Окаянный финн

Поезд остановился на три минуты на маленькой станции, где пересекались две железнодорожные линии. Двое финнов, сидевших сзади Раймо, бросились к выходу. Хохоча и пошатываясь, хватаясь за что ни попало, они с грехом пополам выбрались в тамбур и едва успели сойти, как поезд тронулся. Женщина, сидевшая напротив Раймо, спросила у него что-то по-шведски, он не понял ни слова, повернулся к окну и стал смотреть на проносящиеся мимо поля, усадьбы, леса и холмы. Некоторые пассажиры начали доставать с полок свои вещи. Поезд засвистел и въехал в выемку, вырубленную в скале. Раймо выглянул из окна и увидел, как поезд изогнулся на крутом повороте, а внизу — крыши домов, трубы, заводы. Потом перед окном замелькала отвесная скала, и через несколько минут глазам открылся весь город.

Поезд подошел к перрону Гётеборга. Раймо вышел и вместе с толпой пассажиров двинулся через вокзал — в город. Подгоняемый течением спешащих куда-то людей, он чуть не ступил на эскалатор подземного перехода, но остановился, попятился, выбрался из людского потока и встал с чемоданом в руке чуть в стороне от огромной вокзальной двери, из которой все шли и шли люди. Небо висело, слегка выгибаясь, точно парус, почти такое же темное, как стены обрамляющих площадь массивных зданий. Люди собирались на перекрестках, пожирая глазами светофоры, и, как только река машин останавливалась, они бросались бегом через улицу по полосатым дорожкам переходов, как будто спасаясь от погони. Никто ни на кого не смотрел, никто даже не взглянул на ошеломленного иностранца, побледневшего, как от морской болезни.

Опустив свой рыжий чемодан на мостовую, Раймо смотрел себе под ноги, как будто у него вдруг лопнули шнурки на ботинках и он не может ступить ни шагу и чувствует свою беспомощность. Наконец он достал пачку сигарет, закурил и, окинув взглядом площадь, увидел слева за углом стоянку такси. Преодолевая нерешительность, он взял чемодан и, ощупывая бумажник в кармане пиджака, направился к стоянке. Водитель уложил его чемодан в багажник и открыл дверцу машины. Раймо сел на заднее сиденье, достал из бумажника сложенную вчетверо записку, показал водителю адрес, а сам сидел как на иголках, глядя в окно. «Черт его знает, сколько нащелкает до их дома?» — думал Раймо, искоса поглядывая на счетчик. Но не прошло и десяти минут, как такси остановилось у трехэтажного здания, похожего на склад. Раймо вышел из машины, таксист поставил на тротуар его чемодан и показал пять пальцев. Расплатившись, Раймо походил с минуту возле дома, приглядываясь, наконец увидел номер и вошел в подъезд.

«Вилле, кажется, говорил, что Maca где-то нашел финскую женщину, которая будет приходить убирать, стирать белье и вообще делать все, что нужно. Хорошо бы, она оказалась сейчас у них». Раймо поднялся по стоптанным ступеням деревянной лестницы на третий этаж. На площадке валялись осколки разбитой бутылки, на дверях были видны свежие царапины — следы какого-то дебоша. К средней двери была приклеена бумажная карточка, на которой красным карандашом было выведено: «Кеттунен». Раймо осторожно постучался. «Эта женщина, видимо, там. Слышны шаги. Она идет отворять».

— Здравствуйте, я Раймо Куяла. Maca и Вилле дома?

— А, это ты. Проходи. Ребята оставили тебе записку.

Раймо вошел в переднюю и остановился в нерешительности, поглядывая то на пол и на свои ноги, то на немолодую женщину в розовом платье, с всклокоченными крашеными волосами. Она все время улыбалась и как будто подмигивала, и при этом морщинки у ее глаз извивались и словно расползались в стороны.

— Ты прямо из Финляндии?

— Да, утренним теплоходом прибыл, — ответил Раймо, глядя, куда бы поставить чемодан.

— Ребята ждали тебя еще вчера. Ты раздевайся, проходи, сварим сейчас кофе. Зови меня просто Юулиска.

Раймо снял пиджак и повесил на вешалку, открыл дверь и заглянул с порога в большую комнату, заставленную старыми деревянными стульями и столами, какие были когда-то на постоялых дворах. Выгоревшие гардины висели на двух узких высоких окнах, а темные в цветочках обои напоминали сильно потертые ковры.

— Что новенького в Финляндии?

— Да ничего особенного.

— Maca и Вилле, кажется, здорово покуролесили в отпуске.

— У нас они недолго пробыли.

— Они оставили тебе записку, вон там, на комоде.

Раймо пробежал глазами исписанный листок: «Ты скажи, чтобы Юулиска варила тебе кофе и давала все прочее. Мы всю неделю пробудем в Уддевалле. Сходи насчет работы к „Вольво“. Там есть переводчики, и ты сможешь договориться обо всем, как дома. Ехать на шестерке от вокзала до Екетредсгатана, а оттуда идут автобусы. Если не устроишься с жильем, поселяйся у нас, уместимся. Привет. Maca».

— Что же они написали? — полюбопытствовала Юулиска, наливая кофе в чашки.

— Maca пишет, что тут я могу получить и еще кое-что, кроме кофе.

— Ах, этот Maca, что за охальник… вечно он что-нибудь этакое!.. — воскликнула Юулиска, смущаясь и краснея.

Раймо съел бутерброд с сыром и похвалил кофе. Юулиска стала рассказывать, как она девочкой жила в Финляндии. Потом она попыталась расспросить Раймо о братьях Кеттунен, но он сидел и клевал носом. Наконец Юулиска поправила перед зеркалом прическу, взглянула на часы и воскликнула:

— Ах, батюшки, неужели так поздно! Я пойду домой. Потом как-нибудь зайду посмотреть, как ты тут устроился. Вот тебе ключ.

Когда Юулиска ушла, Раймо осмотрел квартиру, заглянул в шкафы, в ящики, подошел к окну и посмотрел вниз. Там были серые крыши складов, в левой стороне виднелась дуга моста, переброшенного через залив. За мостом находился порт. Все это совсем недалеко от вокзала. Если бы знать, свободно можно было дойти пешком. По мосту ходит трамвай. Может, это и есть шестерка?

Раймо побродил по комнате, открыл чемодан, порылся в вещах. Достал бутылку, завернутую в бумагу, развернул, посмотрел на этикетку и снова сунул бутылку в чемодан, под одежду. С лестницы донеслось хлопанье дверей и громкие пререкания. Раймо осторожно подошел к двери и прислушался, но голоса стихли. Тогда Раймо зашел в туалет, посмотрел на себя в зеркало, причесался и, сунув в карман ключ, пошел знакомиться с городом.

Трамвай гулко шел по высокому мосту, и Раймо сонными глазами смотрел на город, лежащий в тумане. Мачты кораблей, стоящих в доках, маячили на том берегу реки, а слева, на этом берегу, где город, торчали в небо угрюмые башни подъемных кранов.

Пассажиры сидели, зябко ежась, смотрели из окон трамвая на улицу, на старые деревянные домики, на людей, ожидающих на остановках. Рядом, через проход, сидели очень смуглые люди, которые без умолку говорили о чем-то и размашисто жестикулировали. Сзади кто-то грубо выругался по-фински. «Неужели и они тоже едут к „Вольво“?» — подумал Раймо. Действительно, они сошли вместе с ним и сели на тот же автобус. Мимо с грохотом проносились экспрессы, среди влажно поблескивающих скал высились серебристо-серые резервуары нефтеперегонных заводов.

Когда автобус свернул направо, Раймо увидел завод «Вольво торсланд», раскинувшийся во всю ширь равнины. Дорога шла к главным воротам, огибая скалистые бугры. Автобус остановился, Раймо вышел и сразу увидел бетонное крыльцо и синюю вывеску: «Контора по найму». Он поспешил туда, вошел и занял очередь. Перед ним было человека четыре. Он встал у дверей, прислонясь к косяку и сунув руки в карманы. Женщина за конторкой говорила по-фински. Когда подошла его очередь, Раймо опустил сигарету в пепельницу, стоящую на массивной ножке на полу, и, кашлянув, спросил:

— Можно поступить сюда на работу?

— Вы из Финляндии?

— Да.

— Заполните бланк заявления. Вот такой — он на финском языке.

Раймо взял из коробки зеленый бланк и стал читать: «Прошу записать меня в очередь на замещение первого освободившегося рабочего места». «Черт возьми, разве я прошу только поставить меня на очередь?» — подумал Раймо и продолжал изучать полученный бланк. После стандартного текста заявления надо было указать личные данные: имя, фамилию, год рождения, адрес, гражданское состояние, количество детей, отношение к воинской обязанности, образование, знание языков, прежнюю работу и к чему имеешь склонность. Далее следовали графы, заполняемые администрацией. «А почему же они эти графы не перевели на финский?» — подумал Раймо. На обратной стороне бланка были напечатаны пояснения к действующей системе оплаты. Раймо заполнил все, что от него требовалось, подписался и подал заявление-анкету женщине. Она прошла в соседнюю комнату и через минуту пригласила туда Раймо.

За столом сидел пожилой мужчина в очках и читал его анкету.

— Ты понимаешь по-шведски? — спросил он.

— Немножко, — ответил Раймо с запинкой.

— А что ты делал в Финляндии?

Раймо не сразу вспомнил, как по-шведски строительные работы, и мужчина позвал на помощь женщину из приемной.

— Byggnadsarbete, — проговорил Раймо.

Служащий бросил на него одобрительный взгляд.

— У нас, конечно, работа найдется.

Он дал Раймо бумажку и сказал, показывая пальцем:

— Иди вон в ту сторону, с полкилометра, до первых ворот, и покажешь эту бумажку вахтеру.

Раймо взял бумажку, спустился по лестнице и зашагал по асфальтовой дорожке. Вахтер мельком взглянул на бумажку и буркнул: «Так-так, Андерссон». «Что он сказал? Что-то на „сон“, во всяком случае», — подумал Раймо и пошел в направлении, указанном вахтером. Войдя в цех, он остановился, глядя на громадный, до потолка, Штабель из деревянных ящиков, в которых поблескивали моторы. Потом увидел дверь конторки и заглянул в нее. Человек в серой рабочей куртке вышел к нему и взглянул на бумажку, которую Раймо держал в руке.

— Ага, ты финн. Ясно. Вот отсюда все и начинается.

На лацкане его серой куртки была яркая табличка с фамилией: «Иконен». «Судя по фамилии, он из Северной Карелии», — подумал Раймо и спросил:

— На какую работу ставят нашего брата?

— Ты пойдешь к конвейеру. Тебе раньше-то приходилось работать На заводе?

— На автомобильном — никогда.

— Оплата поурочная. Тебе дадут ставить какую-нибудь деталь под присмотром опытного рабочего. Работа начинается в шесть двадцать две. В течение дня имеется два перерыва: небольшой — на кофе, и обеденный — сорок две минуты. Сейчас мы вкалываем в одну смену, но потом тебя могут поставить и на сменную работу. Платят для начала восемь пятьдесят семь. Пойдем, я тебя покажу мастеру. Тут еще один норвежский парень пришел только что, захватим и его с собой.

Раймо шел за Иконеном, поглядывая на медленно движущиеся по конвейеру автомобили. Мастер сборочного цеха в желтой рабочей куртке сидел в большой стеклянной будке-конторке. Иконен постучался. Мастер встал и поздоровался.

— Так-так. Ну, какая погода в Финляндии? И договоримся сразу: мы здесь все на «ты».

Раймо слушал, сосредоточенно наморщив лоб, стараясь понять, что мастер говорит по-шведски, хотя Иконен успевал все переводить. У норвежского парня мастер спросил:

— Ты где работал?

— На сталеплавильном заводе в Хальмстаде.

— Вот как! Это мой родной город. Сколько ты там получал?

— Десять крон.

— Так мало они там платят?

Мастер взглянул на доску с висящими на ней именными значками и, почесав подбородок, пробормотал:

— Куда же мне вас поставить? На обоих конвейерах есть свободные места.

Обращаясь к Иконену, мастер сказал:

— Фински парень, vad heter han nu, han heter Kujjala… Jag sätter honom på tvån.[1]

Иконен улыбнулся Раймо:

— Ты пойдешь на второй конвейер. Ступай сейчас обратно к Дунбергу.

Когда Раймо вернулся в контору по найму, над дверью Дунберга горел красный сигнал. Раймо время от времени подходил и нажимал кнопку, но лампочка горела по-прежнему. Значит, надо было сидеть и ждать. В приемной стояли металлические стулья с гладкими черными сиденьями. «Чистота и практичность», — подумал Раймо и поднял глаза кверху. Сквозь прозрачный потолок виднелось голубое небо. На стенах висели красочные рекламные плакаты с изображением автомобилей «вольво» разных марок. В одних сидят нарядные улыбающиеся девицы, а вон там — какой-то щеголь-блондин с лицом молочного поросенка небрежно оперся на спортивную машину у ворот барского имения.

Один из служащих прошел в кабинет, и Раймо, нагнав его у двери, показал свою бумажку, полученную от мастера. Через минуту служащий пригласил его войти.

— Так-так. Я тебя уже видел. Как твоя фамилия?

— Куяла.

— Ты заполнял вот такой бланк?

— Да.

— Когда?

— Часа два тому назад.

Служащий перерыл все папки и ящики, потом вышел и вернулся с переводчицей. Переводчица повторила те же вопросы, а затем, разводя руками, сказала Раймо:

— Твоя анкета куда-то затерялась, тебе придется заполнить новую.

Выругавшись про себя, Раймо заполнил заново зеленый бланк и дал женщине.

— Посидите здесь, пока будут готовы бумаги медицинской комиссии.

Раймо присел на стул, закурил и, глубоко затянувшись, пустил дым к потолку. Он смотрел, как служащие подходили к кофейному автомату за стаканчиком кофе. «Какого черта они тут слоняются по коридору, заглядывают друг к другу в дверь, шушукаются?..» В приемную вошли двое финнов и подсели к Раймо.

— Что, приняли тебя на работу? — спросил старший, в кожаной куртке.

— Бумаги все пишут.

Финн-переводчик пришел из комнаты медицинской комиссии, поговорил о чем-то по-шведски со служащим, а потом стал объяснять финну в кожаной куртке, куда ему идти.

— Ты смотри на этого переводчика, так и чешет, шельма, то тебе по-шведски, то по-фински! — шепнул Раймо другой финн. — Уж тут умеют мясом торговать.

— Каким мясом? — не понял Раймо.

— С того самого момента, как ты попросился на конвейер, ты тут не человек.

Переводчик показался в дверях и, размахивая конвертом, назвал фамилию Раймо.

— Возьми эти бумаги и ступай вон туда на медосмотр.

Раймо вошел в маленькую приемную и подал конверт сестре, выглянувшей в дверь. В приемной уже сидели четыре финна и листали журналы.

— Ты здесь работаешь? — спросил у Раймо один из ожидающих.

— Я только сегодня приехал. А ты?

— Я уже три дня. Не очень ладится, черт возьми. Надо подсоединять провода к приборной доске — мелкая такая работа, в дырочку тычешь, тычешь, никак попасть не можешь. На нервы действует.

Раймо прождал около часа. Наконец рослая, гладко причесанная сестра вызвала его и, быстро окинув взглядом, сказала:

— Ботинки снять и мочу в пробирку.

Раймо не сразу сообразил, что от него требуется, но потом, спохватившись, быстро разулся, как будто прием на работу зависел от его поведения здесь, на медосмотре. Пройдя в кабину, он нацедил полную пробирку. Едва он раскрыл дверь, сестра скомандовала:

— Оголи левую руку и ложись.

«Она работает, как на пожаре. Даже в армии не так быстро прогоняли. Иглу всадила, как штык в соломенное чучело». Потом его взвесили, измерили рост и проверили зрение. Наконец сделали рентген и велели подождать в приемной. Через десять минут сестра сунула ему в руку конверт и отправила обратно в бюро по найму. «Бойкая бабенка, шут ее возьми, проворачивает свое дело так быстро, точно она на сдельной оплате», — подумал Раймо, передавая конверт служащему.

— Все ясно. Вот тут тебе чтение на вечер и ключ от общежития, барак «Б».

— А сколько надо платить за это общежитие?

— Восемь крон в сутки. Их удерживают из зарплаты. Утром мы начинаем в половине седьмого. Первый день — ознакомление. А со среды приступишь к работе.

Раймо взял ключ и вышел. Небо было все в облаках. Из-за скал выглядывали крыши бараков. «Может, поехать за чемоданом? — Раймо взглянул на часы. — Юулиска сейчас навряд ли там». Подойдя к синевато-серому бараку, Раймо решил зайти, сделав вид, будто ищет знакомого. У входа в первый барак стоял смуглый черноволосый парень.

— Фински?

— Ага, финский.

Незнакомец залопотал что-то на непонятном языке и, размахивая руками, показал на следующий барак.

Присмотревшись получше, Раймо увидел на фронтоне большую букву «Б». Он взошел на крыльцо, рядом с которым стояли баки-контейнеры для мусора, потом прошел в маленькую переднюю, оттуда в коридор и огляделся. По обе стороны коридора было расположено шесть комнат. Кроме того, имелась общая кухня и холл с деревянным диваном, креслами, столом, телевизором и этажеркой для газет и журналов. Вот и его комната — последняя справа. Кто-то приклеил на дверь флаг Финляндии. «Комната, значит, выходит во двор», — подумал Раймо, поворачивая ключ. Открыв дверь, он остановился на пороге, потянул носом воздух и скользнул взглядом по комнате. Узкое окно, койка, два стула, столик и шкаф. На дверце шкафа кто-то размашисто карандашом написал два финских ругательства. «В этой щели, стало быть, придется жить. Надо привезти чемодан».

Вернувшись в барак, он бросил чемодан на койку, кое-как запихал все вещи в шкаф и откупорил купленную на теплоходе бутылку. Выпив глоток-другой, он сел на край постели. Застывшее на лице тоскливо-тревожное выражение теперь немного смягчилось. Это всегда так бывает, нервы натягиваются, точно струны, когда стараешься подладиться и угодить всем, лишь бы только тебя приняли на работу. Теперь, слава богу, с этим решено, работа есть. В комнате напротив живет какой-то Ниеминен. В коридоре послышались шаги, кто-то выругался. Раймо еще раз отхлебнул из бутылки, встал и выглянул в коридор. Дверь комнаты Ниеминена была приоткрыта. Длинный светловолосый парень лежал на койке, почесывая обеими руками в затылке.

— Как дела, земляк? — нерешительно окликнул его Раймо.

— Да ничего.

— Мне дали комнату напротив.

— Недолго пустовала.

— Хлебнуть хочешь?

— Да, черт возьми.

Раймо подал Ниеминену бутылку, и тот, как будто вдыхая холодный воздух, спросил:

— Куда они тебя поставили?

— На второй конвейер.

— Я в прессовом цеху.

— Ты из каких мест?

— Из Йоэнсуу.

— Это что, финский барак?

— Да, теперь мы тут все земляки. Весной было еще двое греков.

— Завтра обещали какой-то ознакомительный день.

— Да, это такая промывка мозгов.

— Не знаешь, где тут вечером столовая открыта?

— Дойдешь до главных ворот и оттуда ступай направо. Там увидишь.

— А ты не пойдешь ужинать?

— У меня свидание с одной девчонкой. Дай еще глоток.

— На, хватани, — сказал Раймо. Затем он отнес бутылку в свою комнату и запер дверь на ключ.

В столовой Раймо сел за столик поближе к кассе. Четыре женщины в синих халатиках сели за тот же столик пить кофе. Старшая из женщин говорила все время по-шведски, остальные были, очевидно, финки и как. будто не слушали ее.

— Девушки, вы из Финляндии? — спросил Раймо с улыбкой.

— А то откуда?

— Хорошо кормят в этой столовой?

— Мы тут только посуду моем.

— А как вообще жизнь?

— У нас выбора нет.

— А может, вы на заводе могли бы лучше зарабатывать?

— Были мы и на заводе. Все испробовали.

Возвращаясь в барак, Раймо смотрел, как из башни нефтеперегонного завода рвется в синее сумеречное небо огненный факел. В воздухе носились запахи железа, влажного камня и выхлопных газов. Темно-зеленые пятна карликовых сосен лежали на скалах. Из открытого окна барака донесся взрыв хохота. Раймо вошел в прихожую. Трое мужчин сидели в холле у телевизора. На экране какая-то эстрадная певица лихо вихляла бедрами.

— Новый жилец к нам прибыл? — спросил широкоплечий блондин.

— Да, я сегодня приехал, — ответил Раймо.

— Прямо из Финляндии?

— Да.

— И водки не привез?

— Полбутылки еще есть.

— Ах, язви твою душу, здесь принято по четыре литра ставить с приездом.

Раймо сходил за своей бутылкой и пустил ее по кругу.

Когда по телевизору начали передавать последние известия, все встали, потягиваясь и зевая. Один предложил:

— Пошли куда-нибудь пиво пить.

— В город тащиться просто сил нет.

— Скорей бы уж пятница, черт побери.

Раймо взял бутылку и, пока шел в свою комнату, выпил все, что еще в ней оставалось. Ниеминен вышел из ванной комнаты, тщательно причесанный. Раймо вспомнил, что у него нет будильника.

— Ты можешь постучать мне утром, когда встанешь?

— Да, я тебя разбужу.

Был понедельник, и вечером в общежитии было особенно тихо. Все разбрелись по своим комнатам, и никто не подавал голоса. Раймо разделся и убрал костюм в шкаф. Повесил на спинку стула рабочие джинсы и рубашку, чтоб к утру были под рукой. Лег на койку и подложил руки под голову, борясь со сном и стараясь понять, что же произошло в его жизни и что ему предстоит завтра и в ближайшие дни.

В половине шестого Ниеминен постучал в дверь. Раймо вскочил с постели, быстро натянул джинсы, рубаху и выскочил в коридор. Ниеминен показался из кухни с кофейником.

— Иди кофе пить.

— Ты уже успел кофе сварить?

— Так ведь инструмент в руке не удержишь, если с утра не пропустишь хотя бы глоток горячего кофе.

Раймо сел за стол и налил себе чашечку.

— Я вчера не сообразил купить чего-нибудь на завтрак.

— Магазин вон тут недалеко. Я варю по утрам кофе, а иной раз жарю яичницу. Обедаем на заводе в столовой. Зато по выходным дням живем на корнфлексе да на водке. Если купишь жратвы, то Только не клади в холодильник: сопрут все и понюхать не оставят.

— Ах, черт, пора бежать.

— Беги-беги. Послушай их наставления. Они будут возить вас на автобусе по всему заводу.

Рабочие, сутулясь, торопливо шли в ворота завода. Раймо поднялся на крыльцо конторы по найму и распахнул дверь приемной. Там уже сидело десятка полтора таких же новичков. Женщина, говорившая по-фински, велела им всем спуститься этажом ниже, записала их адреса и поставила в очередь к фотографу, чтобы сделать снимок для пропуска. Человек в белой рубашке открыл дверь и кивком пригласил войти. Предложил сесть на стул и смотреть в объектив. Раймо уставился в аппарат немигающим взглядом, и от напряжения у него свело скулы. Через две минуты фотограф вручил ему новенький, сверкающий пропуск с цветной фотографией и всеми необходимыми штампами и подписями.

Женщина с надменным видом расхаживала взад и вперед по коридору, прямая, как гвардеец на параде. Сделав знак рукой, она велела всем идти в отдел учебной подготовки. Новички пошли толпой, неуверенно глазея по сторонам, но затем их догнал один парень, который уже раньше работал здесь, и с его помощью они быстро добрались до места. У дверей их встретил переводчику он попросил побыстрее входить в зал. Там собралось человек двадцать мужчин и шесть женщин — все финны. Служащий фирмы стоял позади стола, глядя поверх очков на входящих. Переводчик закрыл дверь и представил собравшимся человека в очках как инженера-инструктора, заведующего производственным обучением. Затем он взял список и провел перекличку. Раймо сидел рядом с белобрысым парнем. Когда переводчик назвал фамилию Хейккинен, парень поднял палец и сказал «здесь». Инженер-инструктор рассказал им о программе занятий на сегодня, потом прошел через зал в кинобудку, вырубил свет и пустил фильм. -

Сначала на экране появилось лицо генерального директора компании «Вольво» господина Энгаллау. Кто-то за кадром читал его речь по-фински. Генеральный директор приветствовал поступающих на завод рабочих и желал им всяческих успехов. Потом на экране замелькали виды заводов, разбросанных по всей Швеции. Великолепные цветные снимки.

— Ну и богач же этот Энгаллау, — прошептал слева Хейккинен.

— Роскошные заводы, — вырвалось у Раймо.

— Как поработаешь у конвейера, перестанешь восторгаться.

По окончании фильма их повели в столовую: компания «Вольво» угощала поступающих чашечкой кофе. Раймо сел за столик рядом с Лахтела и слушал, как тот, посасывая трубочку, рассказывает:

— Я пять лет пробыл в Швеции, брался за любую работу. Мыл посуду, ворочал тюки в прачечной, возил молоко, крутился как белка в колесе на бензоколонке. А теперь занялся скульптурой: свариваю разные фигуры из металлолома.

— Какая шикарная столовая, ребята, — все изумлялся Раймо.

— Да, шик-блеск… Но ты посмотри, как все сидят. Точно рабы. Вон посмотри на женщин, какие бледные лица и пустые, стеклянные глаза.

— А зачем ты поступаешь на этот завод?

— Надо подзаработать немного денег, чтобы купить железного лома. Я готовлю работы для выставки.

После перерыва инженер-инструктор писал на доске цифры, а переводчик объяснял, как приготовишкам, впервые раскрывшим букварь:

— Почасовая плата и аккордное вознаграждение за выполненный труд называются еще повременной оплатой. Для измерения и учета труда применяется метод МТМ. Определены теоретически основные движения: дотянуться, ухватить и передвинуть. Поскольку нам уже заранее известно, какое время занимают определенные движения, можно точно рассчитать продолжительность рабочей операции. Все работы классифицируются по степени ответственности, трудности и условиям, в которых они выполняются. Сборочные конвейеры или линии разделены на участки. Все рабочие тарифицированы по разрядам, и каждый занимает на конвейере рабочую точку. Точки объединяются в группы, и каждая группа имеет свой денежный коэффициент. Величина этого коэффициента устанавливается ежегодно договором между компанией «Вольво» и Объединением профсоюзов. Квалификационные разряды присваивает комиссия, в которую входят три представителя от компании и три от рабочих. Если та или другая сторона потребует, квалификации пересматриваются и присваиваются заново.

Поурочная плата за выполненную работу высчитывается по формуле: X = ТL где X есть поурочная плата в эре[2], Т — определенное стандартное время, обозначенное по системе МТМ в часах, с прибавлением неизбежных простоев и потерь времени, высчитываемых с помощью так называемого коэффициента Z, и L — денежный коэффициент по системе МТМ, выражаемый числом эре в час.

Лахтела, усмехаясь, рисовал на бумаге человеческие скелеты. Женщины перешептывались о чем-то своем, и вдруг кто-то из них тихонько прыснул. Инженер оглянулся, поглядел на женщин поверх очков и сказал со снисходительной улыбкой:

— Девушки, наверно, уже все поняли.

— Да, конечно, — ответила смешливая девушка.

— Ужасные слова: «дотянуться, ухватить, передвинуть», — шепнул Лахтела.

— Почему?

— Рабочий словно разрублен на кусочки. Измеряют работу мышц, а души-то человеческой словно не существует.

Раймо бросил на Лахтела вопросительный взгляд, но затем снова повернулся к доске, потому что инженер обратился к переводчику, который показывал на плане расположение цехов и административных зданий завода, протянувшегося на километры.

— Это здание, в котором находится контора по кадрам, сокращенно именуется «корпус Пе-а».

Слушатели громко расхохотались. Инженер-инструктор с недоумением посмотрел на переводчика. Тот попытался объяснить:

— Это сокращение «Пе-а» по-фински означает… крайнюю нищету, когда нет ни гроша… — (опять взрыв хохота). — Но это довольно неприличное выражение.

— Да скажи уж прямо, что голая задница наружу! — рявкнул кто-то басом в конце зала.

Инженер-инструктор, не оценив юмора, пробормотал что-то себе под нос и стал продолжать лекцию:

— Очень важное значение имеет охрана труда. Треугольник — знак, предупреждающий об опасности, а круг означает запрет. Имеет смысл приобрести защитные ботинки, у нас они продаются дешево. Они защищают ногу от удара или нажима силой до трех тонн. Вот и я ношу такие ботинки; хотя мне здесь не грозит несчастный случай, но они, кроме всего прочего, очень удобны и дешевы. О мерах защиты от шума я говорить не буду, так как вы ведь получили соответствующие инструкции в медицинском отделе, скажу только, что законом об охране труда установлен высший предел допустимого шума — восемьдесят пять децибелов. По всем вопросам, касающимся охраны труда, следует обращаться к мастеру, а он уже вместе со специалистом по охране труда должен обдумать, что надо сделать.

— А ведь на медосмотре нам ничего не говорили насчет шума, — заметил Лахтела.

После короткого перерыва группу новичков собрали у главных ворот, куда подъехал маленький тягач с вагончиками. Рабочие стали рассаживаться. Раймо поискал глазами Лахтела и пристроился рядом с ним.

— Черт побери, какой-то цирковой поезд, — ворчал Лахтела.

— На этом поезде они и господ возят, — заметил кто-то.

— Да, бесплатный проезд в ад, — не унимался Лахтела.

Переводчик прыгнул в первый вагончик и, поднеся к губам микрофон, предложил всем надеть защитные очки.

Поезд развернулся и проскользнул в ворота прессового цеха. Рабочие оглядывались на «экскурсантов», хихикали.

— Смотри, как они презрительно смотрят на новых рабов фирмы, — шепнул Лахтела, наклонясь к уху Раймо.

— А что там бубнит переводчик?

— Да что-то насчет прессов, только не разобрать среди этого грохота.

Из прессового въехали в цех сборки кузовов. Женщины и мужчины стояли у сварочных автоматов, которые отчаянно шипели, сшивая металл. В окрасочном работали мужчины в масках, похожие на привидения. Когда наносят защитное покрытие на днище кузова, поднимается резкий, горький запах, воздух делается влажным, и трудно дышать. Переводчик рассказывал о том, сколько разных покрытий наносится на кузов, пока он не выйдет готовеньким из цеха.

— Нет, здесь ни один черт не захочет работать, — воскликнул кто-то сзади.

— До чего же длинный цех, — сказал Раймо.

Когда они въехали в сборочный цех, смуглые черноволосые парни, заметив в вагончиках женщин, стали перемигиваться, бросая на них выразительные взгляды. Поезд подъехал к участку, где кузова ставились на шасси, и затем уже двигался рядом с конвейером до самого его конца; там готовые машины соскальзывали с конвейера, и после проверки тормозов женщины наклеивали квитанцию на ветровое стекло. На этом осмотр завода закончился.

Раймо и Лахтела возвращались в отдел производственного обучения.

— Что за дрянь этот переводчик! Ты слышал, он говорил инженеру, как скверно стало жить в Бергшё, потому что, мол, всюду полно иностранцев, которые все испоганили.

— Нет, не слышал. Да я бы все равно не понял.

— Ты совсем не понимаешь по-шведски?

— Только некоторые слова.

Следующий урок был посвящен правилам внутреннего распорядка, а затем инженер еще долго расхваливал организацию здравоохранения на заводах «Вольво».

Лахтела, наклонившись к Раймо, комментировал шепотом:

— Был случай — у одного парня в окрасочном руки разболелись от ядовитых веществ. Так его перевязали и поставили к конвейеру в сборочный. Ты же сам видел, какие коновалы у них проводят медосмотр.

Раймо особенно внимательно слушал, когда инженер-инструктор рассказывал насчет обучения шведскому языку.

— «Вольво» выплачивает премию всем, кто без пропусков прослушает тридцатичасовой курс шведского языка. На занятия в дом АБФ вас доставит автобус, который отправляется ежедневно после конца рабочего дня от главных заводских ворот.

— Где этот дом АБФ? — спросил Раймо у Лахтела.

— На площади Ярнторьет. Хочешь поступить учиться?

— Надо бы.

— Все равно тебе это ничего не даст.

Инженер стал говорить об организации свободного времени, и переводчик показал маленькую брошюрку.

— В этой книжечке рассказано о работе кружков, но, к сожалению, она на шведском языке. «ВОСК» означает «Вольвовское объединение спортивной и клубной работы». Здесь имеется предисловие директора компании «Вольво», в котором говорится: «Благосостояние губительно. Это звучит парадоксально, но — увы — для многих это трагическая реальность. Люди слишком часто неосмотрительно тратят свободное время, просиживая вечера на мягком диване перед телевизором. Однако многие замечают, что регулярная подвижность укрепляет физическое и духовное здоровье человека. Активный член ВОСК проникается духом товарищества, учится ценить коллектив, вырабатывает чувство локтя, чувство духовной сплоченности с другими. От этого выигрывает не только он сам, но и его близкие и все общество и, разумеется, компания. Деятельный, инициативный член ВОСК — это и энергичный вольвовец».

— Ты посмотри-ка, вот список руководителей и активных работников ВОСК. Ни в одной секции нет в руководстве хоть кого-нибудь из иностранных рабочих. А посмотри на конвейеры — там сплошь одни иностранцы, — сказал Лахтела.

Раймо поначалу не мог понять, чего, собственно, добивается Лахтела этими своими замечаниями. Может, он просто разочарован, раздражен тем, что пробыл в Швеции так долго и, судя по всему, не преуспел? Или это у него бравада? Хочет показать свою независимость? Но все же он, видимо, многое тут знает и разбирается что к чему.

— А ты раньше-то работал на «Вольво»? — спросил Раймо.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто так.

— Просто так ничего не бывает, — ответил уклончиво Лахтела.

Переводчик объявил обеденный перерыв и предложил всем отправиться в столовую: сегодня, в первый день, «Вольво» угощает обедом бесплатно.

У раздаточной стойки выстроилась очередь. Раймо оказался между Лахтела и Хейккиненом. Хейккинен сказал:

— Они ведь и деньги платят за этот день, я слышал.

— Наверно, уж крону-другую дадут.

— Глядите-ка, ребята, переводчик с инженером питаются тут же, за одним столом с нами, — заметил Раймо.

— Это они только сегодня, когда бесплатно кормят, а завтра у них будет другое время обеда.

— Где ты живешь? — спросил Хейккинен.

— В бараке, — ответил Раймо.

— В котором?

— В «Б».

— Ну, боже мой, так ведь и я там же, а не виделись.

— Я вчера лег спать пораньше.

— Только еще не хватало жить в бараке, — проворчал Лахтела.

— Не все ли равно, где жить?

— Эй, земляки, кто из вас пойдет за авансом? — спросил высокий белобрысый парень.

— А разве уже дают?

— Говорили, что можно получить в кассе.

— Я как-нибудь обойдусь до получки, — сказал Раймо.

Лахтела бросил взгляд на стенные электрические часы и встал из-за стола.

Раймо быстро доел обед и только успел закурить сигарету, как переводчик поднялся и предложил всем идти за ним. «Обеденное время кончено». В коридоре Раймо задержался и оглянулся по сторонам. «До чего же длинное здание, черт побери, конца коридора и не видно. И нигде ни одной пепельницы». Раймо пальцами погасил окурок и незаметно уронил его на пол. Но тотчас его нагнал человек в спецовке и что-то укоризненно выговорил по-шведски, а потом показал на табличку с надписью по-фински: «Не сорить!» Раймо подобрал окурок и положил его в карман.

Переводчик, окидывая взглядом собравшихся, быстро кивал головой, видимо, пересчитывал присутствующих. Кого-то недоставало, и взгляд его снова заскользил по лицам. Но тут вбежал Лахтела и прошел на свое место. Переводчик строго посмотрел на него, как будто пригвоздив к доске позора.

— Не получил аванса, черт бы их побрал, — пробормотал Лахтела.

— Почему?

— У кассирши обеденный перерыв.

Рядом с переводчиком стоял теперь плотный коротенький человек средних лет, который то и дело приглаживал свои зализанные назад волосы.

— Разрешите представить вам члена профсоюзного комитета Нильссона. Он расскажет о деятельности профсоюзного объединения.

Нильссон говорил, делая большие паузы и улыбаясь, и переводчик переводил фразу за фразой.

— Итак, я приветствую вас на заводе «Вольво» от имени профсоюзного комитета и надеюсь, что вам у нас понравится, — сказал он, заканчивая свою краткую речь. — А теперь давайте посмотрим фильм.

— Опять будут кино крутить, — сказал кто-то, зевая.

Свет погас, и на экране появилось лицо молодого красавца, точно сошедшего с обложки журнала.

— Добро пожаловать к нам на завод «Вольво»! Я, как председатель профсоюзного комитета, от души приветствую ваше поступление на работу.

— Да он точно наследный принц! — зашептали девушки.

— Девушки уже растаяли, — усмехнулся Хейккинен.

Пока аппарат прокручивал ленту, Нильссон закурил сигарету и поглядывал на финнов, собравшихся в зале.

— Ты обрати внимание, каков бонза, — начал снова Лахтела. — Вот он сидит и довольно потирает руки. Сейчас он выложит на стол свои бумаги, и каждый из нас безропотно запишется в его профсоюз. А комитет-то их пляшет под дудку «Вольво». В этом можно было убедиться прошлой зимой, когда финны здесь начали стихийную забастовку, сами, без профсоюза. Энгаллау сразу же уступил и набавил полторы кроны. А профсоюзные комитетчики просто в ужас пришли, потому что их союз никогда не мог добиться такой большой надбавки. Ну, ладно, бог с ними. Смотри фильм. В нем рассказано, как организована вся эта шарашкина контора.

Когда фильм кончился, Нильссон вышел из кинобудки и стал рассказывать о деятельности кассы страхования на случай безработицы или болезни, объяснял, как высчитываются дни летнего отпуска.

— А теперь я расскажу о работе нашего союза. Этот вольвовский профсоюзный комитет входит в профсоюз металлистов «Металл». -Наше официальное название: «Металл», местное отделение номер сорок один. «Металл» самый мощный профсоюз в Центральном объединении профсоюзов. Чтобы получить лучшее представление о его деятельности, просмотрите и прослушайте следующий фильм.

Нильссон снова прошел в кинобудку и запустил фильм. Лахтела дремал, подперев щеки руками, а Раймо внимательно слушал диктора, читавшего пояснительный текст на финском языке. Когда речь зашла о деньгах, Лахтела очнулся. «Наш союз очень богатый. Если бы его денежные средства разделить поровну между всеми членами, то каждый получил бы по тысяче крон. Но тогда ведь мы не смогли бы работать на благо наших членов».

— Туда уходят и членские взносы финнов, которых здесь много, но пользы нам от того никакой, — проговорил Лахтела.

— Ну, почему? У нас ведь те же права, что и у шведов, — сказал Хейккинен.

— Права-то те же, но за малым вычетом: мы ничего не можем решать, — уточнил Лахтела.

— Естественно, как же можно решать, когда не понимаешь языка…

— Они тут, по-видимому, перевели на финский язык условия трудового договора «Металла», — заметил Раймо.

После фильма Нильссон опять сел за стол и достал список. Переводчик выкликал всех по очереди и давал подписать отпечатанное типографским способом заявление о приеме в профсоюз. Когда Раймо поставил свою подпись, Нильссон задал ему вопрос, и переводчик перевел:

— Ты был членом какого-нибудь профсоюза в Финляндии?

— Да. Я представлю членский билет потом.

Все вдруг заговорили и стали не спеша выходить из зала. Женщины, перешептываясь о чем-то, тоже направились к двери. Раймо стоял с пачкой листков и брошюрок в руке. В маленьком нагрудном кармане у него лежал полученный утром личный пропуск. Он достал его, не без гордости взглянул на фото и спрятал обратно. Потом он заметил у двери круглолицую шатенку. «Красивая», — подумал он, но тут Хейккинен хлопнул его по плечу:

— Пошли кофе пить?

— Пошли.

Возле ворот Раймо увидел Лахтела, разговаривавшего с каким-то шведом. Когда Раймо и Хейккинен уже поднимались на крыльцо столовой, Лахтела оглянулся и крикнул Раймо:

— Встретимся позже, я зайду к вам в барак!

На следующее утро Раймо и Хейккинен вышли вместе из барака и направились к главным воротам. Широкая площадь, расчерченная рядами автомобильных стоянок, заполнялась легковыми машинами, а к воротам один за другим подкатывали автобусы, образуя длинную очередь. Мужчины и женщины шли и шли молча, занятые своими мыслями. Пройдя ворота, Хейккинен махнул рукой и поспешил прочь: его направили в отдел установки кузовов. Раймо устремился к первой двери, нащупал в кармане пропуск и вошел в цех. На секунду он замешкался, не зная, у каких часов ему следует отметиться. Наконец спросил у проезжавшего мимо на роллере мастера. Тот взял его карточку, отметил у ближайших часов и велел идти в отдел обучения.

Иконен в серой спецовке стоял у входа. Раймо подал ему свою проштампованную карточку.

— Отметил время?

— Да.

— Хорошо. Тогда пойдем на склад за обмундированием.

Кладовщик быстро смерил Раймо взглядом и бросил перед ним на прилавок рабочие штаны, рубаху, два полотенца, мыло и ключи от шкафа в раздевалке. Раздевалка находилась на втором этаже. Иконен показал ему шкаф и велел переодеться в спецовку.

— Можешь сходить выпить кофе, а потом спускайся вниз. Время пока еще есть.

Раймо наклонился, чтобы снять брюки, и так и сел от боли. «Господи, какая резь в животе! И голова гудит как чугун. С чего такое тяжелое похмелье? Уж не оттого ли, что я просидел весь вечер неподвижно за столом у Хейккинена, пока не выпили с ним всю водку? Спецовка жесткая, точно кора… Ну да ничего, обомнется». Не застегивая ворот рубахи, Раймо вышел в коридор и нашел ближайший буфет. За столиком у окна сидели двое шведов в галстуках. «Тоже мне господа, черт бы их побрал…» — выругался про себя Раймо. Он выпил залпом у стойки два стакана сока и спустился на первый этаж. Войдя в мастерскую, увидел, как вставляют резину в обод, это было интересно.

Иконен шел ему навстречу.

— А, ты уже готов. Иди сюда, я покажу тебе, как работают пневмоинструменты.

Раймо наклонился к верстаку и внимательно смотрел, как Иконен взял сверло, присоединил шланг и просверлил два отверстия.

— Возьми-ка теперь ты. Отключи шланг, а потом присоедини снова.

Раймо привычным движением надел шланг и просверлил в доске несколько дыр.

— Отлично. Попробуй теперь гаечный ключ. Возьми сначала тот, что побольше.

Завернув несколько гаек, Раймо вопросительно взглянул на Иконена.

— А нет ли инструментов посложнее?

— Есть. Но о тех специальных инструментах речь особая.

В заключение Иконен показал, как пользоваться инерционным ключом, и, после того как Раймо для пробы всадил в доску несколько шурупов, Иконен достал шариковую ручку и расписался в бумагах.

— Такие инструменты тебе могут понадобиться в работе. Помни только: когда присоединяешь шланг, не держи инструмент рабочей частью к себе, а непременно от себя.

Это Иконен говорил уже машинально, думая о чем-то другом.

Потом Иконен повел Раймо к мастеру участка. Подойдя к дверям конторки старшего мастера, Иконен поглядел в сторону конвейера и сказал:

— Подождем здесь, мастера конвейера сейчас на летучке.

«Дотянуться, ухватить, передвинуть, — вспомнилось Раймо при взгляде на конвейер. — Работают как заводные. Так и скачут, так и мелькают туда-сюда. Как будто не люди, а машины. Если бы хоть дали выбрать рабочее место, а то ведь ткнут на какую-нибудь занудливую операцию, и нишкни».

Из конторки вышли несколько человек в желтых куртках, и Иконен кивнул: «Пошли».

Мастер взял бумаги Раймо, взглянул на графики, висящие у него на стене, и сказал Иконену:

— Веди его вон туда, на второй.

Раймо прошмыгнул вслед за Иконеном под двумя транспортерами — только бы не отстать, — и они оказались у второго конвейера. Он заметил, в каком бешеном ритме шла работа и как четко действовали все вокруг. Под машинами раздавались быстрые очереди пневматических ключей, затягивающих болты. Мастер участка в желтой куртке спустился с конвейера, взял у Иконена часовую карточку Раймо и поздоровался за руку с ними обоими. Он что-то стал говорить, но Раймо не понял ни слова. Он говорил по-шведски с датским акцентом и очень чудно картавил.

— Что он говорит? — спросил Раймо у Иконена.

— Он спрашивает, как у тебя кожа на руках, не слишком чувствительна к раздражению? Не было ли цыпок, экземы?

— Нет. Ничего такого не бывало.

Иконен перевел его ответ мастеру и пошел к себе в контору. Раймо поднялся за мастером по лесенке наверх, к конвейеру, и тут сперва увидел с десяток женщин, хлопотавших вокруг подвешенных автомобилей. Мастер прошел немного дальше и остановился около двух молодых парней.

— Покажите ему, как это делается.

И, еще раз обратившись к Раймо, проговорил внушительно:

— Курить здесь абсолютно запрещено!

Потом он повернулся и пошел дальше.

Раймо стоял растерянный, с видом человека, попавшего сюда случайно. Машинально полез в карман за пачкой сигарет. Он стоял и смотрел на блестящие кузова автомобилей, слабый и беспомощный среди этой мельтешни, пружинящих плеч, взмахивающих рук, ритмично движущихся людей и машин. Безымянные лица на много сотен метров. «Господи, лучше бы они привели меня сюда во время какого-нибудь перерыва!..» Стараясь овладеть собой, Раймо начал присматриваться к работе одного темноволосого парня. Тот бросил на него быстрый взгляд.

— Начинай учиться сразу же, так скорее войдешь в долю, — сказал он.

С той стороны автомобильного потока кто-то крикнул:

— Ахола!

— Это меня. Мы вместе с Вяйсяненом крепим эти планки. Берем по очереди: один автомобиль — он, следующий — я. Ты, конечно, быстро это освоишь. Вот эту гайку надо затянуть, начни с этого.

Раймо взял инерционный ключ и нагнулся, чтобы подобраться к болту. Сделав несколько оборотов, ключ щелкнул и остановился: это означало, что болт затянут достаточно крепко. Раймо вытер вспотевший лоб.

— Сбрось к чертям эту куртку, здесь жарко, как в бане.

Раймо покосился на Ахола и заметил, что тот одет по-летнему, в одной рубашке.

— А теперь возьми — вон там — малый шприц и промажь пазы ветрового стекла.

Раймо взял со стеллажа шприц и, нацелив носик на край ветрового стекла, куда указал Ахола, нажал на поршень. Черная клейкая масса выдавилась из носика, растекаясь по стеклу, капая на стенки кузова, на руки.

— Тьфу, черт, какая гадость…

— Ничего, это всегда так сначала, пока не научишься, — успокоил Вяйсянен.

— Вот посмотри, как впрыскивать клей за резиновую прокладку.

Раймо стоял с инерционным ключом в руке и наблюдал за тем, как Ахола взял большой шприц, вставил носик за резиновую прокладку и быстро промазал пазы, не пролив ни капли клея.

— Возьми попробуй вон на том, следующем автомобиле.

Раймо взял шприц и попытался вставить наконечник за резиновую прокладку.

— Черт возьми, он сюда не входит!

— Должен войти.

Ахола отобрал у него инструмент и показал еще раз: надо сначала просунуть наконечник немного вперед, потом чуть-чуть повернуть вверх и вкось, а затем уже вести вдоль по пазу. Раймо попробовал повторить это, но клей брызгал у него и на потолок и на заднее стекло.

— Ух, сволочь, — сквозь зубы выругался Раймо, носясь на женщин, стоявших наготове с ветошью в руках.

На конвейере показался следующий автомобиль, с четырьмя дверцами. Девушка, поднырнув под протянутыми шлангами, подошла к нему и быстро прикрепила хромированные накладные планки. Ахола сказал Раймо:

— Ты только не горячись. Все в конце концов получится.

После двадцати попыток Раймо научился выдавливать клей ровно, не брызгая. Разминая онемевшие от напряжения руки, он присел отдохнуть.

— Посиди, посиди, — сказал Вяйсянен. — Тебе не надо особенно вкалывать, пока ты на почасовой оплате.

— Понемногу приноровишься, и пойдет легче, надо только пару дней потренироваться.

Раймо видел, как ребята легко работали шприцем и даже не испачкались нисколько. А у него и руки по локоть, и лицо как у трубочиста. «Когда же я освою эту чертову промазку пазов?»

Ахола посмотрел на часы:

— Скоро позвонят на обед. Пойди-ка ты чуть пораньше, чтоб не стоять в очереди. Мы всегда так делаем: один остается на конвейере, а другой идет пораньше в столовую и берет обед, а то можно весь перерыв простоять в очереди.

«Ну и быстро же пролетели два часа», — думал Раймо, оттирая ветошью руки. Работница, устанавливающая зеркала заднего обзора, носилась бегом от машины к машине и работала в лихорадочной спешке, чтобы успеть уйти на перерыв чуть пораньше. Раймо спустился по лесенке на пол и оглянулся, заметив маленькую работницу-японку, которая, сидя на корточках, вставляла стекла задних фонарей. Едва лишь Раймо вышел из цеха на лестничную площадку, как прозвучала сирена, и рабочие, спускаясь с конвейеров, бегом устремились к дверям, у которых тотчас образовалась толпа. Раймо взбежал по лестнице на второй этаж и вошел в столовую первым. Он набрал по три порции котлет, хлеба, молока и кефира и перенес все это на стол. «Может, надо было взять еще кефира, а то пить ужасно хочется», — подумал Раймо, но у раздатчиц уже выросли очереди, и он нехотя принялся за еду. Подошли Ахола и Вяйсянен.

— Ну, как на вкус? Ничего?

— Пить хочется ужасно.

— Первый месяц я тоже почти ничего не мог есть, а пил и пил без конца, — сказал Ахола.

— Ты приехал из Финляндии? — спросил Вяйсянен.

— Да. Получил расчет и не мог найти приличную работу. Вот и решил поехать, попытать счастья. Товарищи говорили, что тут можно устроиться.

— А в армии служил?

— Только что вернулся.

— Где был?

— В Коувола.

Вяйсянен посмотрел на часы.

— Ох, елки-палки, время-то… Мне еще надо сбегать переменить спецовку.

— Пора и нам двигать, — сказал Ахола.

Раймо закурил и, встав из-за стола, пошел следом за Ахола.

— Жажда, черт, не прошла от кефира.

— Там в цеху есть автомат с напитками.

Бросив при входе в цех недокуренную сигарету, Раймо поспешил к автомату и взял две кружки апельсинового напитка. Он жадно пил и смотрел на двух брюнеток, которые заканчивали завтрак всухомятку, сидя на ступеньках. «Кажется, это югославки. Почему же они не ходят обедать в столовую? Неужели им приходится экономить на еде?» Ахола взобрался по лесенке к конвейеру и мимоходом потискал девушек. Те, взвизгнув, оттолкнули его и еще наподдали в спину, а он, посмеиваясь, как ни в чем не бывало пошел на свое место. Конвейер начал медленно двигаться. Вяйсянен с разгону взбежал по лестнице.

— Уже поехал, гад?..

— Вон та машина твоя. Берись, приступай спокойно, — сказал Ахола.

Рабочие засуетились вокруг автомобилей, раздались короткие трескучие очереди инерционных ключей, затягивающих гайки, красные шланги пневматики висели повсюду, шевелясь как живые и скручиваясь, точно толстые вязальные нитки.

— Рами, смотри, как прикрепляется накладка! — крикнул Ахола, показывая в руке тонкий кожаный ремешок. Ремешок надо было сперва смочить керосином. Ахола костяным ножом заправил этот ремешок за резиновую прокладку, потом взял со стеллажа половину накладной планки, приставил ее на место, выдернул ремешок и плотно прижал накладку. Потом надо было деревянной лопаточкой подобрать со стекла выступившие кое-где капельки клея, а дальше автомобиль переходил в руки мойщицы, которая стояла уже наготове. Раймо взял накладную планку и попробовал было на следующей машине, но планка не встала на место, и Ахола пришлось догонять конвейер, чтобы поставить ее как следует.

— Ничего, все у тебя еще пойдет, только не нервничай.

— Сколько же тут автомашин, черт побери, проходит в час?

— Сорок.

«Да неужели я не сумею освоить хотя бы шприц?» — думал Раймо, кусая губы. Он вставил наконечник в паз и постарался вести его плавно, легко нажимая на рукоятку. Ахола хлопнул его по спине.

— Отлично! Смотри, ты освоил это в первый же день, а один парень тут неделю упражнялся, пока приноровился.

— Но эти чертовы планки-накладки не идут.

— Пойдут, никуда не денутся.

Раймо брал каждый третий автомобиль, затягивал туго болт, промазывал клеем паз ветрового стекла, оттягивал резиновую прокладку, вводил в щель ремешок, а потом давал Ахола пришлепнуть накладку. С другой стороны машины то же самое делали два шведа. Ахола скатал из быстро густеющего клея шарик и бросил в одного из шведов.

— Fan ocksa[3], — послышалось из-за машины.

Ахола засмеялся:

— Ну и разозлится он теперь!

Вяйсянен присел на ящик, поглядывая на следующий автомобиль.

— Ох, и надоело же…

— Что с тобой? — спросил Ахола.

— Осточертела эта хреновая работа.

— Брось, не растравляй себя, скоро пятница, а там сполоснем душу.

— Я проработал здесь уже три месяца и ничего не купил себе, кроме трех пар кальсон.

— Посмотри-ка вон на того черного мужчину. Это турок. Крепкий бугай, я тебе доложу. Он тут женился сразу на двоих, — рассказывал Ахола, посмеиваясь.

В короткий кофейный перерыв Раймо бросился к автомату и выдул залпом три кружки фруктового напитка. «А все сидят как прикованные. Никто, кажется, не пошел пить кофе», — думал Раймо, возвращаясь на конвейер. Вяйсянен сидел на ящике и вытирал руки ветошью.

— Два часа еще вкалывать.

— У меня на пальцах кожа сходит, — заметил Раймо.

— Зря ты так усердствуешь в первый день.

— А ты говоришь по-шведски? — спросил Раймо у Вяйсянена.

— Какое там.

— Так, может, стоит пойти на курсы?

— Ходил я туда раз-другой. Но кто же, к черту, выдюжит каждый день переть в город, прямо с работы!

А здесь, на заводе, ни слова не выучишь. Кругом все финны, а мастер шпарит по-датски.

— Кто тут агент по охране труда, не знаешь?

— Что-то мне он не попадался.

— А есть в цеху доверенное лицо рабочих?

— Нам не представили, — проворчал Вяйсянен и бросил ветошь в мусорный бачок.

— Тут никто ничего не знает, — заметил Раймо.

— Каждый занят своей работой и держится за место. Видишь, вон те два шведа — они ведь единственные на всем конвейере. Наверно, винтиков в голове не хватает или их осудили на принудительные работы. Потому что нормальные шведы у конвейера не стоят. Вон тот парень уже три года здесь, и все на той же операции. За час устанавливается двадцать таких накладок, а за год шлепаешь их сорок тысяч. Если ты делаешь это хорошо, больше от тебя ничего не требуется. Штампуй часовую карточку при входе, получай получку — и вся недолга.

— Что это Вяйсянен там треплется? — крикнул снизу Ахола. — Смотри, грузовик привез новые планки.

Вяйсянен встал, чтобы взглянуть на блестящие хромированные планки.

— Эти, кажется, хороши. А то иногда и дрянь привозят.

Кофейный перерыв кончился, и Раймо промазал клеем первую машину. Ахола приподнял край резиновой прокладки.

— Гляди-ка, Вяйсянен, как у него хорошо начинает получаться. Вот как научишься ставить накладки, так войдешь в долю с нами по сдельной оплате.

— Черт, пальцы совсем одеревенели, — проговорил Раймо.

— Это так всегда бывает поначалу, оттого что стараешься, жмешь изо всех сил. А тут особой силы не требуется. Вот тут, у верхнего угла, только нажмешь немного — и дальше уже ведешь легко.

— Да, поглядеть, так просто.

— Выходит три минуты на автомобиль. Можно еще выгадать время, если пройти немного навстречу. Ну-ка поставь накладку вон на тот синий кузов.

Раймо схватил хромированную планку, отогнул резиновую прокладку и, напрягая согнутые руки, попытался нажать сплеча. Потом он переменил положение рук и легкими движениями пальцев вдел кромку планки в паз, выдернул ремешок и закрепил планку. Ахола наклонился, проверяя, и, бросив взгляд на мойщицу, которая уже стояла наготове, сказал:

— Здорово сработано!

Раймо, довольный, вытирал руки ветошью. «Ну, теперь должно пойти, черт возьми!» Словно свалив с плеч огромную ношу, он присел на ящик, чтобы перевести дух.

— Передохни, передохни немного, завтра наверняка все пойдет хорошо.

Вяйсянен взглянул на часы:

— Скоро шабаш, и домой.

Ахола бросил куском планки в югослава, который, стоя внизу, под машиной, затягивал болты ведущей оси. Тот засмеялся и показал кулак.

— Можешь пока оттирать потихоньку руки от этой гадости, — сказал Ахола, подмигнув Раймо, а сам поглядел на конвейер, как бы прикидывая в уме, сколько машин еще можно успеть сделать.

Раймо зачерпнул из банки немного белой пасты и стал оттирать грязные, покрасневшие от керосина пальцы. Взвыла сирена, и конвейер остановился. Все стремглав бросились от конвейера в очередь к часам, отмечающим время. Там стоял мастер. Он заметил Раймо и спросил:

— Ну, как идет дело?

— Хорошо, — ответил Раймо по-фински и поспешил за другими в душевую.

На следующий день с утра Раймо сосредоточил все внимание на том, чтобы научиться крепить накладные планки, и до обеда сделал десять машин совершенно самостоятельно. Ахола только поглядывал как бы мимоходом, проверяя результат его работы, и приходил на помощь каждый раз, когда появлялся четырехдверный кузов, у которого надо было обрабатывать окна.

В перерыв Раймо опять взял для всех еду и сидел за столиком, прихлебывая кефир, пока не пришли Ахола и Вяйсянен.

— Завтра перейдешь на сдельную, — сказал Ахола.

— Пока еще очень туго идет. Руки совсем онемели, едва слушаются.

— Ничего, ты быстро привыкнешь.

— А что это за шведская дама, вон там? — спросил Раймо.

— Приятельница нашего Ахола. Он у нее по будням бывает.

— Добрая девица. Как придешь к ней, первым делом угостит.

— Почему она каждый день меняет рабочее место?

— Чтоб не так однообразно было. Это финские женщины как освоят одну операцию, так и вкалывают все время.

— А что ты будешь делать, когда я перейду на сдельную?

— Куда-нибудь поставят. Работа найдется. Там есть такие операции, что работники меняются каждую неделю.

После обеда Раймо попытался было и дальше справляться с работой самостоятельно, но пальцы не слушались и чуть ли не половину планок приходилось за ним поправлять. Ахола все время был готов прийти на помощь.

— Нет, черт возьми, не получается!..

— Сядь, отдохни, а я поработаю, — сказал Ахола.

Раймо посидел с полчаса, но, увидев мастера, проходившего с другой стороны конвейера, встал и, угрюмо сцепив зубы, обработал два автомобиля.

— Хорошо. Хорошо пошло, — повторил Ахола, проверив работу. — А я тебе скажу, это место неплохое. Вот туда вниз, в траншею, я бы не пошел ни за какие коврижки. Они вкалывают все время с запрокинутой головой и с поднятыми кверху руками. Ведь столько болтов надо успеть затянуть.

Последние полчаса Раймо сидел, никак не мог отдышаться. «И какого черта я так из кожи лезу? Все равно тут никто не скажет спасибо, хоть сделаешь отлично. Конечно, эти ребята славные, относятся по-товарищески. Ну и, ясное дело, надо поскорее переходить на сдельную оплату, если уж на заработки приехал…» Завыла сирена, и тотчас раздался топот множества ног — рабочие бросились от конвейера к выходам. Все старались поскорее покинуть завод, дорожа каждой минутой. И Раймо мчался, не отставая от других, хотя в голове и мелькнула мысль: «Чего мне-то особенно спешить в свой барак? Чего я там не видел?»

В пятницу после работы Раймо увидел Лахтела, направлявшегося к стоянке машин. Раймо догнал его и с разбегу хлопнул по плечу:

— Куда ты так торопишься?

— Рами, черт…

— Что не заходил?

— Да все некогда. Где ты работаешь, что тебя не видно?

— На втором конвейере. Леплю эти проклятые хромированные накладки. А ты где?

— На окраске. Ведь у меня в бумагах записано, что я был маляром, вот мне и дали пульверизатор в руки.

— Ну и как? — спросил Раймо.

— Сумасшедшая работа. Долго я не выдержу. Одну-две получки схвачу, да и прощайте. Пойдем со мной, посмотришь, как я живу.

— Я договорился с ребятами насчет бани. А где ты живешь?

— Недалеко от вокзала. Спаннмольсгатан, четыре. Вход со двора. И по лестнице на второй этаж. Это такой старый дом.

— Хорошо, я зайду попозже.

Лахтела. попробовал завести мотор своего старого маленького «вольво».

— Черт, аккумулятор сел. Подтолкни немного.

Раймо толкнул машину и прокатил ее метров двадцать. Когда мотор наконец заработал, Лахтела помахал ему рукой и выехал на дорогу.

Раймо повернулся и побрел к себе в барак. Хейккинен встретил его в прихожей с бутылкой водки в руках.

— Ха, друг! На, выпей глоток и забудь все огорчения!

Раймо отпил из горлышка. Горькая влага обожгла рот. Потом он прошел в свою комнату, бросился на койку, достал из кармана сигарету и закурил. «Черт возьми, как болят руки. Большой и указательный пальцы стерты в кровь. И перчатки не помогают, они за день превратились в лохмотья. Наверно, потом кожа загрубеет, ведь Ахола и Вяйсянен работают без перчаток». Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Ниеминен:

— Ну, мы едем в баню. Ты с нами?

Раймо вскочил с постели, достал из шкафа полотенце, мыло и смену белья.

— Вы что, будете там пить?

— А что?

— Я хочу зайти к Лахтела.

— Саарела поведет машину, он не пьет. Он поедет потом в Бурое и по пути подбросит тебя в город, куда нужно.

Пелтола, Хейккинен, Ниеминен и Раймо втиснулись в маленький «вольво». Приятель и напарник Пелтола жил за городом, километрах в четырех, снимал комнату в деревенском доме. И он построил своим хозяевам финскую баню.

— Тебя уже перевели на сдельную оплату? — спросил Ниеминен у Раймо.

— Да, со вчерашнего дня.

— Ну и как?

— Пальцы стер себе до крови.

— Многие парни уходили с этой операции.

— У нас в траншее тоже не сладко, — сказал Хейккинен, откупоривая бутылку. Раймо сделал глоток и передал бутылку дальше по кругу. Он посмотрел в окно. Дорога шла мимо заводских корпусов, раскинувшихся на обширной территории.

— Ну и огромный же этот завод, черт побери.

— Самый большой автомобильный завод Финляндии, — сострил Саарела.

— И весь труд наших парней идет в карман шведских хозяев.

— Плевать! У нас водка есть, и ладно, — прошипел Пелтола.

— Надо бы еще девочек раздобыть, — сказал Хейккинен.

— Поезжай к Лююти.

— А ну ее!.. Она, чуть что, кулаки в ход пускает.

— А куда девалась эта норвежская потаскушка из барака «С»?

— Ты что, не знаешь? Она обчистила одного доверчивого парня и скрылась.

Саарела свернул с шоссе и въехал во двор чистенького двухэтажного дома. Приземистый темноволосый человек стоял подбоченясь на крыльце.

— Что скажут хозяева дома, когда увидят, сколько нас понаехало?

— Ничего, они любят финнов. И потом, старик хозяин не откажется пропустить с нами глоток-другой, — проговорил Пелтола, вылезая из машины.

— О, да вас тут полный комплект! — воскликнул приятель Пелтола, здороваясь.

— Пропустим по маленькой для начала? — предложил Пелтола.

— Я, ребята, спешу. Что, если мы с Раймо пойдем сразу же в баню?

— Да-да, ступайте.

Раймо и Саарела помылись и попарились и, отдыхая в предбаннике, выпили по бутылке пива. Потом оделись, поблагодарили за баню и двинулись обратно в город.

— А может, поедем к бабам? — предложил Саарела.

— В другой раз, — сказал Раймо и, помахав рукой, отправился искать квартиру Лахтела.

На углу он долго читал табличку с названием улицы, соображая, куда идти. И едва сделал несколько шагов, как наткнулся на грузного человека с багровым лицом, который стоял на краю тротуара, пошатываясь и пыхтя; вдруг, шагнув наперерез, он загородил Раймо дорогу:

— С-слушай, угости с-сигаретой!

Раймо вынул из кармана пачку сигарет и предложил незнакомцу:

— Закуривай.

— А, з-земляк! 3-здорово, друг! Я сразу д-догадал-ся. Меня зовут Валто. Ты куда направляешься? Зайдем вон туда в бар, выпьем по бутылочке пива.

Раймо взгЛянул на часы.

— Ладно, давай.

— Ты свой парень. С-слушай, я это в два счета устрою.

Когда они сели за столик, Раймо заметил, что соседи, потягивая свое пиво из высоких стаканов, смотрят на них и переглядываются. Тут же подошел официант и, не дожидаясь заказа, поставил перед ними две бутылки пива и стаканы и протянул к Раймо руку, требуя платы. Валто быстро налил себе и выпил залпом, как будто не замечая, что Раймо расплачивается.

— Где ты работаешь? — спросил он, когда официант отошел.

— У «Вольво», — ответил Раймо, глядя ему прямо в глаза. «Что это я, как глупо нарвался», — подумал он про себя. Когда Раймо выпил свою бутылку и собрался уходить, Валто протянул просительно руку:

— С-слушай, одолжи десятку, будь другом.

— У меня нет денег, чтобы раздавать в долг.

— Конечно, но я непременно верну в понедельник.

Раймо вынул из кармана десятку и бросил на стол.

— О, какой же ты славный парень!

Раймо поскорее вышел на улицу. Пройдя сотню метров в сторону центра, он увидел нужный номер дома, вошел через ворота во двор и поднялся по лестнице на второй этаж. На двери, выкрашенной в ярко-зеленый цвет, было крупно выведено черным: «Патио». Раймо открыл дверь и. чуть не стукнулся о свисающую с потолка металлическую раскоряку. Справа в нише стояли два белых велосипеда, а слева на стене висел большой плакат в поддержку борющегося Вьетнама. Кто-то играл на фисгармонии, громко отбивая ногою такт. Раймо остановился на пороге большой комнаты, заставленной и заваленной всяким хламом, и увидел Лахтела, сидящего за инструментом.

— Привет, художник!

— А, Рами! — воскликнул Лахтела, вскакивая и бросаясь к нему навстречу, как будто хотел сию же минуту показать гостю все свои сокровища, только не знал, с чего начать.

— Ну, проходи. Вот здесь мы живем — пятеро художников. Это Бёрье — шведский живописец.

Раймо поздоровался с чернобородым сухопарым шведом, потом сел на изрядно потертый плюшевый диван и, выпив глоток вина из поданной другом бутылки, Начал рассматривать комнату. У одной стены были сложены штабелем жестяные банки из-под пива, под потолком висели мотки железной проволоки, шкафы были набиты всяким хламом. Две стены были сплошь увешаны картинами, на которых краски словно старались перекричать друг друга. На столе стояла скелетообразная металлическая скульптура, повсюду были разбросаны книги.

— Смотри, вот композиция из консервных банок. Правда, хороша?

Раймо окинул взглядом висевшее на стене сооружение из жестяных банок, соединенных при помощи сварки.

— Ты понюхай, это банки от сардин, — смеясь, говорил Лахтела.

Раймо потянулся через диван, втягивая воздух носом.

— Так это же новые, неиспользованные банки. Где ты их достаешь?

— Кто ищет, тот находит. Этот письменный стол я притащил сюда с какого-то двора, где старый дом ломали. Ты пей вино-то. Мы тут с Бёрье сейчас говорили о буржуазии Гётеборга. Это ведь город судовладельцев, которые наживаются на эксплуатации колоний. Надо всеми стоят богатые владельцы пароходных компаний, потом — заводчики, издатели, бизнесмены; за ними — архитекторы и высокооплачиваемые чиновники, которые замыкаются в своем узком кругу; затем идут зажиточные чиновники и рабочая элита; следующую группу составляют низкооплачиваемые, безработные и получающие социальные пособия шведы; ниже их — рабочие-финны, а на самой низкой ступеньке — греки, югославы и итальянцы.

— Я не успел подумать обо всем городе, — сказал Раймо.

— И лучше не думать. Тогда ты не видишь своего бесправия. Никто не старается тебя обсчитать, облапошить. Тебя просто не замечают. Поначалу это нравится, живешь себе как турист. Но вскоре начинаешь чувствовать, что со шведами у тебя не получается контакта.

— Ну и плевать, лишь бы была работа и деньги платили.

— У «Вольво» работа всегда есть. Пожалуйста, можешь вкалывать сколько влезет, пока с ног не свалишься. Но как только ты перестанешь тянуть сдельщину вровень с напарниками, так и ступай себе с богом. Социал-демократы теперь ударились в теорию и все объясняют, каким образом это общество действует, вместо того чтобы ухватиться за противоречия и добиваться перемен. Скоро выборы, и они сосредоточат все свои силы на охоте за голосами буржуазии и недовольного среднего класса. Какого черта!.. Этот новый министр торговли, чтоб ему пусто было, выступал тут по телевидению и толковал о том, насколько важны финансы, и о более справедливом распределении. Что же это за распределение, когда триста тысяч шведов живут на социальное пособие, а сотни тысяч относятся к низкооплачиваемым! Почти полтора миллиона пенсионеров требуют своей доли из средств, собираемых с налогоплательщиков, а молодежь в это время отказывается идти на заводы! Конечно, здесь нужны иностранные рабочие.

— Что же этот Бёрье поселился тут вместе с вами?

— Он исключение. Он повернулся спиной к этому обществу и вот, рисует серебристые разбитые автомобили.

— Что он сказал? — спросил Раймо, прослушав длинную тираду Бёрье и не поняв в ней ни слова.

— Он говорит, что капитал, профсоюзы и социал-демократы делают все, чтобы превратить рабочих в пассивное, безвольное стадо. Портовики и рабочие Кируны иногда еще проявляют непокорность.

— Ну так ведь и в Финляндии то же самое.

— Да, конечно. Но если бы эти сто с лишним тысяч молодых рабочих, в самом расцвете сил, вместо того чтоб ехать сюда на заработки, оставались бы в Финляндии да прижали бы господ хозяев к стенке, так это послужило бы хорошим примером и для шведов. Господи ты боже мой! Послушать, с каким жаром они болтают о гонении на евреев — а ведь вот финский рабочий постоянно подвергается гонению, только это тихое, невидимое, экономическое гонение. У финских и шведских капиталистов всегда имеется под рукой послушный резерв рабочей силы, который перебрасывается через залив, как только на западе повышается спрос на товары. Да уж, «процветание», черт возьми!.. И то же самое повсюду в Европе. Толпы рабочих кочуют из страны в страну, как полчища мышей-пеструшек в полярной тундре.

— Надо же работать, ведь без работы-то жить нельзя. И ты ведь пришел на «Вольво», — перебил его Раймо.

— Мне нужно собрать немного денег, чтобы купить железа. Потом примусь опять за свое дело — фигуры мастерить. У меня весной выставка. Там уж обязательно что-нибудь да купят из моих работ, и тогда я на коне. А как останусь без гроша, снова наймусь куда-нибудь на несколько недель. Прошлый раз я работал в прачечной. Елки-палки, сколько я повидал этих лагерей рабства!

У «Вольво» я нет-нет да и суну в карман обрезки труб или прутьев — из них потом выходят хорошие вещицы. Да ты допивай вино! Тут в соседней комнате один приятель с девчонкой уединился. Это я для них играл: создавал музыкальный фон.

— Эта жидкость не шибает в голову, — сказал Раймо, потягивая из бутылки слабенькое вино.

— А дорогих водок да коньяков не напокупаешься, — проговорил Лахтела и, раскрыв блокнот, начал быстро рисовать углем человеческие фигурки.

— Поешь колбасы, — сказал он, не отрывая глаз от бумаги. — Я стянул ее в магазине самообслуживания. Должны же чертовы буржуи хоть куском колбасы поделиться с художником, верно я говорю? Раз у моей старушки машины разлетелась к черту коробка скоростей. Угадай, что я сделал? Я написал на черном холсте какой-то букет цветов и понес в автомобильный магазин. Хозяин взял картину, а я ушел от него с коробкой скоростей под мышкой. Приходится иногда пускаться во все тяжкие, — закончил Лахтела со вздохом и бросил уголек на стол.

— Тебе легко, ты говоришь по-шведски.

— Сначала это было вовсе не легко, но мне приходилось работать в таких местах, где кругом одни шведы, ну и поневоле выучился. Эти шведы даже фамилий наших не умеют выговорить толком. Я тут пытался научить одну шведскую девушку некоторым финским словам. Она знает немного по-французски. Ну так вот. Она усвоила одно крепкое словечко и теперь, как приходит, так и ляпает его вместо «здравствуйте». Возможно, она и сегодня заглянет к нам. А как-то жила у нас одна датчанка, писала маслом картинки, там, наверху, так вот, за все время она вообще не сказала нам ни слова. К ней ходил один швед, тоже молчаливый. Она и с ним, видимо, обходилась без слов.

Раймо слушал рассеянно, прикладывался к бутылке да поглядывал на фисгармонию.

— Сыграй еще что-нибудь этакое, — попросил он.

Лахтела сел за инструмент и нажал на педали.

— Слушай, это такое взбадривающее.

Раймо встал и начал невольно отбивать такт ладонью. Он видел узкое лицо Лахтела, обрамленное густой всклокоченной бородой, которая у висков соединялась с длинными, прямыми, зачесанными назад волосами.

— Да ты настоящий мастер. Почему — ты не пойдешь играть куда-нибудь на эстраду?

— Я играл в обществе «Финляндия» на танцах. Было дело. Эту фисгармонию я купил в рассрочку. Скоро ее заберут за неуплату очередных взносов. Уже предупредили. А то у меня был здесь рояль. Я сделал лишь первый взнос наличными и играл себе целый год, пока они о нем не вспомнили. Но потом пришли и забрали. Интересно было смотреть, когда они его уносили, — рассмеялся Лахтела и выпил вина из бутылки. — Эх, черт возьми, надо бы как-нибудь пойти да и выкрасить красной краской все памятники, что эти капиталисты наставили.

— Но разве в Швеции не рабочие у власти? В газетах что-то писали о рабочем правительстве. Я, правда, с трудом разбирал и не мог всего прочесть.

— Проклятье, они уже забыли, когда и видели рабочих-то! Я как-то раз попытался произнести речь в столовой «Вольво» во время обеда. Но ребята не вдохновились. Кто-то сказал, правда, что надо бы объявить забастовку. Прошлой зимой финские рабочие устроили тут бучу. Началось дело с того, что один шведский паренек, которому не исполнилось еще восемнадцати, выполнял работу взрослого за более низкую плату. Шведы видели, говорили между собой, но продолжали работать. Тогда у финнов пробудилась сознательность. Давай-ка, думают, прижмем «Вольво» как следует. И остановили конвейер. Профсоюзные боссы и мастера забегали как наскипидаренные, делали все, чтобы вернуть рабочих к конвейеру. Женщин просто за руку брали и тащили к рабочему месту.

— Кто тут будет слушать твои речи? Как только смена кончается, люди бегут со всех ног, чтобы поскорее выбраться с завода.

— Стоило бы печатать листовки, краткие и броские, и клеить их, как ярлыки, на кузова машин. Рабочие поневоле читали бы, пока машина движется по конвейеру, — сказал Лахтела.

— Да ведь рабочие на конвейере меняются каждую неделю. Вот и нас пришло сейчас тридцать человек.

— Да. Потом они пишут в газетах, что из-за этой текучки компания терпит убыток. Как бы не так! Ведь рабочие обучают новичков бесплатно и в то же время выполняют полностью свою норму. Конвейер же не пускают медленнее, хотя бы даже в каждую группу поставили по новичку. А профсоюзный комитет не имеет контакта с рабочими, настолько часто они меняются.

— Ахола и Вяйсянен уже много месяцев на заводе, но и они не знают, кто в цеху доверенное лицо рабочих.

— Это не имеет никакого значения. Что может доверенное лицо, когда по конвейеру идет сорок автомобилей в час. Рабочий прикован к своему месту, только успевай поворачиваться!

— Некогда и подумать о доверенном лице, не то что искать его.

— Но никто не стоит над душой и не подгоняет, — сказал Раймо.

— Тут это устроено иначе. В Финляндии, бывало, начальству кланялись, а потом за спиной его ругали. Здесь не надо оказывать мастерам никакого почтения. Хоть и ругнись на него, хоть к черту пошли — они на это ноль внимания. Но никакого контакта у тебя с ним быть не может. Это такие удивительные люди, скользкие, как угри!

— А тебе приходилось получать по болезни? — спросил Раймо.

— Да, я у них получал все, что только можно. Вот и теперь, как буду брать расчет, сразу же пойду к врачу и пожалуюсь на глаза. Вытаращусь вот этак и скажу, что болит, режет, мочи нет. Они не очень-то гоняют на исследования. Скорее заплатят какую-нибудь малость, чтоб отвязаться, и пошел вон.

— Ох, елки-палки, с понедельника начнется для меня работа взаправду, — проговорил Раймо.

— А ты уже отнес бумаги в налоговое управление?

— Да, мы с ребятами вместе ходили.

— Если нужно будет, я схожу с тобой как переводчик, — сказал Лахтела и поглядел на часы. — Сейчас к нам сюда придет одна компания. Тут всякий народ бывает. Ты бери, допивай это вино.

Раймо выпил из бутылки остатки вина и невольно оглянулся, услыхав шум в передней. Две молодые женщины с длинными распущенными волосами показались на пороге, из-за их спин в комнату заглядывал смуглый черноволосый парень. Лахтела воздел руки к потолку и бросился к шкафу, из которого достал несколько банок пива. Потом он обратился к гостям с шутливо-церемонным приветствием и представил им Раймо. Черноволосый парень поставил на стол большую сумку, из которой выглядывали головки винных бутылок. Раймо сидел и слушал оживленный разговор, то и дело прерываемый взрывами смеха, но едва мог разобрать отдельные слова. Лах-тела быстро переводил ему некоторые фразы, но Раймо чувствовал себя посторонним в этой компании, и, когда Лахтела сел за инструмент и начал играть, Раймо потихоньку встал и ушел. Лахтела крикнул ему вслед:

— Так ты заходи!

Небо прояснилось, и синяя полоска его была видна над узенькой улочкой. Из маленького кафе-пивнушки вышел нетвердой походкой старый господин. «А что, если мне пройтись немного по авеню, — подумал Раймо. — И надо бы все-таки купить бутылку крепкого, чтоб выпить в бараке». На другой стороне широкой улицы несколько ребят и девушек стояли перед кинотеатром. Негр лениво прохаживался с белой девушкой. Время от времени навстречу попадались небольшие группы темноволосых мужчин. «Они разговаривают руками. Должно быть, югославы или итальянцы». Найдя на краю сквера свободную скамейку, Раймо сел и стал смотреть на улицу, по которой проносились машины. «Как-то там дома? Надо бы написать им, сообщить свой здешний адрес. Нет, черт возьми, сегодня уже пора спать», — подумал Раймо, потягиваясь, встал и пошел к трамвайной остановке.

Подходя к своему бараку, он услышал грохот и крики. «О господи, что там творится?..» В коридоре он увидел Пелтола, колотившего кулаками в дверь угловой комнаты.

— Открой, гад, у тебя же осталась еще бутылка!

— Проваливай ко всем чертям! — кричали из-за двери.

Войдя к себе, Раймо заперся и с минуту стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы. В коридоре продолжалось буйство, потом вдруг что-то глухо шмякнулось, и наступила тишина. Раймо приоткрыл дверь и поглядел в щелку. Пелтола, отлетев к противоположной стене, сидел там, как будто пополам переломленный. Защелкнув замок, Раймо уныло сел на кровать, не зная, что делать. Достал из шкафа банку пива и стал медленно пить, глядя в окно на пустой двор, за которым была стена и крыша другого такого же барака.

Прошла неделя, и наступила следующая суббота, а Раймо все еще не мог собраться с духом и написать письмо домой. Вскочив с постели, он сполоснул холодной водой лицо, поставил кофейник на плитку и оделся. Надел белую водолазку и брюки от костюма. В воскресенье Раймо ездил к братьям Кеттунен, но никого не застал дома. «Может, сегодня они уже вернулись?» — подумал Раймо, и в это время Пелтола просунул в дверь свое багровое с похмелья лицо.

— Нет ли у тебя взаймы баночки пива?

— Нет, я вчера не ходил в лавку. Кофе выпьешь?

— Нет, черт, нутро не принимает. Надо пойти купить… Куда это все нынче провалились? — Пелтола постоял еще с минуту в дверях, пыхтя и как будто собираясь еще что-то сказать, но потом ушел.

Выпив кофе, Раймо взял пачку бумаги для писем и, пристроившись на углу стола, начал писать:

Перечитав письмо дважды, Раймо заклеил конверт и пошел на почту. Сентябрьское солнце ласково светило с безоблачного неба. За бараками на скалистом гранитном бугре собралась мужская компания. Сидели на корточках, плотным кружком. «Ребята играют в карты», — подумал Раймо и подошел ближе.

— Еще и еще подходят земляки.

— Здесь как будто филиал финского клуба, — заметил кто-то.

Пелтола сходил в лавочку и теперь карабкался на скалу с пивными банками во всех карманах.

— Ком хит, друг любезный! — рассмеялся Хейккинен.

— Хейккинен уже заговорил по-шведски?

— Ну а как же!

— Большой кон?

— Одни сотенные.

— Подумаешь! Что для нас сотня?

— Бей-ты эту трефовую шлюху!

— Дай глотнуть пива.

— Ну, теперь он заважничал, как пробст Хумппила.

— Десятка, черт…

— И откуда у него берется?

— Фу ты, дьявол, очко!

— Ох, зараза, как солнце лупит в глаза.

— Пускай светит, оно здесь не часто нас балует.

— Так. Подкинь еще.

— Опять мне манна небесная, братцы!

— Ну ты и задаешься, когда выигрываешь.

— А разве нельзя? Только с выигрыша и живем, ребята.

Раймо двинулся дальше. Отправив письмо, он купил в лавочке, съестного на воскресенье. Вернувшись в барак, пересчитал деньги, отложил несколько десяток в бумажник, а остальные спрятал в шкаф, под белье. «Конечно же, денег хватит и на то, чтобы раз-другой выпить пива», — думал Раймо, отправляясь в город. «Схожу к братьям Кеттунен, а если не застану их дома, так загляну опять к Лахтела». Раймо вышел к вокзальной площади и пошел по знакомой улице. «Пиво-то всюду одинаковое», — подумал он и зашел в тот же кабачок, где в прошлый раз угощал пивом незнакомого финна. «Вот он, опять тут сидит, сволочь. Ну и пусть сидит». Раймо сделал вид, что не заметил его. Заказал себе пива и, закурив, стал смотреть в окно. «А теперь он идет сюда».

— Угости сигаретой. Не узнаешь? Ты же свой парень.

— Ведь тебе же не сигарета нужна, — недовольно сказал Раймо.

— Ну неужели ты за такой короткий срок стал свенссоном[4] черт возьми?

— При чем тут свенссон?

— Кто сигарету жалеет — это свенссоны.

— Сигареты ведь не бесплатные.

— Если не угостись, ты не финн.

— Да что ты пристал? — повысил голос Раймо, начиная сердиться.

— Слушай, черт возьми, не будем шуметь, ведь завтра праздник.

— Лучше верни прежний долг.

— Это десятку, что ли?

— И десятка тоже деньги, особенно перед получкой.

— Я-то знаю, что значит получка!

— Врешь, ходишь да клянчишь социальное пособие.

— Нет, черт побери, не хожу. Это ты скверно сказал.

— Почему не работаешь?

— Елки-палки, ты этих дел не понимаешь.

— Да-да, но все-таки шел бы ты работать.

— Я работал почти десять лет и налоги платил.

— Зачем же теперь побираешься?

— Ах-ах-ах! Тебя зло берет, что ты по собственной глупости надрываешься у конвейера.

Раймо поднял стакан так, словно хотел швырнуть им.

— Ну-ну, давай бей.

— Совестно и ударить такого слабака.

— Да ты-то что об себе воображаешь?

— Я приехал сюда работать, а не деньги раздавать.

— Работать, ну еще бы! А имеет ли смысл работать?

— Надо ведь жить.

— Я вот, видишь, живу. Никто меня жизни не лишил.

— И даже брюхо растет.

— А тебе завидно?

— Зря я с тобой говорю. Иди-ка за свой стол.

— Сказать, отчего ты злишься?

— Ну скажи.

— Смотри, как ты попал пальцем в небо. Я работал на совесть, можешь быть уверен, но потом подумал: а на кой ляд все это нужно? А тебя зло берет, потому что ты сам еще не понял, что напрасно работаешь на этих чертовых заводах. И мне читаешь нотации.

— Этак каждый может начать попрошайничать.

— Ну, конечно. Пожалуйста, сделай одолжение! Здесь человека не убивают и голодом не морят. У меня есть и шведы приятели. Вон тот в углу, например, что играет на гитаре.

— Ну и ступай, проси у него милостыню.

— И пойду. И наверняка не прогадаю. А ты себе вкалывай на заводе. Но запомни мое слово: каждый, кто хоть на минуту задумается, начнет пить и станет завсегдатаем вокзальной площади. Подожди, и ты еще туда же придешь.

— Да пропади ты пропадом, — в сердцах воскликнул Раймо, допил свой стакан и вышел на улицу. «За мной потащился, пиявка, или там остался? У него глаза все время бегали. Стоило ли кричать на него? Он, пожалуй, этого-то и хотел». Раймо шел, все удаляясь от места неприятной встречи, и постепенно перестал думать о ней. Солнце ласково пригревало, заставляя щурить глаза. Вон уже мост недалеко. Может, надо было купить бутылку водки и сказать, что это, мол, с парохода?

Вилле сидел в кресле и в восторге хлопал себя ладонями по коленям, предлагал закурить.

— Пришел, черт тебя побери! Hy, как там живется-можется?

— Да ничего.

— Устроился на работу?

— Да, там места есть.

— А мы приехали из Уддевалла только сегодня утром. Не нашлось ни одного трезвого человека, чтоб вести машину.

— A Maca где? — спросил Раймо.

— Он пошел с Юулиской проветриться. Они с утра тут резвились.

— Я заходил в прошлое воскресенье.

— А мы в субботу и воскресенье работали. Ты в бараке устроился?

— В бараке.

— В каком?

— В «Б».

— Там этот Пелтола живет еще?

— Живет.

— Так. Вот ты и в Швеции! Ну и выпьем же мы теперь, черт побери!

— У меня уже и водка-то кончилась, что на пароходе купил.

— Водка здесь не проблема.

— Я заходил пиво пить, тут, возле вокзала.

— Ты ведь мог бы и у нас жить. Юулиска все-таки обслуживает, ведет хозяйство.

— Слишком дорого ей надо платить.

— Почему же иногда и не приласкать старушку? От тебя не убудет, а ей приятно.

— Да и далеко ездить отсюда. Поначалу-то работа на заводе очень изнуряет. Насилу до барака добредешь и весь вечер лежишь в лежку.

— Куда же этот Maca водку спрятал? — бормотал себе под нос Вилле, шаря в кладовке.

Раймо взял со стола финский иллюстрированный журнал и стал рассматривать картинки.

— Ты уже поступил на курсы шведского языка?

— Нет еще.

Вилле нашел наконец бутылку «Коскенкорвы» и налил две стопки.

— Выпей на затравку.

Раймо выпил, наморщив лоб, и, вытирая губы, сказал:

— Что-то и водка не идет, горчит как-то.

— А ты не смакуй, глуши разом.

— Как ваш «вольво» после той аварии?

— Мы его уже сменили. Тогда его здорово покарежило.

— Maca, наверно, засел где-нибудь' в пивной, — сказал Раймо, отбросив журнал.

— Если он зашел в кабак, то это надолго. Он обычно ходит с Юулиской в Лиссеберг пиво пить. Там они и на карусели покатаются и вообще погуляют. Когда неделями вкалываешь как проклятый, так в воскресенье хочется повалять дурака. На, возьми, пей до дна. Ты, наверно, по дому скучаешь?

— Да что мне там делать? Без работы пришлось бы околачиваться…

— Да уж конечно. Всякими грошовыми заработками перебиваться. По мне, так совершенно все равно, где жить, лишь бы работа была и платили как следует.

Ну, ты смотри, если водка не идет, так оставим ее. Давай поедем в город! Ты, черт возьми, не сникай. Поехали в Бурое к девочкам?

— А ты не боишься ехать после того, как выпил?

— Пустяки, город же совсем пустой в это время. Попадаются только пьяные да туристы. Господа шведы все укатили на дачи, к морю.

— Но полицейские-то остались.

— А! Пожевать кофейных зерен, и все.

Раймо поглядел из окна на улицу.

— А где ваша машина?

— Там, за углом, — мотнул головой Вилле, надевая куртку.

На лестнице Вилле заговорил по-шведски с каким-то стариком, видимо соседом. Потом он поспешил к машине и, обойдя ее с другой стороны, отпер дверцу. Раймо сел рядом с ним.

— Вот такая старая телега у нас теперь.

— Вид у нее совсем новый.

— Поедем по этой Портовой улице, а дальше через центр.

— Езжай как хочешь. Я ведь этих улиц не знаю.

— Теперь легко стало. ездить, как ввели правостороннее движение.

Раймо поглядел на торчащие из-за складских зданий мачты кораблей.

— Это и есть порт?

— Да, на этом берегу реки сплошные причалы. Вон оттуда отправляются паромы в Данию. Ох, мы и чадили во время этих рейсов! Какая досада, что потом на паромах перестали продавать вино.

— Мне кажется, тут и пиво очень дорогое. В Финляндии чуть ли не вдвое дешевле.

— Зато ведь и заработки здесь другие. Ах, зараза швед, как же он едет! Не смотрит, хоть у меня на заднем стекле специально плакатик наклеен: «Не толкни!» Ну погоди, я тебя проучу. Будешь знать, как с нашим братом дело иметь. Будешь нас объезжать как миленький. Как-то раз один швед пожаловался полицейскому, что финны сделали царапину на крыле его машины. А полицейский ему говорит: «Благодари бога, что так обошлось. Саданут финкой под ребра, так уж краска царапину не прикроет».

— Дались им эти финны!

— Теперь уже они о финнах не поминают, теперь говорят про югославов.

— У наших я редко видел финский нож. В армии один лейтенант полдня читал мне нотацию за то, что у меня не было финки. Проводили учения на местности, и я попал в дозор вместе с ним. Ну вот, мы сидели, затаившись, а он вдруг и спрашивает, есть ли у меня финский нож. Потом начал строгать палочку и долго мне выговаривал и все толковал о том, что есть финка для бойца: дескать, какой же вы финский солдат, если у вас даже финского ножа нет?

— Эти шведы здесь часто ругают финнов почем зря, но иной раз и хвалят. Прошлой зимой был случай. Финский лесоруб напоролся грудью на пилу и страшно поранился. Так в газетах писали, что, дескать, мужественный финский рабочий, истекая кровью, вышел из лесу на дорогу к телефонной будке и сам вызвал «скорую помощь».

— Не гони так машину, ну тебя к черту.

— Эта улица одностороннего движения, пусть «амазонка» покажет свою прыть.

Раймо посмотрел на спидометр и вдруг, заметив вынырнувший из-за поворота трамвай, обеими руками вцепился в сиденье.

— Что, испугался?

— Да, конечно, страшно.

— А вообще-то шведы наших не уважают. Они сразу говорят: вон, мол, опять какой-то финн прется на своей старой развалине. Когда у нас был тот «вольво», мы наклеили на заднее стекло финский флажок и мчались по авеню чертом, всех обгоняли. Вон там Вокзальная площадь, — сказал Вилле, показав влево. — Там всегда околачиваются финские «стрелки».

— Я одному как-то дал десятку.

— Только начни им деньги раздавать, так от них и не отвяжешься. Другое дело, если парень действительно попал в трудное положение и его выручить надо.

Раймо курил одну сигарету за другой, то слушая разговоры Вилле, то погружаясь в какое-то полузабытье. Когда показался мост, он ткнул в пепельницу окурок и заглянул Вилле в лицо:

— Ты можешь подбросить меня к бараку?

— Куда тебе спешить? Покатаемся немного по городу, а потом махнем к нам водку пить.

— Мне не хочется пить.

— Да ты не гляди так мрачно, может, и Маса уже вернулся домой.

— Устал я что-то.

— А ты бывал у девочек?

— Да-а, — соврал Раймо и тоскливо взглянул на город, раскинувшийся за мостом.

Выйдя у барака, Раймо захлопнул дверцу машины так поспешно, точно боялся застыть на месте и превратиться в соляной столб. Он все же улыбнулся Вилле на прощанье и, повернувшись, пошел прямо в свою комнату. Он опустился на стул с видом пресыщенности и отвращения, и только пальцы его нервно шевелились, как будто он хотел заткнуть ими уши, чтобы не слышать ничего, не думать ни о чем и, погрузившись в молчание, забыть о времени, текущем впустую.

Уже стемнело, когда Саарела в один субботний вечер поставил машину на стоянке у танцплощадки на окраине Буроса. Раймо поглядел на Хейккинена и Ниеминена.

— Я, хоть убей, ничего не помню о прошлой поездке в Бурое.

— Не удивительно. Ведь ты лежал в машине пьяный, как поросенок, — засмеялся Саарела.

Хейккинен посмотрелся в зеркало над ветровым стеклом, поправляя прическу.

— Нет, ребята, разве можно к девочкам в таком виде? Надо быть хоть немножечко в ударе. Интересно, что за танцы тут будут. А то как начнут крутить заезженные пластинки.

— Здесь финский дансинг. Прошлый раз собралось больше тысячи человек. И сегодня наверняка будет народ. Тапани Канса будет петь, — сказал Саарела и вдруг бросился обнимать Вяйсянена.

— Ой, не души так, ну тебя, выдавишь все выпитое! — смеясь, вырывался Вяйсянен.

Выбравшись из машины, они стали оправлять на себе пиджаки.

— Куда спрятать ключи, чтобы спьяну можно было найти?

— Лучше всего не запирать машину совсем. Если мы ночью, пьяные, начнем ее отпирать, ключ не повернется, и тогда кто-нибудь сообразит, что раз не отпирается, значит, она и не заперта — предложил Вяйсянен, посмеиваясь.

— Ну, это ты анекдоты рассказываешь, — проворчал Ниеминен.

Раймо отметил, что Вяйсянен всегда смеется и шутит, когда выпьет. У конвейера он молчаливый.

— Еще часа два до начала, посидим вон там, на лужайке, — предложил Саарела.

Раймо сел на траву, присыпанную желтыми опавшими листьями.

— Сядем под березою да поговорим, пока тверезые, — продолжал балагурить Вяйсянен.

— Ты себе калякай, а я пока что душу согрею, — сказал Саарела, взял у Хейккинена бутылку и стал пить жадными глотками.

— Ты смотри, он пьет с дальним прицелом.

— Пейте, братцы!

— А что это Рами молчаливый какой-то?

— Ему все Анья мерещится, — подковырнул Ниеминен.

— Какая, к черту, Анья?

— Ну, брось! Неужели ты и впрямь был настолько не в себе, что не помнишь ту поездку? Мы заехали на фабрику за женщинами. И эта Анья всю дорогу пыталась тебя разбудить. Вяйсянен еще смеялся, мол, смотрите, какой обольститель этот Рами, он даже сонный покорил женское сердце.

Раймо сидел, прислонясь к стволу березы, и теребил в зубах травинку. Он спросил:

— Какая она хоть из себя?

— Такая светло-русая, милая девушка. Когда ребята попробовали к ней приставать, она на них так посмотрела, что они сразу же отчалили.

— А где это Ахола пропадает? Давно его не видно, — спросил Хейккинен.

— Он приударил за одной финской медсестрой да и втюрился всерьез.

— У него ведь были шведки? Говорят, они хороши…

— Вамп-женщины…

— Но шведские парни охотятся за финскими женщинами, — заметил Саарела. — Тут была одна девушка, активно участвовала в работе общества «Суоми». Вышла замуж за шведа и сразу общественную работу побоку.

— Конечно, на кой черт ей теперь земляки, когда свой швед к телу ближе! — фыркнул Хейккинен.

— Да она бы, может, и не бросила, но швед потребовал.

Раймо молча слушал их разговоры, потом встал и пошел на стоянку машин, где было светло. Оглянулся и посмотрел на ребят. Вон они, там, под березой, сидят, размахивают руками. Возню затеяли. Борются. Хейккинен упал, а Ниеминен стоит над ним. Машины стали прибывать одна за другой. Раймо вернулся к своим, отхлебнул из бутылки и сказал:

— Пора, ребята. Прифорситесь да и айда!

Саарела собрал бутылки в сетку, и они пошли к машине, громко разговаривая и похлопывая себя по карманам. Спрятали бутылки под сиденье и направились к кассе.

— Дьявольски дорогие билеты, двенадцать крон!.. — ворчал Саарела.

— Зато главный товар получишь дешево, — утешил его Хейккинен.

Раймо быстро взбежал на второй этаж и заглянул в раскрытые двери танцевального зала. Зал был длинный, одну сторону его занимали столики, за которыми сидели мужчины с кружками пива. Стайка девушек жалась в углу возле двери. Ниеминен подошел тихонько к Раймо и шепнул на ухо:

— Хороши милашки!

— Танцуют шерочка с машерочкой, — заметил Раймо.

— В начале вечера всегда так. Парни раскачиваются только часам к десяти.

— Ужасно скучная картина.

— Пойдем закажем пива.

Получив у стойки бара по кружке пива, они сели за свободный столик.

— Господи, что это за бурда? — поморщился Раймо.

— Это такой сорт — называется первый номер.

— Неужели здесь нет ничего получше?

— Смотри, Рами, вон там Анья танцует в паре с той брюнеточкой.

— Это и есть Анья?

Раймо огляделся кругом. Мужчины ходили взад-вперед между столами. Ниеминен дернул Раймо за рукав:

— Неужели не видишь? Вон она смотрит сюда, на нас. А теперь повернулась и уходит. Поди же, черт возьми, пригласи ее, пока совсем не ушла!

Раймо допил свое пиво и пошел через зал к дверям, протискался сквозь толпу девушек, разыскал Аныо и тронул ее за руку.

— А, это ты… — оглянулась она. — Все-таки пришел на танцы.

— Разве мы уговаривались? Я не помню.

— Ясно. Ты был пьян в стельку.

— Я не был пьян, просто очень устал.

— Ах, скажите! Устал! — усмехнулась Анья.

— А ты бываешь здесь каждую субботу? — спросил Раймо.

— Куда ж еще ходить? На Фабриксгатан все так перепиваются, что просто ужас.

— Что, этот Тапани Канса уже пел сегодня?

— Нет еще.

Когда танец окончился, Раймо прижал девушку к себе и коснулся губами ее щеки. Так они простояли посреди зала еще несколько секунд. Потом он отвел ее к дверям.

Саарела и Хейккинен сидели за столиком.

— Раймо запродался, — сказал Хейккинен, подмигивая.

— Пей пиво и помалкивай.

— О господи, ты смотри, и грек пришел на нашу финскую танцульку!

— А они, между прочим, охотнее учат финский язык, чем шведский.

— Ой, как девушка шлепнулась на пол!

— Она совершенно пьяная.

Раймо три танца протанцевал с разными девушками, машинально лавируя по залу и делая вид, будто не замечает Анью, но, когда на эстраду вышел Тапани Канса, Раймо издали кивнул Анье и пригласил ее. Многие девушки обступили эстраду, глядя как завороженные на темноволосого певца в светло-голубом концертном костюме.

— Хоть бы он спел «Всякий миг о тебе я мечтаю, о милая…» — прошептала Анья.

— Хорошо поет, — сказал Раймо, ведя в танце так, чтобы обоим можно было все время смотреть на эстраду. — Только, по-моему, они играют слишком громко. Невозможно разговаривать.

— Надо шептать в ухо.

— В какое?

— В ухо девушки.

Раймо наклонился к ее ушку и поцеловал.

— Вот так шепнул. Что-что? Я не расслышала, — улыбнулась Анья.

Саарела, танцуя, поравнялся с ними и крикнул Раймо:

— Ну как?

— Я смотрю, здесь почти все танцуют с каменными лицами, — сказал Раймо, наклоняясь к партнерше. — В Финляндии на танцах бывает веселее.

— Здесь никто не знает друг друга.

— Пойдем сядем за столик, — предложил Раймо.

Едва они уселись, Вяйсянен, танцуя, подвел к ним свою партнершу — высокую узколицую девушку. Продолжая танцевать, девушка взяла у Аньи сигарету и окинула ее с ног до головы критическим взглядом.

— Где ты купила этот костюм?

— На площади, рядом с автобусной станцией.

— Шикарный. Мне нужен брючный костюм.

— И на что девушкам столько нарядов? — засмеялся Вяйсянен.

— Бе-э-э! — сказала девушка, и они удалились, танцуя.

— Она раньше участвовала в драмкружке общества «Суоми», — сказала Анья.

— Что вы там играли?

— Всякие развлекательные пьески.

— Ты уже долго здесь?

— Немногим больше года.

— Научилась говорить по-шведски?

— Только самые ходовые слова. Я хожу на курсы раз в неделю.

— А что же, шведские парни не научили?

— Они все воображалы ужасные. Я была с одним парнем некоторое время. Но он до того ревнив, что даже в туалет меня не отпускал, всюду караулил. И однажды он меня ударил так, что губу разбил.

— Ударил, — повторил Раймо и поежился, как будто увидел перед собой этого шведского драчуна.

— Он был просто ненормальный какой-то. Я перестала встречаться с ним.

— Что это Саарела делает мне знаки? — сказал Раймо. Он взял Аныо под руку, и они направились к столику Саарела.

— Что-то не пляшется больше старику без выпивки. Пойдем посидим в машине?

Анья стиснула локоть Раймо.

— Не уходи. Потанцуем еще, хоть два-три танца.

— А как мы уедем отсюда?

— На автобусе.

Раймо бросился за Саарела. Догнал его в дверях.

— Где встретимся завтра?

— Приходи к Хедвисборгскому киоску.

Раймо и Анья потанцевали еще три или четыре танца, постояли немного в сторонке, прижавшись друг к дружке, потом, заглянув наскоро в киоски на площади, побежали на автобус.

Доставая из сумочки ключ от квартиры, Анья при-, слушалась.

— А вдруг Ээва привела сюда своего парня?

Отперев дверь, Анья осторожно заглянула в комнату, тут же вернулась и бросилась Раймо на шею:

— Никого нет! Можно побыть вдвоем.

Сняв пиджак и ботинки, Раймо сел в зеленое кресло и огляделся. «Точно такая же комнатка, как у тех девушек из магазина в Коувола», — подумал он. Две кровати, стол, пара стульев и комодик. Над ним зеркало, а по сторонам открытки с цветами.

— Хочешь бутерброд?

— Если есть.

Анья вышла в крохотную кухоньку, напевая какой-то шлягер. Раймо, неслышно подкравшись, обнял ее сзади. Она выгнула спину и замерла, прижавшись затылком к его плечу. Потом повернулась к нему боком и спрятала лицо у него на груди. Когда он отпустил ее, она уронила нож, и Раймо, нагнувшись за ним, как бы невзначай погладил ее ногу. Анья топнула и сказала: -

— Ну, дай же нож.

— Я дам тебе все, что ты захочешь, — сказал он, поднявшись, и, заглянув ей в глаза, спросил шепотом: — А ты?

— А как же гётеборгские девушки?

— Там нет девушек.

— Не верю. Достань из холодильника пиво.

Раймо поставил пиво на стол и прошелся по комнате. Увидел лежащие на комоде книги.

— Откуда у тебя финские книги?

— Я беру в городской библиотеке.

— А чем вы занимаетесь в обществе «Суоми»?

— Там есть разные кружки. Кружок филателистов, фотокружок. Есть и спортивная секция и даже секция кинолюбителей. В правлении сидят занудливые старики. Однажды на каком-то собрании они несколько часов препирались о том, кого выбрать председателем, и только потом началось самое собрание.

— Здесь, Должно быть, много финнов.

— Говорят, около десяти тысяч. Но на собраниях общества «Суоми» бывает лишь десять-двадцать человек. Люди собираются только на танцы. На постановки еще, конечно, приходят, особенно если из Финляндии приедет какой-нибудь театр.

— О гётеборгском обществе «Суоми» я ни от кого не слышал ни слова.

— А на «Вольво» есть женщины-работницы?

— Есть немного, на легких операциях. Недалеко от меня на конвейере стоят двое.

— Что, если и мне попроситься?

— Сейчас, я слышал, женщин не берут.

— Съешь еще бутерброд, — сказала Анья и включила радио.

Раймо допил остатки пива из жестяной банки, схватив Анью в охапку, закружил по комнате, опустил на кровать. Погасил свет и лег рядом, с замиранием сердца слушая горячее дыхание девушки.

Рабочие сборочного цеха молча становились в очередь к раздатчицам, молча получали свои порции и так же молча отходили, безликие в своих одинаковых спецовках, быстро и беззвучно растекаясь во все стороны, пока вся громадная столовая не заполнилась до последнего столика, и тогда по залу понесся смутный гул, в котором стук посуды и шарканье быстро работающих ложек явно преобладали над человеческими голосами. Это унылое безмолвие было особенно характерно для понедельника.

Раймо сидел у окна. Сквозь серую завесу моросящего дождя он видел зеленые крыши бараков, мокрые гранитные бугры и уродливые карликовые сосны. А в мыслях у него была Анья. Всю обратную дорогу Раймо был молчалив, хотя товарищи подковыривали его: «Ишь ты, высосала парня начисто! Бедняга едва языком ворочает». Раз-другой Раймо попытался рассмеяться над их грубыми шутками, чтоб отстали, но смех получался деланный, вымученный. Перед глазами у него все время была Анья, ее лицо, ее улыбка. И ему хотелось говорить совсем другие слова. Даже хмель с него как рукой сняло, и на душе было легко и сладко.

«Если бы Лахтела устроил дело с квартирой, можно было бы попросить Анью, чтобы приезжала ко мне в Гётеборг», — думал Раймо, подбирая ножом с тарелки остатки соуса, и вдруг заметил, что у него даже во время еды руки судорожно напряжены, как на работе у конвейера.

За соседним столом трое финнов переглядывались и хмыкали, видимо вспоминая пьяные похождения двух свободных дней. Раймо взглянул на дородного мужчину, сидевшего напротив, и хотел было сказать ему что-нибудь. Но когда тот поднял глаза, Раймо отвернулся. Слова не шли на язык. Иной раз люди разговаривают впустую, бесцельно, чтобы только не молчать, хотя друг друга не знают и, поговорив, не становятся знакомыми. Надо было сесть за стол с Ярвиненом, подумал Раймо.

Однажды Раймо опоздал на автобус и попробовал голосовать у стоянки машин: не подбросит ли кто-нибудь в город по пути. Ярвинен остановил машину и подобрал его. По дороге он разговорился, стал рассказывать Раймо о своей жизни, как близкому другу, пригласил заходить в гости. Он пробыл в Швеции уже пять лет. Раймо подумал, что вот и осень проходит, а он все еще чувствует себя здесь чужаком. Но сначала хоть было интересно, а теперь уже чувство такое, будто день за днем толчешь воду в ступе. Утром вскакиваешь, бежишь на работу, не успеваешь ни о чем подумать, торопишься пройти вместе с другими в ворота, проштемпелевать карточку, выкурить сигарету перед пуском конвейера, а потом начинаешь вертеться как белка в колесе — одни и те же осточертевшие движения — до кофейного перерыва, потом следующие два часа ждешь обеденного перерыва и потом уже до конца дня вкалываешь как заведенный, до той секунды, когда конвейер останавливается и все бросаются в проходную, к часам.

Вяйсянен сидел на ящике и украдкой курил, пряча сигарету в руке. Кивнув головой, сказал Раймо:

— Давай берись, эта машина твоя.

— Ах, черт, четырехдверная!.. — выругался Раймо, почесал в затылке, взял шприц и промазал клеем стекла задней двери. Молодая девушка вытерла лишний клей и шлепнула накладки на место. Раймо вставил заднюю накладку под резину, но тут заметил, что накладка бракованная, сорвал и бросил вниз. Пришлось поторопиться, но успел все-таки взять новую накладку и установить ее, пока машина не ушла еще слишком далеко.

Вяйсянен надел на шприц новый носик и заточил кончик напильником.

— Теперь втыкать легко.

— Уж ты у нас такой мастер… — проворчал Раймо.

Управившись с нормой, он сел на ящик и стал разглядывать свои руки. Кожа на них так огрубела, как будто надеты перчатки. Что этот югослав там опять подмигивает? Он всегда делает какие-то знаки руками и приговаривает: «Добра, добра». Мысль угасла, едва родившись, как будто тело, руки и их бесконечно повторяющиеся движения подавляли самую способность размышлять. Раймо машинально поднялся и подумал, как бы приказывая себе, что надо снова взяться за дело и затянуть болт.

После смены Раймо зашел в лавочку купить хлеба, кефира и колбасы и подумал, что со следующей получки надо непременно выслать деньги домой. В бараке его ждало письмо. Пелтола вышел в коридор, пошатываясь на широко расставленных ногах и потирая согнутую поясницу. Увидев письмо в руках Раймо, воскликнул:

— Это тебе девушки из Финляндии письма шлют?

Раймо как будто не расслышал. Свернув письмо трубочкой, он прошел к себе в комнату, запер дверь и тогда вскрыл конверт.

Раймо отложил письмо и сел на кровать, бессильно опустив руки. Потом лег, вытянувшись и глядя в потолок, стиснув зубы, как от физической боли, боясь пошевельнуться. Закрыл лицо руками и так пролежал весь вечер.

Два дня Раймо не говорил ни с кем, ходил на работу, а вечерами лежал у себя запершись и даже не вставал отворить, если в дверь стучали. У конвейера он загонял себя без надобности до полного изнурения, как будто старался забыть и не думать о том, что творится дома. На третий день он сказал за обедом Вяйсянену, что, мол, отец, старый черт, начал пьянствовать. Но Вяйсянен лишь усмехнулся и покачал головой.

Вечером Раймо некоторое время смотрел телевизор в холле и слушал разговоры соседей. Кто-то прочел в журнале «Хюмю» о том, что финских рабочих собираются к рождеству вернуть домой. Журнал объявил сбор средств, чтобы оплатить проезд тем, что пожелает вернуться, а чиновники из отдела трудоустройства обещали обеспечить всех работой. Инициативу журнала поддерживали некоторые депутаты и министры. Присутствующие высказывались так и этак. Одни хотели тут же написать в редакцию о своем желании вернуться, другие же подняли все это на смех: пустой треп и демагогия! Конечно же, они не смогут найти работу для всех, а лишь для немногих.