Облака и звезды

КУМУЛИ

На рассвете Осокину сквозь сон послышалось, что в дверь его кабинета кто-то постучал. Он поднял голову и, затаив дыхание, прислушался: кругом было тихо.

«Приснилось, — подумал Осокин, — никого там нет».

Он с огромным облегчением провел рукой по лбу и закрыл глаза. «Спать. Теперь спать…»

И в ту же минуту стук повторился снова.

— Кто там? — вполголоса спросил Осокин.

— Дмитрий Михайлович, — раздался громкий шепот медицинской сестры, — Елене Николаевне совсем плохо, она просит к себе вас и Мишу.

— Сейчас иду, — сказал Осокин.

Еще час назад, напрасно стараясь уснуть, он думал о том, что это неминуемо должно произойти, но внутренне поверить этому не мог, и теперь, когда это уже произошло, он удивился, что случилось все так, как он и ожидал со дня на день.

С Еленой Николаевной Осокин прожил восемь лет. Когда она пришла работать на его метеорологическую станцию, он был уже не молод, жизнь его была занята наукой, и он почти свыкся с мыслью, что навсегда останется одинок. К Елене Николаевне он отнесся так, как относился ко всем женщинам, — вежливо и безразлично.

Ей было двадцать два года, она только что окончила институт; на метеорологическую станцию ее приняли младшим наблюдателем.

Первый разговор их произошел в марте. Елена Николаевна вышла на площадку, чтобы записать скорость движения облаков. Она стояла у нефоскопа Бессона и смотрела на облака. Осокин подошел к ней.

Услышав сзади шаги, она, не оборачиваясь, вдруг спросила:

— Дмитрий Михайлович, какие облака вы больше всего любите?

— То есть как? — не понял Осокин.

— Ну, о каких облаках вы можете сказать — это самые хорошие, самые мои облака? — И, не дожидаясь ответа, сказала: — А мои любимые — вот, кумули, — она показала вверх — там плыли огромные кучевые облака. — Они прилетели позавчера, вместе с первыми грачами.

Она взглянула на Осокина, и он впервые заметил необычайное сочетание в ее лице: брови и ресницы черные, а глаза и волосы совсем светлые. Он смутился и, рассердившись на себя за это, резко повернулся и пошел к станции.

Через полгода они поженились. И на протяжении всего того времени, что прожили они вместе, Осокина не покидала мысль, что вся его теперешняя жизнь, все то счастье и радость, которые принесла ему Елена Николаевна, все это настолько необычно и не заслужено им, что вскоре неминуемо должно исчезнуть. Когда год назад врачи нашли у Елены Николаевны белокровие, Осокин подумал: «Ну вот и конец».

Дмитрий Михайлович оделся и вошел в комнату к сыну. Сквозь сетку детской кроватки у окна он увидел лицо Миши. Сейчас оно особенно поражало необычайным сходством с лицом матери: продольная морщинка на лбу, появлявшаяся только во время сна, черные брови при очень светлых волосах — все было как у нее.

Осокин вдруг вспомнил, как пять лет назад они с Леной сами заплетали эти шнурки — белые с синим, а потом долго не могли решить, где поставить кроватку, пока Миша сам не указал на место у окна: «Хочу тут».

— Михаил! — негромко позвал Осокин.

Мальчик открыл глаза.

— Одевайся, пойдем к маме.

Осокин отошел к окну и, пока Миша одевался, молча смотрел на совсем уже светлое апрельское небо.

Елена Николаевна лежала на высоко взбитых подушках. Лицо ее, обращенное к окну, было освещено зарей, Она слабо улыбнулась, увидя мужа и сына.

— А вот и Осокины пришли…

Она в шутку любила так называть их. Она хотела поднять руку, но не смогла, и тогда Дмитрий Михайлович понял, что силы уже оставили ее.

— Плохо мне, Осокины, родные мои Осокины, — тихо проговорила она. — Что на дворе, утро уже?

— Утро, — сказал Дмитрий Михайлович.

— И мороза не было? Ну вот видишь, твои синоптики опять напутали, а ты боялся, что яблони побьет… Открой окно, Дмитрий.

Осокин хотел возразить, так как на дворе было совсем еще холодно, но она взглянула на него, виновато улыбнулась, словно ей было неловко, что холод теперь уже больше не может повредить ей. Тогда Дмитрий Михайлович быстро подошел к окну, сильным рывком вынул зимнюю раму и широко распахнул окно.

В комнате стало очень светло и свежо. В саду цвели яблони, под ними слабо курились догоравшие костры — их разложили еще ночью, боясь, что на рассвете ударит мороз. Но мороза не было, и теперь, осторожно продираясь сквозь ветки цветущих деревьев, над садом поднималось большое малиновое солнце. Нижний край его был наискось срезан темной чертой горизонта.

— Вытри мел на рукаве, Дмитрий, — сказала Елена Николаевна, — вечно ты испачкаешься…

Он взглянул в окно.

— Вы видели вчера первые кумули, Осокины? Они лежали вдоль горизонта весь день. И сегодня лежать будут…

Она не могла уже говорить и знаком подозвала их к себе — отца и сына. Они опустились возле нее на колени, и стояли молча, без слов, строго и неподвижно и смотрели в последний раз на живое лицо ее.

Елена Николаевна пошевелила пальцами, и тогда они оба наклонились к ее рукам, головы их сблизились. Они прижали к лицу эти холодеющие руки, словно стараясь вернуть им тепло и жизнь.

Глаза Елены Николаевны потускнели. Она опустила веки, глубоко вздохнула. По лицу ее тихо покатились последние слезы. Тогда медицинская сестра подошла к Мише, взяла его за руку и повела из комнаты.

Быстрая золотая молния рассекала темные тяжелые тучи. Истекая синим дождем, тучи неслись над полями, погруженными во тьму.

А вдали, на горизонте, освещенном невидимым пока еще солнцем, сиял омытый лес. В нем, должно быть, уже пели птицы и на них с веток сыпались светлые дождевые капли.

Миша стоял перед большой картиной и смотрел на дождь.

Большой старинный дом был выстроен еще в конце восемнадцатого века. Здесь родилось и жило несколько поколений Осокиных. Путешественники, натуралисты, они большую часть жизни проводили в далеких экспедициях, изучая северное сияние, уральские горные породы или растительность тундры.

Из года в год дом Осокиных наполнялся новыми коллекциями, гербариями, чучелами птиц, редкими книгами и картами, старинными картинами, изображавшими природу. И постепенно дом этот стал похож на некий ковчег науки.

В одном углу зала висели изображения облаков. Это были не картины, а портреты. Художник писал каждое облако отдельно, придавая ему неповторимые черты, словно изображал человека. Разглядывая тихий розовый цирус, плывущий на страшной высоте, или стоячее огромное кучевое облако, или свирепый желтобрюхий нимбус, несущий грозу, Миша смотрел на них, как на всамделишные живые облака.

Но это было прежде, а теперь, глядя на знакомые изображения, Миша думал, что и облака, и дождь, и молния почему-то вдруг потускнели, словно остановились в своем движении и умерли, и на холсте вдруг стали заметны мазки красок.

Этого не было при маме. Они приходили сюда каждый день, садились под картину, на которой шел дождь, и, накрывшись маминым платком, «слушали дождь». Под платком было совсем темно. Миша спрашивал:

— Мама, можно посветить?

— Посвети.

Он вынимал из ее косы гребень, распускал волосы и быстро проводил по ним гребнем. С волос с сухим треском сыпались искры.

— Горю! — смеясь, кричала мама. Она сбрасывала платок и бежала к картине со степным полднем и миражами на горизонте. Они садились на солнце и «сушились от дождя».

Оттого что волосы у мамы были легкие и светлые и с них сыпались искры, Мише казалось, что, когда мама входит в полутемный зал, картины видны яснее.

…Скрипнула дверь. Послышались шаги отца. Миша нахмурился и быстро вышел из зала.

Осокины были далеки друг от друга. Они словно присматривались один к другому. Дмитрий Михайлович не знал, как вести себя с сыном. Еще при Лене он, слыша смех и беготню в зале, на цыпочках подходил к двери, но войти не решался, боясь смутить и жену и сына.

С Леной Осокин никогда не говорил об этом. Она тоже молчала и только раз, незадолго до конца, сказала тихо:

— Ах, Осокины, Осокины! Когда же вы узнаете друг друга?..

Миша вышел в сад. Стоял конец мая. Было очень жарко и тихо, как в комнате. Природа настороженно прислушивалась к себе, была беззвучной. Невысокое горячее небо затягивала белесая полупрозрачная муть. На западе бесформенной грудой копились мягкие серые облака. Солнце быстро погружалось в них, оно спешило уйти от этой тревожной тишины.

Больше месяца уже не было дождей. Земля отвердела, покрылась извилистыми глубокими трещинами. Под яблонями лежали маленькие зеленые плоды. Они морщились от зноя и неслышно падали на землю.

Миша ходил по саду и думал о маме. Он помнил: когда-то давно она шла по этой аллее и, наклоняясь над сиреневыми кустами, искала Мишу. Он сидел притаившись здесь же, но она, не глядя на него, протягивала вперед руку и говорила громко, словно про себя:

— Странно… Где же он мог спрятаться? — И дотронувшись до его лица: — Ничего не понимаю! Только что был здесь — и нет…

А он давился от смеха, потом вскакивал и повисал у нее на шее…

Миша вернулся в дом, сел к столу, раскрыл старый большой атлас с облаками и тучами. Мама очень любила этот атлас, и они вдвоем часто рассматривали его. Миша переворачивал листы и, увидев рисунок, закрывал глаза, стараясь представить себе, какое лицо было у мамы, когда она смотрела на этот рисунок. Каждый раз выражение лица у нее менялось. Глядя на серые стратусы, несущие холодные осенние дожди, мама хмурилась и быстро переворачивала страницу. А когда встречались кумули, она долго смотрела на них, и лицо ее светлело. Миша дергал ее за рукав:

— Мама, дальше!

Но она все смотрела на кумули и тихо отводила его руку.

…Миша стал листать атлас, ища кумули, но в зале было уже совсем темно. Полупрозрачная муть сгустилась, почернела и заволокла все небо. Миша взглянул на запад, где недавно село солнце. Там было сейчас особенно темно. Миша взял атлас и пересел на диван, поближе к окну. Он нашел кумули, но рассмотреть их было уже нельзя. И тогда он подумал, что если бы сейчас сюда вошла мама, то в зале сразу бы посветлело и они вдвоем стали бы рассматривать атлас. Но теперь он уже ни за что не торопил бы ее, не дергал за рукав. Он смотрел бы на кумули хоть целый час, хоть целый год смотрел, лишь бы только мама была с ним вместе и он держал бы ее за руку и слушал, как она дышит и как бьется ее сердце.

Миша лег на диван, закрыл глаза и стал думать, как ему трудно, как плохо без мамы.

И вдруг сквозь закрытые веки он увидел мгновенный, сильный свет.

«Пришла!» — догадался Миша.

Смеясь, она стояла у дивана. Миша смотрел на нее, и его удивляло, что свет от волос ее такой яркий. Он спросил робко:

«Мама, отчего ты сегодня такая светлая?» — Но она молча присела к нему на диван и раскрыла атлас. Он увидел ее любимые кумули, несущиеся по голубому небу, и заметил, что лист атласа словно освещен электричеством — даже видно чернильное пятнышко внизу, которое мама как-то неосторожно оставила на бумаге.

И тогда он спросил опять, но уже смелее:

«Мама, почему ты сегодня такая светлая?»

Но она ничего не ответила, быстро поднялась и, улыбнувшись ему, вышла.

Миша проснулся, вскочил с дивана. Кругом была разлита густая тьма. Но вдруг во все окна, в раскрытую в сад дверь хлынул мгновенный синевато-белый свет. И сейчас же в темном саду грохнул звенящий удар.

— Гроза! — громко сказал Миша.

Он выбежал на веранду и замер на месте. Он не узнал грозы. Он никогда не видел ее такою — изменчивой, живой, веселой и страшной. Она разразилась над всем миром и наполняла его сверканием и грохотом.

Молнии рассекали, прошибали тучи, рвали их в клочья, а тучи опять смыкались и гасили молнии. Но молнии прорывались снова. В их вспышке возникал вдруг весь старый сад, с аллеями, кустами, деревьями. Каждое дерево шумело всеми своими ветками, и листья на них были мокрые и живые.

И Миша вдруг беззвучно заплакал. Огромная осокинская страсть к природе, страсть, родившаяся вместе с ним и дремавшая в его крови, проснулась в нем в эту минуту. Он протягивал вперед руки, он ловил дождь, невидимый, теплый, насыщенный тьмой и электричеством.

Косая молния осветила белую стену веранды, и Миша увидел на ней высокий черный силуэт отца. Отец подошел к сыну и положил ему на голову тяжелую, большую руку. Они стояли вдвоем и молча смотрели и слушали грозу, дышали ею.

Дождь перестал, деревья с шумом стряхивали с себя темные капли. Небо над садом вдруг прояснилось, и между обессиленными борьбой тучами проглянула и быстро пронеслась по небу большая синяя Вега — звезда майской полуночи.

— Ну вот и первая гроза прошла, — тихо сказал отец, — теперь уж все пойдет расти и жить.

СЕРЕБРИСТЫЕ ОБЛАКА

Большой земляной ком перелетел через забор, упал на садовую аллею, разбился вдребезги. Миша Осокин сидел на корточках под яблоней, выкапывал червей. Твердый обломок ударил его по руке.

Миша вскочил, согнувшись перебежал к старому тополю, присел за толстым стволом. Тополь был окопан еще с весны. Миша обдернул рубаху, стал быстро набирать в подол сухие, ломкие комья. В глубокой тишине прошла минута, другая… Миша, выглядывая из-за тополя, ждал. Над забором показались вцепившиеся в верхнюю доску руки, затем веснушчатое, очень белое, как у всех рыжих, лицо Ромки Букова. Тяжело дыша, он влез на забор и спустил ноги в осокинский сад.

Прячась за тополь, Миша быстро выбрал из подола ком потверже, покрупнее, встал на одно колено, медленно отвел назад руку. Удар был неожиданный и меткий. Ромка пригнулся, закрыл лицо руками. Не давая опомниться, Миша в упор забрасывал его твердыми комьями. Ромка перевалился на бок, тяжело соскочил по ту сторону забора.

— Ну что? Получил? — Миша вытер руки о штаны. Ему было немного не по себе: все-таки Ромка бросал вслепую и ни разу не попал в него.

— Ну, берегись, Осока! Поймаю — убью! — донесся издали тонкий плачущий голос Ромки.

С первой же встречи Буков и Осокин невзлюбили друг друга. Еще в начале учебного года Миша, придя в класс, увидел, что на его месте сидит какой-то незнакомый рыжий парень.

— Вот, перешел к нам из пятого «Б», — неприязненно сказал Мишин сосед Валентин. — Я ему говорю — место занято, а он кулак показывает.

Миша подошел к рыжему:

— Ты чего на чужом месте расселся?

— Здесь не кино — места некупленные, — огрызнулся рыжий.

— А я говорю — вставай.

Миша покраснел, белки его больших синих глаз выделялись резко, как у негра. Он вплотную придвинулся к рыжему. Тот хлопнул откидной доской, вскочил из-за парты. Жарко дыша в лицо друг другу, они уже начали толкаться, повторяя: «Ты чего, ма-а-альчик», выговаривая «мальчик» врастяжку и особенно презрительно. Весь класс притих, повернулся в их сторону. В эту минуту вошел математик.

— Осокин! Буков! Вы что? Вы где находитесь?

Пришлось разойтись. Но во время урока Буков часто оборачивался, взглядом искал Осокина, быстро делал страшную рожу и показывал кулак. Миша в ответ тоже строил свирепые гримасы, пока математик не пригрозил выставить обоих из класса и снизить отметку за поведение.

Выйдя из школы, Осокин и Буков не дрались — возле школы был милицейский пост. Но как только свернули в боковую улицу, сразу же стали швыряться камнями и грозить друг другу смертью.

Зима и весна прошли в постоянных стычках. Теперь, когда наступили летние каникулы, Буков часто подходил к осокинскому дому, дразнил Мишу, бросал в сад земляные комья и камни. Приходилось быть начеку.

Миша вернулся под яблоню. Земля была сухая. Черви попадались редко — только на большой глубине, да и то никудышные — короткие и тощие. Свернувшись клубком, они лежали в маленьких клейких норках. Миша с трудом набрал половину консервной банки, отнес в погреб.

Вечером он собирался пойти на реку, посидеть зорю. В июле вообще клев плохой — очень жарко, но авось удастся поймать хоть пяток окуней — будет на ужин Бурану.

Буран был гораздо старше Миши. От старости он из черного стал пегим, глаза его подернулись мутной пленкой, он почти лишился голоса и не мяукал, а только беззвучно разевал рот. Но, схватив живого окуня, кот преображался — он, как тигр, хлестал себя хвостом, грозно урчал.

В доме пробило шесть часов. Скоро с метеорологической станции должен прийти отец, принести прогноз погоды на завтра. Миша сверял его со своими записями. Вот уж год, как он вел наблюдения на маленькой метеорологической станции, устроенной в саду еще дедом Миши — академиком Михаилом Семеновичем Осокиным. Отец, как всегда, пришел в половине седьмого. Миша увидел из сада через окно его нескладную высокую фигуру. Обедали они вдвоем.

— Хочу сегодня на речку сходить, посидеть зорю, — сказал Миша.

— По такой жаре? — Дмитрий Михайлович отодвинул стул, горячий солнечный луч упал на тарелку, слепяще вспыхнул. — Вся рыба сейчас на дне хвостом вверх стоит, только плавники шевелятся.

— А ты видел? — с любопытством спросил Миша.

— Ну, а что же ей еще делать? — улыбнулся отец. — Впрочем, дело хозяйское — иди, только будет ли толк? Третьего дня опять ничего не принес, а Буран как ждал! Неужели и не клюнуло ни разу?

— Клевало на хлеб, да я прозевал: смотрел, как альто-кумули переходят в цирро-кумули. Знаешь, когда большое облако, как сугроб, плывет, плывет, а потом начинает отделять от себя маленькие пушистые барашки. Их много — целое стадо, и они медленно уходят на запад… Вытаскиваю удочку, а крючок голый: мелкая плотва объела.

— Не рыбак ты, нет, не рыбак, — засмеялся Дмитрий Михайлович.

Миша наскоро доедал компот.

— Папа, если я задержусь, ты проведешь за меня наблюдения в двадцать один час? Ключ от станции над моей кроватью, ты знаешь.

— Хорошо, будет сделано, — сказал отец.

— А на Цельсия поправку помнишь?

Дмитрий Михайлович вздохнул:

— Поправка эта, друг мой, существует сорок лет и все время остается неизменной. Ноль-ноль тридцать девять. Так?

— Да, — улыбнулся Миша. — Значит, помнишь… Ну, я пошел.

Миша немного запоздал и поэтому спешил, чтобы захватить вечернюю зорю. Выйдя за город, он шел полем среди зреющих хлебов. От сухих колосьев веяло жаром. На некоторых из них сидели тяжелые хлебные жуки бронзового цвета. Миша взял несколько штук в спичечную коробку. Для язя это лучшая приманка. В конце концов, удастся же ему когда-нибудь поймать крупную рыбу.

Река протекала между двух высоких меловых гор. Миша спустился вниз и вдруг встал, ослепленный. В глаза ему ударило белое сияние. Солнце склонялось к закату и в последний час словно стремилось отдать земле весь свой свет. В лучах его плавилась река, сверкала меловая гора на той стороне, маслено блестели сухие, зеленые кружки кувшинок и длинные, острые как штык, даже с выемкой посредине, листья аира; блестели синие крылья стрекозы, качавшейся на коричневом крестике камыша; на миг серебристо вспыхивали выпрыгнувшие из воды мелкие уклейки.

Перед глазами заплясали темные пятна. Миша умыл лицо, напился из горсти, стал разматывать удочки. Он опустил в воду ивовую корзинку с крышкой, насадил на один крючок червяка, на другой — жука и закинул удочки в реку, воткнув толстые концы удилищ в мягкий илистый берег.

У берега вода была голубая, на нее приятно было смотреть. Желтые камышовые поплавки, чуть наклонившись, стояли неподвижно. Отражение их в воде было ярче и резче, чем они сами. Кругом царила глубокая тишина. Только изредка из воды высовывалась полосатая пучеглазая лягушечья голова. Раздув шейные мешки, лягушка глухо урчала и быстро ныряла в воду.

От горизонта по блекло-голубому небу тянулись длинные облачные пряди и, не дойдя до зенита, истончались, исчезали.

Вдали на челноке проплыл рыбак. Мокрая лопасть весла, показываясь из воды, слепяще вспыхивала на солнце. С борта челнока свешивалась темная, тяжелая сеть, сзади, на длинной рукоятке, касаясь воды, тянулось ботало. Борта челнока были очень низки; издали казалось, что рыбак до половины погружен в воду.

Клева не было. Может быть, действительно вся рыба стоит на дне вверх хвостом?.. Миша подумал: «Все-таки до захода надо посидеть — авось на заре возьмет».

Солнце склонилось за гору. Сразу стало прохладнее, над водой низко закружилась вылетевшая из камышей серая мошкара. Недалеко от берега вода вдруг забурлила, серебристым веером метнулись вверх мелкие уклейки, за ними выскочила большая полосатая щука, мелькнул хищный изгиб ее мокрой темной спины. Листья стрелолиста тихо закачались во встревоженной воде, и опять все затихло.

Миша вытащил удочки, надел на оба крючка свежую насадку. «Если сейчас не клюнет, значит, конец».

Прошло полчаса.

И вдруг правый поплавок, мелко задрожав, наполовину погрузился в розовую гладкую воду, потом вынырнул, остановился и вдруг пошел боком, боком, медленно уходя вглубь, и скрылся под водой. Конец удилища напружинился, хлестнул по воде. Миша, не притрагиваясь к удилищу, держал руку наготове, потом резко подсек вправо. Леса натянулась.

«Окунь, — подумал Миша, — а вдруг… — он почувствовал, как мгновенно захватило дыхание, — а вдруг сазан? А у меня и сачка-то нет. Что делать?»

Но леса быстро ослабела — рыба была некрупная. Миша подтянул к себе взъерошившегося колючими плавниками окуня. Как всегда, окунь показался в воде больше, чем был на самом деле. Миша взял его левой рукой с головы, крепко сжал, чувствуя, как окунь силится расправить колючую пилу на спине; вынув крючок, опустил рыбу в корзину. Некоторое время оттуда раздавались сильные всплески — окунь буянил в неволе, потом затих — примирился со своей судьбой.

Что ж, теперь не страшно возвращаться домой: Буран обеспечен.

Миша насадил нового червяка, поплевал на него, забросил удочку подальше.

Вскоре поймался еще один окунь. Потом мелко затрясся и пошел в сторону поплавок второй удочки, поставленной на жука. Миша вытащил крупную красноперую плотву. Теперь он еле успевал менять насадку. От волнения у него дрожали руки. Никогда в жизни ему не случалось попадать на такой клев. Часто он торопился подсекать, рыба срывалась или совсем не попадала на крючок, но сейчас же клев возобновлялся снова.

Скрытое горой солнце зашло за горизонт. Тени, на реке сгустились. Меловая дорога, уходившая на запад, была розовой от зари и пустынной. Миша, увлеченный ловлей, ни разу не взглянул в ту сторону и не заметил, когда на дороге показался Ромка Буков. Как видно, он с утра караулил Осокина и теперь шел к реке. Карманы его штанов оттопыривались. Они были набиты кусками мела. Мел лежал у него и за пазухой. Штаны, ботинки, руки и даже нос у Ромки были белые. Пройдя незамеченным по дороге, Ромка бесшумно шмыгнул в камыши. Он решил подождать, пока Миша пойдет домой. Тогда можно будет неожиданно напасть на него и забросать мелом. Сидя в камышах, Ромка следил за каждым движением Осокина.

Наживив крючки, Миша закинул удочку, потом подошел к корзине, с трудом приподнял ее. Корзина затряслась, как живая, изнутри ее раздался сильный плеск. Миша осторожно приоткрыл крышку, заглянул в щель и радостно присвистнул. Потом, не опуская корзины, он оглянулся, и Ромка увидел, как корзина выпала из рук Осокина и плюхнулась в воду. Осокин стоял неподвижно и, не поднимая корзины, смотрел на небо. Ромка перевел взгляд туда же.

На месте зашедшего солнца стояли теперь светлые, необычайного вида облака. Они стояли высоко над догорающей зарей и мерцали странным серебристым светом. Свет этот был прерывистый, неровный, облака словно дышали, то вспыхивая, то угасая. Очертания их медленно менялись. Сквозь облака просвечивали первые звезды. Это было необычайно и, как все непонятное, немного страшно.

Ромка вылез из камышей, подошел к Мише.

— Осокин, что это такое? — тихо спросил он.

Не оборачиваясь, Миша поднял вверх руку, словно боясь, как бы Ромка не спугнул облака.

— Слышь, что это? — Ромка тронул его за плечо.

— Это серебристые облака, — шепотом сказал Миша, — они появляются страшно редко.

Он вынул из кармана записную книжку, стал набрасывать в ней быстро меняющиеся очертания облаков. Ромка подошел к нему совсем близко, они стояли рядом и смотрели на чудесные облака.

— Который теперь час? — спросил Миша.

— Не знаю; верно, уже десятый…

— Это надо бы точно знать. Я сейчас пошлю телеграмму в Академию наук.

— Куда? — испуганно переспросил Ромка.

— В Москву, в отдел атмосферной оптики Академии наук.

Миша спрятал книжку.

— Это облака необыкновенные, — горячо заговорил он, — они состоят не из паров, а из космической пыли. Поэтому они самые высокие — восемьдесят километров над землей. Видел падающие звезды? Ну вот, когда они сгорают, получается космическая пыль. Ее ученые находят на самых высоких горах. Она лежит там на вечных снегах — такие маленькие черные точки.

Миша искоса взглянул на Ромку:

— А ты не занимаешься естествознанием?

— Занимаюсь, — запнувшись, ответил Ромка.

— Чем?

— Я — бабочек собираю, — хриплым, низким голосом сказал Ромка.

— А махаоны есть?

— Пять штук, и «мертвая голова» есть, и «павлиний глаз». Целых три ящика. Да ты прих… — он вдруг остановился, подозрительно взглянул на Мишу: Ромка больше всего боялся, что Осокин подумает, будто он подлизывается и теперь лезет, чтобы помириться.

— Я приду, — тихо сказал Миша. — А ты ко мне придешь?

— Обязательно приду, — облегченно вздохнул Ромка, — а что у тебя есть?

— Что есть? — Миша помолчал, потом сказал медленно и значительно: — Есть настоящая метеорологическая станция, основанная в тысяча восемьсот восемьдесят втором году. Я провожу там наблюдения.

— Врешь? — Ромка был ошеломлен.

— Приходи — увидишь.

— А на станции что?

— Как что? Приборы. Станция настоящая, только маленькая. На ней дед мой работал, потом папа, потом мама, теперь я.

— А где твоя мать?

Миша молчал.

— Умерла?

— Да.

Было уже совсем темно. Ромка сел на землю, незаметно стал вытаскивать куски мела из карманов и класть их под себя.

— А какие приборы есть на станции? — спросил он неестественно оживленным голосом.

— Есть два Цельсия, Вильд, Бессон, — как все метеорологи, Миша называл приборы по именам их изобретателей. — Словом, приходи — увидишь.

— Завтра приду. Держи!

Ромка протянул было Мише руку и вдруг опустил ее.

— А ты мне здорово дал сегодня, — обиженным голосом сказал он. — Пять синяков поставил. Не веришь — покажу.

— Ты же первый стал кидаться, — вздохнул Миша. — Так когда завтра придешь? Хочешь в тринадцать ноль-ноль? Я в это время снимаю показания.

— Ладно. В тринадцать ноль-ноль приду.

Они взглянули на запад — от серебристых облаков не осталось и следа, — везде ярко светили июльские созвездия. Большой Лев зашел почти совсем, а Дева пока только опустила за горизонт свою левую руку.

В НЕХОЖЕНОМ ЛЕСУ

После обеда отец спросил у Миши:

— Ты вечером никуда не собираешься?

— Хотел к Букову пойти. А что?

— К нам приедут гости: Виктория Викторовна с дочками. Мы как-то были у них года три назад. Помнишь?

— Да. Мы ездили еще с мамой, — сказал Миша, — это было очень давно. Девочки эти, кажется, близнецы?

Отец молчал. Он прислонился лицом к нагретому солнцем столбу веранды и смотрел в сад. Короткие, подстриженные под машинку волосы отца были редкие, седые.

В густой листве старых вязов и лип острый железный флажок флюгера домашней метеостанции терялся, был чуть заметен.

Миша знал: сейчас отец взглянет на него так, будто только что увидел, и скажет что-нибудь совсем ненужное — лишь бы Миша не заметил, что он опять думает о том, как мама каждое утро, собираясь на метеостанцию, вот с этого самого места смотрела в сад, искала глазами железный флажок. Зимой флажок весело зеленел среди голых черных ветвей, и даже было слышно, как он поскрипывает на морозном ветру. А летом он прятался среди деревьев, и их густая шелестящая листва заглушала его голос.

— Итак, сегодня мы принимаем наших милых гостей, — сказал отец.

Миша нахмурился: он обещал Ромке Букову зайти за ним, потом вместе снять вечерние показания приборов, а теперь вот сиди дома, дожидайся каких-то девочек, потом веди их на метеостанцию, объясняй, как устроены приборы. Через минуту девочки все забудут, только даром потеряешь время…

— Я пойду к Букову, — упрямо сказал Миша, — на кой мне эти близнецы?

— Нет, Михаил, — мягко, но решительно сказал отец, — Виктория Викторовна звонила мне в институт, я пообещал, что ты будешь дома. А теперь выходит, что я обманул и ее и девочек. Надо остаться.

Миша тяжело вздохнул: «Что поделаешь — не подводить же отца».

Гости приехали перед вечером. По усыпанной серыми ракушками аллее, держась за руки, шли две девочки, неотличимо похожие друг на друга. Они были в чесучовых курточках и в чесучовых длинных штанах. Только по мягко рассыпающимся, почти белым, зачесанным назад волосам с бантами можно было догадаться, что это — девочки. За близнецами шла их мать Виктория Викторовна — очень похожая на них, только взрослая и не в штанах, а в чесучовом платье.

— Бог мой! Да неужели это Миша? — Виктория Викторовна всплеснула руками и схватила Мишу за голову, больно придавив ухо кольцами. — Разве ты не помнишь Галю и Лилю? Вы же ровесники, играли вместе. Ты приезжал к нам еще со своей мамой. — Очень длинные, черные как уголь ресницы Виктории Викторовны печально опустились и поднялись. Мише показалось, что они даже тихо хлопнули.

Близнецы молчали и строго смотрели на Мишу. Прямо не верилось, что они настоящие, а не загримированные нарочно, как в кино. Он покорно подошел к ним, подал руку.

— Здравствуй, Галя. Здравствуй, Лиля.

Виктория Викторовна расхохоталась:

— Ну вот! Так я и знала! Сразу же перепутал. Ты запомни, дорогуша: Галя с голубым бантом, Лиля с розовым. — Она обернулась к отцу: — Знаете, Дмитрий Михайлович, только я одна умею их различать, а спросите, по каким признакам, — не смогу ответить.

— Да, сходство необыкновенное, — любезно согласился отец.

— Как две капли воды, правда? — засмеялась Виктория Викторовна. — Тут эта близкая вашей метеорологической душе поговорка особенно уместна.

Гости уселись на веранде.

— Что ж, друг мой, развлекай своих дам, — шутливо предложил отец, — покажи им сад, свою метеостанцию.

Миша встал.

— Пойдемте, девочки, в сад.

Он с опаской взглянул на близнецов, которые до сих пор не проронили ни слова: «Что они, немые?»

— В саду очень жарко, — сказала Галя.

— Да, очень жарко, — неотличимым от сестриного голосом проговорила Лиля.

— Ну, тогда пойдемте пока в дом.

На стенах огромного прохладного зала висели картины, изображавшие утренние, розовые, только что родившиеся из водяных паров кучевые облака, грозу, дождь.

Лиля остановилась у картины, на которой черную тучу рассекала ломаная молния.

— Яркая какая… прямо глазам больно… Только плохо, что без грома.

— Гром нельзя нарисовать, — пояснила Галя, — его слышно, но не видно. — Она оглядела зал. — Как у вас много картин. Но почему все про погоду? Верно, они нужны твоему папе для научной работы?

— Да. Папа по ним предсказывает погоду, — сказал Миша.

Галя обиделась:

— Неправда! Погоду предсказывают по приборам. Я знаю. А картины только для красоты.

— Если знаешь, зачем спрашиваешь?

Галя дернула чесучовым плечиком, молча отошла к тонконогому столику, раскрыла большой метеорологический атлас, стала рассматривать облака.

Миша предложил Лиле:

— Пойдем в сад.

Она сразу же согласилась:

— Пойдем.

В старом саду было уже не жарко, по-вечернему тихо. Солнце только что скрылось, и небо на западе было слепяще-золотое. Листья деревьев, освещенные снизу, выделялись резко, каждый в одиночку.

— Хочешь на метеостанцию? — спросил Миша.

Лиля не ответила. Она хмуро смотрела на толстые старые липы с дуплистыми, искривленными стволами в каменно-твердых серых наплывах, на чешуйчатые колонны сосен с углублениями от сброшенных ветвей. За ближними деревьями стояли другие деревья, за ними еще и еще, они уходили вдаль и там терялись.

— Это что, лес? — тихо спросила Лиля.

— Какой лес? — удивился Миша. — Это наш сад, только он очень старый.

— А почему тут лесные деревья, нет дорожек, везде трава?

— Фруктовые деревья почти все уже вымерли, а траву не трогают. Папе так больше нравится.

Лиля вздохнула:

— Тут, может, и волки есть?

Миша не ответил: ему очень хотелось, чтобы волки были, но сказать так — значит соврать. Он искоса взглянул на Лилю: она и так поверила.

— Ну, пойдем на метеостанцию? — повторил он.

— А что там?

— Разные приборы.

— А, знаю, — круглые такие, как часы, только у них стрелки не идут. — Лиля быстро оглянулась. — Нет, давай лучше пойдем знаешь куда?

— Ну?

— Куда глаза глядят.

Миша пожал плечами:

— Вот чудачка! Так мы выйдем к забору.

— Нет, нет! — Лиля замотала головой. — Неужели не понятно? Как только покажется забор, мы сейчас же свернем вбок, как будто его и не видели, и опять пойдем в самую чащу. И будем ходить там, где еще не ступала нога человека.

Мише понравилось.

— Ладно, идем.

Но Лиля стояла на месте.

— А как же Галя?

— Она сама с нами не захотела. Смотрит атлас.

— Да, она любит книжки.

— Ну и пусть себе любит. Пошли!

Солнце все глубже уходило за горизонт. Золото на западе тускнело, переходило в багряную краску. И только маленькое облачко, одиноко стоявшее над тем местом, куда ушло солнце, все заглядывало за горизонт. Во всем мире оно одно сейчас еще видело солнце и, прощаясь с ним, светилось тихо и печально.

— Вот последнее облачко осталось, — сказала Лиля.

— Сейчас и оно растает, — сказал Миша. — Кучевых облаков днем было много; я поставил балл — три, а сейчас все исчезли. Будет хорошая погода. Барометр второй день показывает «ясно».

Лиля не слушала и все смотрела на запад.

— Бедное облачко… Оно очень любило солнце и теперь не хочет без него жить…

— Воздух сухой, водяных паров мало, вот оно и растаяло, — сказал Миша.

Под старыми деревьями лежали уже густые тени. Между толстыми стволами виднелась голая черная земля. На ней росли маленькие кустики с блестящими круглыми листьями.

Лиля наклонилась над ними.

— Вот и растения здесь все дикие. А ты говоришь — «сад». Я такие видала только в Гончаровском лесу, на даче.

— Это копытень, — сказал Миша, — он уже много лет тут растет — когда-то пересадили из леса. Он любит сырые места, и опыляют его не пчелы, а улитки.

Лиля не поверила:

— Ну вот еще! Что ж, улитки летают, как пчелы?

— Они ползают по цветам копытня и переносят пыльцу. Цветы у него темные, некрасивые. Пчелы такие не любят.

Лиля удивилась:

— Откуда ты это знаешь?

— Наша семья уже полтораста лет изучает природу, — гордо сказал Миша. — Еще папин дедушка, мой прадед, был путешественником, писал книги о Сибири, собирал гербарий, коллекции минералов. И его сын был ученый, академик.

— А твой папа — тоже ученый?

— Да, метеоролог, профессор.

— Ну, пошли путешествовать, — сказала Лиля, — у нас дорога дальняя.

Они двинулись напрямик, продираясь сквозь заросли уже темных кустарников.

— Плохо, что компаса не взяли, — сказала Лиля, — можем заблудиться.

— А звезды на что? Они скоро покажутся.

— Ты знаешь звезды?

— Конечно. Все главные созвездия уже год как знаю.

Миша взглянул вправо: в сотне шагов отсюда стоят «три сестры» — старые березы, растущие от одного корня. За ними поляна, на ней метеостанция. Но если сказать — пропала игра.

Лиля шла впереди. Ветки цеплялись за ее курточку, дергали за волосы, но она не останавливалась, а еще подгоняла Мишу:

— Давай быстрее!

Миша недовольно поглядывал на нее: дома казалась тихой, а здесь вон командует.

— Чего гнать-то? — недовольно проворчал он.

Лиля удивленно оглянулась:

— Как чего? Мы должны скорее попасть в нехоженые места.

Миша ничего не ответил. Неужели она думает, что в саду есть такое место, где бы он не побывал? Но Лиля по-своему поняла его молчание.

— Ничего! Скоро придем. Теперь уже недалеко. Только через эту чащу продеремся, а там дальше наверняка никто никогда не ходил.

— А если там волки?

Лиля тревожно оглянулась, секунду подумала.

— Волки… Ну и что ж! Они только зимой нападают на людей.

Некоторое время они шли молча, борясь с кустарником, который становился все гуще, все темнее. Теперь он окружал их со всех сторон, и казалось, ему не будет конца.

Вдруг Лиля споткнулась и упала — она ступила в неглубокую яму, доверху наполненную палыми, сопревшими листьями. Лиля сейчас же вскочила на ноги и наклонилась над ямой.

— Вот, начинается.

— Что начинается? — не понял Миша.

— Звериное царство! Это же старая лисья нора.

Миша взглянул на яму. Странно! До сих пор он никогда не видел ее. «Где мы?» — он оглянулся. Сумерки сгустились. Деревья и кусты обступили их непроницаемой стеной. Кругом стояла глубокая лесная тишина.

— Сейчас мы найдем вход в нору. — Лиля села на краю ямы, запустила руку в сухие листья, стала ощупывать стенки. — Ага! Вот он. Только обвалился совсем. Видно, лиса давно тут не живет. — Лиля встала, прислушалась.

За деревьями раздавался легкий шорох; кто-то тоже продирался через кусты.

— Знаешь, кто там? — шепотом сказала Лиля. — Барсук! Они ночью по лесу шатаются, сами нападают на людей — хуже, чем волки: подпрыгнет и сразу за горло! Не отобьешься — загрызет насмерть. — Она быстро отломила от дерева две ветки. — На, возьми, а то пропадем.

Миша крепко сжал ветку в руке: сейчас, у этой незнакомой норы-ямы, среди черных деревьев, можно было всего ожидать.

— Пошли, — сказала Лиля, — мы еще не такое увидим. — Она двинулась прямо на шорох, в сгустившуюся, совсем уже ночную темноту.

Миша видел впереди белевшую курточку и покорно шел за нею. Теперь он уже не узнавал ни одного дерева — все они были черные, незнакомые.

Вдруг над головой пронеслось мгновенное, бесшумное дуновение, острая тень мелькнула и пропала.

— Летучая мышь, — тихо сказала Лиля, — тут, должно быть, их гнездо, они живут в самой глухомани.

— Она может в волосы вцепиться, — угрюмо сказал Миша.

— А я не боюсь. У нее коготки маленькие, я на картинке видела. — Лиля вдруг засмеялась. — Знаешь, недавно мне приснилось, что летучая мышь мне на голову села, сидит и лапками перебирает, а мне щекотно. Взяла ее в руки, а у нее сердце, как у птички, — тук-тук. Испугалась сильно. Я проснулась, ищу кругом — ничего нет.

Мише вдруг стало жутко.

— Пойдем домой, — сказал он, — а то поздно уже.

Лиля быстро обернулась.

— Ага! Боишься?

— Ничего я не боюсь.

— Тогда пойдем дальше.

Между деревьями проступил слабый свет. Из сухой вечерней мглы медленно выбиралась огромная, вся в глубоких черных пятнах, багровая луна. Она была совсем тусклая, и звезды, не замечая ее, светили, как и прежде.

Вдруг где-то очень близко раздался негромкий, тонкий, чистый, протяжный свист.

Лиля остановилась.

— Вот! Гадюка свистит. Мне бабушка говорила: когда луна взойдет, гадюки просыпаются, выходят на охоту. Пошли искать ее, а то она сонных птиц в гнездах поест.

— Темно ведь, — сказал Миша, — где ее найдешь…

Лиля вздохнула:

— Да, правда. А когда луна взойдет, гадюка уже уползет далеко.

Но луна подымалась очень быстро — прямо на глазах она уменьшалась, бледнела, становилась ярче. Она стояла уже над деревьями и обливала их холодным светом. Темные листья прояснялись, начинали сверкать, как маленькие зеркала — овальные, круглые, трехлопастные. Звезды пропали. Небо было светящимся, серебристым, до краев наполненным лунным сиянием. Только по краям горизонта испуганно мерцали еще самые яркие звезды, но видно было, что луна, поднявшись выше, загасит и их и будет одна властвовать в этом огромном, бескрайнем небе.

Лиля и Миша стояли и молча смотрели на небо.

— Как сильно светит, — сказала Лиля, — похожа на зимнее солнце — яркая, а тепла нет.

— Она, как зеркало, только отражает чужой свет, — пояснил Миша.

— Какое там зеркало! — сказала Лиля. — Вон на ней сколько пятен. Бабушка говорила — это нарисовано, как старший брат убил младшего. Она и имена сказала, да я забыла. Про них в священных книгах написано. Я спросила у папы, а он разозлился на бабушку — говорит: «Не забивайте ребенку голову вашей чушью». И потом сказал, что пятна на луне — это моря, как у нас на земле.

— Ну, не совсем как у нас, — сказал Миша, — на луне нет воды. Пятна — это огромные впадины. Их только называют морями, а они пустые, — он кивнул на луну, — сейчас очень хорошо видны главные моря.

— А ты и их знаешь? — удивилась Лиля.

— Знаю. Папа по лунному атласу показал.

Они прошли еще немного, и тут Миша услышал слабый, еле различимый ухом скрип — голос флюгера.

Миша тихо засмеялся от радости. Он не помнил такого времени, когда бы не знал этого голоса. Совсем маленького мать водила его за руку на метеостанцию и, остановившись на поляне, указывала на флюгер:

— Видишь?

И он, подняв голову, удивленно смотрел, как высоко в небе, весело поскрипывая, вращается на своем железном древке острый, всегда развевающийся, не знающий покоя флажок.

— Пошли быстрее! — почти крикнул Миша. Они сделали всего несколько шагов и вдруг очутились на открытой поляне. Посредине ее стояла маленькая метеостанция. Все приборы: дождемер, сквозной ящик для термометров и барометра, высокая мачта флюгера — все сверкало, отражая голубой лунный свет. Лиля остановилась и широко открытыми глазами смотрела на метеостанцию.

— Вот она какая!

А Миша стоял рядом и улыбался. Никогда еще его метеостанция не казалась ему такой чудесной, никогда он не радовался так, что она принадлежит ему и он работает на ней.

— Мы сейчас вместе с тобой снимем показания приборов, — сказал он.

Но тут издали донесся низкий красивый голос:

— Ли-ля! До-очка! Домой!

— Тебя зовут… — печально сказал Миша.

— А как же метеостанция? — И Миша увидел, что Лиля, смелая Лиля, которая не боится ни барсука, ни летучих мышей, ни гадюки, сейчас заплачет.

— Стой! Знаешь что? — быстро заговорил он. — Ты не отзывайся. Пока они будут нас искать, мы снимем показания.

Лиля безнадежно махнула рукой:

— Ну что ты! Они еще сюда придут, Тогда все, все пропало…

— Да, верно, — печально согласился Миша. — Давай немножко послушаем флюгер и пойдем.

Они стали под мачтой.

Шла ночь. Ветер усилился, и острый флажок громко пел свою железную песню.

— …Ли-ля! Ли-ля!! Ли-ля!!!

Теперь кричали уже два голоса — низкий и высокий; они кричали нетерпеливо, сердито, угрожающе.

— Вон и мама и Галя зовут, — сказала Лиля. — Надо идти…

Впервые за весь вечер они взялись за руки и медленно пошли к дому.

ПРИВИДЕНИЕ

— Здравствуй!

— Здравствуй! — Лиля стояла перед Мишей на дорожке, усыпанной серыми ракушками, смотрела на него и улыбалась. Она стояла одна — мать и Галя кивнули ему и прошли мимо, на веранду, к Дмитрию Михайловичу, сходившему с крыльца навстречу гостям.

Миша сразу заметил: Лиля одета сегодня совсем по-другому — в синем чехословацком платье, с красным кожаным чехословацким поясом, в кремовых сандалиях — тоже не наших.

— Все заграничное надела?

Она усмехнулась:

— А что, плохо?

— Нет, — тихо сказал Миша, — хорошо, очень хорошо, что ты опять приехала… — Он смотрел на нее без смущения, смотрел с откровенной радостью, что она здесь, что впереди у них весь длинный летний вечер. И вечер этот еще не начинался. Солнце только-только коснулось верхушек пирамидальных тополей. Можно все успеть: посмотреть атлас Мессера с черными звездами на белом небе, и атлас облаков, и все уральские минералы в коричневых ящиках под стеклом, и Брэма — старого, немецкого, с красной шелковой закладкой, с прозрачной тонкой бумагой, покрывающей блестящие цветные рисунки зверей и птиц. Потом из дома можно выйти в сад, на метеостанцию, и снять показания приборов, и долго слушать флюгер, и смотреть, с какой стороны дует ветер. А когда стемнеет, можно в полевой бинокль наблюдать звезды.

— Чего мы тут стоим? — нетерпеливо сказала Лиля. — Пошли в дом — я там как следует еще ничего не увидела.

— И Галя будет с нами? — осторожно спросил Миша.

Лиля вздохнула:

— Куда ж она денется?

— Она может немножко посидеть на веранде. Папа расскажет, как он, когда еще был гимназистом, нашел настоящий метеорит.

— Она не захочет слушать про метеорит, — грустно сказала Лиля.

— А что она хочет?

— Что? Ходить со мной и говорить, что можно, что нельзя…

— Ладно, — уныло согласился Миша, — если очень хочет, пусть ходит. Дело хозяйское…

В зале было тихо и прохладно, как в музее. Лиля ходила вдоль стен и рассматривала картины. Потом спросила:

— А почему нигде нет чистого неба?

Миша не понял.

— Какого неба?

— Ну вот, взять и нарисовать только одно голубое, чистое небо, без облаков, без туч. И чтобы было совсем как настоящее: если долго смотреть, начнут плавать такие прозрачные цепочки. Моргнешь глазом — пропадут, потом опять плавают. Отчего это, не знаешь?

— Свет неодинаково преломляется в глазном хрусталике, — пояснил Миша, — у каждого человека свои цепочки.

— А ну, давай проверим.

Они подошли к окну; старый сад стоял неподвижно, весь освещенный еще сильным солнцем. Темно-зеленые, загрубевшие листья позднего лета серебристо сверкали. Лиля подняла голову, стала смотреть на небо. Светлые, легкие волосы упали ей на глаза, она нетерпеливо сдунула их.

— Ага, вот поплыли, поплыли, закрученные, как червячки. А у тебя какие?

— Что? — растерянно спросил Миша. Он смотрел не на небо, а на Лилины волосы.

— Ну вот, заштокал! — недовольно сказала она. — Наблюдай! Чего стоишь?

Миша перевел взгляд на небо.

— У меня не цепочки, а похоже на соты, — сказал он чуть погодя.

— Это, верно, потому, что у нас глаза разные: у тебя светлые, а у меня темные…

Но вдруг Лиля опустила голову, прислушалась.

— Тише! Что это шуршит? — она уставилась в угол зала, откуда раздавался чуть слышный шорох.

— Мыши, верно, — сказал Миша, — с дезстанции давно не приходили, вот они и развелись. Раньше у нас был кот Буран, старик глубокий — родился, когда меня еще на свете не было. Я для него рыбу ловил. Этой зимой умер. Вечером заснул на кухне; утром стали завтрак готовить, а он не встает — свернулся клубком и спит. Подошли, а он уже мертвый.

— Верно, ночью у него был инфаркт, — сказала Лиля.

— Неизвестно, — сказал Миша, — я не знаю, бывают ли у котов инфаркты. Я его в саду похоронил, возле «трех сестер», и памятник сделал в виде египетской пирамиды. Выйдем в сад — покажу.

Но Лиля не слушала — она пристально разглядывала высокий потолок, белые оштукатуренные стены без обоев, потом спросила:

— Сколько лет вашему дому?

Миша помолчал, шевеля губами, — высчитывал в уме.

— Сто два. А что?

Лиля мрачно посмотрела на него:

— Привидения у вас тут водятся, вот что! Наш дом перед самой революцией построен, и то по ночам на чердаке кто-то ходит.

— Мыши скребутся. Кто же еще? — сказал Миша.

— Ага! По-твоему, мыши и ходят тяжелым шагом, как медведь?

Миша снисходительно усмехнулся:

— Кто тебе голову набил такой чушью?

— Это не чушь. Не веришь мне — Галю спроси, она тоже слышала.

Только сейчас Миша заметил, что Галя Находится здесь. Она сидела за тонконогим столиком и, низко склонившись над атласом, рассматривала рисунки облаков, давая понять, что ее интересуют только облака и ничего более.

Лиля быстро зашептала Мише на ухо:

— Не хочет признаваться, а сама плакала и кричала «мама».

— А ты не плакала?

— Все плакали, и я, и бабушка: оно очень долго ходило по чердаку…

— Чепуха все это, — решительно сказал Миша, — бабьи выдумки.

— Нет, не выдумки. Наша бабушка теперь как идет спать, все углы три раза перекрестит. Она всю жизнь прожила, что ж, по-твоему, она тоже дурака валяет? — Лиля хитро улыбнулась. — Ладно, ладно! Не прикидывайся — я все понимаю: у вас тоже есть привидения. В таком старом доме да чтобы не было! Только ты против ночи боишься говорить. Все ясно!

— Лиля, перестань нести чушь, — не отрываясь от атласа, спокойным, ровным голосом сказала Галя. — Разве ты не видишь, что над тобой смеются?

У Лили дрогнуло лицо. Она быстро взглянула на Мишу:

— Так ты надо мной смеешься? Думаешь, я глупая?

— Почему? Откуда ты взяла, — испугался Миша. Ему вдруг захотелось подойти к Гале и сказать: «Положи атлас и уходи вон!» Но разве можно? Она — гостья… И он только проговорил растерянно: — Я совсем не думаю, что ты глупая.

— Нет, нет, — Лиля печально покачала головой, — я по глазам вижу… Только если ты ученый, а я дурочка, зачем было звать меня в гости? — Она медленно пошла из зала.

Миша бросился за ней:

— Лиля, постой, Лиля!

Но она даже не обернулась.

Миша остановился, посмотрел на зал. Все кругом потемнело, поблекло, стало скучным — глаза бы не глядели… На столике одиноко лежал атлас облаков — Галя сразу же вышла следом за сестрой. Атлас был открыт на странице, где нарисованы стратусы — унылые слоистые облака, они покрывают все небо на два дня, и тогда идет беспрерывный обложной дождь.

Миша захлопнул атлас, вышел из зала.

На веранду уже упала тень, солнце скрылось за домом; отец сидел у стола и внимательно слушал Викторию Викторовну; Миша даже не понял, о чем она говорит, — раздавались какие-то звуки, резкие, отрывистые, как будто стучит пишущая машинка. Миша взглянул на Лилю. Она не оглянулась, когда он вошел, — сделала вид, что внимательно слушает разговор взрослых и ей это очень интересно. Зато Галя, сидя рядом с Лилей, с открытой насмешкой смотрела на Мишу.

Миша сделал вид, что не замечает ее, и стал слушать Викторию Викторовну.

— Вы же знаете моего Евгения, Дмитрий Михайлович, — если что заберет себе в голову — и не думайте переубедить. Мягкий, добрый, высокой культуры человек, отличный специалист, но — упрям! Никакие доводы не действуют. Он не спорит. Боже мой! Если бы он спорил! Нет! Он мило улыбается, он слушает вас и молчит. А потом делает все по-своему. И так в любом вопросе. Вот вам пример. Еще в марте я решила: в этом году мы не снимаем дачу, едем в Евпаторию, на Золотой пляж, — три года там не были. Девочки забыли, что такое море. Кажется, ясно договорились. И вдруг в мае мой Евгений докладывает: «Снял дачу в Ястребинке, дал задаток — тысячу рублей». Что делать? Поставил меня перед фактом… Вот и живем в Ястребинке — на лоне среднерусской природы… Не терять же тысячу рублей, хоть и старыми деньгами.

Миша посмотрел на отца. Отец чуть кивал головой и улыбался углом рта. Так он всегда улыбался, когда у него начинал ныть зуб и приходилось класть мятные капли.

Лиля сидела нахмурившись, забыла, что надо показывать, будто ее интересует разговор взрослых. Все ясно — пропал вечер: мама проговорит так еще с полчаса, потом будут пить чай, и мама опять будет говорить, а потом встанет и скажет: «Опять я вас до полусмерти заговорила, Дмитрий Михайлович». Все начнут прощаться, и они больше никогда-никогда не приедут в этот дом, а если приедут, то Лиля будет сидеть со взрослыми…

Незаметно стемнело. Мишин отец встал, повернул выключатель. Под потолком зажглась лампа с простым абажуром — мелкой железной тарелочкой. Свет отражался от нее и падал на стол. Сейчас же из сада прилетели две темные бабочки, закружились вокруг лампы, стали сильно биться о нее крыльями. Когда на секунду переставали говорить, было слышно, как тонко позванивает стекло. Потом прилетел странный большой комар, опустился на тарелочку, пополз по внутренней стороне. Он полз вниз головой и не срывался. Ноги у него были очень длинные, будто переломленные посередине.

Лиля никогда не видела таких чудных комаров. Ей хотелось спросить про него у Миши, но как спросишь — они же поссорились…

Тем временем комар уже облазил вокруг всю железную тарелочку и перебрался на лампу. Он скользил по стеклу, срывался, неуклюже взмахивал длинными прозрачными крыльями, снова садился на лампу и полз от того места, где сорвался, и было видно, какой он уродливый, страшный. Верно, это был ядовитый комар: укусит — заболеешь малярией. Вдруг из темноты прилетел точно такой же комар и тоже стал ползать по лампе. Комары были неотличимо похожи, и уже трудно было сказать, какой из них прилетел первым. Вот комары встретились, потрогали друг друга усиками — посоветовались, как действовать дальше, и потом поползли вокруг лампы. Лиле показалось, что от их длинных тел на скатерть падают легкие тени. Не оборачиваясь, она скосила глаза. Миша тоже смотрел на комаров, и Галя смотрела, и Дмитрий Михайлович. Он совсем забыл, что должен слушать, что говорит гостья, кивать и улыбаться, он поднял голову и смотрел, как комары все ближе и ближе подползают друг к другу. Они больше не срывались, — верно, если сорвешься, пропало все дело, поэтому они ползли очень медленно и осторожно.

На комаров не смотрела только одна Виктория Викторовна. Она все что-то говорила и говорила, но ее, кажется, давно не только никто не слушал, а даже не слышал, как не слышишь затяжной дождь, который льет из стратусов.

Когда пройти оставалось всего сантиметра три, комары остановились, стали подниматься на задних ногах и сучить передними — делали разминку перед решающим броском, потом поползли дальше. И вдруг один поскользнулся и еле-еле устоял на ногах, но как-то сбалансировал и медленно пополз дальше. Вот им осталось пройти два сантиметра, вот один. Внизу все затаили дыхание, все смотрели на лампу. Комары еле двигались — сорваться сейчас было бы особенно обидно. Встретились! Комары вытянули вперед усики и трогали друг друга — поздравляли с успехом.

— Молодцы! — громко сказал Миша.

А комары поднялись на крыло и полетели вокруг лампы.

— Делают круг почета! — Лиля засмеялась и открыто посмотрела на Мишу. — Они ядовитые, да?

— Что ты! — Миша радостно засмеялся. — Это хорошие, безобидные комары, называются Кара́мора. Очень смешные, ходят как на ходулях. — Он обернулся к отцу, который, улыбаясь, все еще смотрел на лампу: — Папа, из какого отряда Кара́мора?

— Из двукрылых, разумеется, — смущенно сказал отец и с виноватым видом посмотрел на Викторию Викторовну.

— Вы и энтомологию знаете? — удивилась Виктория Викторовна — она была обижена невниманием хозяина. — Удивительно! Прямо живая энциклопедия!

— Ну что вы! — замахал руками Дмитрий Михайлович. — Из всей энтомологии я, кажется, знаю только два вида — вот этого Кара́мору и еще «солнышко» — есть такой круглый желтый жучок — Кокцинелла септемпунктата, у него семь черных точек на выпуклой оранжевой спинке. Это все еще с детства запомнилось. Бывало, поймаешь, посадишь на руку: «Солнышко, полети! Солнышко, полети!» Он распустит черные шелковые крылышки и полетит к солнцу. Да вы, верно, сами с детства помните это «солнышко»…

— Нет, — Виктория Викторовна снисходительно усмехнулась. — Жуками я никогда не интересовалась. Дома нам, детям, стремились привить чувство прекрасного — мы ухаживали за нарциссами, за белыми лилиями.

— Да, — согласился Дмитрий Михайлович, — «солнышку», а тем паче Кара́море с белой лилией в смысле изящества соревноваться нелегко…

Тьма за верандой все сгущалась. Между черными верхушками пирамидальных тополей высунулась угловатая голова Большой Медведицы. Поздневечерний ветер шевелил черные листья, и Большая Медведица то выглядывала из-за тополей, то пряталась.

Лиля тоскливо смотрела на Большую Медведицу. Всему виной Галя: не скажи она, что Миша считает Лилю глупой, они сейчас наблюдали бы звезды в полевой бинокль. А теперь ничего не поделаешь — вон Мишин отец уже вышел распорядиться насчет чая. Через двадцать минут — домой.

Лиля встала, подошла к перилам. В лицо повеяло лесным холодком: садо-лес начинался сразу же от дома. Только сойти со ступенек — и обступят старые черные деревья, послышатся разные шорохи, звуки.

Лиля вздохнула — больше никогда ей не бывать в садо-лесу… И в эту минуту ей показалось, что вдали, среди слившихся в темноте деревьев, мелькнуло что-то белое, мелькнуло и пропало.

Привидение! Это было оно — спустилось с чердака и спряталось в лесу. Ждет, пока все заснут, а тогда пойдет блуждать всюду, может, даже зайдет на веранду, заглянет в темные окна.

Лиля оглянулась. Мать и Галя сидели молча — ждали чая. А Миша стоял тут, он стоял чуть поодаль и виноватым взглядом смотрел на Лилю. Он был готов согласиться со всем, что она ни скажет, сделать все, что она захочет.

— Привидение, — тихо проговорила Лиля, — вон там сейчас мелькнуло и пропало — ночи ждет.

— Да, — прошептал Миша, — оно там часто ходит.

— Ага! — торжествующе сказала Лиля. — Признался? Я же знала, что они у вас водятся, а ты начал надо мною смеяться.

— Я был дурак, — тихо сказал Миша.

— Боялся говорить против ночи?

— Боялся.

Лиля тяжело дышала. Миша слышал, как сильно и часто бьется ее сердце. Наконец, она решилась:

— Слушай! Давай пойдем и посмотрим на него. — Она схватила Мишу за руку, боясь отказа, горячо зашептала, на ухо: — Подходить не будем, только издали посмотрим, спрячемся за деревьями, взглянем — и назад. Оно нам ничего не сделает — сейчас оно еще совсем слабое, позже силу набирает — до первых петухов. А когда они запоют — пропадает совсем. Их теперь мало — троллейбусов, трамваев боятся… Сейчас не посмотреть, больше никогда не увидим. Ну, пошли? — она потянула его за руку.

Секунду Миша молчал, о чем-то думал, потом решился:

— Ладно. Только я пойду возьму духовое ружье — на всякий случай.

Лиля усмехнулась:

— Ружье! Хочешь, чтоб оно твою пулю тебе обратно бросило? Привидение бесплотное. Его и снарядом не убьешь.

— Все-таки оружие, — сказал Миша, — а с голыми руками как идти?

— Ладно, — согласилась Лиля — она решила не спорить, а то Миша, чего доброго, передумает, — только скорее приходи. Я тебя тут подожду.

Миша скрылся.

Лиля быстро обернулась — не начали пить чай? Нет, слава богу. Как только начнут, мать сразу же позовет ее. И тогда все пропало. Она нетерпеливо взглянула на дверь, ведущую в дом, — где же Миша? Что он, никак не найдет свое ружье или, может, просто боится? А сейчас дорога каждая секунда… И Лиля приняла решение: надо идти одной. Если сейчас не пойти, никогда в жизни не удастся увидеть привидение. Она пойдет совсем недалеко, — как только увидит, сразу же остановится, немного посмотрит — и назад.

Лиля спустилась со ступенек веранды, медленно пошла по дорожке. Впереди была непроглядная темнота. Справа и слева стояли совсем одинаковые, неотличимо похожие друг на друга черные деревья. Как быть? Лиля оглянулась. На веранде звенели ложечками, передвигали стулья. Как быть? Может, вернуться?

— Лиля, дочка! Чай пить!

Это было как удар кнута. Не раздумывая больше, Лиля быстро пошла по дорожке, вглядываясь в темноту, стараясь рассмотреть бледное, размытое пятно. И вдруг оно появилось совсем неожиданно и совсем недалеко. Длинная белая фигура стояла между деревьями и, казалось, мерцала в темноте. Часто дыша, прижав руки к груди, Лиля остановилась и смотрела на привидение. И тут произошло самое страшное — привидение медленно поплыло ей навстречу. Оно неслось над землей, не огибая деревьев, проходя сквозь черные стволы. Лиля повернулась и побежала к веранде. Она бежала молча, еле сдерживаясь, чтобы не оглянуться. Только ступив на ступеньки веранды, она остановилась и посмотрела назад. Привидение стояло в глубине аллеи, под черными деревьями. Оно боялось шума, света, людей.

Лиля села на нижнюю ступеньку. Как хорошо, что она не закричала, не спугнула привидение. Сейчас можно еще минутку посидеть здесь, в последний раз посмотреть на него. Вон оно стоит и не двигается с места; кажется, тоже испугалось, — верно, никогда еще так близко не подходило к дому при свете, при людях. Лиле стало жаль, что нельзя подойти поближе и заговорить с привидение ем, — оно совсем не злое, но все-таки как-никак потустороннее существо…

Тем временем на веранде снова задвигали стульями, раздались шаги Виктории Викторовны, — кажется, она шла в сад, искать Лилю.

Лиля притаилась. Вот скрипнула верхняя ступенька, потом следующая, и мать увидела Лилю.

— Что ты тут делаешь? Почему не отзывалась, когда тебя звали?

Лиля медленно поднялась.

— Я ходила смотреть привидение.

Виктория Викторовна рассердилась:

— Что за глупости! Какое привидение?

— А вон оно стоит между деревьями, — и Лиля указала в темноту, где все еще виднелась длинная белая фигура — это было на редкость смелое привидение. — Не надо его гнать: оно сейчас само уйдет. Оно боится света — это очень старое привидение, ему уже больше ста лет.

Виктория Викторовна недоуменно обратилась к подошедшему хозяину дома:

— Ничего не понимаю, Дмитрий Михайлович! Тут какая-то мистификация.

— Сейчас все объяснится, — сказал Дмитрий Михайлович. — Пойдемте-ка в сад, — и он смело шагнул в темноту. Виктория Викторовна с дочками шла за ним. Галя сжимала в руке свернутый китайский зонтик матери.

Все вошли в черную ночную тень старых деревьев и увидели долговязую белую фигуру: она ждала людей, — верно, твердо решила с ними познакомиться. Лиле стало вдруг жаль привидение — почему оно не уходит, чего ждет? Но тут Дмитрий Михайлович подошел к привидению, бесстрашно протянул руку и схватил его.

— Вот и весь секрет!

В руках Дмитрия Михайловича была обыкновенная простыня. Она висела на ветках и казалась издали белой фигурой, а теперь повисла как тряпка.

Виктория Викторовна и Галя вдруг захохотали. Они хохотали очень долго и смотрели на Лилю, а Лиля не спускала глаз с простыни и не могла понять — куда же девалось привидение? Ведь оно явно неслось за ней, неслось по воздуху, сквозь древесные стволы, потом остановилось и стояло, а теперь на его месте неизвестно откуда взялась вот эта простыня…

Со стороны дома показался Миша. Он шел с духовым ружьем под мышкой.

— Где ты был? — сухо спросил отец.

Миша молчал. Он никогда не лгал, а сказать правду — значило вконец погубить Лилю: Галя и мать начнут смеяться, что она, как дурочка, поверила в привидение. Вообще все очень, очень неудачно получилось…

— Нехорошо, — строго сказал отец. — К нам приехали гости, а ты себя безобразно ведешь — что это за маскарад с простыней?

Миша опустил голову. Он не считал себя виноватым — ему так хотелось, чтобы Лиля поверила в то, о чем говорила…

— Ничего, он больше не будет, — великодушно заступилась Виктория Викторовна, — просто неудачно пошутил. Правда, Миша?

— Просто им обоим захотелось поиграть в привидения, — насмешливо сказала Галя, — вот и пошли в ход простыни. А теперь прачке — работа, — и она ткнула концом китайского зонтика простыню, которая в жалкой позе все еще лежала на земле.

— Не смей! — вдруг крикнула Лиля. — Не смей его трогать, гадость такая! Вы все, все ничего не понимаете! — Она схватила простыню и, прижав ее к лицу, с громким плачем побежала из сада.

ПЕРСЕИДЫ

Август начался неожиданно — совсем по-осеннему: первого числа Миша проснулся и увидел тусклое, непрозрачное окно. По стеклу, во всю его длину, сплошным волнистым тонким слоем медленно текла вода — прямо как на витрине магазина овощей… Значит, дождь шел давно. Верно, он начался еще ночью.

В комнате было прохладно. Миша спал в одних трусах. Зябко поеживаясь, он на цыпочках подошел к градуснику. Ого! — всего пятнадцать, а вчера утром было двадцать три… Неужели конец лета?

Он выглянул в окно. Старый сад, как в сумерки, был хмурый, потемневший. На мокрой зелени лип кое-где резко выделялись редкие желтые листья. Над садом совсем низко опустилось небо — глухое, неподвижное, серое, без отдельных туч, все затянула сплошная пелена — стратусы, слоистые облака; из всех видов облаков они одни — нелюбимые, противные…

Миша нехотя проделал физзарядку, умылся, вышел в столовую. В открытую дверь кабинета было видно, как отец в зеленой пижаме бреется перед зеркалом. Не оборачиваясь, он увидел Мишу в зеркале, кивнул молча.

Миша строго взглянул на его намыленное лицо.

— Опять твои синоптики прогноз завалили?

— Почему завалили? — Отец, открыв рот, осторожно подбривал верхнюю губу, и у него получилось — «заваили».

— Потому что только сегодня к вечеру обещали переменную облачность без осадков, а стратусы еще ночью все небо заволокли.

— Что делать, — вздохнул отец, — прогнозы, сам знаешь, дело такое… — Он стал еще раз намыливать лицо. — А чего ты против дождя? Весь июль стояла жара, все пересохло…

— Как чего? Персеиды скоро. А циклон на две недели может зарядить. Не прояснится к десятому — все пропало.

— Стой! У меня мелькнула мысль, — серьезно сказал отец. — В ночь на одиннадцатое мы вызовем специальный самолет: он пролетит над нашим домом и сбросит наэлектризованный песок; небо сразу очистится, как на Красной площади на Первомай. Идет?

— Да ладно, хватит тебе смеяться, — уныло проговорил Миша.

После чая он ушел в свою комнату: надо делать съемку карт отдельных созвездий августовского неба. На эти карты будет нанесен путь летящих метеоритов.

«Звездный Атлас» Мессера лежал на столе отдельно от остальных книг. Он был очень старый — издание тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года, — небольшая квадратная, неожиданно тяжелая книга в гладком черном переплете. На внутренней стороне наклеена картинка: на глобусе сидит сова. Называется «экс либрис» — «из книг» по-латыни. Такие совы есть на всех книгах отцовской библиотеки. Рисунок этот сделал Мишин дед — академик Михаил Семенович Осокин. Он умер, когда Миши еще не было на свете.

Миша стеснялся атласа: очень уж он серьезный, строгий, даже в руки неловко взять. Напечатан ровно семьдесят лет назад, а переплет как новый, золотые буквы на черном корешке прямо светятся, и карты совсем чистые, даже, справа в нижнем углу, где перелистывают страницы, нет пятнышка от пальцев. Только кое-где на полях рукой деда тонко, без нажима острым карандашом написаны какие-то цифры, или стоят латинские буквы «NB». Отец объяснил: это значит сокращенно «нота бене» — «хорошенько заметить». Так в старину отмечали нужное место в книге.

Все созвездия на картах названы по-латыни. Поэтому каждый раз надо смотреть особую таблицу в конце книги. Где ж запомнить, что, скажем, «Урса майор» — это «Большая Медведица», «Боотес» — «Волопас», «Аквила» — «Орел».

Но особенно нравились Мише слова на заглавной странице: «Составил, начертил и описал Яков Мессер». Слова эти были удивительные. В атласе огромная общая складная карта всего неба северного полушария и еще двадцать шесть карт отдельных созвездий. Звезды нарисованы до шестой величины — все видимые простым глазом — три с лишним тысячи черных кружков и точек; каждая отмечена или греческой буквой, или своим отдельным номером. И все это срисовал с неба, вычислил масштаб, подробно рассказал о каждом созвездии, о каждой большой звезде один-единственный человек — какой-то Яков Мессер. Кто он был — молодой или старый, в каком городе жил, кем работал — ничего не известно. Даже отчество свое постеснялся назвать — только имя и фамилия. А наверно, он много лет составлял свой атлас, может даже всю жизнь…

В передней раздался длинный звонок, потом два коротких — позывные Ромки Букова. Миша открыл дверь. Ромка был без шапки — на голову враспашку наброшен отцовский брезентовый дождевик с подвернутыми рукавами.

— Заходи, — сказал Миша, — ноги о скребок чистил? Давай почисти, а то мне потом за тобой с тряпкой ходить.

Ромка сбежал с крыльца, раз-другой ударил подошвами о железный скребок. Когда он шел через переднюю, за ним отпечатались серые следы в елочку.

— Что, новые тапки? — спросил Миша.

— Ага, отец вчера купил из получки. Осень скоро, в сандалиях мокро ходить. А тут подошва литая, как автопокрышка. — Ромка движением плеч сбросил мокрый дождевик, и тот встал на негнущиеся по́лы, сделался похож на человека, стоящего на четвереньках. — Эти тапки как рыбацкие сапоги — воды совсем не пропускают. — Он кивнул на Мишины сандалии: — А в такой обувке только посуху ходить.

— Я могу надеть ботинки с калошами, — сказал Миша.

— Ну, калоши, брат, — это мало радости. — Ромка заправил в штаны вылезшую наверх тельняшку, подошел к столу. — Ух какая книга! — Он раскрыл атлас, увидел сову на переплете. — Это что, про птиц?

Миша рассмеялся:

— Какие там птицы! Возьми глаза в руки — это звездный атлас.

— А-а, — почтительно протянул Ромка, — отцовская книга?

— Отцовская. Смотри не измажь. Ей семьдесят лет, а она вон как новая.

Ромка изумленно взглянул на Мишу:

— Ты что?! «Семьдесят лет»! Да из нее бы уже давно все листы повыскочили.

— А вот и верно — посмотри внизу: «С.-Петербург. 1888». Ее еще при царе напечатали, когда Ленинград Петербургом назывался.

Ромка взглянул: да, все верно. Удивительное дело!

— Что ж, ее никто в руки не брал, что ли?

— Почему? — сказал Миша. — Брали, только редко, это же не для чтения книга — в ней все звезды нашего неба нарисованы.

— И те, что в телескоп видны?

— Нет, только те, что видно простым глазом. Но их тоже будь здоров — три с половиной тысячи.

— Да-а, — сочувственно сказал Ромка, — попробуй пересчитай — глаза на лоб полезут…

Они стали рассматривать атлас. Ромка вдруг строго сказал:

— Неправильно нарисовано: небо белое, звезды черные, получается ненормально, как на негативе. На настоящем небе все наоборот. Слабоватый атлас, недаром ему семьдесят лет.

У Миши даже глаза потемнели от обиды за Мессера.

— Понимаешь ты много! Сразу видно, не сидел еще ночью на крыше. Попробуй при «летучей мыши» рассмотри на темном фоне светлые звезды, другое запоешь.

Но Ромка уже не слушал — он листал атлас, стараясь прочесть латинские названия.

— Ты что ищешь? — спросил Миша.

— Полярную звезду.

— А чего же в Льва залез? Видишь, написано «Лео». Дай я найду, Вот она — в Малой Медведице самая яркая звезда.

Ромка склонился над атласом.

— Смотри, тут и по-русски карандашом написано чего-то… «Кинозура». Что это?

— Греческое имя Полярной. В честь нимфы Кинозуры. У греков были такие богини лесов и рек. Написал дед мой — папин отец, он академиком был. Это его атлас.

— Умер он?

— Давно умер, папа еще студентом был.

Ромка пристально смотрел на Полярную.

— Интересная звезда… Возле нее спутник пролетел недавно.

— Ты сам видел? — быстро спросил Миша.

— Кабы сам… В трамвае какие-то старики между собой разговаривали: мол, спутника возле Полярной видели, а потом он к какой-то другой звезде полетел. Я только забыл к какой. — Ромка отодвинул атлас. — Эх, спутника бы увидеть! А то как сгорит, тогда уж крышка.

— Да, тут увидишь, — Миша кивнул на окно. Дождь утихал, по стеклу короткими перебежками передвигались отдельные капли, они быстро катились вниз, потом на секунду останавливались и бежали опять, но уже не прямо вниз, а наискось — вправо или влево.

В комнату вошел Мишин отец. Он всегда заходил перед тем, как идти на работу.

— Здравствуй, Рома. Как жизнь? Скоро в школу? Вон, обложной дождь пошел, лето кончается.

Ромка робко поздоровался, искоса взглянул на свои следы в елочку, но отец ничего не заметил; увидев раскрытый атлас, улыбнулся Мише:

— Не теряешь надежды? Правильно! Августовские циклоны непродолжительны — к десятому прояснится.

— Ты синоптикам скажи — пусть работают получше, — отозвался Миша.

— Обязательно поставлю им на вид.

Миша помахал рукой:

— До свиданья, папа. Приходи скорей, не задерживайся.

— Постараюсь, — сказал отец, — боюсь только, из-за спецсамолета не пришлось бы в аэропорт ехать.

— Вот опять свое! Хватит! — засмеялся Миша.

Когда в передней щелкнул замок, Ромка сказал:

— Отец у тебя неплохой мужик, хоть и профессор.

— Да, ничего, — согласился Миша. — А у тебя что, плохой?

— Нет, почему? Жить можно. Иногда, если две двойки сразу схвачу, ремня даст. Да мне не больно — ремень-то брезентовый, солдатский; крикну разок: «Ой, больно!» — он и бросит.

— Меня папа никогда не бьет, — сказал Миша, — даже если двойки принесу.

— Ну и правильно: тебя пороть нельзя — ты сирота, без матери растешь…

Ромка взглянул на Мишу, понял, что сказал лишнее, тут же поправился:

— А тебя твой плавать учит? Меня в прошлом году выучил, когда у деда в колхозе жили, — за две недели, пока в отпуске был. Все боялся, не успеет — времени мало. Так мы что? По три раза в день купались. Матери скажем — в лес, а сами на речку.

— Ладно, — сказал Миша, — поболтали, и хватит. У нас работы много. Я буду карты срисовывать, а ты готовь дневник наблюдателя.

— А как его готовить-то?

— Не бойся — покажу. Дело легкое — это не карты чертить.

Миша взял с этажерки «Метеориты» Астаповича, раскрыл «Приложение», там был напечатан образец дневника. Ромка посмотрел — сразу все понял: расчертить лист на графы, в верху каждой обозначить порядковый номер, время появления метеорита, яркость, цвет, продолжительность полета — вот и все.

За окном посветлело. Дождь перестал, но со старого тополя, растущего возле самого дома, временами сыпались тяжелые, крупные капли. Они быстро скатывались по стеклу и исчезали.

Без четверти час Миша отложил карту, сказал, что пора идти в сад на домашнюю метеостанцию — снимать дневные показания.

Они вышли из дома, по знакомой тропинке направились в глубь сада. В темной мокрой зелени забелела метеостанция. Острый железный флажок флюгера молчал, был неподвижен. После дождя природа отдыхала — даже вверху тихо.

Миша открыл ключом сквозную дверцу ящика для приборов, вынул дневник наблюдателя, стал записывать показания.

— А мне что делать? — спросил Ромка.

— Иди к дождемеру, замерь уровень. Я освобожусь — проверю.

Некоторое время они работали молча. Потом Ромка нерешительно сказал:

— В нефоскоп Бессона хорошо бы скорость облаков проверить…

— Как проверишь? — уныло сказал Миша. — Ты на небо посмотри: сплошная пелена — стратусы, как вата, все забили. Я же говорил — циклон на неделю…

Небо действительно тяжелело и опускалось прямо на глазах. С севера медленно тянулись черные, густые дымные пряди, они плыли над самыми верхушками пирамидальных тополей, над железным флажком флюгера, и казалось, сейчас коснутся их, обовьют, скроют от глаз. Вдруг в глубине сада возникло негромкое, частое лопотанье, оно нарастало, приближалось.

— Пошли! Дождь! — крикнул Миша.

Мальчики бросились к дому. Но дождь тут же настиг их. Холодные струи хлестали по спине, по ногам, слепили глаза. Тропинка сразу же превратилась в длинную лужу, на ней вскакивали и лопались тусклые пузыри. Ромка поскользнулся и упал. Он не поднимался — сидел в луже и со смехом бил по воде своими синими новыми тапками.

Миша стоял рядом. Его куртка, штаны, чулки потемнели и липли к телу.

— Вставай! — со слезами в голосе крикнул он. — Чего дурака валяешь?

Ромка поднялся, с него текла вода, будто он стоял под душем.

— Что с тобой, Осокин? — Ромка удивленно смотрел на Мишу.

— Ничего! — Миша вдруг всхлипнул. — Персеиды пропали… — По лицу его катились капли, и было непонятно: дождь это или слезы.

Десятого августа, рано утром, в передней у Осокиных зазвонил телефон.

— Слушаю, — хриплым, сонным голосом сказал Дмитрий Михайлович — он только что проснулся.

— Можно Мишу? — робко проговорила трубка.

— Он спит. Кто это? — сердито спросил Дмитрий Михайлович.

— Это я, Буков Роман, хотел ему одну вещь сказать.

— Какую вещь?

— На дворе совсем распогодилось, солнце светит. И облаков нет — даже цирусов не видно. Можно будет наблюдать Персеиды.

Дмитрий Михайлович засмеялся:

— Ладно, астроном. Сейчас позову.

Но Миша уже выскочил в переднюю, схватил трубку.

— Ромка, здорово! Солнце? Вижу, не слепой. Приходи сейчас же. Ну что ж, что рано? У нас на крыше ничего не приготовлено. Давай скорей.

Весь жаркий, по-летнему еще длинный день они занимались делами. Втащили на крышу табуреты, оборудовали на них наблюдательный пункт, потом упражнялись в определении времени полета метеоритов — размеренно считали: один, два, три, четыре; налили в две «летучих мыши» керосина, без конца гасили и зажигали их: самое главное сегодня фонари, подведут — все пропало!

Миша несколько раз проверил Ромку — тот должен по команде засекать время по карманным часам, потом заносить в журнал наблюдений данные о цвете, яркости, продолжительности полета, которые будет диктовать Миша.

Вернулся с работы отец, неслышно прошел в кабинет — не хотел мешать.

Дневное освещение уже заметно изменилось: скоро равноденствие. Сейчас только седьмой час, а солнце уже вон, за вершинами тополей. Ровный, умеренный ветер медленно колышет их, и солнце то выглянет, то спрячется, на влажной тропинке беспрерывно скачут круглые светлые пятна. Только старая, наполовину засохшая вишня, что растет у самой веранды, почти неподвижна — листья у нее остались лишь на нижних ветках. Остальные ветки коричневые, голые, как зимой, но еще живые — выпустили желтую ка́медь, она янтарно вспыхивает, когда на вишню падает солнце.

Миша сидит на ступеньках веранды и смотрит на вишню; кажется, это первое дерево, которое он увидел в своей жизни, — мама держала его на руках, показывала на что-то большое, густое, зеленое, и над самым ухом слышался голос: «А вот вишенка; смотри, Миша, какая вишенка».

И он старательно повторял: «Вишен-ка» — и тянулся к листьям.

Мама сорвала лист, дала ему. Он сразу же взял лист в рот.

А сейчас вишня совсем голая, живые бледно-зеленые листья растут только на самых нижних ветках. Осенью придется срубить ее на дрова…

— Что задумался?

Ромка, спустившись с чердака, неожиданно подошел сзади.

— Ничего, — сухо сказал Миша — он не любил, когда его видели возле старой вишни. — Пошли в дом, сейчас будет проверка времени. Надо часы подвести, они, кажется, отстают.

Закат застал их уже на крыше. Тускло горели оба фонаря. На табуретках были разложены карты, наколотые на фанеру, журнал наблюдений, бинокль, часы, выверенные до одной минуты. Они сидели на теплом, еще не остывшем железе крыши и смотрели на небо. Солнце только что зашло. Нежаркое, большое, спокойное, оно опустилось медленно, не теряя лучей — небо после циклона было совсем чистое, горизонт обозначен очень резко. Над западом стояло огромное, почти до самого зенита, слепящее сияние. Оно занимало полнеба, захватив и северный и южный края горизонта, и казалось таким же ярким, как солнце.

Ромка с завистью смотрел на Мишу — у того в руках был полевой бинокль; значит, он первым заметит Персеиды. Они все время летят по небу, только сейчас их пока не видно — забивает солнечный свет. Ромка вытянул затекшие ноги, крыша под ним сразу же загремела.

— Тихо ты! — цыкнул Миша.

Ромка быстро подобрал ноги. Сегодня он был совсем смирный, не спорил, слушался каждого слова Миши.

Миша поднял бинокль, повел по горизонту.

Небо медленно менялось. На месте слепящего сияния встало пурпурное зарево; яркое золото осталось только там, где солнце ушло за горизонт. Да и зарево уже темнело — из пурпурного становилось багровым. Справа и слева на него надвигалась, медленно теснила вечерняя, ровная, глубокая синева.

— Вот! — громко сказал Миша.

— Что? Летят? — Ромка хотел вскочить, но побоялся, что загремит крыша, и он только придвинулся к табурету, где лежали часы и журнал наблюдателя.

— Нет, — Миша биноклем указал на восток, — это Юпитер, вон видишь, первым загорелся, в Стрельце.

Юпитер стоял над самым горизонтом и горел красным немигающим планетным светом, как далекий светофор. Одна за другой возле него — сверху, справа, слева — робко проступали бледные, слабые звезды Стрельца. Вот под самым Юпитером зажглась еще звезда. Свет ее был тоже слабый, но ровный, как у Юпитера.

— Гамма Стрельца, — неуверенно сказал Миша.

Но вдруг «Гамма Стрельца» стала медленно подниматься вверх, вот она поравнялась с Юпитером, вот уже миновала его…

— Что такое? — растерянно сказал Миша. — Персеида? Но почему одна?

— Какая Персеида! Спутник это! — задыхаясь, крикнул Ромка. — Спутник летит! — Он запрыгал от радости, и темная, остывшая крыша под ним загрохотала, как гром.

А неяркая, ровно светящаяся звезда миновала уже Стрельца. Она прошла под палицей Геркулеса, обогнала тяжело подымающихся с востока звездных птиц — Лебедя и Орла — и стала взбираться к зениту, к Медведицам, к Гончим Псам и Дракону.

И тогда навстречу необыкновенной звезде из-за горизонта вылетели новые звезды. Они вылетели огненным роем, но сразу же рассыпались по небу, оставляя за собою светлые следы. Минуту небо было спокойным. Спутник уже миновал зенит, спускался к западу, шел между звездами Большого Льва. И тут, как бы прощаясь с ним, с востока снова вылетели Персеиды. Их было еще больше, они заняли все небо, проносились через все созвездия; казалось, рассыпался сам Млечный Путь и сверкающей пылью устилает дорогу маленькой звезде, спокойно уносящей за горизонт свой неяркий, ровный свет.

— Ушел… — тихо произнес Ромка. — Долго летел над нами, все небо пересек… Жаль, не заметили время и путь по карте не провели…

— Ничего! — сказал Миша. — Его путь давно вычислен. Пока мы смотрели, он вокруг Земли тысячи километров прошел.

Миша взглянул на часы, поправил звездную карту на фанере, поднял полевой бинокль.

— Приготовились! Сейчас Персеиды опять покажутся.