Окаянный финн

— Лучше бы они придумали что-нибудь, чтобы новые тысячи рабочих не бежали из Финляндии. Вот на это бы и тратили свою чертову милостыню! Ведь за полгода свыше тридцати тысяч человек пересекли залив в поисках заработка! Если вся эта масса хлынет обратно, тут сбором средств не поможешь, — разъяснял Хейккинен.

Раймо не участвовал в разговоре, стараясь собраться с мыслями. Он сел писать письмо и подумал, что может быть, все это не так уж и страшно. Мать, возможно, преувеличивает, оно и понятно, ведь надоедает, когда приходится экономить каждую марку, и хочется уж лучше самой зарабатывать. Но потом Раймо вспомнил, как отец пять лет назад начал выпивать по праздникам да так втянулся, что потом и в будни ходил под хмельком. Может, она и могла бы тут устроиться, но легко сказать — бросить дом и пуститься в такой путь! Раймо подумал, что ему теперь никак нельзя транжирить деньги, они нужны там, дома. Не удивительно, что Калле не купил себе ничего, кроме трех пар кальсон, все деньги уйдут на вино да на табак, только пусти. В субботу надо съездить в Бурое.

В пятницу вечером Раймо уже было собрался к братьям Кеттунен, как вдруг появился Лахтела на своей машине и, постучав со двора в окно, крикнул:

— Собирайся, поехали!

— Куда?

— Да я снял для тебя комнату.

— Где?

— Километрах в трех отсюда.

— Мы что, поедем смотреть?

— Чего там смотреть? Только сложить манатки и переехать.

— Так надо, наверно, заявить в контору.

— А, ерунда! В понедельник зайдешь и скажешь, что ты выехал. Распростишься с этой хибарой. Черт возьми, мусорные бачки держат перед самым крыльцом!..

Раймо бросился в комнату, выгрузил вещи из шкафа и попихал кое-как в чемодан; остальное, что не вошло, рассовал в бумажные сумки. Запер дверь и выбежал во двор, крикнув на ходу соседям, стоявшим в коридоре:

— Всего, я переезжаю!

Лахтела помчался так, что шины визжали на поворотах, через район новых многоэтажных домов к маячившим на окраине деревянным стандартным домикам. Попыхивал трубкой и бранился.

— Это черт знает что, профсоюзный комитет даже не требует, чтобы рабочим дали приличное жилье!

— А сколько там платить за комнату? — спросил Раймо.

— Вроде сто двадцать крон. Там жила финская девушка, все устроила, обставила комнатку хорошо. Хозяин дома художник. На нижнем этаже живут югослав и двое шведов, на втором — какая-то темная компания, а эта твоя комната — на третьем этаже. Посредине живут две финские девушки, а в другом конце — шведский алкаш. Комната дешевая. На сотню дешевле твоего барака. Вон тот дом, видишь, где прачечная-экспресс в подвале.

Лахтела въехал во двор. На крыльце маленький плотный мужчина в рабочем комбинезоне красил дверной косяк.

— Вот как раз и Андерссон.

Раймо вытащил из машины свой чемодан и сумки и беспомощно стоял перед крыльцом, морща губы от волнения, пока не сумел внятно произнести «гуд даг». Андерссон взглянул на него прищурясь и, кивнув головой, пошел вперед, объясняя что-то на ходу. Раймо, не понимая ни единого слова, поднялся за ним на третий этаж и смотрел, как Андерссон отцепил ключ от связки и отпер дверь. Лахтела кивнул на соседнюю дверь:

— Девочки за стеной.

— Какие девочки? — переспросил Раймо, не сразу поняв, о чем речь. Он поставил чемодан и оглядел комнату, почесывая пятерней щеки. Железная кровать, стол, кресло, умывальник в углу и желтые обои. Под потолком выцветший картонный абажур в крапинку, такие же занавески на окне. Обстановка досталась ему как бы в подарок. Андерссон ходил, показывая комнату, открыл маленькую дверь кладовки и показал электроплитку.

— А как насчет платы? Когда ему нужно деньги платить? — спросил Раймо у Лахтела.

Андерссон смерил Раймо взглядом и стал объяснять что-то, вытирая руки о штаны. Лахтела перевел:

— Заплати сейчас, а потом будешь платить в начале каждого месяца. У тебя деньги с собой?

— Да, — сказал Раймо, доставая бумажник и отсчитывая десятки. Андерссон сунул деньги в нагрудный карман своего комбинезона.

— Что он еще сказал? — спросил Раймо.

— В подвале дома находится прачечная. Если в холодную погоду в комнате будет недостаточно тепло, так стоит только им сказать, они пустят побольше горячей воды. Да, и уборная там, в подвале.

Андерссон откланялся в дверях и пошел вниз. Раймо сел и закурил сигарету.

— Как отсюда добраться в город?

Лахтела выглянул в окно.

— Вот смотри. Пройдешь прямо по этой дороге километра два и выйдешь к трамваю. Проедешь одну остановку и пересядешь на автобус, который идет к «Вольво».

Раймо хотел было открыть чемодан, но Лахтела предложил:

— Тебе нужно в город? Поехали.

— Я только повешу одежду в шкаф.

— Оставь, успеешь потом.

Они вышли. Раймо еще раз окинул комнату взглядом, запер дверь и сбежал по лестнице вниз.

— Как ты нашел эту квартиру? — спросил он, садясь в машину.

— Девушка, которая жила здесь, переехала к одному парню, моему знакомому. Он-то мне и рассказал, что вот, мол, комната освободилась.

— Я не догадался спросить почтовый адрес, — сказал Раймо.

— Он там, на табличке, на стене у входа. Этот Андерссон вообще-то социал-демократ. Ему повезло, он хорошо зарабатывает на оформлении. Вот построил себе собственный домик, а потом еще купил две старые халупы и сдает комнаты иностранцам. Да кроме того, он взял опекунство над тем шведом-алкоголиком и гребет за это немалые деньги.

— Мне-то все это безразлично, лишь бы дали жить спокойно.

— А я поработаю еще неделю и возьму расчет, — сказал Лахтела, подъезжая к тротуару, чтобы высадить Раймо.

— Что, уже надоело?

— Да. Пора заняться своими скульптурами. Поедем завтра в Бурое?

— Я договаривался с Вилле Кеттуненом, но они поедут туда только вечером.

— Лучше договорись, что ты с ними вернешься в воскресенье.

— Хорошо, я зайду к ребятам, — сказал Раймо, выходя из машины.

— Ну, пока! Приходи к нам около полудня, — сказал Лахтела и нажал газ.

Раймо пошел было по улице Мортен Краков, но потом свернул к центру, а затем к Вокзальной площади. «Если зайти к ним сейчас, обязательно напоят. Лучше схожу завтра».

Перед кинотеатром, где безостановочно шли порнографические фильмы, стояли подвыпившие мужчины и рассматривали рекламные фото. Раймо взглянул на голые женские тела, изогнувшиеся в разных позах, и пошел дальше. Улицы становились короче и дома ниже. Из открытых окон доносились музыка и оживленные разговоры. Его подмывало заглянуть в окно, поглядеть на этих людей, когда они сидят у себя дома. Встречные на улицах кажутся чопорными, надменными. У всех неприступные лица, ледяные взгляды. А там они чему-то смеются… Чужая жизнь. Чужой город. Можно бродить вот так целый день, не сказав ни с кем ни слова, точно в пустыне. А вот и остановка трамвая.

На следующий день, когда Раймо пришел, как обещал, Лахтела грузил в машину музыкальные инструменты. Изогнув плечи, он выбил дробь на маленьком барабане, а потом, крикнув «держи!», бросил его Раймо.

— Тебе придется взять его на колени, не помещается в багажник.

— Кто-то еще сядет с нами?

— Нет. Они поехали на другой машине.

Придерживая барабан, Раймо повернул голову и смотрел через заднее окно, как Лахтела выехал на улицу. Потом они двинулись через центр и, проехав мимо парка развлечений «Лиссеберг», выбрались на дорогу, идущую в Бурое.

— Вы играете на финских танцах?

— Нет, сегодня мы будем играть на какой-то шведской пирушке. Этот Бурое вообще-то дрянной городишко, — проговорил Лахтела и наклонился самому рулю, чтобы раскурить трубку.

— Там прямо-таки женское царство?

— В Буросе? Да, женщин там большинство. Я специально собирал материал о Буросе — мне надо было сделать небольшой реферат. Я подготовил выступление по-фински и записал его на магнитофон. Можешь послушать.

Лахтела достал из-под сиденья маленький кассетный магнитофон и включил его.

— Тебе все понятно? — спросил Лахтела, выключив магнитофон.

— Чего ж тут не понять? Ведь все на родном финском языке. А ты не считал, сколько финнов в вытрезвителях?

— Это особая статья. Об этом и об отношениях с полицией надо еще написать специально.

— А что проку-то? — спросил Раймо.

— Если мы не научимся сами хорошенько разбираться во всем, тщательно изучая факты, так они вообще нас с грязью смешают. На смирных-то воду возят. Так мы у них всегда будем в виноватых ходить. Нет, брат, здесь ничего нельзя глотать, не разжевывая.

— Что, это уже Бурое? Я приезжал сюда затемно.

— Да, вот она, эта юдоль печали.

Раймо подался всем телом вперед, вглядываясь в раскинувшийся впереди город. Дорога полого спускалась в долину, описывая широкую дугу.

— Да, город невелик.

— Центр выглядит вполне прилично.

— Ты ночью вернешься в Гётеборг?

— Как только отыграем, сразу же и поедем.

— А я заночую здесь.

— Где живет твоя девушка? — спросил Лахтела.

— В Хедвисборге.

— И работает, конечно, у «Альготса». Ладно, я тебя туда подброшу.

— Высади меня где-нибудь в центре. Туда я подъеду попозже.

— Как хочешь.

Лахтела выехал на площадь и остановился у тротуара. Раймо вышел, помахал ему рукой и побрел не спеша по какой-то улице.

В воскресенье около полудня Раймо пришел на условленное место встречи. У киоска он увидел машину Вилле Кеттунена. Ребята выглядывали, опустив боковые стекла, и делали ему знаки.

— Смотри ты, до чего же он сияет! — кричал Вилле. — Что, получил удовольствие?

Раймо, вымученно улыбаясь, сел в машину. Хейккинен хлопнул его по спине и загоготал:

— Стоящий товар-то?

— Товар всегда стоящий, — ухмыльнулся Раймо, подлаживаясь к их тону.

Они поехали в центр, и Вилле остановил машину на площади. Тотчас подъехала полицейская машина, и полицейский показал знаком, что надо проехать дальше.

— Что он тебе машет? — спросил Хейккинен смеясь.

— Скажи ему, что мы не умеем разговаривать руками, — сострил Саарела.

— Поезжай скорей туда, где разрешена стоянка, а то они отберут у нас водку к чертям, — занервничал Ниеминен.

— Шалишь, не отберут, если водитель трезв, — возразил Вилле.

— Надо бы мне получить права, чтобы развозить вас, — сказал Раймо.

— В Тролльхете один пьяный два раза нарывался на полицию и угодил в лагерь. Так когда его выпустили оттуда, он стал ездить вообще без прав. И только через три года его задержали, — сказал Саарела.

— Ты, Саарела, кажется, работал на «Саабе»? — спросил Хейккинен.

— Ну да, я пробыл там почти полтора года. Ох, и отчаянная жизнь была там в бараках! Однажды все до того перепились, что стулья — а щепки и двери повысаживали.

— А как там работалось? — спросил Хейккинен.

— Работать-то там было лучше, чем у «Вольво», но в городе отношение к финнам было скверное. В таком маленьком городке это очень чувствуется. Гётеборг все-таки побольше, тут незаметно, кто финн, кто не финн.

— Я еще не видел на «Вольво» доверенного лица, — сказал Хейккинен.

— А на черта он тебе сдался, — проворчал Вилле.

— Ну все-таки в Финляндии, например, доверенное лицо рабочих на любом заводе играет видную роль.

— Здесь они все дела решают наверху, без рабочих, — объяснил Саарела. И, помолчав, предложил: — Давайте, ребята, заедем к одной бабенке, тут недалеко, в Хулде.

— Что это за Хулда? — спросил Раймо.

— Это район города.

— Так вот, значит, по ком Саарела вздыхает, — сказал Ниеминен.

Вилле выехал на главную улицу и свернул налево. Хейккинен достал из-под сиденья бутылку. Раймо с досадой вспомнил свою первую поездку на танцы. Денег он тогда истратил бессовестно много. Этим ребятам, кажется, все трын-трава. С ними опасно связываться. До того бесшабашные. А другой раз к ним, бывает, и не подступишься. Хотя, в общем-то, они славные. Только кружит их ветром, как опавшую листву. Посмотришь на их лица — кажется, что это люди без прошлого. Вот этот, Ниеминен, пьет водку, посасывая из горлышка. Однажды он рассказывал, что кончил народную школу и поступил учиться на плотника. В Каяни. Потом был на разных временных работах. Потом, когда он был в армии, случилось несчастье. Отец погиб в автомобильной катастрофе. Дом, который отец построил на ссуду, полученную в банке, пришлось продать. Демобилизовавшись, он помыкался-помыкался да и подался сюда, в Швецию.

В трех километрах от центра возвышались среди полей восьмиэтажные дома-башни, а между ними были построены низенькие продолговатые дома, облицованные желтым кирпичом.

— Этот район и есть Хулда. Здесь чуть ли не половина жителей финны, — сказал Саарела.

— Интересно, твоя-то Хулда дома или нет? — спросил Ниеминен.

— Да она вовсе не Хулда. Ее зовут Тююне. По логике вещей должна быть дома, а впрочем, кто ее знает. Может, придем, а у нее другие гости.

— Ох уж эти финны! Никогда не знаешь, что им в голову взбредет.

— И верно. Один шведский дворник рассказывал, что финны тут как-то справляли рождество, провертели буравом в паркете дырку и в нее воткнули елку. Говорят, на подставку для елки денег не хватило.

— Ну, знаешь, твой дворник просто врет.

— Нет, в самом деле. А югославы устроили в кухне курятник, — продолжал Саарела. — Соорудили из реек насест. А в холодильнике оборудовали гнездо, чтобы куры в нем неслись. Когда же их попросили с квартиры, они прихватили с собой и холодильник.

Хейккинен усмехался, попыхивая сигаретой.

— Представляю себе, как администраторы домовладельческой компании чесали потом в затылках.

— Так им и надо, этим свенссонам. Они все жмоты и бесчувственные, гады, как чурки.

— Смотри, вон идут две миленькие девушки, — сказал Ниеминен, чуть не вывернув себе шею.

— Девчонки, ничего еще не смыслят, — сказал Вилле и свернул в проезд между домами.

— Ну, мальчики, хлебните по глоточку для бодрости, и пошли, — сказал Саарела. — А ты что же, Раймо? Пойдем, пойдем с нами!

Раймо достал из кармана расческу, поправил волосы и пошел следом за Саарела. В подъезде он взглянул на список жильцов и сказал:

— Действительно тут половина финских фамилий.

— Тююне живет на четвертом этаже, поедем на лифте.

В лифте было зеркало, и Раймо оглядел себя. Когда они поднялись, Саарела вышел вперед и позвонил.

— Тююне нет дома, — сказал Раймо, зевая.

— Черт возьми, кажется, и впрямь нет, — пробормотал Саарела и позвонил снова. Но так как никто не отворял, им ничего не оставалось, как спуститься на том же лифте вниз. Хейккинен выглянул из машины:

— От ворот поворот?

— Нет никого дома.

— Куда поедем? — спросил Вилле.

— Поехали в баню общества «Суоми», — предложил Саарела, усаживаясь в машину. Хейккинен достал из-под сиденья бутылку, и она пошла по кругу. Вилле выехал на главное шоссе и нажал газ до отказа.

— Не гони так, черт, покрышки визжат, точно зарезанные, аж с души воротит, — взмолился Саарела.

— Елки-палки, во рту пересохло катать вас туда-сюда, — проворчал Вилле.

— Ой, мама!.. Скоро завоют полицейские сирены, — сказал Ниеминен, икая.

— Куда-то мы заехали к черту на кулички… глушь лесная, — проговорил в недоумении Хейккинен, когда дорога стала огибать озеро, на другом берегу которого чернел густой лес.

— Вон там, что ли, эта баня? — спросил Раймо, разглядев на том берегу небольшое строение.

— Ба, сколько там машин на опушке леса!

— Эти финны вечно забираются подальше в лес, чтобы чинить и мыть свои машины. Они же лесной народ, — иронизировал Саарела.

— На стене бани какие-то объявления. Пойдем посмотрим.

— И выпьем по глоточку! — воскликнул Хейккинен. — Здесь, среди елей, и водка кажется приятнее на вкус, братцы!

Подъехав по узкой дороге к бане, они выбрались из машины, и Хейккинен пустил бутылку по рукам. Вилле тем временем пошел взглянуть на объявления. Вскоре раздался его крик:

— Ну, орлы, скорее в машину!

— Куда теперь? — спросил Саарела.

— Поедем смотреть футбол!

— Кто играет?

— Финская команда Буроса против команды Шёвде.

Хейккинен последним забрался в машину со словами!

— Поедем смотреть, как другие забивают.

— У них тут, в Буросе, говорят, неплохая команда, — сказал Саарела.

Вилле Кеттунен привез их на северную окраину города, где было футбольное поле, и поставил машину на ближней улочке.

Ниеминен побежал вперед и крикнул:

— Айда, живее, ребята, игра уже началась!

По краям поля стояло десятка два зрителей. Раймо и его товарищи заняли удобную позицию на бугорке и уселись с полным комфортом. Саарела объяснял, показывая руками:

— Вот эти, в красных майках, — буросские парни.

— Какой счет? — спросил Раймо, оглядываясь по сторонам.

— Бурое ведет, один — ноль, — буркнул кто-то сзади.

Маленький чернобородый мужчина сидел на корточках у края поля и нервно говорил соседу в коричневом костюме:

— Ну вот, они опять сгрудились в центре, а фланги открыты! Мы им десять раз говорили: старайтесь попользовать фланги.

— Это председатель общества «Суоми», — сказал Саарела, указывая на чернобородого.

— Ах, черт, он же его лягнул в колено! — воскликнул кто-то сзади. Зрители зашумели.

— Тише! — крикнул судья на поле.

— Молодец, Эйкка! Так его…

— Судья — швед, — заметил Саарела.

— За это полагается штрафной.

— Надо больше каши есть!

— А в Гётеборге есть команда? — спросил Раймо у Саарела.

— А!.. Ни черта у них нет. В волейбол, кажется, играют.

— Смотри ты, тренер команды Шёвде расхаживает там в разминочном костюме общества «Сайпа», — заметил Хейккинен. — Я когда-то ездил смотреть футбол в Лаппеенранта…

— Да, у них в Буросе собралась неплохая команда.

— Ветер холодный, черт возьми. Пойдемте лучше в машину, оттуда тоже видно, — сказал Ниеминен, поеживаясь в пиджаке с поднятым воротником.

— Ну их к лешему, поехали в Гетеборг, — проворчал Вилле.

Парни встали, отряхивая штаны от налипших соринок. Оглядываясь на поле, они побрели к машине. Ниеминен побежал вприпрыжку, пиная, как футбольный мяч, разбросанные кругом пивные жестянки и бумажные стаканы.

— Надо было мне показать им, как мяч гонять!

Кеттунен распахнул дверцы машины, завел мотор и посигналил, чтобы ребята поторопились. И когда Ниеминен, фыркая и отдуваясь, плюхнулся наконец на свое место, рядом с водителем, Вилле включил скорость и погнал машину к центру, а затем на гётеборгское шоссе.

— Пожалуй, сейчас и ты мог бы выпить. Отсюда я как-нибудь доведу машину, — предложил Саарела.

— Нет уж. С тобой мы все еще замерзнем, чего доброго, — возразил Кеттунен.

— Ты пойдешь во вторник на курсы шведского языка? — спросил Раймо у Хейккинена.

— О-ох-ох!.. — тяжело вздохнул тот, позевывая. — Когда целыми днями вкалываешь на конвейере, а потом еще надо идти туда и долбить: «Det här är еп bil» [5] — так просто в глазах темнеет.

— Да, уж очень тупое занятие. Наденешь наушники, слушаешь пленку и бубнишь себе под нос, — вспомнил Раймо и тоже стал зевать.

— А ты пойдешь? — спросил Хейккинен.

— Я все-таки хоть несколько раз еще схожу.

— Может, хватит? Достаточно знать несколько слов: «спасибо», «пожалуйста», а когда-нужно, ввернешь словечко покрепче — и все ясно, — засмеялся Хейккинен и заглянул в горлышко бутылки.

— Учиться через силу вредно для здоровья. Может выйти, как с Топи Риконеном, — вспомнил Саарела.

— А что с ним случилось?

— Он тоже решил во что бы то ни стало выучить шведский язык. Достал книги, пластинки и стал зубрить. Дни и ночи твердил да перетверживал. А однажды в субботний вечер отправился в какой-то парк на окраине города и там в пустынной аллее принялся строгать и кромсать финским ножом толстенную елку. Обкромсал ее всю кругом до того, что еще немного, и ель рухнула бы, но тут явились полицейские и отвезли Топи в лечебницу. Там он даже своего имени не мог вспомнить. Они начали его исследовать, таскали по разным больницам, пока он как-то ночью не удрал от них домой в Финляндию.

— Тяжелый случай, — проговорил Раймо и, запрокинув голову, пустил кверху струю дыма. Он сидел, тревожно глядя на проносящиеся мимо пейзажи, как будто искал подходящее место, чтобы сойти и отдохнуть. Но машина мчалась все дальше, мимо маленьких холмов с березовыми рощицами, мимо лужаек, садиков и песчаных карьеров. Мало-помалу разговоры и смех в машине стихли, парни угомонились и только смотрели на дорогу, чему-то улыбаясь про себя или позевывая. С погасшими лицами подъезжали они к Гётеборгу. Город показался вдали, он все рос и рос, и вот уже дома и улицы замелькали вокруг них. Вид прохожих и мчащихся навстречу машин вырвал их из цепких пут дремоты.

Однажды вечером, когда Раймо собирался в гости к Ярвлненам, к нему вдруг явился Андерссон за квартирной платой. «Еще ноябрь не кончился, а он, дьявол, уже спешит содрать за декабрь», — подумал Раймо, доставая из кармана бумажник. Андерссон стоял у порога, похожий на церковного служку, в черном сюртуке и при галстуке, съехавшем несколько набок. Он что-то говорил, и Раймо кивал головой на его слова, разобрав только, что речь шла о погоде. Затем хозяин потрогал батарею, посмотрел на стены, вышел в коридор и постучал в дверь к девушкам, жившим рядом за стеной, но там было тихо. «Где же эти девушки пропадают, что их так редко видно?» — подумал Раймо.

Как-то раз младшая из девушек зашла и попросила Раймо посмотреть у них кран, из которого все время капало. Раймо повертел его и так и сяк, но без ключа не смог исправить. В это время девушка сняла бигуди и встряхнула распущенными волосами. Раймо взглянул на ее разобранную постель и ушел к себе.

Влажный, пропитанный туманом воздух пахнул в лицо Раймо, когда он вышел на улицу. Взглянув на часы под первым уличным фонарем, он направился к остановке. «Поеду на шестерке, не надо делать пересадку в центре». Удивительно, как беззвучно эти люди просачиваются в вагон, сидят как замороженные, устало глядя в окна. Капли дождя липко держатся на стекле, лишь изредка, словно нехотя, стекая вниз. Дождь моросит уже целую неделю не переставая. В центре Раймо проводил взглядом улицу, на которой жил Лахтела. Черт побери, на той неделе опять надо идти к нему пьянствовать. Он звал на День независимости и велел тащить к нему всех финнов, знакомых и незнакомых. Пусть хоть прямо с улицы, лишь бы только были финны. Тоже мне Иисус Христос нашелся. Хорошо, конечно, что он не крохобор и не стесняется быть финном. Так и в газетах о нем писали — он показывал вырезки: «Выставка финского художника». К нему можно было бы ходить и чаще, но каждый раз у него такой кагал собирается, что и поговорить невозможно.

От центра до нового жилого района Бергшё пришлось ехать еще полчаса; наконец трамвай заскрежетал, описывая круг, и Раймо высунулся из окна, стараясь разглядеть указатель с названием улицы. Однообразные ряды домов виднелись поодаль, на скалистом бугре. Одинаковые окна и балконы — до бесконечности. От остановки к домам, по асфальтовой дорожке плелись вереницей женщины с тяжелыми сумками в руках; они поднимались по лесенке на бугор и разбредались в разные стороны.

Раймо посмотрел им вслед, потом стал под фонарем разглядывать план, который начертил ему Ярвинен. Они живут на четвертом этаже. Подслеповатые, неприветливые подъезды. Унылые, тесные лестничные клетки, серые стены, такие же промозглые, как этот ноябрьский вечер.

Ярвинен открыл дверь и радушно приветствовал его из маленькой теплой передней. Он был по-домашнему, без пиджака. Раймо потоптался с минуту, переминаясь с ноги на ногу на резиновом коврике у порога, как бы стряхивая с ног уличную грязь.

— Быстро ты нас нашел?

— Сперва было зашел не в тот подъезд, — проговорил Раймо и поздоровался с женой Ярвинена, смущаясь и краснея, что пришел с пустыми руками. Надо было купить хоть детям чего-нибудь. Девочки выглядывали из дверей второй комнаты и переговаривались по-шведски.

— Вот тут мы и живем, — сказал Ярвинен, приглашая в гостиную.

— Как у вас просторно, — сказал Раймо, встав на пороге; как будто ослепленный блеском паркета и сверкающей новизной полированной мебели. Синие кресла и софа, большая книжная полка из дорогого благородного дерева, светлый толстый ковер на полу и светильники — все это, по мнению Раймо, выглядело просто шикарно. Усаживаясь на софу, Раймо слышал, как жена Ярвинена велела девочкам подойти и поздороваться с гостем. Первой подошла старшая и, сделав книксен, сказала:

— God dag[6].

— Скажи по-фински «здравствуйте», — потребовал Ярвинен.

Девочка крутнулась и убежала, пропищав:

— Jag vill inte[7].

Из детской комнаты донесся смех и возня, младшие девочки наперебой кричали «здравствуйте» и что-то лопотали. Ярвинен предложил гостю закурить и сел в кресло.

— Они у нас немного стеснительные, ведь гости бывают так редко, да и вообще они не привыкли говорить по-фински. Надо с ними больше разговаривать.

Хозяйка вышла к ним в гостиную и мимоходом провела рукой по книжной полке, как будто стирая пыль.

— Не желаете ли кофе?

— Спасибо, с удовольствием.

— Свари-ка нам, Мартта, кофе покрепче.

— Ну и день у нас сегодня выдался, не приведи господи, — проговорил Раймо, глядя на свои руки.

— А что такое?

— Да эти четырехдверные шли и шли — сплошным косяком.

— Да, там же и на двери надо накладки ставить.

— По-настоящему, за это они должны больше платить, — сказал Раймо.

— С надбавками у них дело туго, они высчитали в среднем нагрузку для рабочего места.

— Ты не встречал Ахола? — спросил Раймо.

— Видел пару дней тому назад.

— Где он теперь?

— На первой линии.

Накрывая на стол, хозяйка подала Раймо руку:

— Зовите меня Мартта.

Ярвинен поднял указательный палец и многозначительно произнес:

— Ты что же, Мартта, забыла, о чем мы уговаривались?

— Ну, что еще? Ах, да, рюмки.

— Поставь-ка нам рюмки на стол, — проговорил Ярвинен, широко улыбаясь и доставая из шкафчика, вделанного в книжную полку, маленькую бутылочку коньяка.

Раймо смотрел на коньяк с растерянной улыбкой, не зная, что и подумать, так как Ярвинен никогда прежде даже не поминал при нем о выпивке или о вине. Стоя, с серьезной миной на лице, Ярвинен отвернул крышечку бутылки. Черт возьми, надо что-то сказать, ведь этот коньяк — дорогая штука.

— Что это, уж не попал ли я на день рождения?

— Нет-нет. Сиди, пожалуйста, спокойно. Просто так, выпьем по маленькой, распробуем, и тогда я расскажу. Иди сюда, Мартта, и выпьем.

Раймо встал и взял рюмку из рук Ярвинена; помолчали, а потом все трое поднесли рюмки к губам. Хозяйка прижала руку к груди и закашлялась, улыбаясь и краснея. Ярвинен смотрел посветлевшими карими глазами то на бутылку, то на Раймо.

— Что скажешь, Рами?

— Словно птичье молоко.

Хозяйка налила в чашечки кофе, и Ярвинен принялся рассказывать. Сперва в неторопливом раздумье он как бы подыскивал, с чего начать, сидел, откинувшись на спинку стула, и взгляд его будто подбирал и выстраивал по порядку рассыпанные в памяти былые дни.

— Да, пять лет прошло с тех пор, как я пригубил спиртное последний раз. Мы жили тогда в Керуу, я был там машинистом экскаватора, но работы стали свертывать, и устроиться куда-нибудь на новое место не было почти никакой надежды, вот я и поехал сюда. Сначала один. Это был сентябрь…

— Десятое сентября, — напомнила жена.

— Да, кажется, так. Точно. Устроился я на «Вольво» и первое время жил в бараке. А когда к рождеству мне дали эту квартиру, поехал за семьей и привез их сюда. Мы взяли с собой только носильные вещи да посуду. Старую мебель продали в Финляндии с аукциона.

— Получили за нее гроши…

— Да что со старьем возиться.

— На вырученные деньги мы купили здесь стол и стулья для кухни.

— Ох, и туго же было вначале. Мартта сидела в пустых комнатах и плакала. А девочки не смели выйти во двор, потому что мальчишки издевались над ними и колотили.

— Марьюкка не могла одна ездить в лифте.

— Она испугалась до смерти, когда какой-то мальчишка напал на нее в лифте и стал душить. Ты пей, Раймо.

— Может, налить погорячее?

— Потом мы начали в рассрочку покупать эту мебель, а в мае получили первую надбавку на детей. Я все время работал как проклятый, при всякой возможности подменял других. Мартта сидела целыми днями дома и сама шила детям одежду. А по вечерам мы с ней садились и рассчитывали, планировали, что купить со следующей получки. Потом девочки стали ходить в школу. Они быстро научились шведскому языку, им повезло — у них в начальных классах была хорошая учительница.

— Можно было совсем одуреть, сидя тут целыми днями в одиночестве.

— Да, очень трудное было время. Нигде мы не бывали, и ни капли вина я в рот не брал. А как стало приближаться лето, мы ночи напролет все толковали, вернуться ли на родину или оставаться тут. Тут у нас соседи — две шведские семьи и югославы. А недавно сюда переехала одна финская женщина с тремя детьми. Я получил лучшее место у «Вольво» и выучился мало-помалу по-шведски, настолько, что могу объясниться. Я работаю вместе с двумя шведами, так что поневоле научишься языку. И ребята оказались славные, особенно один.

— А вы ездили в Финляндию в отпуск?

— В первое лето мы никуда не могли поехать, — сказала хозяйка со вздохом.

— Мы съездили, когда купили машину.

— До чего же приятно согревает этот коньяк! — сказал Раймо, потрогав свои щеки.

— Я купил эту бутылку к рождеству, но тут такое дело: нам удалось немного раньше срока расплатиться за машину, вот мы и решили, что надо это отметить.

— А ты не поедешь в Финляндию на рождество? — спросила хозяйка у Раймо.

— Вряд ли, — ответил он.

— В бараках праздники обычно проходят в пьянках, — сказал Ярвинен, вспоминая.

— Я там больше не живу.

— Стыдно, право, что ребята позорят честь финнов пьяными дебошами, — возмущенно проговорила хозяйка.

— При чем здесь все финны! Разве тебя кто-нибудь попрекнул хоть словом? — вспыхнул Ярвинен.

— Никто, конечно, ничего не говорит, но невольно чувствуешь. Могли бы все-таки постараться приспособиться и жить как люди среди людей.

Ярвинен поднял рюмку и задумался, как будто подыскивая слова.

— Да, мы-то, конечно, приспособились, приноровились, насколько возможно. Аккуратно выплачиваем рассрочку и живем себе тихо. Черт возьми, я иной раз думал, что было бы в тысячу раз лучше, если бы мне дали клочок земли — вон в том лесу хотя бы, — чтобы я мог его собственными руками раскорчевать, возделать, построиться на нем и жить. Чем так-то приноравливаться да уживаться! Ведь и сами шведы не больно приспосабливаются и не уживаются, например, когда их пихают в эти многоэтажные дома. Они требуют от социального обеспечения помощи, чтобы платить за квартиру. А если им отказывают в ссуде, они бунтуют, да еще как! Что тут натворил один отчаянный, в нашем же доме, в соседнем подъезде, ты бы только посмотрел: пришел домой пьяный и переколотил все вдребезги! Хватал что под руку попадется и бил об стену. Все переколошматил, а когда за ним пришла полиция, горчицей пулял в потолок.

— Но в Финляндии на твои заработки мы не смогли бы жить в городе в такой хорошей квартире. Все деньги уходили бы на оплату квартиры. А тут мы пользуемся льготой по квартплате, потому что у нас дети.

— Конечно, если есть работа, жить можно, — сказал Ярвинен.

— Вот девочки еще подрастут, и я тоже пойду работать, тогда мы сможем купить себе дачу на островах, — мечтательно проговорила хозяйка, подперев щеку ладонью. — Марьюкка у нас молодец, бойкая девочка, она уже и сейчас ходит со мной как переводчица, когда я отправляюсь куда-нибудь по делам.

— Теперь ведь у них в городских учреждениях есть переводчики.

— Когда мы приехали, их нигде не было. Недели уходили на то, чтобы составить простое заявление. Переводчиков надо было вызывать, заказывать, и за их услуги приходилось платить.

Раймо сидел как прикованный, с застывшим лицом. «Они будут говорить хоть до утра, если их слушать. Теперь, после всего, что они пережили, у них потребность выговориться», — подумал Раймо. Он потихоньку начал двигаться: пошевелил ногами, поправил волосы. Наконец он встал, поблагодарил за кофе и коньяк, попрощался и, прежде чем закрыть за собой двери, обещал заходить еще.

Лифт был занят, и Раймо не стал его дожидаться, а побежал вниз по лестнице, выбивая каблуками дробь. Дождь прекратился, и порывистый ветер швырял в лицо какой-то мелкий мусор. «Надо было пригласить Ярвине-на на пиршество к Лахтела, но, впрочем, я еще увижу его на работе». Раймо сбежал по лесенке к остановке трамвая и стал расхаживать по асфальтированной площадке, высоко поднимая ноги и притоптывая, как будто на морозе. Повертываясь всем корпусом из стороны в сторону, он смотрел то на освещенные окна высоких домов, то на фонари, протянувшиеся цепочкой в темноту. Постепенно мысли его словно освобождались от гнета, и он начал замечать людей, собравшихся на трамвайной остановке.

Мастер, проходивший с другой стороны конвейера, бросил повелительно-грозный взгляд на Раймо, очевидно заметив, что он потихоньку курил. «А замечания не сделал», — подумал Раймо. «Что ж, и это своего рода знак одобрения. Если ты ставишь накладки как следует, управляешься без срывов, в положенное время, то на маленькие нарушения правил смотрят сквозь пальцы. Никак иначе они поощрить не могут. Никто не разбирает, хорошо ли ты делаешь свое дело или так себе. Для них важно только, поставил ты деталь или не поставил, справляешься с заданием полностью или нет — больше их ничто не интересует. И все как автоматы повторяют изо дня в день одно и то же. Вон те две финские девушки все время болтают о нарядах. Может, им так легче? А то ведь обалдеть можно: целый день стоят и трут тряпками. Как-то мама привыкнет к фабричной работе, если она приедет? В субботу надо поговорить с Аньей, а то ведь еще неизвестно, берут у них работниц или нет».

Вяйсянен сидел на ящике, оттирая руки, и вдруг сказал, даже причмокнув:

— Эх, вот такую бы заиметь!

— Кого? Женщину, что ли? — откликнулся Раймо.

— Нет, вон ту машину — «вольво-де-люкс».

— Что ж, начинай деньги копить.

— Ну ее к черту! Потом трясись над нею. Был тут один грек, купил новенькую «де-люкс». Два года, бедняга, ел только хлеб с луком и жил в каком-то сарае у черта на рогах и каждую выстраданную крону тащил в банк, на книжку. Потом он, несчастный, спал в своей машине, чтоб, не дай бог, не угнали. И вот осенью случилась буря и повалила дерево на его сокровище. Так он два дня сидел и плакал, как над гробом любимой.

— Всякая машина в конце концов превратится в груду железного лома, — сказал Раймо, закрепив очередную планку, и, обращаясь к Вяйсянену, спросил — Ты пойдешь на праздник к Лахтела?

— Может быть, я загляну туда попозже. Надо сперва зайти, усладить одну бабенку.

После смены Раймо сходил на квартиру, переоделся, сунул в карман маленькую бутылку рома и завернул по старой памяти в барак. «Неужели ребята пропустят такой случай хорошенько выпить?» — думал он, пересекая двор, В коридоре его увидел Ниеминен и всплеснул руками:

— Рами, черт, иди скорее сюда! Смотри, какая душка-милашка выступает по телевизору.

Пелтола вышел из своей комнаты с банкой пива в руке.

— Неужели ты пришел, чтобы торчать у телевизора?

— Шведская певица, да безголосая. Лучше бы нашу Анки сюда!..

— Тут не в голосе дело, смотри, как она вся извивается.

— Квохчет, как курица.

— Заткнитесь, вы! — прикрикнул Ниеминен.

Когда передача кончилась, Раймо поднял над головой бутылку и воскликнул:

— Кто хочет с нами в компанию?

— А влезем в машину? — спросил Пелтола.

— Посмотрим, примеримся. Вон ты какое пузо отрастил, — язвительно сказал Саарела, пытаясь его ущипнуть.

— Брюхо как у пастора, — заметил Раймо.

Пелтола надул щеки, изображая толстяка, и прошелся по кругу «пасторской» походкой.

— Ну и комик! — расхохотался Хейккинен и хлопнул Пелтола ладонью между лопаток.

— Ну а теперь все, кто хочет ехать, айда в машину! — скомандовал Саарела.

— Ты выяснил насчет квартиры, Хейккинен? — спросил Раймо.

— Да ходил я, узнавал, но, кажется, я к весне вообще навострю лыжи отсюда, — ответил Хейккинен и втиснулся рядом с Пелтола на заднее сиденье.

— Ну и силен, я смотрю, этот Лахтела, — проговорил Саарела.

— Так мы к этому бородачу, что ли, едем? — спросил Пелтола.

— Да-а, у него же взяли в музей какую-то железную уродину.

Когда они ощупью поднимались по темной лестнице наверх, отворилась дверь и Лахтела показался на пороге. Он вел под руки пьяную женщину.

— Привет! Проходите в пещеру, я только отведу девушку домой и вернусь.

Раймо вошел первым и увидел Ярвинена, стоявшего в нерешительности посреди комнаты.

— Здравствуй, ты уже здесь, оказывается.

— Как это тебя жена отпустила в холостую компанию? — подтрунивал над Ярвиненом Пелтола.

Прибежал возбужденный Лахтела и, теребя всей пятерней косматую гриву, стал хлопотать:

— Проходите, проходите! Вот такой, стало быть, этот салон. Все это — вдоль стен и на стенах — мое искусство.

Наступила неловкая пауза, после чего Ярвинен сказал:

— Лично я, например, ничего не понимаю в этих раскоряках.

— Буржуа несчастный! Где ж тебе понять? Ты ведь до сих пор ничего подобного не видел, — колко ответил Лахтела.

— Да какой же я буржуа? — обиделся Ярвинен.

Пелтола поставил на стол бутылку водки:

— Кладу на алтарь Дня независимости, черт возьми!

— О господи! — огорченно воскликнул Лахтела. — Я же не велел приносить ничего, кроме легкого вина.

Пелтола бросил пальто на кресло и ловко откупорил бутылку.

— К черту жиденькую бурду, будем же финнами в этот день!

— Что значит «будем финнами»? — переспросил Лахтела.

Саарела тряхнул головой:

— Из меня, например, шведа не сделать никакой обработкой.

— А вот Ярвинен уже превращается в шведского мелкого буржуа, — заметил Лахтела.

— Ну нет, Лахтела, зачем же преувеличивать?

— А как же, черт возьми! Шикарная мебель, машина, и вот сидите вдвоем с женой, считаете свои деньги.

Ярвинен нервно взял бутылку и отпил порядочный глоток, чтобы сдержаться и не наговорить резкостей.

— Неужели, черт побери, это грех, если человек заботится о своей семье?

— А где твои друзья шведы? — спросил Раймо.

— Они придут попозже.

— В морду шведов!.. — взвизгнул захмелевший Пелтола.

— Тише-тише, не вздумайте только скандалить, — предупредил Лахтела.

— Да нет, мы же не скандалисты.

В передней послышались голоса. Все повернулись, и Лахтела поспешил объяснить:

— Это, кажется, пришел Хаапала. Он ветеран войны, работает где-то на стекольном заводе, член профсоюзного комитета. Инженеры если смеются над ним, то только за его спиной.

— Здорово, финские львы! — сказал маленький темноволосый человек, показавшись в дверях.

— Заходи, присаживайся.

Раймо сел на груду железа и отхлебнул пару глотков рома из своей бутылки.

— Я считаю, что независимость — драгоценное сокровище, — слегка заикаясь, начал Хаапала.

— Осел священный и драгоценный, — засмеялся Пелтола.

Хаапала продолжал:

— Необходимо, чтобы финны оставались финнами и в Швеции. Хотя я владею шведским языком, я остаюсь и всегда буду финским ветераном войны.

— А шведам плевать на твои идеи, — вспыхнул Лахтела.

— Да-а, но кто ж собаке хвост поднимет, если не сама собака. Мы должны требовать, настаивать.

Саарела пожал плечами:

— Какого лешего мы можем требовать, если мы даже не собаки.

Хаапала посмотрел на Саарела оценивающим взглядом.

— Где ты работаешь?

— У «Вольво».

— Мы ведь все оттуда, — заметил Хейккинен.

— Да-а, конечно, у вас условия иные, это такое огромное предприятие. Но вот мы у себя, на стекольном заводе…

— Ты что, специалист по стеклу? — спросил Пелтола.

— Нет. Но я сказал нашим инженерам, что финские рабочие, которые приходят к нам на производство, ничего не знают об истории стекла, не понимают технологии его приготовления. Вот об истории стекла надо непременно рассказать новым работникам…

— Ай, да ну тебя с твоими рассказами об истории! — перебил его Лахтела. — Финнов в Швеции скоро будет полмиллиона, но их нигде не видно. Многие ли из этой половины миллиона заседают в правлениях, в комитетах, в муниципальных советах?

— Но Центральное объединение профсоюзов Швеции назначило Рантанена ведать делами финнов. Теперь вот уже занялись просвещением.

Лахтела подошел к Хаапала и щелкнул пальцами:

— Теперь начнут отпускать нам просвещение. Мы, финны, сами не можем никого выбирать. Шведы нам подбирают и выписывают священников, учителей, всевозможных господ всех мастей, а потом изучают, как финны проводят свободное время, как прижились и как себя чувствуют! Какой-то ученый муж…

— Хрен они изучают, — перебил Саарела.

— Да, какой-то ученый муж сидит в своем кабинете и обрывает лепестки ромашки, приговаривая: прижились — не прижились, прижились — не прижились… Ведь на их анкеты шестьдесят человек из ста вообще ничего не могут сказать толком.

Лахтела замолчал и, взяв бутылку, хлебнул из горлышка. Ярвинен нервно курил, скривив тонкие губы.

— Приживаться приходится, — заговорил он. — В конце концов, это неизбежно! Ведь возвращаться в Финляндию некуда, да и не стоит.

— Неизбежна только смерть, — заметил Саарела.

Хаапала с важным видом выпил из стаканчика и начал:

— Ты, молодой человек, мастеришь тут свои скульптуры, а я старый демократ и могу сказать, что социал-демократы Швеции добились очень и очень многого. Они провели в жизнь великолепные реформы в пользу рабочих. Подумать хотя бы о том социальном обеспечении, которое есть теперь здесь у нас. А бесплатные школы и медицинское обслуживание!

— Они не бесплатные, — возразил Лахтела.

— Мы же платим за это колоссальные налоги, — заметил Саарела.

— Да, платим. Но тем не менее общество создало таким образом для своих членов невиданную прежде обеспеченность.

Лахтела расхохотался.

— Да, конечно, в своей предвыборной рекламе они расписывают эту обеспеченность. Наслушавшись, люди чирикают, словно воробьи на ветке, мол, все нам дается, все нам дается сверху! На самом же деле трудом рабочих создано и поддерживается все это здание. А они, видите ли, хвалятся, что облагодетельствовали рабочих. И сами рабочие начинают чирикать. И вот уже и мы включаемся в этот птичий хор и тоже чирикаем: обеспеченность, обеспеченность! Зачем же нам-то еще чирикать?

Пелтола поднял над головой кулаки и начал, подражая предвыборному оратору:

— Цель нашей деятельности — обеспечить каждому гражданину достаточный доход. Достаточный доход… К черту все, братцы. Давайте-ка лучше выпьем за День независимости Финляндии…

Саарела взял у Пелтола бутылку.

— Лахтела говорил дело, — сказал он. — Ведь вот у нас, на «Вольво», они даже не пишут по-фински объявления о собраниях профсоюзного комитета, а если все-таки пойдешь на собрание, они там не переводят выступлений. Таким образом они, видите ли, заставляют нашего брата учить язык! А кто не учит, дескать, пусть остается в стороне. А потом председатель Центрального объединения профсоюзов Гейер обвиняет переселенцев в том, что на предприятиях возникают «ненужные волнения».

Хаапала слушал, склонив голову набок, потом поправил галстук и начал говорить:

— В прошлом году я был на торжественном вечере в честь Дня независимости, организованном обществом «Суоми», и там выступал с речью секретарь посольства. Он придавал исключительно важное значение общественной работе, направленной на то, чтобы облегчить приживание и адаптацию переселенцев, но, сказал он, «естественно, это не окончательное решение проблемы переселенцев, являющейся предметом нашего пристального изучения…»

Пелтола встал, пошатываясь, и уставился на Хаапала с недоумением, переходящим в возмущение:

— Черт возьми! Что за персона, что за проповедник этот Хаапала? Зачем мы его слушаем? К чертовой бабушке!

— В Финляндии таких господ-проповедников хватает, — заметил Хейккинен.

Пелтола схватил Лахтела за лацканы пиджака:

— Говори ты! Ты лучше разбираешься в этих делах. Товарищи! Внимание. Сейчас он скажет речь.

Лахтела вспрыгнул на стол.

— Нас тут больше ста тысяч рабочих с севера Финляндии — из Кайнуу, из Похьянмаа, из Лапландии и Северной Карелии. Все мы подались сюда потому, что там, в Финляндии, нас хотели поставить на колени. А теперь мы видим, что и здесь нас унижают. По сравнению со шведами мы бесправны.

Хейккинен захлопал в ладоши и крикнул:

— Браво! Говори дальше! Послушайте его, братцы!

— Итак, мы роботы, безгласные и бессловесные создания, которые не раскрывая рта трудятся, повышая благосостояние и национальное самосознание шведов. И нас не только эксплуатируют физически, но и подавляют духовно, обрекая триста тысяч человек на языковую изоляцию. О, проклятье, что за полуязычное племя из нас выйдет, ведь мы уже сейчас не говорим ни по-шведски, ни по-фински, а на каком-то жалком жаргоне, на суррогате языка, пригодном для покупок и кабацкого общения. Лишь десять процентов наших финских детей, заканчивая обязательное четырехлетнее училище, поступают в гимназию, а из шведских ребятишек — почти восемьдесят процентов. Ведь дело же, черт возьми, не в природной умственной неполноценности финских ребят! Мы — свидетели того, как в этой стране рождается особая классовая прослойка — грубые финские разнорабочие. Придите же, черт бы вас побрал, демагогические радетели финской культуры, и посмотрите, как триста тысяч финнов деградируют духовно…

— Так ведь и я же об этом… — заикнулся было Хаапала.

— Молчать, когда Лахтела говорит! — цыкнул на него Саарела.

— Шведские рабочие воспитаны в стремлении к зажиточности, обеспеченности, им надо иметь свой автомобиль, дачу, проводить отпуск за границей. Они дисциплинированные члены профсоюза и партии. У них не спрашивали, допускать ли сюда иностранную рабочую силу, и поэтому не удивительно, если они косо поглядывают на нашего брата, а порой, когда очень обозлятся, за бутылкой ругают переселенцев, которые работают, не щадя сил, да еще хотят получить какую-то долю социальных благ. Если бы шведские рабочие могли сами решать на каждом заводе, брать или не брать на работу иностранцев, они, может быть, и не стали бы возражать против нашего брата, возможно, они смогли бы даже считать нас товарищами. Но ведь у них не развито чувство товарищества даже между собой. Они пресмыкаются перед хозяевами. Хотелось бы показать им, что значит солидарность! Пойти бы трехсоттысячной колонной в Стокгольм и заявить громко, во весь голос, о своих нуждах и правах, чтобы шведы увидели, что значит единство и сплоченность!..

Хейккинен засмеялся в своем углу:

— Пойти по улицам с пением псалмов!

— Ребята, дайте досказать! — возмутился Лахтела. — Нет, черт возьми, если мы сплотимся, они не смогут больше подавлять нас! А что делают шведские рабочие? Они заискивают и пресмыкаются перед хозяевами, чтоб их только не уволили с работы, а потом надевают выходной костюм и отправляются играть в лото или смотреть на стадионе футбол, а нет, так надраивают до блеска свою машину или копаются на своем дачном участке. Первого мая они маршируют по улицам и поют «Интернационал», но как только прогудит фабричный гудок — они тише воды и ниже травы.

Ярвинен наклонился к забившемуся в угол Пелтола и воскликнул:

— Кончай, Лахтела, Пелтола плачет.

Лахтела махнул рукой и продолжал:

— И почти все они считают, что Финляндия бедная страна, потому что нас так много понаехало сюда на заработки. А раз мы бедны, то, стало быть, мы и глупы. Черт возьми, Финляндия, конечно же, и вправду бедна, если она не может принять обратно полтораста тысяч своих рабочих! Каждый из нас, конечно же, поехал бы туда с радостью, если бы там был гарантирован постоянный заработок. Каждый год в Финляндии какой-нибудь министр произносит речи о том, что, дескать, через пару лет нам будет нужен каждый работник и все финны смогут вернуться на родину. Это они уже десять лет обещают, но не нашлось пока такого министра, который сумел бы обеспечить всех работой и жильем. Ну а теперь можете тут сражаться, а я убегаю к себе на чердак, — закончил Лахтела, хлебнул из бутылки и скрылся.

Раймо сидел свесив голову и слушал голоса товарищей, все больше сливавшиеся в общий гул. Время от времени он поднимал лицо кверху, шевелил губами, словно собираясь что-то сказать, вздыхал и, широко раскрывая глаза, пытался уяснить, о чем говорят другие. Когда же Хейккинен взял его за локоть, он послушно встал и дал себя увести, слабо держась на отяжелевших, подгибающихся ногах. Кое-как они миновали переднюю, спустились по лестнице вниз, а затем через грязный двор выбрались на улицу.

Финская трущоба — так жители квартала называли стоящий на скале деревянный дом, хотя из десяти его квартирантов лишь трое были финны. Шведы, жители окрестных домов, предпочитали видеть это одинокое, ветхое строение издали и не вмешивались в жизнь его обитателей, разве что бросят иногда неодобрительный взгляд и скажут осуждающее слово. Мол, опять там весь дом в темноте или опять у них всю ночь горел свет в окнах. Жильцы чистеньких, вылизанных изнутри и снаружи домов приклеивали всему необычному и своеобразному ярлыки, по возможности обобщающие и обличительные — это помогало им подняться еще выше в собственных глазах и лишний раз убедиться, что они живут лучше других.

В комнате на третьем этаже, под самой крышей, лампочка горела всю ночь. Раймо спал поперек кровати, а Хейккинен свернулся калачиком на полу, подложив руку под голову. Саарела лежал в опрокинутом на спинку кресле, протянув руку за откатившейся в сторону пивной банкой. Проснувшись, Раймо уставился сперва на ярко пылающую под потолком лампу, потом увидел новые занавески с цветочками. Когда Анья в первый раз побывала у него на квартире, она сорвала старые грязнозеленые занавески, съездила в город, купила материи и В тот же вечер сшила и повесила на окно эти новые.

Раймо поднялся и сел на кровати. Хейккинен беспокойно зашевелился на полу, потом поднял голову и вскочил.

— Вот это жизнь, черт возьми! — проговорил он, потягиваясь и зевая.

— Я чувствую только горечь во рту, — сказал Раймо, потирая виски.

— У тебя водка есть?

— Вон там бутылка.

Хейккииен взял бутылку и, запрокинув голову, хватил из горлышка.

— Ух, хороша! Пусть свенссоны завидуют.

— У тебя голова болит?

— Маленько есть.

Хейккинен закурил, подошел к окну и вдруг, словно вспомнив о чем-то, поморщился:

— Ах, черт, теперь начнется!..

— Что еще? — спросил Раймо.

— С этого месяца начнут вычитать у меня алименты прямо из получки.

— Какие еще алименты? — спросил Саарела.

— Да, понимаешь, у меня же в Финляндии бывшая жена и дети.

— Так ты еще бывшую жену должен содержать?

— Деньги-то на детей пойдут, — сказал Хейккинен.

— Черта с два. Баба будет пропивать твои деньги с хахалями. Поди проверь отсюда, — сказал Саарела, отхлебнув из бутылки.

— Не надо, ребята, ругать мою бабу. Она хорошая девушка.

— Чего ж ты с ней развелся?

— Угораздило меня как-то раз связаться с одной потаскушкой, в парке ее подцепил. А она, стерва, пойди потом да и расскажи все моей женке. Ну, жена расстроилась, побежала к судье — вот и вся недолга.

— Неужели она с одного раза настолько расстроилась? — спросил Саарела.

— Да тут все так обернулось, что ей стало невмоготу. Словно все нарочно старались обидеть ее побольнее. Эта шлюха на суде встала, расставив ноги и говорит: «Конечно, был! И сношение имел! И все как полагается. А как же!..»

— Поедем в город пиво пить, — предложил Раймо.

Они доехали на трамвае до вокзальной площади и пошли по направлению к центру.

— А то, может, зайдем к Кеттуненам, Юулиску подразним? — спросил Саарела.

— Нет, бог с ней, как-нибудь в другой раз, — отмахнулся Хейккинен.

— Хоть бы пришла уже настоящая зима, — сказал Раймо.

— Жаль, что тебя Fie было здесь прошлой зимой. Снег валил и валил без конца, шведы не успевали расчищать улицы.

— Ишь ты, какой-то пижон помчался на «мустанге».

Раймо шагал впереди товарищей. Выйдя на Авеню, он остановился и стал делать знаки своим.

— Смотрите, тут какая-то демонстрация!

— Что за черт, по какому случаю эти свенссоны вышли на улицу? — недоумевал Хейккинен.

— Их тут, верно, не одна тысяча.

— Братцы, это демонстрация в поддержку Вьетнама.

— Смотрите, красные флаги!

— Пошли, что ли, присоединимся и мы к ним? — предложил Саарела.

Хейккинен пожал плечами:

— Они, черти, нашего брата и на демонстрацию не зовут.

— А как их много. Внушительное шествие.

— Могли бы объявить на «Вольво», и наши двинулись бы.

Красные флаги развевались на ветру, трепетало пламя факелов, над головами людей колыхались белые картонные щиты. Время от времени колонна останавливалась как по команде и мощные возгласы раздавались над улицей торговых дворцов.

— Что они кричат? — спросил Хейккинен.

— Черт возьми, не мешало бы сделать хоть несколько плакатикор по-фински.

— Ладно, пошли пиво пить.

Они вошли в маленькое пивное кафе.

Раймо подошел к стойке, заказал пиво на всех и сел за столик, молча слушая разговор товарищей.

— Вон пошел югослав, — сказал Хейккинен.

— Я встречал хороших югославов, — сказал Саарела.

— Да ну их, я считаю, все они воры и жулики.

— У меня они ничего не украли.

Раймо не вмешивался в разговор. Он сидел, подперев рукой щеку, и медленно тянул свое пиво. Смотрел на товарищей, как будто это были чужие, не знакомые ему люди. Опухшие, покрасневшие лица, водка, водка да водка. Все это времяпрепровождение с выпивками порядком ему надоело. «Наверно, дома, в Финляндии, сейчас уже сильные морозы. Что, если отец, шут его побери, свалится пьяный да и заснет где-нибудь в сугробе?» — думал Раймо, отодвигаясь подальше от стола. Приятели заговорили о женщинах, и тут Раймо встал и пошел прочь. Они окликнули его и делали знаки, приглашая вернуться за стол, но он показал на часы и вышел.

На остановке у вокзала было безлюдно. Раймо прислонился к обледеневшему поручню и поднял воротник. Сырой, холодный ветер пронизывал до костей. Вспомнились все холодные зимы, все бесконечно долгие зябкие вечера. Сколько раз, бывало, ему приходилось дрожать и ежиться от холода в школе, на дорожных работах, в армии. Но зато как чудесно потом первые солнечные дни весны вдруг преображали жизнь. «Что бы такое матери купить к рождеству? Может, японские часы, они здесь дешевы. Она хотела коврик на стену, но его лучше купить потом, если они переедут». Два шведа подошли к Раймо и спросили, скоро ли должен быть следующий трамвай, а когда он ответил с финским акцентом, стали выражать свое расположение, произнося по-фински скабрезные словечки. Раймо слушал их, смущенно улыбаясь, пока наконец не подошел трамвай.

Анья решила съездить на рождество в Финляндию и потому просила Раймо провести субботу в Буросе. Раймо протянул было руку, собираясь нажать кнопку звонка, как вдруг дверь отворилась и вышли двое мужчин. Быстро взглянув на Раймо, они с топотом сбежали вниз по лестнице. Ээва, подруга, вместе с которой жила Анья, выскочила к дверям в одном белье и визгливо засмеялась, наткнувшись в коридоре на Раймо.

— Что за танец живота, — проговорил Раймо, скосив глаза на худые ноги Ээвы. Анья выглянула из кухоньки:

— Это ты, Раймо? Входи!

Раймо нерешительно переступил порог. «Неужели эти парни были тут всю ночь?» — мелькнуло у него.

— Что за озорница эта Ээва, сейчас на глазах у всех сняла штаны, — сказала Анья. — Ребята принесли новые кримпленовые брюки, сперли, наверно, где-нибудь, и ей надо было их тут же примерить.

— Бойкая торговля, — проговорил Раймо.

— Кофе пить будешь?

— Если угостишь.

— Ты что, вчера пьянствовал? — спросила Анья, наливая ему кофе.

— Выпил с ребятами. Собственно, мне-то не хотелось, с прошлого раза еще в себя не пришел.

— А я думаю, отчего это Анья вчера весь день словно сама не своя? И даже на танцы не пошла, — подковырнула Ээва.

— Кто же выдержит каждый день на танцы бегать?

— Небось, если бы Рами пришел, пошла бы.

Раймо подвинулся ближе к Анье и легонько погладил ее по спине.

— Что так робко, обними покрепче, — воскликнула Ээва и залилась своим визгливым смехом. Раймо строго взглянул на нее. Анья заметила, что Ээва ему неприятна. Но Ээва была, по-видимому, очень довольна собой. Она закурила сигарету и продолжала без конца болтать что-то о парнях и о тряпках. Тогда Анья встала из-за стола и начала надевать сапоги. «Когда здесь эта Ээва, комната кажется тесной и неуютной», — подумал Раймо.

— Поедем в город, — предложила Анья.

Выйдя на лестницу, Раймо ласково поцеловал Анью в губы.

— Спасибо тебе, умница моя! А то эта Ээва может уморить своими разговорами.

— У нее только и разговоров, что о парнях да о нарядах.

— Такая пустая балаболка, как ты можешь жить с нею?

— Ас кем же еще? Разве тут можно выбирать?

— Да, конечно… — согласился Раймо. Ему стало совестно, что он упрекнул ее.

В автобусе Раймо все ждал, что Анья скажет, узнавала ли она насчет работы у «Альготса» для его мамы, но она рассказывала о рождественских подарках; наконец Раймо не выдержал и спросил:

— Ну так как, найдется работа для матери, если она приедет?

— Да, у нас берут на работу.

— А жилье дают?

— Сейчас пока ничего нет, но, говорят, после рождества должно что-нибудь освободиться. Надо тогда зайти, поспрашивать.

— Как ты думаешь, справится она?

— Ведь другие справляются. Осенью сюда приехала откуда-то из Лапландии старая женщина с пятью детьми, по вечерам они стояли у фабричных ворот все пятеро, дожидались ее.

На автобусной станции какой-то брюнет поздоровался с Аньей. Раймо удивленно взглянул на нее, а она сказала:

— Это один грек, он всегда меня подкарауливает.

Она остановилась у витрины модного магазина:

— Вот такое пальто макси мне бы, пожалуй, пошло.

— Можно купить.

— В Финляндии, я думаю, найдется пальто не хуже.

— Ты поедешь на поезде?

— Нет, меня Партанен довезет на своей машине до Оулу, а оттуда к нам в Пулккила идет автобус.

— Осталась бы ты здесь на праздники.

— Здесь и праздник не в праздник.

— Сказать, что я купил домашним?

— Ну что?

— Матери часы-браслет, а Теуво школьную сумку. Для Эйи не мог ничего придумать и купил коробку шоколадных конфет.

— Лучше бы купил широкий кожаный пояс.

Каждый раз, когда Анья останавливалась у витрин, Раймо тихонько брал ее руку и тащил дальше, и они шли и смеялись, обоим было почему-то весело. Дойдя до конца улицы, украшенной гирляндами и празднично освещенной, они купили в киоске горячих сосисок с булочкой и медленно пошли обратно, к дому Аньи.

Остаток вечера Анья и Раймо провели вдвоем в комнате Аньи, слушая радио и нежась в постели. Ээва куда-то ушла. Когда на следующее утро Анья провожала его на гётеборгский поезд, Раймо заметил у нее на шее следы поцелуев. Заглянув ей в. глаза, он тихонько спросил:

— Поедем со мной в Гётеборг?

— Нет, не могу сейчас. В январе встретимся. И прошу тебя, не пей лишнего.

Поезд тронулся, и Раймо вскочил в вагон. Он сидел у окна и смотрел на серое, низко нависшее небо, на лес и удивлялся, что почти нигде нет снега, хотя рождество на носу.

Накануне сочельника Раймо ходил в таможню за посылкой из Финляндии, а когда вернулся, увидел у подъезда елку, которую тем временем принес хозяин дома. На лестнице ему встретился Стиг, швед-алкоголик, собравшийся на праздничный вечер, организованный для одиноких. Стиг, размахивая руками, пытался объяснить Раймо насчет этого вечера и звал с собой, дескать, там будет хорошее угощение. Раймо кивал и мотал головой и кое-как сумел сказать, что не может пойти, потому что сам ждет гостя. Стиг поднял шляпу и пожелал доброго рождества. Югослав крутил в своей комнате пластинки так громко, что весь дом гудел, а у шведской четы на втором этаже, по-видимому, шел крупный разговор. Раймо послушал, послушал и пошел в свою комнату.

Открыв посылку, он нашел в ней пакет с домашними пирогами и вложенную записку:

Дочитав письмо, Раймо достал из ящика сверток с пирогами и осторожно положил на стол. Кекс, завернутый в масляную бумагу, наполовину раскрошился. Раймо собрал крошки в рот и вынул рубашку, красиво упакованную, в блестящей рождественской бумаге, перевязанной ленточкой. На дне посылки лежала рождественская поздравительная открытка, которую нарисовал Теуво. «Очень вкусные пироги, — подумал Раймо, набив полный рот. — Но ведь одному не съесть. Что, если пойти и угостить ребят, оставшихся на праздники в бараке?»

С пакетом под мышкой Раймо отправился в барак «Б». В коридоре его встретил Пелтола, уже немного навеселе.

— Здорово! Кто еще остался здесь на рождество? — спросил Раймо.

— Трое нас: я, Ниеминен и Хейккинеи. Двое новых жильцов уехали домой, в Финляндию. А нам деваться некуда.

— У меня тут пироги домашние.

— Ну, черт возьми, тогда я открою бутылку! Эй, Ниеминен, иди водку пить! — крикнул Пелтола и пошел в комнату за бутылкой и стаканами. Раймо развернул пакет с пирогами. Ниеминен вышел из своей комнаты, заспанный, в одном белье.

— Ну, ты и даешь, Ниеминен! Сколько можно спать?

— А что же твоя Анья? — спросил Ниеминен.

— Уехала на праздники домой, — ответил Раймо.

— Ну, ребята, выпьем за то, чтобы проводить рождество дома, — предложил тост Пелтола и первый осушил свою стопку.

Раймо пригубил и стал пить маленькими глотками. Пелтола налил себе снова.

— Важно начать, а дальше уж оно пойдет. Ну, выпьем еще.

— Ешьте же пироги, елки-палки!

— Надо бы съездить за Мийной Вийру, привезти ее сюда на праздники. Да нет, она, наверное, со своим хахалем из Пори, — проговорил Пелтола, как бы рассуждая вслух.

Раймо допил свою стопку и собрался уходить. Пелтола начал приставать:

— Ну куда ты торопишься, чего ты там дома не видел? Посиди, выпей как следует! Это же королевский напиток!

— Нет, не буду пить, я в гости иду.

— Ну, приходи завтра.

— Хорошо, я загляну.

— Ты пойдешь на праздничный вечер к «Вольво»? Они ведь устраивают рождественский обед, — сказал Ниеминен.

— Можно и пойти, — ответил Раймо и поспешил к автобусной остановке, дожевывая на ходу пирог.

Придя домой, он надел новую белую сорочку, собираясь в гости к Ярвиненам, но вдруг почему-то бессильно опустился в кресло и поглядел в окно на сумеречное, серое, как гранит, небо. Наверно, сейчас повалит снег.

О господи, какая тоска!.. Он подошел к шкафу, достал бутылку водки и выпил несколько глотков прямо из горлышка. Потом вынул бумажник и стал проверять его содержимое. Перебрал документы, долго штудировал лечебную карточку, повертел в руках свой пропуск с фотографией — «рабочий номер сорок три тысячи семьсот сорок девять». Откусив домашнего пирога, перелистал военный билет. Зачем надо было так плотно сжимать губы, когда фотографировался?

На первом этаже послышался шум. Что там у них творится? Бегают по комнате, роняют стулья. Наверно, Стиг вернулся домой. Если ему предложить выпить, он рассядется тут и будет болтать всю ночь, от него не отвяжешься. В комнате было прохладно, Раймо поежился, пощупал батарею — чуть теплая. Он закурил, потом снова взял бутылку и выпил до половины. Торопливо докурив сигарету и прибрав на место разложенные вещи, разделся и лег в постель, завернувшись с головой в одеяло. Теперь только бы поскорее уснуть, потому что койка раскачивается и вся комната начинает ходить ходуном. Черт возьми, что это за адское пламя тянется красными языками по стене…

Утром Раймо проспал допоздна, а проснувшись, взглянул на часы и снова завернулся с головой в одеяло, как будто хотел забыть о том, что сегодня у всех людей праздник. Он встал около полудня, вскипятил кофе и побрился. Напившись кофе, надел белую рубашку и прибрал в комнате, торопясь навести порядок, как будто ждал гостей.

Потом он вышел из дому, рассчитывая побывать на празднике «Вольво». Но, постояв немного на остановке, сел на шестерку и поехал в центр. Возле больших универмагов еще сновали запыхавшиеся люди, спешащие сделать последние предпраздничные покупки, а на узких торговых улицах было уже тихо, и праздничные гирлянды и яркое освещение казались ненужными при полном безлюдье. Раймо побродил часок по городу, зашел было к Лахтела, но увидел на дверях надпись крупными белыми буквами: «Ненавижу рождество, уехал». Раймо вышел на улицу, посмеиваясь, и зашагал к остановке.

Зайдя домой и прихватив бутылку вина, Раймо отправился в бараки. Мимо промчалась роскошная машина, нагруженная пакетами рождественских подарков.

«Ишь ты! Буржуи празднуют…» — подумал Раймо. В окнах домов горели свечи. В бараках было темно. «Кто это здесь упал?» — подумал Раймо, входя на крыльцо барака «Б» и заметив на ступеньках и на перилах пятна крови. В холле на кушетке лежал Пелтола; Хейккинен и Ниеминен наклонились над ним. Ниеминен вытирал носовым платком окровавленное лицо лежащего.

— Что, он упал? — спросил Раймо.

— Да нет, елки-палки, понесло его к этой бабе! Охота была! А там ее кавалер — и сделал из него отбивную.

Раймо наклонился, и Пелтола приоткрыл распухшее веко:

— Рами, это ты? Ох, черт, как же он меня бил…

— Наш Пелтола такой охотник, что ходит и ищет, кому бы морду подставить, — издевался Хейккинен.

— Но это же просто бесчеловечно, так бить, — сказал Раймо.

— Ничего, это закаляет характер, — проговорил Пелтола, храбрясь. — Зато теперь мы и выпьем же!.. И плевал я на всех баб. Ты останешься с нами, Раймо?

— Да, мне спешить некуда.

Ниеминен принес чистое полотенце; Пелтола осторожно привстал, кряхтя и охая, повертел головой, поглядел на товарищей из-под набрякших век и попытался улыбнуться, но рот его скривился треугольничком и на треснувшей губе выступила кровь. Раймо повесил пиджак на стул и достал из кармана бутылку.

— Выпьем сперва эту, начатую, — сказал он.

Ниеминен принес стопки и кувшин фруктового сока.

Раймо быстро выпил одну, другую стопку, потом пошел и включил телевизор. Пелтола встал, проковылял в свою комнату и вернулся с полной бутылкой водки и тарелкой колбасы.

— Пейте, закусывайте, ребята, и подумаем, как дальше быть. Что там поют?

Раймо смотрел телевизор, ел колбасу и время от времени поглядывал на Пелтола. Ниеминен выпил и погрузился в молчаливое оцепенение. Пепел с его сигареты упал на пол. Раймо снял ботинки и положил ноги на стол. Пелтола подвинулся к нему поближе.

— Слушай, Рами, будем друзьями.

— Друзьями так друзьями.

— Ты ведь не предашь старика.

— Как так?

— Як тому, чтобы пить и не раскисать.

— Правильно.

— Посмотрите-ка, братцы, как у старика еще ноги ходят. И-их! — воскликнул Пелтола и начал прыгать под музыку, пока не налетел на елку. Шнур выскочил из розетки, и елка погасла.

— Эх, черт, места мало! — проговорил Пелтола, запыхавшись, и сел на край стола. Раймо встал и принялся ходить по коридору. Ниеминен незаметно скрылся в своей комнате. Пелтола потянулся, расправляя плечи, и воскликнул:

— Давайте же веселиться, о люди!

Раймо остановился, глядя на скособоченную звезду на верхушке елки, покачал головой и лег на кушетку. Пелтола задремал сидя. Проснувшись вскоре, он потрогал свою разбитую губу и стал будить Раймо.

— Проснись, проснись же, а то пропадет весь праздник!

Раймо вскочил и сел, глядя на Пелтола сонными глазами.

— Пей и не смей спать! — закричал на него тот, наливая ему водки.

Раймо взял стопку и выпил, икая. Пелтола обвил его шею руками и горячо прошептал:

— Ты ведь не бросишь меня?

— Не брошу.

— Я столько пережил!.. У меня ведь сын там, в Финляндии. Ты точно как мой сын, у него такие же темные волосы… Где-то он теперь?

Раймо сидел не шевелясь, никак не реагируя на то, что Пелтола повис у него на шее.

— Почему ты молчишь? Мы люди простые… Ты на меня не обижаешься?

— Ничего. Говори, говори, — пробормотал Раймо.

— Да, но почему ты молчишь, черт возьми?

— А что мне говорить?

— Что-нибудь, все равно.

Раймо посмотрел на лампочку. Она вдруг стала кружиться перед его глазами, раскручиваясь все быстрей и быстрей. Что он так шумит? Пелтола схватил Раймо за плечи обеими руками и начал трясти, потом вдруг отпустил и с размаха ударил по уху. Раймо подпрыгнул как ошпаренный, схватил Пелтола за горло, повалил на пол и, сев на него верхом, принялся колотить кулаками. Пелтола дергался, рычал, хрипел и взвизгивал, когда удары попадали в лицо. Раймо бил, задыхаясь от ярости, и приговаривал: «Ах ты, пьянчуга проклятый!» Потом вдруг словно очнулся и беспомощно опустил руки, не в силах перевести дух. Слезы текли у него из глаз, а кулаки были в крови. Он отполз в сторону и, всхлипывая, плюхнулся на пол. Из соседнего барака доносились песни и ругань. По телевидению показывали, как празднуют рождество в разных уголках Швеции. Набегающий с моря туман застывал вокруг бараков густым, непроглядным мраком безрадостной рождественской ночи.

После праздников Раймо проснулся раньше обычного, чтобы успеть заблаговременно собраться на работу и стряхнуть с себя полудремотное состояние, в котором он накануне целый день валялся на кровати в своей комнате, бередя душевные раны и терзаясь напрасными угрызениями совести. Когда встанешь у конвейера, некогда будет думать о том, каким пустым и никчемным кажется все порой. А потом Анья приедет из Финляндии и жизнь как-нибудь наладится.

Заводские прожектора освещали сверху толпу рабочих, вливающуюся в ворота. Раймо был у конвейера одним из первых. Закурив сигарету, он искал глазами Вяйсянена. Тот опоздал, прибежал уже после звонка и, схватив малый шприц, начал работать, мотая головой и ругаясь про себя.

— Сейчас не надо слишком спешить, — сказал Ниеминен.

— Почему?

— После рождества не все еще в норме, они это учитывают и пускают конвейер помедленнее.

— Кажется, опять появились новые рабочие, — заметил Раймо.

Он обратил внимание на молодую девушку, которая, сидя на корточках внутри кузова, привинчивала зеркало заднего обзора «Как это она может часами работать в такой позе?» — думал он.

На соседнем участке финский парень с каким-то инструментом, похожим на ножной насос, полез под приборную доску, а потом вынырнул оттуда.

— Что это ты делаешь? — спросил Раймо.

— В тормозах давления нет.

— А ты этой штукой подкачиваешь?

— Да, надо только нажать педаль.

Дальше работал какой-то чернявый. Он взял со стеллажа рулевое колесо, влез в кузов и затянул гайку пневматическим ключом.

— Это югослав? — спросил Раймо у Вяйсянена.

— Нет, грек.

— Он говорит по-шведски?

— Да, он уже года три работает у «Вольво».

— А кто это вон там, в зеленой форменной куртке?

— Это какой-то техник. Проверяет моторы и делает отметки в документах.

— Вон та машина твоя.

— Ладно, — сказал Раймо, взяв со стеллажа шприц. Клея выдавилось слишком много, пришлось соскребать его со стекла.

— Фу, черт, костяной нож уронил в траншею! — воскликнул Ниеминен и стал делать знаки работающему внизу югославу.

— Да возьми новый.

— Так ведь его же еще надо заточить, а то не полезет в щель.

— Ну вот, слава богу, югослав нашел его! — крикнул Вяйсянен.

— Ох, и тугая же! — воскликнул Раймо, нажимая изо всех сил, чтобы поставить накладку.

— Эту, черт побери, и молотком не загонишь.

Вяйсянен взял отвертку с загнутым концом и попытался ею отвести край резиновой прокладки, но отвертка соскользнула, оставив на эмали царапину длиной со спичку.

— Ах ты, дьявол, эмаль испортил… — выругался Вяйсянен, вытирая ветошью оцарапанное место.

— Ну что ж поделаешь…

— Теперь они эту машину отставят в сторону там, на последней проверке, и все это крыло будут заново перекрашивать.

— Ну и черт с ними, нам-то что, — процедил сквозь зубы Раймо.

— Ты пойдешь в субботу на танцы в Кортедааль? — спросил Вяйсянен.

— Если Анья приедет.

В субботу вечером Раймо встречал Аныо; в половине десятого, по расписанию, поезд наконец прибыл, и Раймо издали увидел ее — в новом черном пальто.

— Хей, Раймо, привет из Финляндии!

— Как съездила?

— Хорошо побывать дома. Вот, купила себе в Оулу макси.

— Ну и будешь полами улицы подметать.

— Фу-фу-фу, ты ничего не понимаешь в одежде. Куда пойдем?

— В Кортедаале финские танцы.

— У тебя билеты?

— Нет, но неужели при входе не купим?

— Как у тебя рождество прошло?

— Да кое-как прошло, и ладно.

— Ты пил?

— Нет, выпил маленькую бутылку вермута у себя на квартире.

На остановке какие-то южане зябко ежились, переминаясь с ноги на ногу. Раймо поднял воротник, потому что с моря дул холодный, пронизывающий ветер. Когда трамвай выехал на круг, Раймо взял Анью за руку и они побежали в прицепной вагон.

— Ты узнавала насчет общежития?

— Да, они, конечно, получат, если приедут сейчас, в январе.

— Надо завтра же им написать.

— А Веса придет на танцы?

— Нет, он остался в бараке.

— Что он, запил?

— Он в среду в какой-то пивной дал по морде одному приятелю-шведу, и тот подал на него в суд.

— Зачем же он так размахался?

— Да я бы на его месте тоже не выдержал. Швед, видишь ли, стал громко расхваливать финских девушек. Дескать, с ними лучше всего иметь дело, потому что они от бедности всегда готовы на любые услуги.

— Ну и дурак. Конечно, все шведы страшно задирают нос.

— Что-то не видно полицейского в трамвае, — сказал Раймо шепотом.

— А что?

— На этой линии по вечерам патрулирует полиция, потому что иностранцы якобы скандалят.

— Фу, я бы не могла жить в этом Гётеборге.

— Ах, проклятье!..

— Что ты?

— Ты не замечаешь?

— Что?

— Мы с тобой все время говорим шепотом. Послушай вон тех итальянцев, они не стыдятся своего языка и плевать хотели на шведов.

— Да ну, бог с ними. Нам-то зачем кричать? Как говорим, так и говорим.

— Боже мой, ты смотри, какая толпа, — сказал Раймо, показывая рукой. — Неужели это все на танцы?

— Мы с тобой не попадем.

— Пойдем встанем в очередь.

— Просто все ужасно неорганизованно. Смотри, что творится!

Когда Анья и Раймо выбрались на край площади и попытались посмотреть через головы людей, что происходит у входной двери, какой-то высокий мужчина с клинообразной бородкой оглянулся на них и сказал:

— Безнадежное дело. Говорят, внутрь набилось уже человек пятьсот, и теперь администрация думает, как бы хоть часть из них выпереть вон.

— Как же получилось, что все вдруг сюда пришли?

— Смотри, площадь оцепляет полиция! Сейчас они начнут наводить порядок, — шепнул Раймо.

— Пойдем отсюда.

Кто-то в толпе закричал:

— Не напирайте там, черт возьми!

— Давай постоим и посмотрим, небось это не запрещено, — сказал Раймо.

Черно-белая полицейская машина остановилась на углу улицы. Двое полицейских в кожаных куртках вышли из машины и стали прохаживаться сзади толпы. В это время дверь клуба открылась и все те, кого не мог вместить зал, хлынули оттуда на площадь, толкаясь и протискиваясь через плотную, напирающую со всех сторон толпу. Раймо оглянулся на полицейских, которые остановились почему-то прямо за его спиной.

— Идем, Раймо, пошли отсюда, — занервничала Анья.

Стоявший рядом рослый, плечистый парень, размахивая руками, ругался:

— Елки-палки, какого черта еще эти фараоны сюда явились! Только их не хватало! Тут половина трезвых, а половина выпивших, стало быть, игра равная. А он, ребята, кажется, понимает по-фински, этот фараон-свенссон с дубинкой. Смотрите-ка, как он рожу скривил.

— Человек может стать полицейским, но полицейский уж никогда больше не станет человеком, — добавил кто-то сбоку.

«Теперь они сюда поперли», — успел подумать Раймо, когда толпа перед ним вдруг стала пятиться. Он отступил назад, оглядываясь, и увидел прямо перед собой полицейского, тут его толкнули сзади, и он упал полицейскому под ноги. Полицейский отскочил и выхватил дубинку. Толпа двигалась стремительно, второго полицейского оттеснили и потащили в сторону. Раймо попытался встать, но полицейский трахнул его дубинкой по голове.

— Он дерется! — Раймо взвыл от боли и поднял руки, прикрывая голову, но полицейский крепко стукнул его по рукам, раз и другой. У Раймо все поплыло перед глазами, он упал на мостовую и только услышал, как разбилась бутылка в кармане.

— Помогите, избивают! Анья, уходи скорей! — кричал, чуть не плача, Раймо.

Второй полицейский вырвался из толпы и побежал звать своих на подмогу. Тот полицейский, что бил Раймо, с перекошенным лицом отступил к машине, все время размахивая дубинкой и скрипя зубами, и ругая на чем свет стоит «окаянных финнов». Завыли сирены, и на площадь влетели два полицейских автобуса, из них высыпали полицейские с собаками и бросились на толпу. Раймо, хромая, поспешил убраться подальше и уже было скрылся за углом, но один полицейский помчался за ним с собакой, догнал и схватил за шиворот.

— Анья, сюда!.. Скажи ему!.. — кричал Раймо. Но полицейский натравил на него собаку, больно выкрутил руку за спину и затолкал в машину. Раймо кусал губы и чертыхался. Слезы текли у него из глаз, а рука горела как в огне. «Избили, черт бы их побрал, ни за что», — повторял Раймо, когда полицейские посадили в машину еще четырех финнов и повезли их в участок. «Ух, идиот, поглазеть захотел, болван этакий», — ругал себя Раймо.

Дежурный по участку быстро взглянул на финнов, и один из полицейских обыскал их. У Раймо нашли в нагрудном кармане осколки винной бутылки, а у других финнов все искали ножи. Раймо снял рубашку и посмотрел на свою правую руку. На ней вздулись две толстые красные полосы. А из левого локтя текла кровь. Полицейский в рабочем комбинезоне отвел Раймо в отдельную комнату, и там какой-то в штатском стал осматривать его руку. Раймо попытался объяснить по-шведски, что полицейский бил его дубинкой.

— Ты сопротивлял представитель власть, — сказал человек в штатском.

— Я ничего не делал.

Полицейские посовещались друг с другом, и Раймо услышал, что тот, в штатском, велел свозить его в госпиталь, а потом доставить на допрос. Раймо закурил, сел и стал ждать. Через полчаса пришел третий полицейский и сказал, что машина готова. В госпитале Раймо сразу провели к хирургу. Врач осмотрел его руку, прощупал опухоль и велел сестре перевязать. «Надо у него получить справку о побоях», — подумал Раймо, и, пока сестра хлопотала возле него, он попытался объяснить:

— Полицейский бил.

Сестра промычала что-то невнятное, продолжая делать свое дело. Раймо подыскивал слова, тщетно пытаясь составить из них предложение, но смог лишь несколько раз тихо повторить: «медицинская справка»; однако никто не обратил на это ни малейшего внимания. Полицейский стоял у двери, посмеиваясь и играя своими перчатками.

— Сегодня у нас опять был финский спектакль.

— Это все пустяки, — говорила сестра. — Пожалуйста, только не привозите к нам с разбитыми черепами и вспоротыми животами.

«Где же мне взять переводчика?» — думал Раймо. Полицейский снова привел его в участок и что-то сказал дежурному. Тот посмотрел на Раймо и спросил:

— Ты говоришь по-шведски? Тебя будут допрашивать.

— Мне нужен переводчик, — потребовал Раймо.

Дежурный позвонил по телефону и, положив трубку, кивнул полицейскому; тот отвел Раймо на второй этаж, постучал в дверь кабинета и велел Раймо войти. За большим конторским столом сидел тучный мужчина в штатском, с сигарой в зубах. У края стола сидел пожилой человек в темном костюме, он представился:

— Моя фамилия Пелконен. Я переводчик.

Следователь заправил бумагу в машинку и предложил Раймо сесть напротив. Раймо сел, положив перед собой руки, сжатые в кулаки, и стараясь сосредоточиться, чтобы яснее представить себе все, что произошло в этот вечер. Следователь спросил у него имя, год рождения, адрес, место работы, имя отца. В это время в дверь постучали и вошел полицейский, который бил Раймо. Он положил на стол следователя исписанный лист бумаги и тотчас удалился, ни на кого не взглянув.

— Так. Расскажите, что вы делали сегодня вечером.

Раймо начал рассказывать, и переводчик переводил фразу за фразой. Следователь посасывал сигару и не спеша стучал на машинке. Раймо рассказывал о столкновении на площади перед входом в дансинг; следователь, сложив губы колечком, медленно выпустил изо рта струю дыма и сказал:

— Вы сопротивлялись представителю власти и учинили беспорядки в общественном месте. Согласно этому рапорту, вы пытались повалить на землю постового Перссона.

— Скажи ему все слово в слово, точно так, как я говорю, — вновь обратился Раймо к переводчику. — Я стоял и ждал, когда начнут пускать в клуб, а этот полицейский подошел и стал сзади. Потом вдруг из дверей повалили люди, я повернулся, а меня сзади толкнули так, что я упал под ноги этому полицейскому, а он стал колотить меня дубинкой.

— Почему вы сразу не отпустили руки?

— Я ни за что не держался.

— Что же вы делали?

Раймо показал жестами, как он упал и как ноги полицейского оказались между его вытянутыми руками.

— Все-таки вы хотели повалить Перссона на землю.

— Зачем бы я стал валить его?

— Может быть, он сказал вам что-нибудь?

— Ни слова.

— Может быть, вы ему что-нибудь говорили?

— Нет.

— Что-нибудь выкрикивали?

— Кто-то там что-то выкрикивал, но не я.

— А почему вы не упали куда-нибудь вбок?

— Да как же можно упасть вбок, если сзади толкнули?

— А почему вы хотели убежать?

— Я не убегал, а отошел в сторонку, чтобы не затоптали.

— Перссон утверждает, что вы пытались повалить его и ему пришлось ударить вас в целях самообороны.

— Он бил без всякого повода.

— Можете ли вы назвать кого-нибудь из свидетелей происшествия?

— Нет, я не видел там никого из знакомых, — соврал Раймо.

— Разве с вами не было девушки или товарища?

— Нет, не было.

— Я прочту вам протокол, и вы можете сделать поправки, если что-нибудь не так, — сказал следователь и начал читать.

Когда он прочел и переводчик перевел, Раймо посмотрел сначала на следователя, потом на переводчика.

— Скажи ему, что я не сделал шага вперед, а упал тут же, где стоял.

Следователь внес в протокол исправление и взглянул на Раймо, не вынимая сигары изо рта.

— Вы можете идти, — сказал он. — Дело будет передано в суд.

Раймо вышел в коридор, сбежал вниз по лестнице и прошел через дежурное помещение к выходу. «Гады, избили ни за что ни про что!.. Где-то теперь Анья?» Раймо сел в трамвай и, сощурясь, посмотрел в окно на город, сверкающий холодными огнями. Губы его плотно сжались, и глаза превратились в узкие щелочки.

Лучи утреннего январского солнца пробивались сквозь грязное оконное стекло, скользя по лицам четырех спящих мужчин. Раймо продрал глаза и увидел над собой потолок. Глаза, казалось, были засыпаны песком. «Ой, черт, неужели это известка с потолка сыплется?» Голова была словно свинцом налита. Раймо повертелся и сел на своем ложе — внесенном в комнату старом сиденье автомобиля.

В понедельник Раймо пошел в медицинский отдел «Вольво», рассчитывая получить справку о побоях. Он сказал о своем деле финской сотруднице, но та презрительно фыркнула:

— Здесь тебе не адвокатская контора! И неужели так необходимо было связываться с полицией? Если не нравятся здешние порядки, так поезжай себе обратно в Финляндию.

Раймо ушел от нее, хлопнув дверью. На приеме у врача он соврал, что повредил руку в небольшой автомобильной аварии. Врач осмотрел его руку и выписал освобождение от работы на неделю, назначив домашнее лечение. Раймо пришел домой, достал пол-литра и начал пить.

Приятели спят как убитые. Вот этот вчера все твердил: «3-запомни, д-друг любезный, что ты не г-где-ни-будь, а в Г-Гётеборге».

Раймо встал и посмотрел на себя в зеркальце от автомобиля, прибитое гвоздями к стене. Пошарил в карманах, нашел десятку и тихонько вышел. Солнце слепило глаза, и он остановился на углу, глубоко вдыхая свежий утренний воздух. Из узеньких улочек стали появляться заспанные мужчины, собираясь у кафе-пивной в ожидании открытия.

Раймо достал сигарету и попросил огонька у дряхлого, трясущегося от старости человека. Тот долго доставал зажигалку и несколько раз чиркал ею, все время бубня себе под нос, что «сейчас, скоро уж они откроют». От вокзальной площади шли трое мужчин. Один из них — без шапки, молодой, рыжий — шел на широко расставленных ногах и ругался на чем свет стоит.

Старая женщина в синем халате открыла дверь, и посетители вошли в кафе. Раймо заказал бутылку пива и сел за столик у входа. Соседний столик заняли двое мужчин и хорошо одетая женщина. Раймо обрадованно улыбнулся, когда услышал, что они говорят по-фински.

Вдруг женщина стукнула кулаком по столу:

— Верите ли, ребята, что я из благородного рода?

Ни за что не догадаетесь из какого. Сказать?

— Валяй, говори.

— Не хочется хвастаться.

— Уже ведь похвасталась.

— Да, но вы можете заметить, что я свободно говорю по-шведски.

Женщина повернулась к Раймо.

— Är du svensk? [8]

— Нет, я финн.

— Не будь же таким мрачным, мальчик мой! Ведь еще вся жизнь впереди.

Раймо поднял свой стакан и оглянулся. С улицы с шумом ввалились четверо финнов и сразу же направились к пивной стойке. Набрав полные руки пива, вошедшие сели за столики, продолжая громко разговаривать.

Парень в галстуке спросил мужчину постарше:

— Ты работал сегодня в ночь?

— Нет.

— Значит, сегодня заступишь?

— Неохота заступать, уж больно погода хорошая.

— Мы с моим напарником неплохо сработались.

— А что?

— Эйкка здорово шпарит по-шведски, он обо всем договаривается. А я насобачился с электросваркой.

— Ну не чертовы ли это штучки: финского лесоруба превратили в электросварщика!

«О господи, что это за жизнь? — думал Раймо. — Кому это нужно? Кому польза, кому какой прок от этого? На кого мы все тут работаем? Неужели невозможно, в конце концов, устроить так, чтобы люди могли жить и работать у себя дома?»

Раймо допил свой стакан, вышел и побрел по пустынным улицам к длинному арочному Эльвсборгскому мосту. Теперь, черт возьми, придется ходить пешком, раз все деньги пропил. На узеньких улицах пахло мочой, и у стен домов поблескивали осколки пивных бутылок. Над заливом клубился редкий туман, и слабый ветер относил его к тому берегу. Сквозь туман проступали краны, неясно виднелись очертания доков. По мосту мчались автомобили. «Как это получилось, что я просадил все деньги?»

На мосту Раймо все прибавлял шагу и наконец пустился бегом. «Проклятый мост, он никогда не кончится! Выгнулся дугой над морем, уходит в туман. Эх, шут, а что, если прыгнуть вниз, — подумал Раймо и остановился, подойдя к перилам. Он посмотрел вниз, на проплывающий в тумане пароход, и крепко вцепился в поручень, как будто набегающее облачко могло столкнуть его с моста. — Проклятье, как все шатко… — Слова не шли, застревали, словно примерзая, как язык к холодному железу. — Если мама переедет сюда, все как-то наладится… Анья обещала приехать в субботу…» Стиснув зубы и глядя прямо перед собой, он зашагал дальше, навстречу светлому пятнышку солнца, едва видному над хаосом бетона, стали, гранитных скал, грязной воды и воздуха, непроглядного от тумана и дыма.