть - ад; змей - диавол, а капли меда это земные наслаждения, в поисках которого человек забывает обо всем.

Этот поразительный образ можно еще дополнить несколькими штрихами. Дикий мед смешан с горечью. Человек слизывает его с острых игл и колючек, усеивающих ветки. Осы жалят его тело, так что оно распухает, но человек все равно ищет, где еще можно найти капли горького меда; он забыл о смерти. История повторяется, только более широкими витками. Почему киники называли себя псами? Не только потому, что на площадях и улицах городов совершали свои телесные отправления, но потому что, животные не могут подняться своим разумом над жизнью как над эмпирической данностью. Животные только воспринимают ее через ощущения и представления. Люди могут мысленно, абстрактно осознать, что такое жизнь, как бы выйти из потока на берег, найти смысл жизни, увидеть причину и цель.

Цинизм - превращение сфинкса в котенка, перечеркивание всех вопросов и низведение самой жизни к удовлетворению животных инстинктов. Если у циников еще оставлен, как рудиментный орган, разум, - то только для того, чтобы смеяться над самим разумом, чтобы бесстрашнее растворить свою душу в темных глубинах эмпирики. Атомизм Демокрита это отрицание Бога на интеллектуальном уровне. Биологизм циников - отрицание Бога на экзистенциальном уровне. Демокрит родил «синопского пса»³⁴; а «синопский пес» - свинью современного либерализма. Демокрит хотел опровергнуть нравственность философским путем; Диоген - собачьим лаем, а современные либералы - деловитым хрюканьем и общественными институтами по защите людей от чувства стыда.

Когда человек живет страстями, то он не может подняться над жизнью, а опускается на дно. Страсть неразлучна с забвением о смерти; в страсти теряется ощущение не только вечности, но и времени. Страсть - самозамкнута и эгоистична; похоть может существовать, как дождевые черви под землей, лишь во тьме, и поэтому гасит свет духа и свет разума.

В физике существует закономерность: распад вещества вызывает выделение тепловой энергии. Теплота страсти - это теплота распада, теплота тления, поэтому конец страсти - опустошение души, подобное сумеркам смерти.

Человек - образ и подобие Божие. Ему дана задача - разгадать для себя тайну времени и смерти, как бы войти в нее, соединиться с ней: от этого зависит его личное спасение. Только добытое трудом становится достоянием самого человека. Диавол борется с памятью о смерти, как со своим грозным противником. Он предлагает человеку как приманку похоть, чтобы отвести его от Бога. А святый ангел-хранитель памятью о смерти, словно колокольным звоном, пробуждает человека от сна и иллюзий горького земного счастья и фантасмагории земного бессмертия.

Александр Македонский³⁵ завещал перед смертью положить его в гробницу так, чтобы люди видели правую руку великого завоевателя с раскрытой ладонью. В своей деснице он держал полмира, а после смерти не смог взять с собой ничего: рука с раскрытыми пальцами осталась пустой.

О памяти смерти

Одно из самых коварных заблуждений, стремящееся скрыть от нас само существование смерти, - убедить че­ловека в том, что ему не грозит встреча с этой некороно­ванной властительницей мира, которая сделала всю зем­лю своим имением и воздвигла из костей и черепов свой непоколебимый трон, что встреча с этой царицей клад­бищ и вечной ночи еще далеко. Человек не верит, что он умрет - это для него слишком ужасно; но он не может также сказать, что он не умрет - это было бы безумно. Поэтому человек говорит самому себе, что смерть дале­ко, далеко, как звезда, свет которой доходит до нас че­рез тысячи лет. Человек считает: смерти нет сегодня, зна­чит, ее нет, и живет так, как будто смерти не существу­ет. Он вытеснил память о смерти из своего сознания и успокоился так, как будто вытеснил смерть из космоса.

Мы не знаем своего будущего, мы не знаем, что случится завтра, но есть одно неизбежное и ничем неотвратимое - это смерть, о которой мы говорим, чита­ем в книгах, которую видим глазами и в которую, не­смотря на все, не верим, а потому упорно не готовим­ся к ней. Нельзя согрешать, одновременно не забывая о смерти, ибо всякий грех происходит от иллюзии, что мы вечны на земле. Когда мы грешим, то для нас смерть как бы скрыта в тумане, исчезла в каких-то по­темках.

Воля направляется на то, чтобы забыть о смерти. По­этому демон старается уничтожить в сердце человека молитву, а в его уме - память о смерти. Мы обычно при встрече приветствуем друг друга словами: «Как ты поживаешь?», а мудрецы древности, даже языческого мира, говорили при встрече другое: «Помнишь ли ты о смерти?»

Царь Птолемей³⁶ имел обычай: после торжественно­го приема гостей и праздничного пира перед ним стави­ли блюдо, покрытое покрывалом; один из слуг снимал покрывало, под которым находился человеческий череп, и громко говорил: «Царь, помни, что ты тоже смертный». После этого гости в молчании расходились. Языческий царь каждый день размышлял о смерти, чтобы быть ми­лостивым государем и справедливым судьей для своего народа.

Христианин должен вспоминать о смерти, чтобы при­готовиться к суду над всей своей жизнью, и принести покаяние - осудить себя раньше Божественного суда. Господь сказал, что богатому трудно войти в Небесное Царство. Тот, кто считает, что времени для жизни еще много, похож на богача, который думает, что у него за­пас времени, как богатство, на которое он может жить в свое удовольствие. Такому человеку также трудно войти в Небесное Царство, он будет дорожить только земным.

Час смерти неизбежен, но неизвестен. Он придет ско­ро, потому что вся жизнь - это краткое мгновение пе­ред вечностью. Если бы даже человек жил десятки ты­сяч лет, то мог бы сказать вместе с патриархом Иаковом: «Малы и несчастны дни жизни моей»³⁷, то есть время моей жизни кратко и исполнено скорбен. Если бы все моря земли собрать в одну чашу, ежегодно брать из этой чаши только одну каплю воды, и то пришло бы время, когда эта чаша оказалась бы пустой. Люди всеми сила­ми хотят продлить время своей жизни. Но это похоже на изнемогающего пловца, который, попав в водоворот, борется со стихией, чтобы еще несколько минут оста­ваться на поверхности воды. Мало кто думает, как при­готовиться к вечной жизни - к той жизни, которая начинается за чертой смерти.

Святые Отцы дали заповедь размышлять о смерти, считать, что каждый день жизни может стать последним днем. Человек должен жить так, как будто сегодняш­ний день последний, как будто сегодняшний день пода­рен ему для того, чтобы он приготовился в путь, веду­щий в вечность.

Память о смерти дает человеку мужество переносить несчастья и скорби этой жизни. Память о смерти откры­вает сердце для молитвы. Память о смерти учит прощать и любить. Обычно смерть застает людей врасплох, и че­ловек с ужасом видит, что он попусту потерял время, проиграл его, как неумелый игрок. Но тот, кто помнил о смерти, тот увидит ее не в образе грозного мстителя, а как друга, который пришел в темницу этой жизни, что­бы освободить его от трудов и скорбей и ввести в стра­ну вечного покоя. Поэтому святые Отцы говорили: день смерти - самый великий день для человека.

Время - огонь

Однажды я видел картину, которая навсегда запечатлелась в моей памяти. Зимней ночью, в доме моих друзей, у которых я гостил, начался пожар. Пламя охватило деревянные строения в свои цепкие объятия, как будто чудовище когтистыми лапами впилось добычу и пожирает ее. Дом, который был похож на сказочный терем, превратился в огромный костер. Несмотря на все усилия, затушить пламя было невозможно. Труды и любовь, которые годами воплощались в постройку и убранство этого дома, теперь исчезли в пламени за несколько часов. Здесь, как бы воочию, выявилось бессилие людей перед неумолимой стихией. Казалось, что струи воды уже на лету превращались в пар, едва соприкоснувшись с огненной стеной. Из этой неравной, как бы отчаянной борьбы человека с огнем, огонь оказался победителем. Из окон вырывались языки пламени, окрашенные в желтый и красный цвета, будто птицы в ярком оперении или пляшущие змеи. Ночью дым от пожара не был виден, он пробегал как легкая тень по световому фону, и исчезал, растворяясь в черной бездне ночи.

Я смотрел будто завороженный на эту бушующую стихию, как некоторые люди не могут оторвать глаз от водопада, словно их зовет к себе эта масса падающей с каменных порогов и разбивающейся на брызги воды. И мне представлялось, что наша жизнь похожа на дом, объятый пламенем, только этот пожар растянут на несколько десятков лет.

Треск горящих бревен внезапно сменился грохотом: упала железная крыша, и облако сверкающих искр взвилось к небу и рассыпалось по сторонам. Вскоре на месте дома остались только камни, груды пепла, и куски искореженного огнем железа. В этом пепелище кое-где еще сверкали багряные огоньки догорающих углей; они казались мне открытыми глазами еще не остывшего трупа. Толстый слой пепла лежал на месте сгоревшего дома мягким, черным ковром. Настало утро, хмурое как сумерки. При тусклом свете зари руины сгоревшего здания казались черным холмом над новой могилой, которую еще не успел покрыть снежный саван. Серые лучи зари мутными струями текли по небосводу, и как бы обнажая невидимое присутствие смерти, наполняли душу щемящей тоской. Для меня это пожарище было картиной человеческой жизни, обреченной с рождения на смерть и медленно сжигаемой временем.

Огонь - это время, которое поедает с неумолимой жестокостью каждого из нас. Время нельзя остановить, как из объятого пламенем дома, с заколоченными дверями, некуда бежать.

Прошло несколько лет. Время стирает старые записи из памяти, - как соскабливают буквы с пергамента, - пишет новые письмена и затем вновь стирает их. Но есть картины, которые как бы выбиты резцом на камне. Я часто вспоминаю ночной пожар, огненную феерию на черном фоне неба, облако искр, разносимых порывами ветра, холодный зимний рассвет, похожий на тающий лед, тяжелые, свинцовые тучи, нависшие над землей, руины на месте сожженного дома, словно груда обглоданных костей, которую оставила звериная стая от своей добычи. Теперь на этом месте стоит другой каменный дом, более обширный, чем прежний. Может быть в нем будут жить несколько поколений, но и он обречен - время сожжет его дотла.

О времени и вечности

У ветхозаветного философа Филона³⁸, пытавшегося объединить в одну систему библейский монотеизм³⁹ и учение платоников, мы находим харак­терную метафору времени. В Библии сказано о том, что после изгнания, праотцев из рая Бог поставил херувима с огненным мечом охранять вра­та Эдема⁴⁰. Филон дает следующую интерпретацию этого образа: херувим означает материальный космос, а огненный, вращающийся меч - время. Вещество и время скрывают от падшего человека мир духовных сущнос­тей и божественного света, которого он лишился из-за грехопадения. Здесь отражен платоновский негативизм по отношению к материи - время и гностическая космология⁴¹, где вселенная, развеянная в пространстве, мыслится только как страна изгнания, - бездна падения и темница души. Христианство открыло нам, что на самом деле изгнание праотцев из рая - это действие божествен­ной любви. Повязку на лице человека с больными глазами нельзя наз­вать преградой свету; преграда не повязка, а сама болезнь. Как для ребенка необходима колыбель и пелены, которыми закутывают его еще неокрепшее тело, так для изгнанников из рая были необходимы колыбель земли (космос) и пелены времени, чтобы подготовить их к вечности, к возвращенному раю. Если бы не было материальности и времени, то человек, разрушив союз с Божеством, мгновенно превратился бы в демо­ническое существо и пополнил бы не ряды ангелов, а злых духов.

Католический епископ Николай Кузанский⁴² определял вечность как свернутый свиток времени, а время - как тот же свиток, но уже развер­нутый⁴³. Здесь несколько ошибок: время и вечность не переходят друг в друга; вечность существует в независимости от времени; время не сме­няет вечность, а проходит, как тонкая нить, над бездной вечности. Другая ошибка. Вечность у Кузанского мыслится, как статика - «свернутый свиток», а время, как динамика - «развернутый свиток». На самом деле, наоборот, вечность более динамична и неповторима, чем время, протекающее только в одном направлении - от будущего к прошлому. Вечность многомерна; эта многомерность может быть выражена знаком бесконечной величины. Время одномерно по отношению к вечности; оно эпи­зод, как бы пролог космической истории. Если даже условно принять образ Кузанского, то следует представить время в виде нераскрытого свитка (синхронно разворачиваемого и сворачиваемого на двух стержнях), а вечность - как раскрытый свиток. Характерно, что Кузанский, потеряв библейское понятие о времени и мистическое ощущение вечности еще до папы Григория XII⁴⁴, настойчиво требовал реформу календаря (то есть рационалистическую вульгаризацию времени в системе нового календаря).

Продолжим нашу проблематику об отношении мировоззрения к вре­мени в связи с календарем. У индусов понятие вечности не существует. «День Брамы» это творение и сохранение миров; затем наступает последний виток раскучивающейся спирали истории - разрушение вселенной: мир исчезает в аб­солюте, наступает «ночь Брамы». В темной глубине абсолюта заложен ритм, обуславливающий его бытие. Здесь два сменяющих друг друга цикла: 1) абсолют в себе; 2) абсолют во множественных формах (модальностях космоса). «День Брамы» - бытие мира, торжество майи⁴⁵ и мары⁴⁶ - исчисляется в годах, пе­риодом, имеющим 11-значным числом. «Ночь Брамы» это исчезновение индивидуального, космического и умопредставляемого бытия в абсолюте, подобно тому, как капли воды без следа и остатка растворяются в океане. Однако время продолжается; в сознании Брамы остается как след воспоминание о пракрити (материи) и времени. «Ночь Брамы» имеет такую же протяженность - паузу, такую же амплитуду, как «день Брамы», только ее невозможно зафиксировать в числах из-за отсутствия внешних ориентиров. «Ночь Брамы» - это антипод, и так же двойник и аналог времени. Абсолют оказывается подчиненным ритмам времени.

В халдейских храмах⁴⁷ время изображалось в виде таинственной спирали. Особенно ярко выражена пантеистическая идея господства времени над миром и богами в религии народов майя⁴⁸, - индейских племен с поразительной, самобытной культурой, которые воздвигали храмы «Бесконечному времени». У древних персов еще до Зороастра⁴⁹ был культ бога времени Зервана⁵⁰ - крылатого человека-льва. Он, в противоположность сфинксу, имеет человеческое тело и львиную голову. Он стоит на шаре, как на подножии своего трона; в руках у божества царский жезл, тело его обвито змеем, за плечами у Зервана две пары крыльев. Что означает этот метафорический образ? Львиная голова - прожорливость и силу времени, которое уничтожает все: ничто не может противостоять времени. Две пары крыльев - быстролетность времени, устремление его в прошлое и будущее. Змей, обвивающий тело Зервана, - это движение времени; пасть чудовища - смерть; жезл в руке - царственная власть. Зерван правит миром и распоряжается им, как своим владением. Шар, который попирает Зерван своими ногами - это космос во власти времени. Не только у индуистов, но также у орфиков, пифагорейцев, маздеистов⁵¹, буддистов, стоиков и платоников есть учение о «Великом годе» - цикле времени, после ко­торого исчезает мир.

Учение о времени у Платона отличается отрывочностью, незаконченностью, и присущей ему темнотой, похожей на глубоководье. Платон говорит, что время возникло вместе с небесами и исчезнет с ними. Однако, оказывается, что здесь подразумеваются космические ориентиры времени, а не время как ритм, присущий всей античной теогонии⁵² и космогонии⁵³. Ведь абсолют Платона также подчинен ритму нисходящих периодов-ступеней, а именно: «Неизреченный» в своем снисхождении становится Единым; Единый затем становится Божественным Умом, гнездом божественных идей - прообразом мира, а Божественный Ум в следующем периоде, на низшей по вертикали ступени - Мировой Душой (если Божественный Ум это единство во множественности, то Мировая Душа - множественность в единстве). Эта ступень представ­ляет собой индивидуализацию божественных идей.

Четвертый ритм - творение космоса. Идеи-существа выпадают из плеромы (полноты бытия) и оказываются в плену материальности. Через 26.000 лет мир сгорает в космическом пожаре, не преображается, а уничтожается без остатка. Затем повторяются те же циклы.

Аристотель⁵⁴ считает учение Платона⁵⁵ о божественных идеях ошибкой своего учителя: Божество не творит миры из себя, а оформляет первовещество. Хаос (аналог «ночи Брамы») для Аристотеля - неоформленная ма­терия. Абсолют - не творец космоса, а демиург - мастер, который имеет в своем уме образцы и по ним созидает физикальные предметы, как скульптор из мрамора - изваяние. Однако тайну времени и вечности Аристотель, как и Платон, не смог решить. «Самое загадочное в мире - это время» - говорил он.

Отношение античных язычников к времени отразилось с большей яс­ностью, чем в философии и мифологии, - в мистериях⁵⁶. Вот некоторые мистериальные тексты: «Айон - бог богов безграничного времени», «Янус (языческое божество времени) сотворил все и правит всем» (Мессала, римский предсказатель, живший в I веке до н.э.). В Элевсине, в предместье Афин - центре греческих мистерий, была найдена статуя Айона с надписью: «Айон пребывает всегда неизменно; не имеет ни на­чала, ни конца, ни середины, который сотворил все». В книге Орфея⁵⁷, содержащей ритуальные гимны, сказано: «Кронос⁵⁸ (божество времени у древних эллинов) создал все из себя». Поэтому для язычников время - непобедимый владыка, беспощадный тиран. Через всю поэзию античного мира проходят волны тихой грусти или безнадежной тоски. Тень смерти покрывает землю. Она как бы учит язычника дорожить мигом бегущего времени; вечности для него не существует, а миг как луч ускользает из рук. Радость язычника это хо­ровод приговоренных к смерти. У Гомера⁵⁹ есть строки: «Все на земле скоротечно; всего же, что не растет и цветет, человек скоротечен» ⁶⁰. Душа Ахилла говорит Одиссею, что лучше быть батраком на земле, чем владыкой в царстве мертвых.

Античный оптимист Эпикур⁶¹ утешал себя парадоксом: «Когда мы есть, то смерти нет; когда смерть есть - нас нет». Эта позиция страуса, который зарывает голову в песок, чтобы не видеть врага, на самом деле представляет собой вопль обреченного, который просит, чтобы ему за­вязали глаза перед казнью, страшась меча.

Буддизм⁶² с поразительной глубиной увидел трагизм бытия. В своем интеллектуальном критическом анализе он дошел до края пропасти и ос­тановился, завороженный ее глубиной. Он не нашел моста, переброшен­ного через эту пропасть, у него не было крыльев чтобы перелететь ее. Поэтому буддизм увидел в бытии только мировой конфликт, беспощадную войну и безвыходную трагедию. В своих негациях он дошел до убеждения, что само бытие является злом. Буддист чувствует себя привязанным к колесу мироздания, как преступник - к колесу пыток. Смерть для буддиста это не избавление, а продолжение жизни в другом перевоплощении. Для буддиста нет божества как абсолюта, там только иерархия высших или низших существ, но одинаково привязанных к бытию.

Для христиан вечность - в Боге; для буддиста - ее нет. Он ищет другую альтернативу времени, ею оказывается нирвана - психический вакуум, где отсутствуют чувства и желания, где гаснет сознание и человек погружается в небытие. Для христианина вечность - истинная жизнь, раскрытие и полнота жизни. Для буддиста нирвана - это как бы темный негатив вечности, метафизическая пустота. Для христианина вечность - присутствие Бога; для буддиста нирвана - отсутствие самого себя и всего, что относится к бытию. В этом «ничто» остается только одно - загадочное «нечто», ощущающее нирвану.

Есть ли у человека душа? Будда⁶³ оставил этот вопрос без ответа. «Малая колесница» - древний вариант буддизма склонен считать, что ду­ши как отдельной субстанций нет; существуют лишь элементы души, что-то вроде психических атомов, которые при рождении собираются в новые комбинация и структуры.

«Большая колесница» - более поздний вариант буддизма, соединяющей буддийскую философию с местными культами в различных синкретических системах - допускает, что душа, как субстанция, все таки существует. Для буддиста время - это враждебная стихия, это сила, привязывающая его к миру иллюзий. Буддист, погружаясь в нирвану, забывает о времени; производя ампутацию всей психической жизни, он отвлекает себя от внутренних ритмов времени. Но уничтожается ли от этого время? Такой вопрос буддиста вовсе не интересует. Ему безразлично, что происходит в море, бушующем вокруг островка его нирваны - внешнее уже не его. Падение в бездну абсолютного отрицания он воспринимает как свободу и полет ввысь. Однако выход из времени, как из «нечто» в «ничто», оказывается той же иллюзией. Кончается цикл бытия - «день Брамы»: люди, боги и бодесавы⁶⁴ исчезают вместе с космосом в «ночь Брамы», как крупицы соли - в океане, или капля росы - в пламени костра. Затем начинается новый цикл - сле­дующий акт мировой трагикомедии. Буддист оказывается в положении спящего, которому снится сон, что он убегает от врага, но на самом деле круговорот бытия предрешен и неизменен - человек остается в плену вечной временности.

Что нас влечет ко греху?

Если бы какой-нибудь психолог взял на себя труд изу­чить характер и поведение демона, то он бы пришел к выводу, что имеет дело с душевнобольным, который вме­щает в себя все известные психопатологии заболевания. Он бы нашел в нем и манию величия, и параноидаль­ные состояния, фобии, галлюцинации и т.д. Кажется, что демон - больное существо, которое источает из себя «вирусы» душевных заболеваний, это источник, из кото­рого льется в мир безумие и метафизическая тьма.

Что влечет человека к демону? Чего он ищет в грехе? В своей жизни каждый из нас неоднократно убеждался в том, что в грехе нет ни радости, ни счастья как состо­яния души, а только переживания душевной смерти прежде телесной смерти. Почему грех манит человека? Грех - это безумие, добровольное погашение сознания, уродство, потеря себя, погружение в состояние внутрен­ней тьмы, потеря благодати, отпадение от Бога, душев­ный хаос, ощущение скверны, которая, как вода губку, пропитывает душу и тело. Какая сила влечет нас ко греху, что находят люди в сатанинских сектах, где же­стокость и извращение принимают ритуальный харак­тер, являют собой одну из трудноразрешимых загадок нашего бытия? Нам кажется, что объяснение греха мы можем найти только в том, что грех - это не изолиро­ванное действие человека, а условие демонообщения. Демон - падший ангел, который сохранил ангельскую силу, только направленную ко злу; сохранил мощь своей природы; сохранил огромный, превышающий человече­ское представление потенциал сил и возможностей, и по­этому демонообщение дает человеку иллюзию познать через грех новые глубины бытия, воспринять демониче­скую энергию, стать подобным падшему духу в его мнимой свободе. По нашему мнению, существует мисти­ка греха, и человек стремится почерпнуть черную энер­гию из океана космического зла и войти в контакт, в союз, в завет с тем существом, который стал творцом греха и антиподом Бога.

Для богообщения нужно непрестанное усилие, борьба со страстями и с первородным грехом. А для де­монообщения не нужно ничего, кроме прыжка вниз. По нашему мнению, присутствие в грехе демона как живо­го существа, с которым мы входим в контакт, делает грех притягательным. Демонообщение осуществляется в под­сознании человека. Даже люди неверующие чувствуют, что во время таких грехов как убийство на них давит какая-то посторонняя сила. Она не только давит, но манит их совершить преступление.

Шизофрения - это раздвоение личности, а в грехе происходит соединение двух начал: демона и человече­ской души. Только в отличие от шизофрении у челове­ка сохраняется сознание поступка и добровольное со­гласие на грех. Даже при тирании демона это сознание не исчезает. В грехе заложено тайное желание осущест­вить единство с демоном, тайная любовь к демону, по­этому вечные муки - это вечное состояние демонообщения - единства, которое превратилось в вечную константу.

Не сам по себе грех, а приближение через грех к са­тане наполняет душу человека каким-то мутным вос­торгом и ожиданием каких-то новых емкостей бытия. Господь назвал демона лжецом и человекоубийцей. Демон лжет, как иллюзионист, обещая блаженство в грехе, а затем совершает дело человекоубийцы, по­гружая душу во мрак, как подобие смерти, лишая ее Бога - источника жизни. Затем вновь демон со своей черной энергией приближается к человеку, заманивает его в поле своих иллюзий и делает человека подобием живого трупа. Странное дело, человек вместо того, что­бы отшатнуться от греха, как от огня, уже опаливше­го его, ищет снова счастья в новых глубинах греха, в новых степенях демонообщения и опять становится живым трупом. Поэтому грех - это не только ошибка, излишество, невоздержание или болезнь; грех - это вид особой лжемистики, антипод богообщения. Грех не­объясним как антропологический феномен. Он уходит в мир метафизического зла, как дерево корнями в землю. В реальном демоноуподоблении через грех скрыта тайна вечных мук, которые так яростно отвергаются современными гуманистами, реформаторами христианства.

Демонизм греха - тайна вечных мук

Грех - это добровольное безумие и начало царства демона в душе человека.

Грех нельзя объяснить массовым психозом или безумием. Сумасшедший невменяем, а здесь люди знают, на что они идут. Приведем пример. Человек, как будто не проявляющий никаких психических отклонений, корректный в обществе, исполнительный на службе, отзывчивый сосед, заботливый семьянин, был пойман на том, что обманом похищал людей, чаще всего девушек и детей, пытал их, затем обливал бензином и сжигал. Он заранее строил план похищения своей жертвы так тщательно, как режиссер обдумывает постановку спектакля. Когда на суде его спросили, почему он совершал эти злодеяния, то он ответил, что испытывал несравнимое ни с чем наслаждение, слушая вопли своих жертв.

Люди у экрана с захватывающим интересом смотрят на картины насилия и надругательства над человеческим телом, как будто загипнотизированы этой темной фантасмагорией. В сатанинских сектах садизм и разврат являются ритуалами ночных оргий. Теперь шабаш ведьм хотят превратить в увлекательное зрелище. Сатанисты поклоняются демону в идее Пана⁶⁵, которого считают божеством природы. Они говорят, что хотят быть естественными, свободными от условностей и жить согласно своей природе, но увы, это естественное на деле оказывается вовсе не естественным, и проявляется в виде сатанинских оргий, - как будто зверь в душе спущен с цепи.

Всякий грех родствен первородному греху, который передается от поколения к поколению, и течет, не оскудевая, как река, через всю историю мира - от его зари до заката. Каждый грех, совершаемый человеком, соединен с первородным грехом, имя которого «богоборчество», - как листья с веткой дерева.

Святые говорят, что спасение начинается со зрения своих грехов. Первое действие благодати это луч, направленный в глубину души, в котором человек видит себя, покрытого струпьями греха, как прокаженного в язвах. Перед ним открываются его страсти, как чудовище, обитающее в сердце. Если душа не борется с грехом, а покоряется ему, то она сама становится демоноподобной и демонообразной. Угрызения совести говорят нам об этом, но только после смерти откроется весь демонизм греха, и душа содрогнется от ужаса, что останется в вечности с грехом, как с несмываемым клеймом отвержения.

Вспомним разгул сатанизма в 20-х годах прошлого столетия. Монастыри и храмы грабили, закрывали и раз­рушали, людей убивали за то, что они молились Богу. Этого было мало, монастырские кельи превращали в ка­меры пыток, из храмов делали общественные туалеты. Во время революции устраивали оргии в алтарях. Что это, массовый психоз или эксцессы войны? Нет. Это выплеск греха из темных глубин человеческих душ, как из глу­бин ада. Это огонь лютой ненависти к Богу и святыням.

Первая дифференциация (разделение) добра и зла происходит после смерти. Из утробы земной жизни ду­ша рождается в вечность с ликом сатаны или Христа. Вторая дифференциация будет после воскресения мерт­вых, когда не только душа, но и тело примет образ того, чему служил человек.

У греха есть свои апологеты; с каждым веком их чис­ло увеличивается, и с каждым десятилетием их харак­тер становится все более наглым и циничным. Либера­лы хотят трагедию грехопадения превратить в увлека­тельный роман с благополучным концом. Современные оригенисты сочиняют новые теории, чтобы успокоить грешника. Склонясь к его изголовью, они рассказывают ему, как Шахерезада Аль Рашиду, сказки, только не из «Тысячи и одной ночи», а из преданий Оригена⁶⁶ и Карпократа ⁶⁷.

Преподобный Иоанн Лествичник⁶⁸ пишет, что греш­ники перед смертью будут проклинать своих слишком снисходительных духовных отцов. Либералы-оригенисты, отрицающие сатанизм греха и вечность мук, ответят за каждую душу, усыпленную, как морфием, их учени­ем о конечном всеспасении.

II.

Дева - Апостол

Самым значительным событием в истории Грузии было обращение страны в христианство в начале IV-го века проповедью святой равноапостольной Нины⁶⁹. Свет Евангелия, принесенный девой Ниной в Грузию, как светильник, зажженный от огней Иерусалимского храма, воплотился в дивные произведения христианской письменности и церковного искусства, в величественные соборы, похожие на изваяния из цельных глыб гранита, в церкви - каменные цветы, украсившие всю страну, как сад Пресвятой Богородицы, в часовни, венчающие вершины гор, так что сами скалы и утесы кажутся подножьями храмов. Этот свет излучается от древних икон и фресок необычайной духовной глубины. Этот свет сверкает в священных песнопениях. Им озарены страницы житий святых и летописей Грузии, но самое главное, - свет, принесенный святой Ниной, изменил и преобразил душу народа.

Христианство сделало человека новым творением. Оно дало ему достоинство образа и подобия Божия, открыло непреходящие духовные сокровища. Христианство обратило мысль и сердце человека к вечности. Оно дало ему возможность в мистическом опыте пережить возрождение и воскрешение души. Христианство открыло человеку истинную свободу любви, вместо языческой свободы страстей и произвола. Христианское богословие дало ответ на вековые вопросы, поднятые, но не решенные философией. Евангельское учение показало, что каждая личность человека - неповторимая и уникальная - является высшей ценностью. Христианство стало мощным импульсом для переосмысления и развития взаимоотношений людей и народов, в основе которого лежит уважение к человеку, как образу Божьему и явлению вечности на земле. Свет, принесенный святой Ниной, озарил исторический путь Грузии на многие века. Крещение Грузии стало началом новой эры в духовной жизни народа.

Первая проповедь Евангелия прозвучала в Грузии из уст самих апостолов. Она была похожа на первые лучи денницы, которые озаряют вершины гор, как бы вырывают их из плена ночи и мрака. Вековые льды и снега вспыхивают ослепительным блеском, но в ущельях еще клубится туман как черный дым от костра. Мир погружен в предрассветную ночь и сон. Вершинами, озаренными светом, были первые христианские общины, основанные апостолами. Но народ еще оставался в плену язычества. Апостолы Андрей Первозванный⁷⁰, Симон Кананит⁷¹ и Матфий⁷² бросили семена евангельского учения в землю Грузии, но прошло три столетия, прежде чем это земля покрылась дивно-прекрасными цветами. Как меняет свое направление русло Арагви на границах Мцхета⁷³ от юга на запад, так крещение Грузии в Арагви повернуло весь ход в ее истории от Ирана к Византии.

IV век был временем обращения в христианство стран Кавказа - братьев Грузии - Армении и Каспийской Албании, и этот христианский дом стал неприступной крепостью для его врагов.

Святая Нина была по древнему преданию двоюродной сестрой святого Георгия Победоносца⁷⁴. Как много общего в образах витязя, поражающего дракон, и юной девы, поднявшей в своей руке крест, как духовное солнце Грузии.

Грузия - жребий Пресвятой Богородицы. Дева Мария избирает апостолом Иверии⁷⁵ деву - святую Нину, почти ребенка. И та побеждает в бою язычество крестом, как мечом, и озаряет страну светом Евангелия. Она пленяет сердца людей огнем любви, который Христос принес с неба на землю. Она обращает народы ко Христу не искусством слова, а силой благодати. Избранничество Нины было запечатлено даром чудес и исцелений. Но обращение страны через юную деву было самым великим чудом. Существование света невозможно доказать, его надо видеть. Сама святая Нина была ярким светильником, и общающиеся с ней люди чувствовали своей душой этот свет, видели вечную красоту Евангелия. Они воспринимали проповедь Нины как новую неведомую для них жизнь.

Святая Нина с детства жила в Иерусалимском храме у своего дяди патриарха Ювеналия. Этот храм находился на склоне горы Сион, где Дух Святой сошел на апостолов (храм Воскресения Христа Спасителя не был еще построен). Святая Нина выросла под сенью храма, подобно тому, как Дева Мария десять лет находилась в ветхозаветном храме, исполняя обет своих родителей. Дева Мария имела доступ во Святая Святых. Дева Нина молилась в том месте, где Дух Святой в виде нисходящего пламени основал в сионской горнице новозаветную Церковь.

Иерусалим - это каменная книга, написанная о Христе. Там воздух хранит дыхание Его уст, а земля - следы Его ног. Там как будто остановилось время и кажется, что Христос пребывает рядом, как во время Его земной жизни.

Святая Нина жила при храме, как монахиня в затворе. Храм - это концентрированный духовный свет. Вне храма этот свет становится рассеянным и тусклым. В молчании храма она слышала голоса ангелов, в видениях беседовала с Христом Спасителем, как Павел⁷⁶ с Иисусом лицом к лицу в Аравийской пустыне⁷⁷. Ей являлась Божия Матерь, как апостолам после Успения. Духовным очами она видела начало и конец мира. Молитва преобразила ее. Юная дева казалась воплощением духа древних пророчиц или ангелом, принявшим человеческий образ.

По воле Спасителя и благословению Божией Матери она пришла из Палестины в столицу Грузии Мцхета, ставшую вторым Иерусалимом. День ее прихода - 6 августа - было новолетием и праздником божества зороастрийцев Ормузда⁷⁸ - главным торжеством огнепоклонников. Святая Нина, вступив в единоборство с Ормуздом, победила его, как Георгий Победоносец дракона. Силой молитвы дракон был поражен, а идол Ормузда пал и разбился в прах. Этот день стал духовным новолетим в жизни грузинского народа.

Мцхета встретила святую Нину праздничным шумом, торжественными процессиями и морем огней, зажженных в честь божества Ормузда. У маздеистов каждый первый день месяца был посвящен Ормузду, а с особой торжественностью справлялся этот праздник в первый день новолетия. На правом берегу Куры, напротив Мцхета, царь Парнаоз⁷⁹ построил крепость и языческий храм, называемый Армази⁸⁰. По левую сторону напротив Мцхета, на вершине горы⁸¹ стояли идолы зороастрийских божеств, выкованные из металла и украшенные драгоценными камнями. Один из них держал обнаженный меч в вытянутой руке и стоял над Мцхета как завоеватель, осматривающий город с высоты цитадели.

Святая Нина, опустившись на колени, стала молиться, чтобы Господь Своей силой ниспроверг идолов, как заколебались и рухнули идолы Мемфиса⁸², когда Дева Мария с Младенцем вошла через городские ворота.

Совершилось чудо. Поднялась буря. Горизонт заволокло облаками, будто небо нахмурило свои брови. Тучи, как черные льдины, поплыли над Мцхета. Свет солнца сменился сумерками, будто время возвратилось вспять и снова наступила ночь. Молнии разорвали облака. От ударов грома казалось, что заколебалась вся земля. Вихрь, подобный смерчу, сбросил Ормузда в ущелье, как в единоборстве витязь сшибает своего соперника с коня . Хлынул ливень, смешанный с градом, как будто осадные машины метали камни в крепость. Вода в Арагви покрылась пеной, словно закипела: волны вздымались ввысь, как будто желая достичь вершин гор. Казалось, что реки обрушатся на Мцхета и потопят ее в своей пучине. Люди в ужасе стали разбегаться по домам. Город опустел, как кладбище. Но гроза прошла также быстро, как и началась. Снова засияло солнце на небе, очищенном бурей и вымытом дождем. На вершине горы уже не было видно идолов, как будто святая Нина сорвала воинское знамя со стен Акрополя. В грозе и буре, в ослепительных вспышках молний открылась новая страница христианской летописи Грузии, величественная как природа Кавказа.

Святая Нина остановилась в доме царского садовника иудея Анастасия. Здесь она построила шалаш из ветвей, обмазанных глиной, на краю царского сада. Ее ложем был кусок войлока, постеленный вместо ковра на землю, на котором она молилась большую часть ночи и засыпала перед рассветом. На этом месте построен Самтаврский монастырь во имя святой Нины. В ее пустынной келии находился крест из виноградной лозы, который вручила ей Дева Мария. Этот крест, как великое сокровище Грузии, хранится в Тбилиси, в Сионском соборе.

В греческих хрониках Нина названа Ноной⁸³, то есть монахиней и пустынницей. Пустыня, для сердца монаха это место встречи с Христом. Святая Нина часто удалялась в окрестности Мцхета, особенно на гору, теперь увенчанную храмом Джвари, где шум города и плеск реки не нарушал безмолвия. В горах тишина похожа на непроницаемую, прозрачную стену из хрусталя. Там она часами молилась Богу, а когда появлялись первые звезды на небе, как свечи, зажженные невидимой рукой перед иконостасом, то она спускалась вниз в столичный город, где окна домов светились как звездочки, упавшие на землю.

Проповедь святой Нины сопровождалась явлением силы Божией, особенно исцелением больных. Через иудеев, поселившихся на Кавказе, по крайней мере, с 7-го века до Р.Х., народы Грузии познакомились с библейским учением. Христианские общины, основанные апостолами еще с I века, из отдельных островков постепенно превратились в архипелаг, раскинутый среди моря язычества. К концу Ш столетия христианство было второй по численности религией после маздеизма. Грузия уже стала перед выбором, какой ей быть дальше: языческой или христианской, что избрать - Евангелие или Авесту⁸⁴, свет Креста или огни Заратустры?

Царица Нана⁸⁵, исцеленная от смертоносного недуга девой Ниной, сделалась христианкой. Царя Мириана⁸⁶, сына персидского шаха, с детства учили тому, что Иран - страна света, а с востока и запада его окружает царство тьмы - Туран⁸⁷ и Рим. Жрецы Заратустры убеждали царя, что христианство это предвестник бедствий, о которых пророчествовал Заратустра, что это религия женщин и рабов, недостойная арийца, что истинная вера погибнет через женщину, как писал об этом индийский мудрец⁸⁸, за пять веков до Р.Х., что Иран создали великие герои, которые победили дэвов (великанов) из Турана, а из-за христиан погибла Иудея и наступил закат Рима.

Царь находился в тяжелом раздумье. Где истина? Куда он должен вести свой народ? Будут благословлять и ли проклинать его имя потомки? Весы истории в его руке колебались. Было неизвестно, какая чаша перетянет вниз. Но сомнение царя решило чудо - он был спасен от смертельной опасности, когда призвал неведомого Бога святой Нины. Царь Мириан стал первым христианским царем Грузии. Согласно греческих хронографов, обращение Грузии произошло в 318г. от Р.Х., крещение Грузии по Картлис Цховреба (Жизнь Грузии)⁸⁹ в 326г., а время иерархи-ческого устройства Грузинской Церкви 337год.

Священниками и епископами, присланными из Византии, было совершено крещение народов Грузии в Арагви. Место, где крестились царь Мириан и князья, по сей день называется «купелью вельмож». Ниже, по течению реки, в ее водах, как в огромной купели, был крещен народ.

В водах Арагви погасли огни Заратустры; в волнах Арагви была смыта кровь человеческих жертвоприношений, проливавшаяся перед идолами до царствования Рева Праведного⁹⁰ (II-IIIв.), и смыта грязь языческих теургий⁹¹ и магий. В Арагви были сброшены как трупы в общую могилу обломки разбитых идолов. На воды Арагви во время крещения Грузии сошел Дух Святой, как на воды Иордана.

Святая Нина обошла с проповедью всю Картли и Кахети. Она поднималась в горные селения, которые были похожи на орлиные гнезда, свитые на отвесной скале над бездной. Она проповедовала во дворцах вельмож и хижинах бедняков. День и ночь она проводила в заботах о новокрещенном народе, как крестная мать о своих детях.

Подвиг своей жизни святая Нина завершила в восточной области Грузии Эрети, в селении Бодбе. Как надгробный памятник на ее могиле стоит храм святого Георгия Победоносца. Здесь равноапостольная Нина почивает святым телом, а душой - в каждом храме, в каждом городе, в каждом селении Грузии. Она - в сердце Грузии, и Грузия в ее сердце.

Кавказ - трон Божества

В Библии написано, что Господь поставил человека владыкой над землей. Наша земля малая пылинка в необъятном пространстве вселенной и, в тоже время, духовный центр мироздания - единственный оазис жизни в пустыне космоса. Мы видим только малый уголок вселенной, но и он поражает нас своим величием. Звезды, похожие на гирлянды ночных цветов, которые растут в небесном поле, или на стаи огненных птиц, летящих от востока на запад - это таинственные иероглифы о духовном царстве, где праведники буду сиять, как звезды, отражая в своей душе превечный свет Божества.

Ночное небо похоже на шелковый темно-синий занавес, украшенный драгоценными камнями. Что хранится за этим пологом, узнает человек после смерти. Все слова о будущей жизни - только неясные тени по сравнению с тем, что увидит воочию человек. Огромное небо горит холодным огнем бесчисленных звезд, но мы видим малую частицу этого неба, как бы край картины. Так, мы знаем имена только немногих святых, остальные неведомы нам - они скрыты от мира.

Не только небо, но горы Кавказа хранят свои тайны. Сколько неизвестных подвижников уходили от мира в дебри гор, непроходимых как пустыня.

Горы учат о Боге. Кажется, что непрестанный поток времени, как прибой, разбивается у их подножья. В горах душа чувствует дыхание вечности. Если землю сравнить с садом, то горы - это чудные каменные цветы. Кто увидел и почувствовал их красоту, сердце того будет стремиться к горам, как сердце странника - к своей родине.

На уступе, висящем над пропастью, или в ущелье, наполненном валунами и камнями, выточенными ветром и водой, монахи строили свои убогие жилища, но чаще поселялись в пещерах, где до них находили приют дикие звери и обитали змеи. В горах неведомые зодчие возводили храмы и монастыри, развалины которых поражают путника. Кажется чудом и загадкой, не меньшим, чем строительство пирамид, как могли люди поднять на такую высоту отвесных скал огромные каменные плиты. А сколько келий и монастырей скрыты в недрах гор, как гробницы в глубине земли?

Народное предание, как эхо, донесло до нас рассказ о том, что в скале Казбека, недалеко от вечных льдов, находился монастырь, куда удалялись подвижники, давшие обет - не выходить из своего заточения. Это предание наши современники считали легендой. И вот, однажды, случайно, люди увидели в отвесной скале одного из отрогов Казбека дверь, у входа которой висела огромная железная цепь, там же были обнаружены остатки железного троса. Оказалось, что здесь был пещерный монастырь, в котором монахи жили с древних времен до начала XIX века. В пещере находились гробницы, где погребали умерших подвижников; они живыми отреклись от мира, и даже их мертвые тела не выносили из дверей каменного затвора, а погребали на месте их подвигов. Кто первый нашел эту пещеру, как он смог войти в нее - остается неизвестным; возможно, его спустили на веревке с площадки вершины скалы. Кто поднял туда огромную цепь, кто вырыл храм и кельи в каменной груди скалы - это тайна.

Есть предание, что в соседних селениях жили несколько семейств, которые поселились там для того, чтобы приносить монахам воду и пищу, которые поднимали на веревке. В пещерный монастырь можно было проникнуть только одним путем - поднимаясь по кольцам железной цепи, как по ступеням лестницы, и хватаясь рукой за железный канат. Чаще всего это были те подвижники, которые решились уже не возвращаться назад. Подъем был очень трудным и опасным. Считалось, что те, кто идут сюда с нечистыми мыслями, не дойдут до конца, их нога соскользнет с кольца цепи, разожмутся пальцы рук, и они найдут себе смерть у подножья скалы.

О святых подвижниках писались книги, а здесь сама скала и пещера служат каменными страницами непрочтенного патерика. О святых подвижниках слагали гимны, а здесь над их могилами поет безмолвную песнь сама тишина, напоенная их молитвами. А сколько таких монастырей и скитов, неизвестных миру, находятся в горах Кавказа - как тайники в стенах старинных крепостей! Сколько отшельников нашли свою кончину в горах! Уже при жизни они совершили погребение над собой, и пропели по себе надгробные песнопения. Сколько из них умерло во время пути в лабиринте скал, где только дожди омыли их кости, и только ветры и вьюга протяжно пропели над ними «вечную память».

Горы учат богопознанию. Белизна ледников, ослепительная при солнечном свете, как поверхность огромных зеркал, и отливающая голубизной в лучах зари, - это образ души, погруженной в молитву и созерцание, в которой отразился Фаворский свет Преображения, свет, который делает душу ангелоподобной и прекрасной. Незапятнанная чистота снега - образ сердца подвижника, который победил свои страсти, к которому возвратилась девственная чистота. Гул ветра в ущелье, похожий на рыдания, напоминает монаху о непрестанном покаянии.

Гроза в горах, когда кажется, что от ударов грома раскалывается на части сама земля, возвещает день Страшного суда, когда люди в ужасе будут молить: «Горы, упадите на нас, и скройте нас от гнева Божьего». Тишина гор, когда небосвод кажется куполом, вылитым из хрусталя, который может разбиться от звука, как от удара молота, - образ той тишины и покоя, который дает благодать душе отшельника, отрекшегося от всех и от всего. Нет музыки более сладкой, чем тишина; нет слов более глубоких, чем безмолвие; нет красок земли более прекрасных, чем тьма пещерной кельи, в которой молится анахорет.

В горах ночное небо кажется близким к земле, как будто можно протянуть руку и сорвать звезды, как гроздья винограда. Ночь в горах почти не имеет сумерек. В равнинах первые звезды зажигаются одна за другой, как будто в храме кто-то зажигает лампады. А в горах звезды вспыхивают сразу, как искры пожара, объявшие небосвод. Кто знает, какие залежи алмаза и золота хранятся в подземных сокровищницах Кавказа; кто знает, сколько пещерных келий и монастырей - этих духовных сокровищ - спрятано от взоров мира, за его могучими стенами. Их развалины проросли кустарником и травой. Ледники, срывающиеся с гор, разрушают и дробят на пути даже огромные камни, как острый серп срезает стебли травы. Сколько пещерных келий засыпано землей и камнями, как будто время наложило на них свою вековую печать. Жизнь отшельников была сокровенной от мира, и смерть хранит их тайну.

Имя Кавказ означает «трон Божества». Он похож на огонь, взметнувшийся из сердца земли к небу и застывший на лету, как будто пламя превратилось в камень, а свет этого пламени - вечные снега.

Кавказ похож на царя гор. Зимой он одет в белоснежную мантию, как будто сотканную из виссона⁹². Весна набрасывает на его могучие плечи изумрудный плащ. Летом, когда расцветают горные цветы, как будто вспыхивают разноцветные огни, то Кавказ похож на царя в тронном зале, украшенного драгоценными камнями. А осень - облачает его грудь в золотую парчу, как в священную ризу. Сама Грузия кажется юной девой, которая прильнула к Кавказу - своему седовласому отцу, как будто ищет у его груди защиту от врагов.

Для нас неведомы имена отшельников, населявших эти горы, но мы чувствуем силу их молитв, как ощущаем благоухание цветов, хотя не знаем их названий; как сердце слышит дыхание благодати в старинном храме, хотя бы мы не знали, кому посвящен его престол.

Мир стремится вовлечь нас в водоворот страстей. Он хочет, чтобы мы забыли о вечности; он предлагает нам мимолетную сладость и наслаждения, которые превращаются в горечь. Он обещает все и не дает ничего; он всегда лжет, и смеется над теми, кто доверились ему. Он тиранит и пугает свои жертвы, - как господин рабов, - чтобы они служили ему одному. Но все его обещания - мелькающие тени. Он может дать только одно - щемящую пустоту сердца, погоню за призраками во сне, которая оканчивается, как пробуждением - смертью. А горы - это напоминание душе о вечности.

Злая сила, которая хочет отлучить душу от Бога, может уничтожить храмы, сжечь священные книги, но она не сможет разрушить гор - этой песни о вечности.

Авва монахов