Обрыв

ГЛАВА 21. Дарина

— А мой папа — он какой?

— Класивый, — тут же сказала Тая, и я рассмеялась. У нее это было любимое слово, и она часто вместо хороший говорила красивый, и вообще, если ей кто-то нравился, то это обязательно красивый человек.

— Твой папа очень смелый, сильный, упрямый и…

— Крутой? — дополнил Яша.

— О дааа, очень крутой, — согласилась я и снова уложила его голову к себе на колени. Мы почти подъезжали к месту назначения. Я договорилась, что Лева высадит нас не в городе, а неподалеку, а мы уже сами доберемся до части. Я почти не взяла с собой вещи, чтоб не тащить сумки. Только самое необходимое в рюкзаке для себя и детей и в сумку кое-что из еды. Оделась скромно, чтоб не бросаться в глаза. Голову накрыла платком. Чем меньше внимания к нам, тем лучше. Я не сомневалась, что Андрей будет нас искать, и очень надеялась, что у него это выйдет сделать намного позже. Не хватится сразу.

Пока ехали, я не могла нарадоваться, что Яша с нами. Эти дни, когда он появился в нашей семье, стали совершенно необыкновенными. И эта ведьма, которая называла его ненормальным, просто ненавидела детей. Кстати, мы с Андреем о ней позаботились. Она убралась из города в свою Тьмутаракань без лицензии, без права на работу и с огромной психологической травмой, так как мы заперли ее на трое суток в старом общественном туалете без света в одних трусах, босиком. Пребывание там пошло ей на пользу, так как выйдя оттуда, она не произнесла ни слова. Хотя, возможно, ее впечатлила угроза Андрея — зашить ей рот. Она ему поверила. И я тоже. Он очень переживал, что Яша столько времени прожил с этой тварью, и он ничего не заметил.

Я показала сына психологу. Да, я называла его сыном. Не знаю, у меня это случилось само собой. Я воспринимала его, как нашего с Максимом. Я реально ощущала его нашим, и он давал это прочувствовать. Такой ласковый, такой умный мальчик. Он всегда боялся чем-то помешать, боялся навязываться, спросить что-то лишнее. Оттого и молчал постоянно, но я не давала ему молчать. Мы много гуляли, ходили в кино и в детский театр, на каток и в Макдональдс. Пока я ждала наши документы, у нас было время познакомиться.

Психолог заверила меня, что все проблемы Яши обратимы. Конечно, ему нужно много любви и ласки, а остальное придет со временем. Прописала легкий препарат от невроза и витамины. Несколько раз мы с ним меняли простыни, но где-то через неделю все прекратилось само. Я слышала, как он встает и идет в туалет, следующим шагом стал выключенный ночничок у его кровати.

Но Яша все еще спал с нами в одной комнате, а мне это не мешало. Я помнила, как сама боялась спать. И никогда этого не забуду. Детские страхи — они ведь самые сильные, они живут в нас до самой смерти, и для них мы никогда не становимся взрослыми. Наоборот, это они растут и всегда бывают больше нас самих.

И сблизили нас именно они. Вот эти ужасы и кошмары. Мне снилась та девочка… Та, с моего детдома, которая повесилась после того, как ее… Часто снилась.

— Но я точно знаю, когда рассказываешь о своих страхах, они перестают быть настолько ужасными. Потому что ты ими делишься с кем-то другим, и он забирает половину себе. Ты можешь поделиться со мной.

— Иногда они убивают… — прошептала она очень тихо, но я услышала.

— Если боишься — да, убивают, — ответила ей шепотом.

— Нет… они убивают тех, кто рассказывает.

Я почувствовала, как по коже поползли мурашки.

— Если ты расскажешь о них, то мы можем бороться с ними вместе.

Она усмехнулась… Это было жутко — услышать этот смешок в темноте. Так смеются не тогда, когда весело. Так смеются, когда уже ни во что не верят.

— Думаете, вы самая умная? Придете, пожалеете, скажете идиотские слова о страхах, и вам все расскажут, а вы поставите где-то галочку, что утешили несчастного ребенка? Вам плевать. Всем плевать. Не притворяйтесь.

Она повернула ко мне бледное лицо, наполовину закрытое растрепанными темными волосами.

— Что вы знаете о страхе? Убирайтесь отсюда. Оставьте меня в покое, — она не кричала, шипела, как перепуганный зверек, который отчаянно пытается защищаться, нападая.

— Тебя кто-то обидел? — увидела на ее плече кровоподтек, и она тут же поправила ночнушку.

И снова этот смех, вместе со сдавленными рыданиями. Надо будет поговорить с Натальей Владимировной и отправить девочку к психологу.

— Расскажи мне. Может быть, я смогу защитить тебя. Если молчать, то ничего и никогда не изменится.

— И так ничего не изменится. Они будут приходить и рвать на части, а потом дарить конфеты и пирожные, ленты и заколки, иногда кукол и деньги. Ничего не изменится. Убирайтесь вон.

Я судорожно сглотнула, а сердце забилось быстрее. Куклы… заколки… Девочки иногда получали такие подарки. После того, как…

Я встала со стула и сделала пару шагов к ней.

— А иногда они дарят новые платья, обещают, что это больше никогда не повторится, и если ты никому не расскажешь, то у тебя будет много новых платьев и вкусной еды… — все так же тихо, но она перестала всхлипывать и теперь смотрела на меня расширенными глазами, полными слез.

— Откуда вы знаете?

— А еще они всегда приходят ночью. Ты лежишь в своей кровати, укрытая с головой, и слышишь шаги по коридору, думаешь: "Пусть это не за мной. Пусть сегодня кого-то другого." А утром… утром ненавидишь себя, когда одна из вас приходит с пустыми глазами, в которых отражается желание умереть. Иногда ты прячешься под кроватью, сжимая пальцами вилку или нож, и прикидываешь, как сильно сможешь ударить, когда тебя схватят… И иногда ты думаешь, насколько сильно ты ударишь саму себя, чтобы больше не мучиться.

Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и я видела, как дрожит ее подбородок.

— Они увели тебя, да? Пришли ночью и увели, а все молчали и так же трусливо прятались, делали вид, что спят.

— Уходите, — прошептала она, и я видела, как в полумраке блестят ее мокрые от слез щеки.

— Они били тебя. Он бил. По голове… или головой о стену, когда…

— Уходите. Немедленно уходите.

Но я не ушла, я села рядом с ней на кровати и резко прижала ее к себе. Очень сильно и грубо, к своему плечу, поглаживая по голове, она вырывалась, а я держала, пока она не затихла.

— Я была там… Я слышала, как они приходят… Я считала тех, кто не вернулся. Мы больше не будем молчать. Слышишь? Мы должны рассказать и уничтожить их всех. Я могу помочь тебе. Сейчас уже могу. Ты только не бойся больше. Главное — не молчи.

Она не вырывалась, только сильно вцепилась в мои плечи, до боли. А мне казалось, я уже и не с ней говорю, а сама с собой.

— Мы заставим их пожалеть об этом. Посадим каждую мразь за решетку. Каждую, кто считает себя в праве нас калечить, а потом дарить кукол и конфеты. Ты только не молчи больше. Я утром расскажу Наталье Владимировне, и мы придумаем, что делать дальше. Никто не позволит тебя обидеть. Ты мне веришь?

Веришь… веришь… веришь… А потом я вхожу в ее комнату, и она болтается на простыне, болтается и тянет ко мне руки. Только лицо у нее до боли знакомое, потому что оно мое. Это я болтаюсь в петле и раскачиваюсь под потолком.

А за мной чья-то тень стоит с хлыстом в руках. Бакит, наверное. И я смотрю, и смотрю на тень эту, пока на нее не падает свет от лампочки под потолком… А с хлыстом не Бакит стоит — это Максим… Он улыбается и шепчет:

"Малыш…"…

— Даша, Даша, проснись.

И ручки теплые на щеках. Я с громким вдохом глаза открыла, а Яша меня тут же за шею обнял.

— Тебе сон плохой приснился. Опять.

Тяжело дыша, посмотрела на его личико и судорожно сглотнула слюну. В горле пересохло, и Яша протянул мне бутылку с водой.

— Спасибо, мой хороший.

В эту секунду машина начала сбавлять ход и затормозила где-то на обочине. С грохотом открылись дверцы, и я увидела Леву с его напарником.

— Приехали. Можете выходить. Дальше мы уже без вас. Там у нас договоренности нет, могут проверить.

Они помогли нам спуститься вниз, подали наши вещи, а я передала им вторую половину денег. Но Лев явно и без денег был бы рад от меня избавиться. Его от страха сильно потряхивало, и он суеверно боялся, что мой муж его найдет и надерет ему задницу. Разубеждать его в этом и говорить, что я сама ищу своего мужа, я не собиралась. Пусть боится. Ему полезно.

Дальше мы на попутке поехали по указанному адресу. Больше всего я боялась, что о моем приезде сообщат Максу, и он откажется нас видеть. Выставит нас обратно, скажет, чтоб выметались.

Все эти дни я старалась не думать о плохом. Мне казалось, что пройдет время и он меня простит. Остынет, забудет. Да, возможно, так было бы с любым другим, но не с Максимом. С кем угодно, чьи действия и мысли несли в себе определенную логику. У моего мужа нет этой логики. Он принял решение, и этого не изменит никто. Я поняла это, когда мне вручили бумаги о разводе, но тогда я все еще не помнила, кто такой Макс Воронов по кличке Зверь. В моем представлении это все же был просто человек. Просто мужчина, который разочаровался в своей женщине. Подсознание не воспринимало другой реальности, более жестокой, страшной — я люблю не человека, я люблю монстра. Я наивно тогда предполагала, что я страдаю. О, это были не страдания, это лишь прелюдия, отголоски, далекое эхо приближающегося апокалипсиса, агонии моей души. Насколько меняется восприятие. Все та же бумажка о разводе. Клочок нашего прошлого с подписью о вынесенном приговоре будущему. Я перечитывала эту бумагу день за днем, минута за минутой, я часами смотрела на нее и искала между колючими шаблонными словами некий смысл, и не находила. Ничего. Только неожиданное дикое одиночество. Я говорила с ним, я видела его, и это больше не тот Максим, которого я знала — это равнодушный, бесчувственный Зверь. Ничего человеческого. Ни грамма. Исчезло все — даже те жалкие крохи, которые были в нем в момент зарождении нашей любви, от нее остался лишь пепел с тлеющими углями.

И я чувствовала себя разломанной куклой, с обугленными конечностями и сгоревшими волосами. Куклой, выброшенной из окна за ненадобностью. Ей оторвали ручки, ножки, открутили голову, и сделал это тот, кого она любила больше всего на свете.

Я летела в пропасть. Час за часом, все ниже и ниже. Иллюзии, мечты, эфемерное счастье, жалкие надежды, унизительные желания. Все это не имело больше никакого значения — он отказался от меня. Я не значу в его жизни ровным счетом ничего. А значила ли?

А как же его слова "Я никогда тебя не отпущу", "Я не позволю тебе уйти" и жестокие ответы на вопросы — он не просто позволил, он вытолкал тебя из своей жизни, вышвырнул за борт. Тебя больше нет. Я, как раненный зверь, кружила вокруг этой бумаги, в которой был заключен весь смысл последних лет моей жизни, которую я так надеялась вспомнить и вернуть. Я не решалась взять ручку и поставить подпись рядом с его инициалами. Когда он расписался там, что он чувствовал? Ему было хоть немного жаль того, что мы потеряли? Хоть чуть-чуть ему было больно? Он страдал? Или подписал это между делом, вперемешку с многочисленными контрактами, которые его секретарь клал к нему на стол?

Он мучился, как я? Как быстро он принял это решение? Неужели только потому, что я стала другой? Но тогда это не любовь. Разве любовь может исчезнуть? Все его чувства — суррогаты любви. Он не простил. Только почему-то мне казалось, что дело не в прощении. Как говорит сам Максим: ненависть — это чувства, и пусть тебя лучше ненавидят, чем презирают или остаются равнодушными. Он прав. Его ненависть я бы пережила легче. Ненависть, ревность, безумие, но не ледяное равнодушие. С каким изощренным, садистским удовольствием он смотрел, как я страдаю. Лучше бы бил, как тогда, после плена Бакита. Лучше бы насиловал, рвал тело в клочья, но не душу. Боже, я истекаю кровью. Каждая клеточка моего тела содрогается в предсмертной пытке. Ведь любовь не умирает. Он ошибся. Настоящая любовь не может умереть, она может лишь исходиться кровью, разрываться и покрываться шрамами, стонать и выть в агонии, но не умирать. И в этом и заключается весь ужас.

Я словно наяву видела его бледное лицо, сухой блеск в жестоких глазах и взмах руки, когда он перечеркнул наше прошлое. Все кончено. Тогда я считала, что мне плохо. Я даже не предполагала, что истинная боль еще и не маячит на горизонте. Это словно понять значение воздуха в самую дикую жару, значение дождя в засуху или ценность хлеба в голодомор. Я чувствовала тоже самое. Потребность в нем. Сумасшедшую, унизительную и неуправляемую. И эта потребность заставила меня поднять себя за шкирку с земли и ползти к нему, ползти, чтобы спасать эту самую любовь.

Я, настоящая Я, никогда бы его не отпустила. И я не отпущу. Не дам ему упасть. Лучше упаду сама и разобьюсь…

Но мои дети, наши дети давали мне надежду, что в этот раз не прогонит. В этот раз, увидев нас всех, он все же раскроется, его зверь будет покорен. Ведь втроем мы — сила.