Основание современных государств

Перейдем к рассмотрению трех недемократических оснований: становление диктатуры пролетариата в русской революции, возникновение Третьего рейха как вершителя исторической судьбы немецкого народа и создание исламской теократии в иранской революции. В этих случаях, как и во всех современных государствах, новое государство было посвящено четко сформулированной трансцендентной социальной цели. В большинстве современных государств эта цель провозглашается в тексте новой конституции. В демократических государствах эта цель понимается как нечто такое, что народ может полностью осознать в том смысле, что он понимает, что это такое и как это может быть коллективно реализовано. В результате считается, что воля народа в решающей степени определяет воплощение трансцендентной социальной цели в конструкции государственных институтов и принципов. Учредительная элита, каковой она является, не более чем фиксирует и транслирует народную волю, выявляемую в ходе свободного и открытого демократического процесса.

Однако в недемократических государствах трансцендентное социальное назначение рассматривается как уязвимое для неправильного распознавания, если оно законодательно закрепляется в рамках традиционно считающейся свободной и открытой демократической политики. Непонимание трансцендентной социальной цели возможно потому, что воля народа не может быть достоверно выявлена: Либо личность народа еще не определена правильно, либо социальные отношения в рамках уже существующего политического сообщества каким-то образом искажают представление народа о том, что он должен делать. В любом случае воля народа должна быть переформулирована и сформирована после создания государства. Поэтому революционная элита организует сложный процесс, в котором (1) народ рассматривается как в целом осознающий, что именно он должен делать (и делает) в отношении трансцендентной социальной цели, которой должно быть посвящено государство, но (2) он не компетентен осуществить основание без вмешательства революционной элиты. Хотя революционная элита по-прежнему использует форму законодательного собрания для выработки конституции, сама элита претендует на выражение народной воли и, таким образом, в качестве политического агента следит за соединением суверенитета, социальной цели и воли народа при создании нового государства.

Народная воля всегда несовершенна, поскольку что-то неизменно мешает ее естественному выражению в правлении большинства. Это несовершенство означает, что всегда существует некоторое расхождение между концепцией народной воли (1) как вписанной в социальную цель, которой посвящен государственный суверенитет, и (2) как проявляющейся в неограниченном голосовании по большинству голосов. В результате и демократические, и недемократические государства «перекраивают» народную волю, регулируя ее выражение. При этом предполагается, что в отсутствие государственного вмешательства народ не смог бы точно определить и эффективно реализовать трансцендентную социальную цель — даже после ее признания при создании.

Возможность ошибочного признания в демократических государствах является основным основанием для регулирования проведения выборов. Например, в США федеральное правительство и правительства штатов регулируют взносы на проведение избирательных кампаний, требуют регистрации избирателей на избирательных участках, гарантируют представительство меньшинств путем установления границ округов, сертифицируют кандидатов, которые могут выставлять свою кандидатуру на выборах, устанавливают требования к возрасту и месту жительства избирателей и т. п. Эти нормы воздействуют на народную волю, регулируя ее формирование (например, взносы на избирательные кампании), контролируя ее выражение (например, устанавливая требования к избирательному праву), ограничивая альтернативы, из которых народ может выбирать (например, дискриминируя организации меньшинств, дисквалифицируя отдельных лиц как кандидатов или определяя, какие вопросы могут быть предметом референдума), или компенсируя глубоко укоренившиеся, но неправильные мнения (например, расовые и этнические предубеждения).

Хотя не вызывает сомнений, что эти вещи оказывают существенное влияние на то, что подтверждается как воля народа (например, на исход выборов), декларируемая цель — очистить народную волю от загрязняющего влияния, не влияя иным образом на то, что эта воля может выразить. Таким образом, для демократических государств концепция заблуждения предполагает существование нетронутой народной воли, которая может быть проявлена только в том случае, если политическое сообщество устранит или компенсирует факторы, которые в противном случае исказили бы ее манифестацию. Теоретически народная воля остается ненарушенной в результате этих устранений и корректировок, ее аутентичное содержание (воля народа) лишь раскрывается перед сообществом. Таким образом, трансцендентная социальная цель в таких государствах направлена на выявление и реализацию чистой воли народа, а также тех ценностей и гарантий (например, свободы прессы), которые облегчают демократический процесс и делают возможным его воспроизводство во времени.

В недемократических государствах непонимание трансцендентной социальной цели происходит тогда, когда люди имеют общее, но несовершенное представление о том, что именно они должны (и, соответственно, делают) волеизъявлять. Здесь проблема напрямую касается содержания и лишь косвенно — процесса. Содержание того, что должно быть (а значит, и есть) волей народа, может быть раскрыто (и раскрывается) тем (на практике — революционной элите), кто обучен, опытен или одарен в его постижении. Эта революционная элита использует во многом инстинктивное понимание народом того, что он должен (и, соответственно, делает), для мобилизации его против старого режима, который рассматривает любое понятие о воле народа как в лучшем случае неактуальное. Привилегированное понимание революционной элитой воли народа имеет прежде всего историческое обоснование, вытекающее из понимания разворачивающейся телеологической траектории, в которой народ играет центральную роль и как объект, и как участник. Именно эту роль народ может не осознавать, даже будучи призванным к инстинктивному осознанию своей судьбы. Поэтому главная задача революционной элиты состоит в том, чтобы, во-первых, мобилизовать инстинктивное понимание народом своего исторического предназначения для создания нового государства, а во-вторых, обеспечить его эффективную реализацию. Частью этой реализации является воспитание и перевоспитание понимания народом своего исторического предназначения в процессе, который не является совещательным (как в демократических государствах), а предполагает доктринальное обучение.

Например, в русской революции большевики исходили из того, что политически сознательные рабочие могут в общих чертах осознать историческую роль, которую должен сыграть их класс, но, тем не менее, они несовершенны в понимании правильной политической стратегии и тактики, которая позволит реализовать их предназначение. Таким образом, за реальное содержание «диктатуры пролетариата» отвечала авангардная партия, которая выступала не как представитель или от имени рабочих, а как их правильно информированное политическое сознание. Таким образом, большевики знали, что именно должны (и, соответственно, делали) волеизъявить рабочие, даже если сами рабочие могли неправильно осознавать трансцендентную социальную цель революции (т. е. историческую судьбу, заложенную в государство при его создании). Таким образом, при создании советского государства эта трансцендентная социальная цель (осуществление коммунистической революции как следующего и последнего исторического этапа) была делом техники, теоретические предпосылки и практическая реализация которой были прекрасно известны только партии авангарда. В результате основание народа, в основном, происходит от одних и тех же потенциально искажающих влияний как до, так и после основания. Основное различие заключается в том, что после основания государство само может стать субъектом собственных интересов и, следовательно, потенциально искажающим фактором.

Советское государство в первую очередь ставило перед собой задачу формирования политического сознания рабочего класса как основного ориентира в осуществлении коммунистической революции. А это политическое сознание в своей отточенной, а значит, и практической форме обязательно должно было находиться в авангарде партии. Таким образом, в первом случае основание предполагало заселение российского государства большевистской партией. После основания одной из самых актуальных задач стало обучение народа правильному пониманию и согласованию с партийной доктриной (а значит, и собственному политическому сознанию).

Создание Третьего рейха означало признание народом Вождя, который физически и теоретически воплощал волю народа. Как и большая часть фолькистской мысли, нацистская доктрина постулировала историческое предназначение немецкого народа, расы и нации. Немецкий народ должен был (и, соответственно, делал это) волеизъявить эту судьбу, но чужое и инородное влияние отвлекло его от цели. Задача нацистской партии и Гитлера как лидера заключалась, прежде всего, в том, чтобы воспитать в народе правильное понимание этой судьбы и устранить те социальные и политические элементы, которые мешали ее реализации. Это осознание было неразрывно связано с народным признанием Гитлера в качестве вождя, поскольку очищение немецкого народа, расы и нации неизбежно привело бы к единству народа и вождя (примерно так же, как пролетариат и авангардная партия стали едины при создании Советского Союза и, чуть меньше, как иранская религиозная община и Хомейни стали едины при создании Исламской Республики). Политика для нацистов была процессом, через который Вождь открывался народу, который, в свою очередь, подтверждал это откровение все более бурными демонстрациями и ростом электоральной поддержки национал-социалистической партии. Создание Третьего рейха ознаменовало конец политики, поскольку объединение Вождя и воли народа под эгидой и в рамках немецкого государства сделало реализацию исторической судьбы Германии делом техники. Экономность цели и ясность видения, которые Вождь мог мобилизовать для реализации этой судьбы, а также уверенность в том, что Вождь сам будет делать все, что должен делать (и делал) народ, делали дальнейшие формальные консультации с народом сверхнеобходимыми.

В период иранской революции шиитское духовенство считало, что даже самые набожные иранцы не могут быть настолько просвещенными в отношении Божьей воли и замысла, как религиозные ученые (улама). Однако набожные люди, тем не менее, могли признать духовные заслуги и достижения уламы в в связи с главным историческим проектом шиитов: надлежащей подготовкой религиозной общины к возвращению Сокровенного Имама.

Если они должны были (и, соответственно, делали) завещание при соответствующей подготовке, то из-за недостаточной подготовки и несовершенства духовной просвещенности неизбежно возникали ошибки в распознавании того, что они на самом деле завещали. Здесь проблема имела две формы. С одной стороны, люди были недостаточно подготовлены как исламские ученые и поэтому могли допускать ошибки в толковании религии. Это можно было частично, но не полностью исправить путем религиозного обучения. С другой стороны, такое религиозное обучение никогда не могло превратить людей в помазанников Сокровенного Имама на земле. На такую роль могли претендовать только улама, и даже для них их роль заключалась лишь в том, чтобы распознать среди них того, кто может быть таким помазанником.

Таким образом, с созданием Исламской Республики было создано теократическое государство, управляемое уламой, которое должно было подготовить религиозную общину к возвращению Сокровенного Имама. Несомненно, иранский народ искренне желал, чтобы его община была подготовлена к этому, но несомненно и то, что эта задача не могла быть решена им самим во всей полноте. Улама представляли собой духовное сознание народа, неотделимое от него в рамках религиозной общины, но при этом обладающее уникальным даром определять духовное направление, в котором должна двигаться община. После основания народ должен был получить дальнейшие наставления в религиозной доктрине, чтобы переосмыслить и очистить свое понимание. Но и с народом, в очень строгих пределах, можно было советоваться по поводу относительной святости отдельных членов улама. В отличие от большевиков, шиитское духовенство настаивало на периодической демонстрации инстинктивного осознания народом благочестия своих лидеров. Народ, опять же в очень жестких рамках, мог определить святость, но он не был уполномочен руководить религиозной политикой.

Во всех трех случаях трансцендентная социальная цель, которой было посвящено государство, совпадала с волей народа (как она понималась, реализовывалась и впоследствии переосмысливалась революционной элитой). В каждом случае подлинная воля народа находилась в определенной части населения, определяемой по классовому, расовому или религиозному признаку: в Советском Союзе — в пролетариате, в Третьем рейхе — в людях немецкой крови, в Иране — в правоверных шиитах. Эти представления о народе исключали значительную часть населения, проживавшего в то время в пределах национальных границ (например, буржуазию, тех, кто не принадлежал к немецкой этнической группе, и тех, кто принадлежал к другим религиозным конфессиям). В этом смысле воля народа не была «национальной» в привычном понимании. И по этой же причине в каждой из этих концепций народа присутствовали транснациональные расширения: международный пролетариат, немецкие общины, проживающие не в Германии, и верующие шииты, живущие вне политических границ Ирана. Эти транснациональные расширения повлияли на способ создания государства: (1) сделали волю народа практически недоступной (например, потому что жители других стран не могли участвовать в референдумах и выборах) и (2) наделили государство трансцендентной социальной целью, выходящей за пределы страны. Так, советское государство было призвано содействовать мировой пролетарской революции. Третий рейх был посвящен, в первую очередь, инкорпорации немецких общин, находившихся в то время за пределами Германии, а впоследствии — расширению немецких поселений в Восточной Европе. Исламская республика при своем создании также была нацелена на подготовку шиитской религиозной общины (и мусульманских общин в целом) к возвращению Скрытого Имама.

Эти внутренние исключения и внешние включения в концепцию народа делали само национальное государство несовершенным средством регистрации и реализации народной воли, поскольку политическое сообщество и физические границы государства были несовместимы. Однако, поскольку революционная элита могла (и делала) признавать и проводить в жизнь народную волю без формальных консультаций с народом, главным следствием этого несоответствия было усиление подчинения государства революционной элите как при создании нового государства, так и в ходе его последующего функционирования.

В трех основах, анализируемых в следующих главах, прослеживается связь между: (1) политическими убеждениями, бытовавшими в национальной культуре до революции; (2) конкуренцией между мнимыми представителями этих убеждений (обычно конкурирующими партиями) и между альтернативными убеждениями (например, парламентская демократия и религия); (3) конкретной концепцией этих убеждений, сформулированной успешной революционной партией; (4) тем, как эти убеждения были заложены в основу посредством революционной партии. В каждом из этих случаев объединялись: (1) революционная партия как правильное и полное выражение воли народа; (2) трансцендентная социальная цель, которой посвящено государство; и (3) суверенитет (право править во имя этой трансцендентной социальной цели). Наиболее важными элементами этого процесса являются: (1) способ, которым революционная элита конкурирует с другими партиями (например, как эти партии воспринимаются в качестве оппонентов, в частности, их отношение к исторической судьбе народа); (2) идеологические объяснения, которые революционная элита строит, идя на тактические уступки в борьбе за власть; и (3) способ, которым революционная партия позиционируется как воплощение воли народа и непогрешимый проводник его исторической судьбы.

5. Диктатура пролетариата. Русская революция

После отречения от престола Николая II, царя Всероссийского, в результате массовых демонстраций в Петрограде в марте 1917 г. комитет политических лидеров, назначенный Думой, сформировал Временное правительство. В то же время рабочие и солдаты создали Петроградский совет рабочих депутатов (Петросовет), который разделил власть с Временным правительством и быстро превратился в ведущее звено Всероссийского съезда Советов. После уничтожения царского самодержавия Временное правительство и Петросовет стали единственными источниками легитимности российского государства. Поскольку ни одна из конкурирующих социальных сил, мобилизованных в рамках Временного правительства и Петроградского Совета, не была достаточно сильна для создания эффективной социальной базы, каждая из них оказалась в тупике парализующей борьбы за политическое господство. Эта борьба разворачивалась в то время, когда партия большевиков захватывала фабрики, армию и флот. Убедившись в поддержке рабочих и войск в Петрограде, большевики подняли восстание против Временного правительства, основали новое коммунистическое государство под эгидой Совета и тем самым реализовали идеологическое обещание «диктатуры пролетариата». Основав коммунистическое государство, большевики связали свои притязания на суверенитет с приверженностью партии осуществлению марксистской революции рабочего класса. Тем самым они наполнили социальным содержанием государственный аппарат, который разрушался, пока другие общественные силы боролись за контроль над властью.

Два важнейших события русской революции — отречение царя от престола 15 марта и восстание большевиков 7 ноября. Первое из них было вызвано стихийными демонстрациями с требованием продовольствия, вспыхнувшими в Петрограде 8 марта. Хотя эти демонстрации не были организованы или возглавлены какой-либо политической партией, они не были подавлены, поскольку войска взбунтовались, получив приказ наступать на демонстрантов. Вскоре руководители Думы пришли к выводу, что только отречение царя от престола успокоит демонстрантов и позволит восстановить общественный порядок. После некоторой задержки, отчасти связанной с тем, что царь в это время находился в Петрограде, Николай II отрекся от престола в пользу своего брата Михаила Александровича, великого князя. Однако великий князь, будучи более либеральным и прогрессивным, чем Николай, не считал, что он получит достаточную поддержку для эффективного правления, и отказался занять трон. В результате контроль над российским государством перешел к лидерам Думы. Представители основных партий, входивших в эту палату, немедленно сформировали Временное правительство и посвятили его созданию основ для формирования демократического государства. Основание демократического государства должно было осуществляться путем избрания делегатов в Учредительное собрание, которое должно было разработать новую конституцию. Временное правительство и обещанные выборы в Учредительное собрание представляли собой «демократический путь» в рамках русской революции.

Альтернативный «недемократический путь» был более сложным. Примерно в то же время, когда Временное правительство сформировалось как остаточная государственная власть, рабочие и солдаты в Петрограде и по всей России стали организовывать Советы. Хотя Советы были классовыми организациями (в случае солдатских Советов подавляющее большинство членов составляли крестьяне, призванные в армию), большинство партийных организаций и лидеров выступали за демократическое государство, в котором могла бы участвовать даже буржуазия. Таким образом, в начале революции «демократический» и «недемократический» пути переплетались, поскольку и во Временном правительстве, и на Всероссийском съезде Советов преобладали демократические партии, причем в первом случае всегда больше, чем во втором. Однако отношения между Советами и Временным правительством часто были напряженными, так как первые отстаивали классовую политику (прежде всего перераспределение земли и прекращение войны), которой более консервативное Временное правительство либо противилось, либо не хотело проводить в жизнь.

Неизбираемое Временное правительство, тем не менее, нуждалось в Советах, поскольку не имело народной легитимности; избранные Советы, несмотря на классовую основу (а может быть, и благодаря ей), пользовались гораздо большей поддержкой масс. С другой стороны, Советы нуждались во Временном правительстве, поскольку кадровый корпус русской армии и флота отдавал предпочтение главнокомандующему, западные державы были готовы признать Временное правительство легитимным (и вполне могли отказаться от признания Советов), а также потому, что даже рутинная работа государственной бюрократии требовала опыта, которого не хватало многим советским лидерам. И Временное правительство, и Советы рассчитывали, что выборы в Учредительное собрание разрешат их непростое раздвоение ответственности и социальной базы.

В результате Советы на первых порах в значительной степени посвятили себя созданию демократического государства, хотя форма, которую оно могло принять, существенно, возможно, кардинально, отличалась от той, которую предпочитало Временное правительство. Главной угрозой демократическим основам стал радикализм городских масс и сельского крестьянства. Рабочие все настойчивее требовали власти над управлением заводами, а безземельные крестьяне незаконно захватывали земли, принадлежавшие российскому дворянству. Поддержкой и пособничеством этой радикальной тенденции занималась партия большевиков, которая (1) требовала от Временного правительства проведения выборов в Учредительное собрание для создания нового государства; (2) организовывала массовые демонстрации под лозунгом «Вся власть Советам»; (3) выступала с трехсторонней программой передела земли, немедленного мира с Германией и ее союзниками и «хлеба» для народа; (4) настаивала на исключении буржуазных партий из всех революционных политических коалиций. В начале революционного периода, сразу после отречения царя от престола, партия большевиков была незначительной как по численности, так и по влиянию. Однако по мере того, как война продолжалась, а экономическая ситуация неуклонно ухудшалась, большевики использовали растущее бедственное положение рабочего класса, а затем и растущее недовольство в армии.

Под руководством Ленина партия последовательно использовала тактические позиции, такие как поддержка созыва Учредительного собрания и участие в думских выборах, для достижения своей конечной цели — установления «диктатуры пролетариата» как единственного носителя государственной власти.

Таким образом, партия большевиков представляла собой «недемократический» путь в русской революции, постепенно приспосабливая Советы к своим целям по мере того, как партия захватывала местные Советы, избиравшие ее делегатов. Несмотря на то, что партия большевиков пришла к власти путем насильственного свержения Временного правительства, право «диктатуры пролетариата» на управление Россией было узаконено законодательными собраниями, которые по форме и содержанию были похожи на те, что создавали демократические государства. Для того чтобы понять, как и почему это произошло, необходимо кратко рассмотреть ряд трансформаций в построении государственных институтов в период между мартовскими демонстрациями в Петрограде и роспуском Учредительного собрания в январе 1918 года.

Развертывание русской революции можно анализировать по-разному: как динамичное соперничество между Временным правительством и Всероссийским съездом Советов, как политическую борьбу между основными политическими партиями и как народную мобилизацию рабочих и солдат на поддержку политической программы большевистской партии. Для понимания процесса становления советского государства полезны все три эти точки зрения, но наиболее продуктивной является политическая борьба между основными политическими партиями. Каждая из партийных организаций была одновременно привержена определенной идеологии и в то же время раздираема внутренними разногласиями по поводу правильной интерпретации того, что эта идеология диктовала в плане политических действий и формирования государства.

В правой части политического спектра находились кадеты, представлявшие сельское дворянство (крупных землевладельцев) и городскую буржуазию (например, лавочников, владельцев и управляющих фабрик, специалистов). Царское самодержавие рассматривало кадетов как «либеральную, если не радикальную партию», но конституционные демократы почти по умолчанию стали «оплотом консерватизма» после того, как все правые партии исчезли после отречения царя от престола. Во многом кадеты ориентировались на либеральные партии Западной Европы. В соответствии со своим названием, кадеты были привержены процедурной строгости и почти медитативному отношению к законодательному обсуждению, настолько, что порой казалось, что они ставят под угрозу само свое выживание, пеленаясь в демократический этикет. Кадеты — политическая партия, не выступавшая за социализм, — практически не пользовались поддержкой рабочих, солдат и крестьян. По этой причине, а также из-за того, что их идеологические установки стали изгоями для большинства левых, кадеты были полностью исключены из Советов. Однако партия пользовалась значительным влиянием во Временном правительстве и занимала несколько министерских постов в последнем кабинете Керенского до восстания большевиков.

Меньшевики и большевики были двумя основными марксистскими партиями и имели общую базу в виде рабочего класса в крупных городах. Меньшевики также пользовались значительной поддержкой городской интеллигенции и белых воротничков из государственной бюрократии. В идеологическом плане меньшевики считали, что Россия должна пройти через «капиталистическо-демократическую» стадию, на которой созреют социально-экономические условия для социализма, прежде чем пролетариат сможет прийти к власти. Хотя меньшевики, безусловно, были левее кадетов, эти две партии были более или менее естественными союзниками в постоянно обостряющейся конкурентной борьбе с большевиками. Однако эта позиция, наряду с поддержкой парламентской демократии в целом, делала меньшевиков уязвимыми для обвинений большевиков в том, что партия является тонко завуалированной буржуазной организацией, стремящейся помешать созданию революционного коммунистического государства. Когда в июле бурные уличные демонстрации грозили подтолкнуть партию большевиков к преждевременному восстанию против Временного правительства, Ленин заявил, что эта попытка провалится, поскольку массы все еще верят в «мелкобуржуазную капиталистическую политику меньшевиков и эсеров».

С идеологической точки зрения Ленин просто передавал свою интерпретацию политической ситуации в рамках марксистской схемы. Однако его интерпретация также легко адаптировалась к лозунгам, которые представляли собой «разум на улицах», поскольку характеризовали меньшевиков, Временное правительство и, по сути, любую оппозицию большевикам как «буржуазную» и, следовательно, «контрреволюционную».

Меньшевики имели серьезные внутренние разногласия, прежде всего по вопросу продолжения участия в войне против немцев. Интернационалистское крыло выступало против продолжения войны и по этому и другим вопросам часто вставало на сторону большевиков. Дефенсионистское крыло поддерживало войну и было гораздо ближе к кадетам в противостоянии с большевиками. Однако, когда большевики захватили власть, обе меньшевистские фракции осудили этот захват по идеологическим причинам (как преждевременный с точки зрения исторического развития России) и как оскорбление социалистической солидарности.

Участие меньшевиков в революционной политике во многом определялось доктринальными установками партии и снижением популярности этих установок. Например, меньшевики настаивали на том, что Россия должна пройти через капиталистическую/демократическую стадию, прежде чем прийти к социализму, и это обязывало партию придерживаться программы реформ, которая становилась все более непопулярной в российских массах. Поскольку большевики неустанно эксплуатировали свои разногласия с этой программой, предлагая в качестве альтернативы немедленную и масштабную социальную революцию, партия все больше привлекала в свои ряды промышленных рабочих, в результате чего массовая база меньшевистской партии неуклонно сокращалась. К ноябрю партия превратилась в «голову без тела», а престиж и авторитет меньшевистского руководства среди политической элиты страны — практически все, что осталось от ее влияния на события.

В связи с быстро угасающей популярностью на улицах меньшевистское руководство стало все больше ориентироваться на парламентскую деятельность демократии как самоцели. Поначалу парламентские формы представлялись средством, с помощью которого капиталистическая/демократическая стадия могла быть реализована путем создания буржуазными элементами (например, кадетами) соответствующей политической экономики российского государства. Однако по мере того как большевистская угроза становилась все более явной, лидеры меньшевиков все чаще использовали парламентские формы как способ создания широкой коалиции социалистических и несоциалистических партий в оппозиции к большевикам и сдерживания угрозы, которую они представляли, в рамках официальных законодательных институтов. Какие бы амбивалентные чувства ни испытывали меньшевики к парламентской демократии в марте 1917 г., они исчезли к моменту заседания Учредительного собрания в январе 1918 г.

Социалисты-революционеры пользовались поддержкой подавляющего большинства российского крестьянства и, поскольку крестьяне составляли основную часть русской армии, большинства мобилизованных на войну войск. Эта массовая база сделала их самой крупной политической партией, пока они не были подавлены большевиками; однако их политическая программа была очень узкой и сводилась в основном к раздаче земли крестьянству. Хотя социалисты-революционеры не были марксистской партией, они придерживались радикальной политической идеологии и, вплоть до свержения самодержавия, террористической тактики. Несмотря на свою численность и горячую преданность своих крестьянских сторонников, социалисты-революционеры не смогли добиться успеха.

Революционеры были серьезно ограничены по нескольким параметрам. Во-первых, их поддержка была сосредоточена в основном на сельских просторах России, вдали от крупных городов, где происходило большинство революционных событий. Например, когда в ноябре 1917 года большевики мобилизовали петроградских рабочих на штурм Зимнего дворца, социалисты-революционеры никак не могли противостоять им, задействовав свою массовую базу.

Во-вторых, большинство крестьян было малообразованным или вообще не имело образования, плохо разбиралось в социальных условиях и настроениях за пределами своей деревни, а потому было весьма неискушенным в вопросах политической доктрины и стратегии. Несмотря на то, что большая часть руководства партии эсеров была столь же образованной и городской, как и их коллеги из других партий, пропасть между рядовыми социалистами и их лидерами была очень велика. Когда большевики предложили немедленный передел земли на условиях, почти имитировавших программу эсеров, и совместили это предложение с жесткой критикой эсеров за поддержку Временного правительства и парламентской демократии, крестьянство приковалось к большевистскому знамени. В революционной политике большинство крестьян выдвигало только одно требование — разрешить им занять земли, принадлежавшие российскому дворянству. В конечном счете, этот захват произошел в результате стихийных действий, когда дворяне ушли в сравнительно безопасные города.

Третьим и, пожалуй, самым серьезным препятствием было отсутствие единства внутри партии социалистов-революционеров. Приверженность перераспределению земли была единственным программным элементом, который удерживал партию вместе. Но и здесь единство было труднодостижимым, поскольку многие члены партии были привержены парламентской демократии не меньше, чем земельной реформе, и поэтому хотели дождаться формирования нового государства Учредительным собранием, прежде чем официально перераспределять помещичьи земли в пользу крестьянства. Другие же не видели причин медлить с выполнением требования, которое было справедливым на первый взгляд и неизбежным в своей реализации. Кроме того, те социалисты-революционеры, которые были настроены на продолжение войны с немцами, предполагали, что немедленное проведение реформы, скорее всего, будет означать расформирование русской армии, поскольку крестьяне покидали свои части и спешили домой, чтобы получить свою долю земли. Таким образом, немедленная земельная реформа, парламентская демократия и продолжение войны были взаимно несовместимыми политическими установками, которые разделили партию на фракции, но, в отличие от большевиков, «не было Ленина, который наложил бы железное ярмо дисциплины на [превратившуюся в нестройную] организацию».

Как официальная партийная организация левые эсеры возникли только после свержения большевиками Временного правительства. Фактически, когда в конце ноября состоялись выборы в Учредительное собрание, и социалисты-революционеры выставили списки, в которые по-прежнему входили их более радикальные коллеги. Однако к этому времени левые эсеры уже действовали автономно, отказавшись покинуть II Всероссийский съезд Советов, одобривший свержение большевиков. Хотя формально они не вошли в состав нового правительства, они сотрудничали с большевиками, отвергая парламентскую демократию и требуя немедленного перераспределения земли. Они имели ту же социальную базу, что и их более умеренные коллеги, но состояли из гораздо более грубого социального материала, чем «трезвые, зажиточные крестьяне» и интеллигенция, составлявшие основное руководство партии. Эсеры отнесены к категории тех, кто предпочитает диктатуру пролетариата парламентской демократии, но такое отношение к формированию нового государства было скорее результатом их явной враждебности к парламентской демократии, чем к диктатуре пролетариата под руководством большевиков. Эта враждебность не позволила им войти во Временное правительство. Единственным источником власти для партии и фракции были Советы.

Большая часть руководства большевистской партии к началу русской революции находилась либо в эмиграции, либо в сибирских лагерях. До возвращения лидеров в Россию и, в частности, в Петроград, партия не играла существенной роли в революционной политике, а ее программу можно было лишь с большим трудом отличить от программы меньшевиков. Все изменилось с приездом Ленина в Петроград 16 апреля. Через четыре дня, 20 апреля, в «Правде» были опубликованы его «Апрельские тезисы» — свод доктринальных положений, которыми впоследствии руководствовалась партия большевиков с этого момента и до ноябрьского восстания. Вторые тезисы явно расходились с ортодоксальной марксистской позицией, которую занимали как меньшевики, так и многие большевики.

Отвергая всякое сотрудничество с Временным правительством, Ленин призывал свою партию активно просвещать и тем самым убеждать массы в том, что «Совет рабочих депутатов есть единственно возможная форма революционного правительства», когда оно перестанет «подчиняться влиянию буржуазии». Основной целью партии было

Явный подтекст, по словам Карра, заключался в том, что «момент, когда большевики путем массового просвещения получат большинство в Совете, станет моментом перехода революции во вторую, социалистическую, фазу».

К концу октября большевики были готовы к захвату власти. К этому моменту они полностью контролировали важнейшие Советы (в том числе Петроградский) и большинство воинских частей в Петрограде и его окрестностях, а также имели широкую поддержку среди рабочих крупных городов. 22 октября Петроградский совет принял резолюцию о «недоверии» Временному правительству и сформировал Военно-революционный комитет, который меньшевики точно охарактеризовали как «штаб по захвату власти». Хотя политический подтекст был очевиден, большевики не пытались скрыть эти меры, не отрицали их предзнаменования. Дошло до того, что газета «Кадет» 1 ноября начала ежедневную рубрику «Подготовка большевиков к захвату власти». А один из членов ЦК большевиков публично заявил, что «мы открыто готовим вспышку».

Военно-революционный комитет под председательством Леона Троцкого координировал развертывание российских военных и военно-морских сил. В результате почти бескровного переворота большевики вечером 6 ноября заняли основные транспортные, коммуникационные и правительственные центры, а в 10 часов утра следующего дня объявили, что «Временное правительство свергнуто» и что «государственная власть переходит в руки органа Петербургского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петербургского пролетариата и гарнизона».

Ранним утром 8 ноября Троцкий объявил Петроградскому Совету о падении Временного правительства. Ленин также выступил перед Петроградским Советом, пояснив, что «свержение» означает, что у нас будет советское правительство. У нас будет свой орган власти без участия буржуазии. Подавленные массы сами создадут себе власть. Старый государственный аппарат будет сломан, и будет создан новый аппарат управления в виде советской организации. С сегодняшнего дня начинается новый этап в истории России, и эта третья русская революция, как итог, должна принести победу социализма.

Затем Петроградский Совет принял постановление, одобряющее действия Военно-революционного комитета и признающее его полномочия до создания советского правительства. Оставалось только захватить Зимний дворец, где укрывались несколько министров.

Не случайно в ночь с 7 на 8 ноября в Петрограде проходил и Второй Всероссийский съезд Советов. Приняв постановление о взятии на себя власти над российским государством, большевистский переворот тем самым превратился в советское правительство. На своем втором заседании вечером 8 ноября съезд принял декрет:

Затем съезд назначил Совет народных комиссаров (каждый комиссар отвечал за определенную область политики примерно так же, как министры при парламентском режиме) и назначил Ленина его председателем. Когда в июне собрался I Всероссийский съезд Советов, большевики составляли лишь немногим менее 13 % делегатов. Будучи третьей по численности партией, большевики уступали меньшевикам и социалистам-революционерам менее чем наполовину.

Однако на II Всероссийском съезде Советов большевики смогли претендовать почти на 60 % голосов, и это большинство было подкреплено поддержкой левых эсеров (ставших к тому времени официально организованной партией). Поскольку большевики полностью доминировали на съезде Советов, он стал законодательным собранием, учредившим советское государство, и именно поэтому завершил «недемократический» революционный путь.

Отречение царя от престола положило конец старому режиму и, таким образом, явилось революцией. Но передача суверенитета новому Временному правительству была более или менее стандартным результатом отречения царя от престола и, таким образом, не привела к образованию нового государства. Все партии революционной коалиции, за исключением большевиков, ожидали и выступали за избрание Учредительного собрания. Это собрание должно было учредить новое государство, разработав конституцию, которая одновременно легитимировала бы его правление и определяла бы порядок послереволюционного урегулирования. Однако выборы в Учредительное собрание неоднократно откладывались Временным правительством. В итоге они состоялись 25 ноября, вскоре после большевистского восстания, и прошли неудачно для большевиков. Они избрали чуть менее четверти из 704 делегатов, в то время как их главные соперники — социалисты-революционеры — получили почти 60 % голосов.

Если бы Учредительное собрание было допущено к разработке конституции, то оно стало бы законодательным собранием, завершающим «демократический» революционный путь.

Однако большевики не собирались допускать Учредительное собрание к разработке новой конституции. Чисто инструментальная причина отказа от созыва собрания была очевидна: партия контролировала Советы, большую часть армии и флота, город Петроград (в котором должно было состояться собрание), а также важнейшие посты в министерствах. Учитывая, что они уже провозгласили собственную революцию и теперь обладали большей частью власти в российском государстве, Учредительное собрание представляло собой не что иное, как угрозу их правлению. Однако доктринальное обоснование отказа большевиков от Учредительного собрания все же проливает свет на понимание партией социального назначения нового российского государства.

Большинство доктринальных принципов, на которых строилась стратегия партии, исходили, конечно, от Ленина. Если в марте Россия еще не была готова к коммунистической революции, то к концу октября, по мнению Ленина, условия были более чем благоприятными. За этот короткий промежуток времени экономическая база России, конечно, существенно не изменилась, так что это созревание практически не имело отношения к фундаментальным материальным предпосылкам коммунистической революции. Но изменилось отношение российских масс, что укрепило партию большевиков не только на улицах, но и в Советах, на заводах, в армии. Таким образом, существовала связь между общественным мнением (демократией) и стратегией партии: первое легитимизировало и поддерживало второе. Излагая новую земельную политику партии на II Всероссийском съезде Советов через день после захвата власти, Ленин объяснил ее доктринальную неортодоксальность следующим обстоятельством: «Как демократическое правительство, мы не можем уклониться от решения народных масс, хотя бы мы и не были согласны с ним». Даже придя к власти, большевики «первые жизненно важные шаги режима были сделаны… под знаменем не социализма, а демократии».

Ленин хотел отложить выборы в Учредительное собрание, но его решение было отклонено партией. Когда результаты выборов показали массовое поражение, большевики задумались о подавлении Учредительного собрания путем отказа от его созыва. Николай Бухарин выступал против подавления, поскольку, по его словам, «конституционные иллюзии еще живы в широких массах». Однако он выступал за изгнание кадетов и достаточного числа других членов Учредительного собрания.

26 декабря 1917 г. Ленин анонимно опубликовал в «Правде» свои «Тезисы об Учредительном собрании», в которых проанализировал захват власти большевиками в предыдущем месяце и пришел к выводу, что Учредительное собрание теперь является анахронизмом. Поскольку «Учредительное собрание есть высшая форма демократического принципа» в «буржуазной республике», то поддержка партией Учредительного собрания при царском самодержавии была «вполне законной».

Однако после свержения царя и прихода к власти буржуазного правительства большевики обоснованно настаивали на том, что «республика Советов является более высокой формой демократического принципа, чем привычная буржуазная республика с учредительным собранием», и, по сути, «единственной формой, способной обеспечить наименее болезненный переход к социализму». С одной стороны, после перехода от царского самодержавия к парламентской демократии исторической миссией «революционной социал-демократии» стало воплощение диктатуры пролетариата (в лице большевистской партии). Наиболее эффективно это воплощение могло быть осуществлено через органы Советов, когда массы осознают реальную расстановку классовых сил и возможность революции. С другой стороны, эти события способствовали правильному пониманию буржуазией и ее агентами — кадетами — своего классового положения. Их вполне обоснованная и ожидаемая враждебность большевистской революции исключала «возможность разрешения наиболее острых вопросов формально демократическим путем».

Таким образом, надвигалась неизбежная коллизия между политической ориентацией Учредительного собрания и «волей и интересами трудящихся и эксплуатируемых классов, начавших социалистическую революцию против буржуазии». По этим причинам, заключал Ленин, «всякая попытка, прямая или косвенная, рассматривать вопрос об Учредительном собрании с формально-юридической точки зрения, в рамках буржуазной демократии», является предательством социалистической революции, так как не позволяет «правильно оценить Октябрьское восстание и задачи диктатуры пролетариата». Если Учредительное собрание после своего заседания не примет безоговорочно «советскую власть» и не поддержит «советскую революцию», то наступивший «кризис… может быть разрешен только революционным путем».

2 января 1918 года большевистское правительство объявило о созыве Учредительного собрания 18 января, а 4 января назначило на 21 января III Всероссийский съезд Советов. 16 января, за два дня до заседания Учредительного собрания, Центральный исполнительный комитет Всероссийского съезда Советов принял постановление «Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа» и императивно потребовал ее принятия собранием. ВЦИК также потребовал от собрания официально признать, что его члены были избраны до того, как «массы» поднялись «против эксплуататоров». Поскольку массы «еще не испытали всей силы сопротивления эксплуататоров в защиту своих классовых привилегий [и] еще не приступили к практическому строительству социалистического общества», они ошибочно избрали делегатов, которые, как они теперь понимают, не отражали их истинных классовых интересов. Поэтому «Учредительное собрание считало бы принципиально неправильным, даже с формальной точки зрения, ставить себя против Советской власти».

Иными словами, Учредительное собрание, естественно, должно было прийти к выводу, что оно стало анахронизмом и у него нет другого выхода, как поддержать большевистский режим. Поэтому Комитет предложил Учредительному собранию объявить: «Поддерживая Советскую власть и декреты Совета Народных Комиссаров, Учредительное собрание признает, что его задачи связаны с общей разработкой основных принципов социалистического переустройства общества».

Когда 18 января состоялось торжественное заседание Учредительного собрания, Я.М. Свердлов, действуя от имени ВЦИК, оттеснил старейшего делегата, который, по традиции, собирался открыть заседание. Затем Свердлов представил резолюции ВЦИК, потребовав немедленно рассмотреть и принять их. Собрание отклонило резолюции и избрало председателем социалиста-революционера Виктора Чернова (он победил левую эсерку Мари Спиридонову, поддержанную большевиками). То, что последовало за этим, можно рассматривать либо как одно из самых интересных, хотя и прерванных, оснований в мировой истории, либо, наоборот, как трагический фарс. Несмотря на то, что большинство делегатов были настроены против нового большевистского режима, в галереях собрались вооруженные и сильно выпившие рабочие и матросы-большевики. Они направляли оружие на делегатов и угрожающе кричали, в то время как социалисты-революционеры и делегаты, принадлежавшие к другим незначительным партиям.

Партии вносили парламентские предложения, обсуждали резолюции и иным образом пытались заниматься созданием демократического государства. После того как большевистские делегаты покинули зал заседаний, их места в зале заняли уже довольно буйные рабочие и матросы, которые продолжали оскорблять и провоцировать уполномоченных делегатов. Наконец, матрос, командовавший военным караулом в зале, подошел к стоявшему на трибуне Чернову и заявил ему, что Учредительное собрание должно прерваться.

Затем делегаты в спешном порядке разобрались с парламентскими делами, так как в зал «влились новые большевистские войска». Примерно через двадцать минут они объявили перерыв и покинули зал. Позднее Ленин охарактеризовал этот «разгон Учредительного собрания советской властью [как] полную и открытую ликвидацию формальной демократии во имя революционной диктатуры».

Когда на следующий день делегаты вернулись в Таврический дворец, то застали там вооруженную охрану, блокировавшую двери. Больше Учредительное собрание не собиралось. В качестве теоретического комментария к вопросу о создании Учредительного собрания следует отметить, что делегаты Учредительного собрания упорно утверждали, что они находятся в контакте с русским народом и осуществляют его волю, даже когда их собрание было сначала окружено, а затем и физически запружено большевистскими грубиянами. Символическая роль Учредительного собрания в создании российского государства требовала нейтралитета, почти невосприимчивости к актам личного запугивания, направленным против них. Их упорство в соблюдении парламентского протокола перед лицом злобной демонстрации потенциального насилия не было шарадой, это была ритуальная форма, необходимая для их самосознания и предназначения. Как ритуал, способный воплотить в жизнь демократические устои, необходимо, чтобы эти делегаты верили в то, что они делают, и чтобы последствия этой веры материализовались в реальной политической практике — необходимо, но в данном случае не является достаточным.

19 января 1918 года, в тот самый день, когда делегаты застали двери Таврического дворца заблокированными вооруженной охраной, ВЦИК объявил о роспуске Учредительного собрания. Комитет объяснил свое решение изменением исторической расстановки классовых сил в России и необходимостью очистить государственные институты от буржуазного засилья, безоговорочно передав их под контроль диктатуры пролетариата:

Большевики не оспаривали тот факт, что делегаты Учредительного собрания были избраны демократическим путем. Не оспаривали они и тезис о том, что государство должно быть создано в соответствии с «волей народа». Однако они выдвинули возражения против буржуазных трактовок того, что такое «демократические выборы» и как должна формироваться «воля народа».

Обе проблемы исходили из большевистской концепции связи истории и политического сознания. На каждом историческом этапе существовало «правильное» соответствие между политическим сознанием и материальными условиями жизни того или иного класса. В марте 1917 года пролетариат участвовал в буржуазной революции, уничтожившей царское самодержавие и приведшей к парламентской демократии. Однако российские рабочие еще не до конца осознавали, что эта парламентская демократия — лишь временная остановка на пути к социализму. Исходя из этой политической реальности, большевики поддержали созыв Учредительного собрания как способ разоблачения буржуазно-классовой ориентации Временного правительства (ведь оно, по сути, не желало ставить под угрозу государственную политику, например, ведение войны с Германией, путем проведения выборов). Таким образом, поддержка большевиками Учредительного собрания была средством просвещения масс и не предполагала проведения обычных демократических выборов. Когда в результате такого воспитания у пролетариата сформировалось правильное политическое понимание исторического момента, большевики свергли Временное правительство.

С одной стороны, большевики знали, что пролетариат правильно понимает, что нужно делать, так как партийные кадры тесно общались с рабочими и солдатами, которые во многих случаях хотели более немедленных, радикальных действий, чем считала целесообразным партия. Таким образом, развитие революционного сознания отслеживалось и на улицах, и на заводах, и в казармах. С другой стороны, большевики хотели, по возможности, проявить это сознание в виде официальных, организованных политических действий, которые выражались в избрании делегатов местными Советами по всей стране. Поэтому, когда в результате выборов на II Всероссийский съезд Советов большевики получили явное большинство, это позволило партии заявить, что съезд представляет «волю народа», и тем самым узаконить захват власти, произошедший непосредственно перед его созывом. Съезд, конечно, был законодательным собранием. И, если не считать исключения буржуазии из избирательного права (небольшая часть населения) и классовой основы избирательных округов, съезд был избран демократическим путем. По этим параметрам создание советского государства напоминало более традиционные демократические основы. Но большевики основывали свою концепцию «воли народа» на правильном, доктринальном понимании исторической классовой судьбы. Пролетариат должен был приблизиться к этому пониманию, иначе социалистическая революция невозможна. Но совершенствование этого понимания в плане построения государства и преобразования общества было задачей большевистской партии как авангарда революции. Леон Троцкий описал, каким, по его мнению, должен стать новый социалистический индивид, когда партия выполнит свою миссию:

Хотя большинство оснований — это драматические события, которые легко осознаются как разрыв с прошлым, долговечность их претензий на государственный суверенитет часто не очевидна и не оспаривается сразу. В русской революции легитимация большевистского восстания Вторым Всероссийским съездом в ноябре была, в ретроспективе, несомненным основанием, но многие из тех, кто был свидетелем этого события и его непосредственных последствий, считали, что попытка захвата власти провалится. По мере укрепления власти большевиками было проведено еще как минимум три законодательных собрания, которые можно трактовать как роль в становлении советского государства. Наиболее драматичным из них стал отказ большевиков допустить к заседанию вновь избранное Учредительное собрание в январе 1918 года. Вскоре после этого III Всероссийский съезд Советов как формально отверг легитимность Учредительного собрания, так и подтвердил захват власти большевиками в ноябре. Для сравнения: принятие формальной конституции Пятым Всероссийским съездом Советов 10 июля 1918 г. было практически вторичным.

Конституция, однако, формально определила, прежде всего путем исключения, пролетариат:

Из большевистской доктрины следовало, что общественный договор не нужен, если партия сама воплощает волю народа и является государством. Мысль о том, что партия должна или может заключить договор с самой собой, была противоречием в терминах.

6. Кровь и почва. Основание Третьего рейха

Адольф Гитлер был приведен к присяге в качестве канцлера Веймарской республики незадолго до полудня 30 января 1933 года. Перед вступлением в должность нацистский лидер дал согласие на союз с консервативной партией, в результате которого последняя получила бы большинство мест в кабинете министров нового правительства. Хотя их коалиция не получила бы большинства в рейхстаге, до нее уже были правительства меньшинства и кабинеты министров. Да и канцлерство, на которое претендовал Гитлер, не было самым влиятельным по Веймарской конституции: этот пост занимал фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, который в предыдущем году уверенно победил Гитлера на президентских выборах. Фельдмаршал, по сути, сохранял за собой право в любой момент отправить в отставку канцлера и его новое правительство. Во всех отношениях ритуал, связанный с присягой Гитлера, соответствовал формальностям Веймарской конституции, как они выполнялись предыдущими канцлерами при вступлении в должность. С этой точки зрения событие, приведшее Гитлера и нацистскую партию к власти, выглядело не более чем очередным раундом парламентской игры. Однако вечером того же дня десятки тысяч штурмовиков, бойцов СС (Schutzstaffel, гитлеровская преторианская гвардия) и других членов правых военизированных организаций прошли торжественным маршем по улицам Берлина. Салютуя новому канцлеру, они, несомненно, восприняли его приход к власти как новую основу немецкого государства.

Гитлер и нацистская партия пришли к власти в соответствии с правилами и процедурами, установленными Веймарской конституцией. Эти правила и процедуры изначально создавались в расчете на то, что со временем немецкий народ начнет наделять парламентскую демократию легитимностью, которая заставит уважать правила политической игры важнее, чем личность и политика тех, кто побеждает и проигрывает на выборах. И хотя в последнее время правила игры иногда нарушались, в обществе сохранялся широкий консенсус относительно того, какие действия могут преступать установленные конституцией рамки. В то время, когда Гитлер стал канцлером, многие воспринимали нацистскую партию как легитимного игрока в политической игре.

Тем не менее, к 1933 году большинство делегатов, избранных в рейхстаг, в том числе и от нацистской партии, практически не уважали парламентскую демократию, созданную Веймарской конституцией. Эти делегаты играли в политическую игру, чтобы заменить ее чем-то другим, хотя и не были согласны с тем, что это может быть за что-то другое. С этой точки зрения Гитлер и нацистская партия пришли к власти, подчиняясь правилам политической игры, которую они полностью намеревались разрушить. И здесь они были не одиноки.

Таким образом, основание Третьего рейха сопровождалось парадоксом. С одной стороны, Гитлер и нацистская партия стремились придать своему приходу к власти легитимность, подчиняясь правилам политической игры, к которой они относились с явным и безоговорочным презрением. С другой стороны, придя к власти, они практически сразу же разрушили эту политическую игру, заменив ее принципиально иной системой управления. Почему они придерживались правил политической игры, которую презирали, если подчинение этим правилам означало, что они никогда не смогут прийти к власти? Из этого вопроса естественно вытекает второй: почему, достигнув власти в соответствии с правилами этой политической игры, они ее разрушили? Если эти правила принесли им власть, то почему бы им не продолжать заниматься политикой в рамках этой политической игры? Ответы на эти вопросы кроются в том, как они и немецкое общество представляли себе волю народа.

В период между созданием Веймарской конституции и приходом к власти Гитлера в немецком обществе существовало как минимум четыре различных, конкурирующих между собой концепции воли народа. Одна из них, ленинская концепция диктатуры пролетариата, уже знакома читателю как движущая сила той революции, которая стала русской. Воплощенная в немецкой коммунистической партии, эта конструкция представляла народную волю как нечто, что в полной мере проявит себя только после того, как надвигающаяся пролетарская революция приведет партию к власти. До тех пор компартия Германии, как и нацисты, играла в парламентскую демократию, но, в отличие от нацистов, их участие в ней не было продиктовано верой в то, что эта игра принесет им власть; они считали, что участие в ней — лучший способ распространить свои доктринальные обязательства в массах и одновременно саботировать парламентскую демократию изнутри.

Совершенно иная концепция народной воли формировала убеждения и практику тех, кто был приверженцем парламентской демократии, как в абстрактной теории, так и в том виде, в котором она была воплощена в Веймарской конституции. Несмотря на то, что по сути своей они придерживались самых разных взглядов, начиная от политической верности католической церкви и заканчивая стремлением к якобы марксистской социал-демократии, они составляли основу большинства веймарских правительств вплоть до того, как Гитлер стал канцлером. Для них народная воля вырабатывалась и проявлялась в демократических выборах и свободных парламентских дебатах.

Другая концепция народной воли была свойственна остаткам старого режима, жаждавшим восстановления германской монархии и, что более практично и реалистично, авторитарного государства, опирающегося на престиж и дисциплину национальной армии. В соответствии с этой концепцией народная воля трактовалась как предпочтение интересов и потребностей немецкой нации, признаваемых земельной аристократией, высшими военными чинами и теми, кто контролировал крупнейшие предприятия промышленной экономики. По их мнению, парламентская демократия в лучшем случае искажала волеизъявление народа в бесконечных и бессмысленных политических дебатах. В худшем случае предвыборная борьба между основными партиями разделяла народ на мелкие интересы и дробила нацию на враждующие группировки. Хотя они обвиняли демократию в этих последствиях, их решение (авторитарное правление элиты страны) предполагало, что массы никогда не должны активно участвовать в политике, независимо от формы политической системы. В их концепции народная воля проявлялась как имманентное стремление к социальному порядку, национальному единству и выдающейся роли немецкой нации в мире. Немецкий народ желал этого, хотя и не мог достичь этого по собственной воле. С одной стороны, демократия и демократические практики не были необходимы для выявления содержания народной воли, поскольку оно и так было известно. С другой стороны, народная воля была и замутнена, и расстроена мелкими дрязгами, присущими парламентской демократии.

Четвертая и окончательная концепция народной воли была заложена в идеологии и практике нацистской партии. Как и те, кто предлагал создать авторитарное государство с преобладанием элиты, нацисты считали, что парламентская демократия раздробляет нацию и тем самым не позволяет немецкому народу в полной мере реализовать свое врожденное расовое и культурное превосходство. Но нацисты развивали эту логику дальше, утверждая, что реализация этого превосходства на национальной и мировой арене является законной исторической судьбой немецкой расы, народа и нации. Придя к власти, нацистская партия предложила переделать немецкое государство таким образом, чтобы сила немецкого народа могла материализовать эту судьбу. В этом отношении нацистская идеология была схожа с традиционной немецкой консервативной мыслью. Однако, в отличие от авторитарной элиты, организация нацистской партии сама по себе была лишь проводником истинного воплощения народной воли — вождя. Вождь в своей личности и в своем сознании одновременно воплощал народную волю (в том смысле, что он был материальным олицетворением немецкого народа и, следовательно, мог волить только то, что он волил) и вел за собой народ (в том смысле, что он правильно определял и затем осуществлял те меры, которые могли бы реализовать историческую судьбу немецкой расы, народа и нации, то есть фактически говорил народу, что он волит).

Как теоретический прием, понятие «вождь» снимало или устраняло ряд противоречий, которые в противном случае возникли бы в нацистской партии. Прежде всего, это противоречие между абсолютным, личным господством Гитлера в партийной организации и претензиями партии на роль народного движения. Нацистская партия преподносила популярность Гитлера как неопровержимое доказательство того, что он, как Вождь, лично воплощает волю немецкого народа. Таким образом, нацистская партия, являясь продолжением личности вождя, становилась лишь средством реализации этой воли. С этой точки зрения полное господство Гитлера над партийной организацией совершенствовало ее как средство реализации народной воли. Таким образом, популярность Гитлера эмпирически продемонстрировала, что нацистская партия является средством реализации народной воли, и в то же время сделала личный контроль Гитлера над партийной организацией не только обоснованным, но и логически необходимым.

Формальное закрепление харизматической привлекательности Гитлера в качестве одного из центральных столпов партийной идеологии предполагало также подчинение различных интересов и слоев немецкой нации воле вождя (а значит, и народа). Иногда нацистская партия предлагала политические платформы, содержащие положения, которые апеллировали только к конкретным, узко очерченным интересам. Однако если бы партия в своей предвыборной кампании опиралась только на такие планы, нацисты оказались бы не лучше любой из основных демократических партий. Понятие «вождь» примиряло практику демократической политики (например, апелляции нацистской партии к узким интересам электората) с конечной целью партии — отменой демократии как необходимого шага в реализации исторической судьбы немецкого народа. В теории «вождь» якобы допускал апелляции в узкие интересы в качестве иллюстрации того, как каждый элемент немецкой нации будет процветать, когда партия придет к власти. Но акцент делался не на том, как будут процветать интересы, а на том, как они будут переосмыслены, когда немецкий народ объединится под властью Вождя.

Как и сторонники парламентской демократии, нацистская партия рассматривала выборы как проявление воли народа. В этом смысле результаты выборов свидетельствовали о том, насколько успешно нацисты работали, пытаясь убедить избирателей в праве своей партии на власть. Партия также предполагала, что победа на этих выборах — это путь к власти. Но избирательные кампании были также, а иногда и в первую очередь, возможностью для масс выразить свое растущее восхищение вождем; это восхищение, должным образом подтвержденное все большим количеством голосов за партию, было свидетельством того, что народ приходит к пониманию того, что он и вождь — одно целое. Нацистские кампании стали грандиозными зрелищами, в которых вождь руководил экстатическими демонстрациями преданности, подчинения и массового отказа от личной идентичности. Хотя нацистская партия по-прежнему должна была побеждать на выборах, сами выборы служили сценой, на которой вождь выполнял роль, абсолютно враждебную индивидуализму, характерному для традиционных представлений о демократическом волеизъявлении.

Пока партия улучшала свои результаты на этих выборах, кампании также демонстрировали неизбежность прихода к власти Вождя. Эта неизбежность, разумеется, была центральной в партийной идеологии, поскольку немецкий народ неизбежно должен был осознать, что его историческая судьба может быть реализована только через единение с Вождем. И хотя на первых порах немецкий народ мог и не признать Гитлера в качестве вождя, который объединит, провозгласит и осуществит волю народа, партийная идеология предвидела это признание как историческую необходимость. Подтверждающие результаты выборов, когда все большая часть электората голосовала за нацистскую партию, были, таким образом, подтверждением этих ожиданий.

В момент создания Третьего рейха в немецком государстве жили не Гитлер и не нацистская партия, а немецкая раса, народ и нация. Гитлер был лишь воплощением воли народа, а партийная организация — средством реализации его исторической судьбы. Как только немецкое государство было основано на этих принципах и убеждениях, необходимость в демократии отпала. Вот так, в общих чертах, народная воля воплотилась в немецком государстве при создании Третьего рейха. В остальной части данного раздела мы рассмотрим эти темы более подробно, начиная с создания Веймарской республики и типа созданной ею политической системы. Затем мы переходим к описанию Веймарской партийной системы, сопоставляя различные интерпретации, которые партийная система накладывала на волю народа, а также способы ее выражения. В этом разделе также описываются принципы немецкой консервативной мысли и то, как нацистская идеология одновременно выросла из этой традиции и вытеснила ее. Наконец, мы переходим к рассмотрению основания Третьего рейха и как момента, в котором воля народа была слита воедино в немецком государстве, и как события, порожденного оппортунистической эксплуатацией политических возможностей.

Веймарская республика была основана примерно так же, как и большинство современных республик. Революционный комитет, назвавшийся Советом народных делегатов, возник после того, как Германия признала свое поражение в Первой мировой войне. Революционный комитет, в котором доминировала социал-демократическая партия, организовал выборы в Учредительное собрание (оно же Национальное собрание), которое было избрано 19 января 1919 г. Фридрих Эберт, глава временного правительства, приветствовал делегатов в Веймаре в манере, которая легко соответствовала самым ортодоксальным требованиям, предъявляемым к демократическим основам.

Национальное правительство через меня передает приветствие Учредительному собранию немецкой нации… Временное правительство обязано своим мандатом революции. Оно передаст этот мандат обратно в руки Национального собрания. В ходе революции немецкий народ восстал против устаревшего и разрушающегося правления силы… Как только будет обеспечено его право на самоопределение, немецкий народ вернется на путь законности. Только путем парламентского обсуждения и принятия решений могут быть произведены неизбежные изменения в экономической и социальной сферах, без которых Рейх и его экономическая жизнь должны погибнуть. Именно поэтому Национальное правительство приветствует это Национальное собрание как высшего и единственного суверена Германии. По милости Божьей мы навсегда покончили со старыми королями и князьями… С уверенностью в республиканском большинстве в этом Собрании старые идеи о том, что Богом данная зависимость ликвидируется… Немецкий народ свободен, он останется свободным и будет управлять собой во все времена».

Затем Эберт заявил: «Национальное собрание является выразителем воли немецкой нации; только оно имеет отныне право принимать решения, только оно несет ответственность за будущее Германии».

Уже через несколько дней после созыва Учредительное собрание приняло временную конституцию, которая, в частности, легитимировала Эберта в качестве председателя правительства республиканского рейха. Позже, когда была утверждена постоянная конституция, в преамбуле было заявлено, что «немецкий народ, объединившись как нация… дал себе эту конституцию». Все эти элементы соответствовали общепринятой практике демократического учредительства: неограниченный и исключительный суверенитет учредительного собрания как воплощения национальной воли, взаимная легитимация правительственной власти, которая созывает учредительное собрание, и признание продукта их обсуждений не чем иным, как материализацией национальной воли (после чего учредительное собрание распускается).

Учредительное собрание начало работу в Веймаре 6 февраля и примерно через полгода, 31 июля, утвердило Веймарскую конституцию в результате голосования, которое, как можно судить, было обманчиво однобоким. Демократические партии, ставшие парламентским центром немецкой политики, отдали за конституцию 262 голоса. Одна или несколько из этих партий будут участвовать в каждой правящей коалиции вплоть до последнего года перед приходом Гитлера к власти. Против принятия конституции выступили семьдесят пять делегатов, набранных от консервативных правых и независимых социалистов. Эти две идеологические крайности, а также появившаяся впоследствии нацистская партия в совокупности должны были разрушить демократический порядок, установленный конституцией. В 1919 г. консерваторы еще не оправились от падения кайзера и поражения немецкой армии. Независимые социалисты формально составляли левое крыло Социал-демократической партии, но на практике они были практически автономны. Впоследствии они превратились в Коммунистическую партию Германии.

Веймарская конституция во многом напоминала свою предшественницу. Основное отличие заключалось в передаче «учредительной власти… от династической легитимности немецких князей немецкому народу». Вместо кайзера в конституции появился президент, который избирался напрямую на основе всеобщего избирательного права. Коалиция большинства в рейхстаге выдвигала кандидата на пост канцлера, который назначался президентом. Из этих двух должностных лиц президент, безусловно, обладал большей властью. Президент не только избирался непосредственно народом (и, таким образом, мог выступать в качестве его представителя, не отчитываясь перед конкретной политической партией или коалицией партий), но и мог назначать или смещать канцлера, а также распускать рейхстаг, назначая новые выборы. Но самое важное и судьбоносное полномочие президента заключалось в ставшей печально известной статье 48, которая гласила:

Предоставленные таким образом президенту чрезвычайные полномочия позволяли приостанавливать действие индивидуальных политических и гражданских прав, использовать вооруженные силы и в соответствии с законом, рейхстаг был наделен полномочиями полиции по восстановлению и поддержанию общественного порядка, а также правом издавать декреты, которые заменяли и выходили за рамки законодательных актов, принятых рейхстагом. Возможность отмены рейхстагом этих мер была существенно ограничена полномочиями президента по роспуску палаты и назначению новых выборов. Если рейхстаг не заседал, президент мог управлять страной со всей полнотой власти сверхмогущественного диктатора. По одной из болезненных ироний судьбы, связанной с приходом Гитлера к власти, именно Фридрих Эберт, социал-демократ, наиболее ответственный за создание парламентской демократии по Веймарской конституции, первым широко использовал эти чрезвычайные полномочия.

Если статью 48 можно объяснить неверием в способность демократически избранного парламента эффективно управлять страной, то другой основной недостаток Веймарской конституции связан с принципом, согласно которому народ должен править во всей полноте своих убеждений. Система пропорционального представительства, заложенная в Веймарской конституции и затем реализованная в Законе о франшизе от 27 апреля 1920 г., фактически гарантировала представительство в парламенте любой политической партии, набравшей не более 1 % голосов избирателей. В условиях такой системы развивались всевозможные второстепенные партии, одни из которых отстаивали интересы узких экономических слоев и профессий, другие — региональную идентичность. Основные партии предлагали различные концепции взаимоотношений между немецким государством и народом, некоторые из них осуждали веймарскую демократию, но при этом выставляли на суд избирателей полные списки кандидатов. В условиях низкого порога для прохождения в парламент, ни одна из этих партий не имела особых причин поступиться своими принципами в борьбе за голоса избирателей. Более того, острая конкуренция на электоральной арене практически вынуждала их дифференцировать свои платформы, обещая при этом неукоснительную приверженность этим принципам.

Пропорциональное представительство, таким образом, раскололо партийную систему, что препятствовало появлению эффективных политических лидеров, которые в иных обстоятельствах могли бы стать заметными фигурами на публичной арене и преодолевать, используя искусство компромисса, политические разногласия в рамках парламентской коалиции, которая всегда была сколоченной. Нестабильность парламентских коалиций часто делала эффективное управление практически невозможным. А отсутствие крупных партийных лидеров превращало борьбу за пост президента в борьбу личностей, в которой якобы неполитические фигуры имели большое преимущество перед теми, кто был втянут в, казалось бы, мелкие дрязги между парламентскими фракциями. Непосредственным бенефициаром стал фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, военный герой Первой мировой войны, который был избран президентом после смерти Фридриха Эберта. Его избрание называют «катастрофой для демократических перспектив Веймарской республики».

Веймарская республика была чрезвычайно слабой по сравнению с другими государствами. Несмотря на то, что в Германии существовала значительная поддержка парламентской демократии (особенно в социал-демократической и центристской буржуазных партиях), консервативная и крайне левая идеологии мобилизовали страсти гораздо эффективнее. Поскольку союзники настаивали на отмене монархии, консерваторы воспринимали новую конституцию как чужеродную импотенцию. Кроме того, поскольку демократические партии, написавшие конституцию, были также партиями, заключившими мир, их лояльность интересам немецкой нации могла быть поставлена под сомнение. Все это усугублялось тем, что Версальский договор, заключивший этот мир, предусматривал крайне жесткие условия. И, в конечном счете, невыполнимые условия для Германии. Управление страной означало соблюдение условий этого договора, что, в свою очередь, стало необходимым условием для выживания демократии. В совокупности эти обязанности привели к разрушению демократического центра, так как крайне правые и крайне левые стремились создать свои собственные, радикально недемократические основы. Разногласия внутри демократического центра только усугубляли ситуацию, поскольку Веймарская конституция стала означать процедурный формализм в политике при слабой приверженности таким существенным ценностям, как свобода, равенство или национальная идентичность. Лишенная содержания, Веймарская конституция так и не смогла соединить народную волю с суверенитетом национального государства.

Из всех политических партий, боровшихся за голоса избирателей в период существования Веймарской республики, Демократическая партия Германии (ДПГ) была самым активным сторонником демократии как самоцели. Будучи приверженцем гражданских свобод, прав женщин и парламентских дебатов, партия пользовалась поддержкой немецкой интеллигенции, чиновников, умеренных промышленников и еврейской общины. Партия также пользовалась поддержкой промышленников, ориентированных на экспорт, благодаря своей последовательной оппозиции тарифной защите. Хотя руководство партии состояло из известных людей (многие из них были выходцами из кругов, не связанных с политикой), основную часть электоральной поддержки партии составляли представители среднего класса, в частности белые воротнички, государственные служащие и владельцы малого бизнеса Помимо продвижения демократии, партия подчеркивала необходимость преодоления классовых различий и тем самым позиционировала себя как вероятного партнера по коалиции с гораздо более крупной Социал-демократической партией, с которой она была связана.

Однако рост нацистской партии после 1928 г. подорвал поддержку Демократической партии в среднем классе, и партия постепенно сдвинулась вправо в тщетной попытке остановить потери. В 1930 г. партия объединилась с правым «Молодым немецким орденом» и приняла новое название — «Немецкая государственная партия» (ДСП). Однако даже после этих попыток изменить свой имидж партия вела кампанию на выборах в рейхстаг в 1932 г. под лозунгом «сохранения республики и демократии» и призывала своих сторонников «упорно бороться за республику». Основная история ДДП — это история почти неуклонного упадка, который почти в точности повторял историю Веймарской республики. По словам одного из авторов, Германская демократическая партия, «любимица либеральной интеллигенции тогда и сейчас, имела самое благоприятное начало среди новых партий республики и самый жалкий конец».

Если ДДП была первой опорой веймарской демократии, то партия католического центра (Zentrum) была второй. Хотя католицизм в любом случае мог бы создать собственную партийную организацию, своей сплоченностью и жизнеспособностью Центрум во многом был обязан «Культуркампфу» Бисмарка 1870-х годов, в ходе которого немецкое государство блокировало назначения священнослужителей, запретило иезуитов, арестовало или депортировало сотни священников. В 1877 году католическая церковь была даже объявлена «врагом рейха». Хотя впоследствии Бисмарк отменил многие из этих мер, католики в подавляющем большинстве поддерживали Центрум как основную линию защиты от дискриминации и репрессий со стороны немецкого государства. Со своей стороны, иерархия католической церкви более или менее спонсировала партию в качестве своего проводника в немецкой политике. Поскольку религия была главной основой партии, а католики были распространены по всему классовому спектру Германии, в Zentrum входили фермеры, промышленные рабочие, лавочники среднего класса, белые воротнички, те, кто мог претендовать на дворянское происхождение, и руководители крупных корпораций. У нее было даже региональное крыло — Баварская народная партия, независимое от основной организации. По отношению к основному расколу в немецкой политике Центрум представлял себя как альтернативу между капитализмом и социализмом примерно так же, как это делали нацисты. Фактически «Центрум» был назван «Католической народной партией» из-за его акцента на главенствующей роли немецкого католицизма над всеми другими формами идентичности и интересов.

Однако, в отличие от ДДП, демократия для Центрума была скорее средством, чем целью, и его приверженность парламентскому правлению зависела от того, обещал ли он защищать Церковь. В условиях стабильной демократии союз с демократическими партиями центра гарантировал бы религиозную терпимость и терпимую разрядку с немецким национализмом. Более того, благодаря своей гибкой политике (за исключением церковных вопросов) Центрум стал естественным партнером по коалиции в Веймарский период, и партия участвовала во всех правительствах вплоть до 1930 г. Однако Центрум считал нацистов отвратительными. Так, в 1924 г. Центрум обвинил нацистскую партию в «фанатичной ненависти к христианам и евреям», вызванной предпочтением «старого культа Вотана» германской древности «христианской вере и христианской добродетели».

Надежная конфессиональная база Zentrum означала, с одной стороны, что он никогда не станет доминирующей силой в немецкой политике (для этого было слишком много протестантов), а с другой — что его электоральная поддержка была достаточно надежно защищена от растущей популярности нацистской партии. Но эта изолированность не означала, что Zentrum останется полностью приверженным парламентской демократии. Как отмечает Ричард Эванс, католическая церковь «рассматривала поворот к более авторитарной форме политики как наиболее безопасный способ защиты интересов церкви от нависшей угрозы безбожных левых» — и если бы церковь пошла, то Zentrum должен был бы последовать за ней.

Третьей и самой крупной опорой веймарской демократии была социал-демократическая партия (Sozialdemokratische Partei Deutschlands или SPD). Как и с 1870-х годов, социал-демократы формально оставались приверженцами марксистской идеологии, но на практике руководство партии уже не было ни социалистическим, ни революционным. Их электоральной базой оставался организованный рабочий класс, особенно крупные промышленные профсоюзы, а их политические обязательства в целом были направлены на поддержку промышленных рабочих. Однако эти политические обязательства часто отходили на второй план после поддержки партией парламентской демократии. Эта поддержка делала их естественным партнером по коалиции для Центристской и Германской демократической партий, но также означала, что социал-демократам приходилось бороться с Коммунистической партией Германии, которая открыто конкурировала за лояльность радикально настроенных рабочих. Социал-демократы четко осознавали угрозу, которую представляла нацистская партия как для их избирателей, так и для демократического правительства. Так, в 1930 г. члены партии, заседавшие в рейхстаге, дали удивительно прозорливое описание нацистских намерений:

Однако приверженность легальным формам и процедурным формальностям демократии не позволила им прибегнуть к силе. По мере того как правительства Веймарской республики становились все более авторитарными, СДПГ поддерживала эти правительства, пытаясь блокировать еще более пугающие альтернативы, в частности приход к власти нацистов. К этому времени партия практически отказалась от интересов рабочего класса в области социальной политики, пытаясь использовать последние осколки Веймарской республики в качестве щита против радикальных правых.

Социал-демократическую партию иногда считают ответственной — если вообще можно считать какую-либо партию ответственной — за приход к власти нацистской партии. Краткое перечисление возможных промахов и ошибок партии, по сути, может быть использовано как описание характера веймарской политики в целом. Так, партия обвинялась в том, что «недостаточно серьезно относилась к угрозе антисемитизма» и даже в редких случаях допускала «проникновение антисемитских стереотипов в… свои развлекательные журналы». Антисемитизм был распространен в немецком обществе, по крайней мере, с конца XIX века, но политически патологическим он стал только в сочетании с немецким национализмом, особенно правым, когда после Первой мировой войны началось ожесточенное преследование немецкой расы, народа и нации. Таким образом, это обвинение следует расширить, включив в него фолькистский национализм в целом. Проблема для социал-демократов заключается в том, что их участие в заключении Версальского мира фатально подорвало их националистические позиции. Они могли привести правдоподобные и, оглядываясь назад, совершенно убедительные аргументы в пользу проблематичности националистической политики, амбиций и идеологии, но они не могли предложить альтернативную концепцию идентичности нации, униженной и оскорбленной иностранной военной мощью. Таким образом, прагматизм, с которым они подходили к союзникам, подрывал их националистический авторитет с самого начала существования Веймарской республики. На этом фоне неспособность СДП напрямую противостоять антисемитизму была явно вторична по отношению к неспособности партии примирить демократию и национализм в период Веймарской республики.

Республика — и прямую и главную ответственность за эту неспособность несли союзники, а не СДПГ.

Формальная приверженность партии марксистским принципам также может считаться ошибкой. Твердая поддержка СДПГ парламентской демократии вызывала много вопросов, связанных с идеологической последовательностью, и делала официальное участие в буржуазном правительстве, управляющем капиталистической экономикой, по меньшей мере, неудобным. Однако альтернативы у социал-демократов, видимо, не было. Если бы они отказались от марксизма и стали леволиберальной партией, то их электоральная база в лице промышленного рабочего класса стала бы легкой добычей для Коммунистической партии Германии. Если бы они придерживались более радикальной стратегии и осуждали капиталистическую демократию, то партия не смогла бы поддержать демократические альтернативы правым радикалам и даже могла бы навлечь на себя военные репрессии. С этой точки зрения формальная приверженность СДПГ марксизму и практическая поддержка демократии замкнули круг, который сделал Веймарскую республику жизнеспособной. Но и это не было неудачей, которая привела республику к краху.

Как правящая партия, СДПГ была непосредственно ответственна за создание ряда прецедентов, которые, хотя и с благими намерениями, впоследствии были использованы нацистской партией после прихода Гитлера к власти. Один из них, использование статьи 48 Конституции, уже упоминался. Другой — создание в 1922 г. специального суда, назначаемого президентом, для преследования и наказания правых. Это законодательство имело ряд неприятных особенностей, которые вновь проявились после 1933 года, в том числе положение, придававшее обратную силу приговорам, приводившим в исполнение смертные приговоры. Кроме того, специальный суд оказался неэффективным в достижении своей главной цели (вывести процессы над обвиняемыми правыми из-под контроля немецкой судебной системы, которая не желала активно преследовать их). Хотя использование статьи 48 и создание этого суда можно считать ошибками, социал-демократы все же признали два факта немецкой политики, которые осложняли жизнь демократическим левым и, соответственно, Веймарской республике. Одним из них была проблема согласования требований союзников по Версальскому договору с общественным мнением Германии в условиях глубокого раскола многопартийной системы. Другая проблема заключалась в неизменно враждебном отношении военных и судебных кругов Германии к самой республике. Это отношение благоприятствовало жесткому подавлению левого насилия при более или менее терпимом отношении к жестокости правых. Фактически большая часть насилия, совершенного правыми, просто осталась безнаказанной. Наконец, не стоит сомневаться в том, что нацисты в значительной степени опирались на эти прецеденты при преобразовании Веймарской республики в Третий рейх.

Социал-демократов также обвиняют в потере «связи с политической реальностью», когда партия решительно поддержала Гинденбурга, а не Адольфа Гитлера на президентских выборах 1932 года. Безусловно, СДП поддержала кандидата, который был в целом враждебен республике и особенно антипатичен их партии и рабочему классу в целом, но к тому моменту просто не существовало альтернативного кандидата, который мог бы предотвратить приход нацистов к власти. Если бы социал-демократы воздержались, Гитлер, вероятно, легко победил бы. Такая критика, естественно, поднимает вопрос о том, должны ли были социал-демократы прибегнуть к внепарламентским мерам, таким как всеобщая забастовка или вооруженное сопротивление, и когда. Если и был момент, когда подобная тактика могла предотвратить нацистский захват, то к 1930-м годам этот момент был уже давно пройден. Железный фронт», полувоенные формирования, возглавляемые СДП, просто не могли сравниться с нацистскими «коричневыми рубашками» или правыми «Стальными касками». А немецкая армия, даже в условиях версальских ограничений на численность, также оказалась бы на стороне правых. Таким образом, гражданская война была проигрышным вариантом для социал-демократов, которые в любом случае были не готовы к кровопусканию.

Если какая-либо партия и может нести ответственность за приход нацистов к власти, то это не социал-демократическая партия. Нельзя считать ответственными за приход к власти нацистов также Центристскую и Германскую демократическую партии. А вот Коммунистическая партия Германии, безусловно, является претендентом на эту сомнительную честь. Основанная в декабре 1918 г. Розой Люксембург и Карлом Либкнехтом, Коммунистическая партия Германии (КПД) выступала за «диктатуру пролетариата» по образцу большевистских Советов, которая должна была отменить капитализм. Для коммунистов парламентская демократия не была ни средством, ни целью, это был буржуазный обман. Избирательные кампании были лишь возможностью для прозелитизма, успех которого измерялся не голосами, а идеологическими конверсиями.

Основное внимание в деятельности партии уделялось подготовке к революции рабочего класса, которую коммунистическая доктрина считала неизбежной. Первая революционная попытка создания государства советского типа началась в Берлине 6 января 1919 г., за несколько дней до созыва Учредительного собрания. Это восстание было подавлено рабочими, связанными с СДПГ, и правой военизированной организацией «Фрайкорпс». Вторая попытка была первоначально предпринята «богемной интеллигенцией», провозгласившей в апреле в Мюнхене Баварскую Советскую Республику. Коммунисты с большим опозданием присоединились к этому восстанию, но и оно было подавлено фрайкорами. Третья попытка произошла, когда в ответ на путч правых коммунисты организовали в Руре «Красную армию». Немецкая армия подавила коммунистов в ходе этого восстания. В четвертый раз коммунисты восстали в марте 1921 г., но снова были подавлены армией при помощи полиции. Последняя попытка создать государство советского типа была предпринята в Гамбурге в 1923 году и стала «пятой революционной катастрофой с момента основания партии».

Коммунисты продолжали организовываться, но они не стали вновь бросать прямой вызов немецкому государству.

Учитывая эту революционную активность и бескомпромиссный радикализм партийной доктрины, никто не стал недооценивать враждебность коммунистов Веймарской республике, и КПД превратилась в зловещий призрак, преследующий как демократический центр, так и крайне правых. Хотя каждое восстание наглядно демонстрировало бессилие коммунистического движения, как с точки зрения малого числа последователей, полностью преданных революционному эксперименту, так и неспособности использовать политические возможности, воображение среднего класса все больше воспринимало марксистских левых как главную угрозу политической стабильности и, соответственно, ориентировалось на те партии, которые обещали наиболее эффективный ответ на эту угрозу.

Таким образом, одним из важнейших следствий коммунистической доктрины стало поощрение своеобразного революционного авантюризма. Этот авантюризм, разумеется, был подстегнут революционными успехами Советского Союза, который стал образцом для подражания для Коммунистической партии Германии. Общественные опасения, вызванные авантюризмом КПД, неизбежно привели к усилению ультраправых в электоральной политике, и главным бенефициаром стала нацистская партия. Однако Советский Союз стал не просто образцом для подражания, поскольку КПД все больше попадала под чары и, соответственно, под контроль Коммунистического Интернационала (Коминтерна). В результате КПД превратилась в креатуру Москвы и перестала быть самостоятельной политической партией. Под руководством Коминтерна КПД систематически преуменьшала серьезность нацистской угрозы, хотя именно она была одной из главных причин роста популярности этой партии. Рассматривая нацистскую партию как «простое проявление кризиса монополистического капитализма», КПД сосредоточила свое внимание на своем главном конкуренте за преданность рабочих — социал-демократической партии.

В 1929 г. КПД ввела новый термин — «социал-фашизм», под которым понималась механизация и организационное укрупнение промышленности как стратегия максимизации монопольных доходов. Побочными последствиями этой стратегии были массовая безработица и серьезный кризис капиталистической системы. Однако КПД утверждала, что наиболее важным политическим последствием стало создание привилегированной рабочей аристократии, которая объединилась с капиталистическим строем против пролетариата. На производстве эту аристократию представляли профсоюзы, связанные с Социал-демократической партией, которые также защищали их интересы (а значит, и интересы капиталистического класса) в политике. Таким образом, СДПГ стала «авангардом фашизма» и наиболее важным врагом пролетариата. На выборах 1930 года КПД предупреждала рабочих, что им придется выбирать между «фашистской диктатурой или диктатурой пролетариата… Фашизм или большевизм». Утверждая, что «нацисты… не могут управлять страной без помощи СДПГ», коммунисты заявляли, что эти две «фашистские» партии негласно сотрудничают в попытке «удержать массы» путем распространения «антикапиталистической демагогии». Таким образом, СДПГ была связана с нацистской партией таким образом, что сотрудничество между двумя партиями рабочего класса становилось совершенно невозможным.

Коммунистическая партия Германии, вероятно, не могла выбирать, сотрудничать ей с социал-демократами или нет. И марксистская доктрина, и пленительный успех большевистской революции связывали партию с Советским Союзом таким образом, что самостоятельные действия во внутренней политике Германии были практически немыслимы. Но Советский Союз и, в частности, Сталин могли выбрать в качестве главной угрозы не СДПГ, а нацистскую партию. Предотвратило бы это приход Гитлера к власти — вопрос спорный, но, по крайней мере, единый фронт рабочего класса повысил бы вероятность этого. Как бы то ни было, трудно представить себе правдоподобную коммунистическую стратегию, которая укрепила бы перспективы нацизма в большей степени, чем та, которую КПД приняла на деле.

Ответственность за приход к власти нацистов разделили консервативные партии правого крыла политического спектра. Одна из них, Немецкая народная партия (Deutsche Volkspartei или DVP), была слишком мала, чтобы оказать существенное влияние. Сразу после окончания Первой мировой войны DVP и Германская демократическая партия рассматривали возможность слияния. Будучи двумя наиболее буржуазными, либеральными партиями, они имели общий электорат из среднего класса, и объединение казалось естественным. Однако они пошли разными путями, причем более консервативная DVP открыто выступала за конституционную монархию и в остальном более тесно увязывалась с интересами крупного бизнеса. В первые годы Веймарской республики DVP, набравшая около 10 % голосов, возглавлялась Густавом Штреземаном, который практически единолично удерживал партию в рамках демократического центра. После его смерти в 1929 г. Немецкая народная партия сместилась вправо, стала открыто враждебной Веймарской республике и потеряла актуальность, поскольку нацистская партия поглотила большую часть ее избирателей. К тому времени любая стратегия, которую могла бы выбрать партия, уже ничего не изменила бы.

Если Немецкую народную партию можно оправдать, поскольку ее ошибки были совершены в тот момент, когда она уже утратила свою актуальность, то с гораздо более крупной Немецкой националистической народной партией (ДННП) дело обстоит иначе. Созданная в ноябре 1918 г. в результате слияния консервативных партий, ДНВП унаследовала основные принципы и интересы традиционной прусской аристократии. В них сочетались презрение земельной элиты к демократии, буржуазному модернизму, социальному равенству и пацифизму с глубоким и искренним уважением к благородному происхождению, военной выправке, национальной самобытности и сдержанным манерам старого богача. ДНВП пользовалась поддержкой тех же групп, которые ранее поддерживали кайзера: прусской земельной элиты (наряду с аграрными собственниками в целом), военных, высокопоставленных государственных служащих, а также тех, кто контролировал крупные промышленные корпорации. На выборах к этим элементам добавлялась значительная часть лютеранской церкви и ее прихожан. В региональном разрезе националисты были особенно сильны в Восточной Пруссии, где была сосредоточена их элитная база.

В отдельных случаях националисты все же соглашались на участие в парламентских коалициях с буржуазными партиями. Но марксистская приверженность СДПГ и ее рабочего электората делала даже самое предварительное политическое сотрудничество крайне затруднительным. Хотя президент Гинденбург не причислял себя окончательно ни к какой партии, никогда не было сомнений в том, что его прусское поместье, дворянское происхождение и высокое военное звание делают националистов его естественной родиной. Хотя националисты иногда обсуждали идею отказа от Веймарской республики и превращения Германии в конституционную монархию, наиболее реальной целью для них был авторитарный режим, опирающийся на вооруженные силы Германии. К концу существования Веймарской республики этот вариант постоянно обсуждался, поскольку Гинденбург пытался найти решение проблемы растущей политической нестабильности. Националисты подготовили почву для прихода нацистов к власти на двух уровнях. Один из них лежал в плоскости партийной идеологии, о чем мы подробно рассказываем здесь. Другой — непосредственно в момент восхождения Гитлера на пост канцлера, о чем будет сказано ниже. В партийной идеологии нацистское и националистическое понимание политики пересекались в пяти основных точках: построение национализма и национальных интересов; объединяющая роль фолькистской культурной идентичности; антисемитизм как организующий принцип государства и общества; определение «большевизма» как главного врага немецкого народа и нации; необходимость сильного, авторитарного руководства. По этим вопросам обе партии были достаточно близки, и многие избиратели с трудом различали их. Хотя националисты все же пытались провести выгодные различия между своими позициями и позициями нацистской партии, эти попытки не увенчались успехом по нескольким причинам. Во-первых, нацисты обладали гораздо более эффективной пропагандистской машиной и, Гитлер, непревзойденный оратор. И машина, и оратор представляли собой движущуюся мишень, которую было крайне трудно поразить, когда националисты пытались начать серьезные дебаты по политическим вопросам. Еще более зловещим было то, что националисты сильно недооценивали серьезность нацистской угрозы. Элитарное руководство ДНВП полагало, что сможет контролировать плебейские (хотя и в основном среднеклассовые) массы, стоящие за нацистской партией, переубедив или перехитрив Гитлера, который, по их мнению, был всего лишь популярным политиком, не отличавшимся особой изощренностью и податливостью принципам.

В отношении построения национализма и национальных интересов националисты и нацистская партия сходились на трех основных принципах: отказ от условий, навязанных Германии Версальским мирным соглашением; возвращение утраченных в результате этого соглашения немецких земель и всеобщее объединение всех немецких общин в рамках немецкой нации (например, поглощение Австрии); военное завоевание «жизненного пространства» в Восточной Европе для экспансии немецкого народа. Хотя ни одна из сторон конкретно не указывала, какие страны будут вынуждены освободить место для немецких поселенцев, Польша была очевидной целью. Единственное реальное различие между двумя партиями заключалось в агрессивности, с которой они намеревались преследовать эти цели, но и здесь разница была, на первый взгляд, незначительной.

В основе сильной националистической ориентации обеих партий лежала органическая концепция немецкого народа как расы и нации. Эта концепция возникла на основе фолькистской культуры и ее предпосылки, что аутентичные немецкие ценности и идентичность должны культивироваться путем противостояния космополитическому влиянию крупнейших городов страны, где чужие идеи и народы отвлекали фольков от их культурных традиций. Хотя фолькистская тематика существовала на протяжении многих лет.

Некоторое время они приобретали политическую значимость во время и после объединения Германии в последней трети XIX в. и к 1920-м гг. глубоко проникли в массовую культуру. Их неизмеримо усилили окопные бои Первой мировой войны, породившие «миф о военном опыте», мистификацию боя и самоотверженности, утверждавшую, что между теми, кто сражался за немецкую нацию, был заключен «священный союз». Таким образом, насилие, военная дисциплина, подчинение командованию и национализм были связаны с немецким национализмом таким образом, что авторитарное руководство было естественным следствием. В политике эти убеждения и ориентации четко соответствовали сельской, аграрной основе и сильным военным традициям националистической партии. Во всем этом националисты и нацисты мало чем отличались друг от друга.

Националисты, однако, подчеркивали важность христианских ценностей, особенно тех, которые ассоциировались с протестантскими церквями. Нацисты же были гораздо более озабочены тем, чтобы привести религиозный культ в соответствие с подлинным германским духом, а иногда даже предлагали воскресить древних германских богов. Для этих нацистов иудео-христианские верования и моральная философия были чуждым вторжением в естественную духовность немецкого народа. Националисты осудили этот «призыв к возвращению к языческим культам старых германцев» как отказ от Библии.

Подкрепляя фолькистские представления о судьбе немецкого народа, широкий и, порой, интенсивный антисемитизм отождествлял еврейскую общину Германии со всем тем, чем немецкий народ не являлся. В своих политических проявлениях антисемитизм опирался на три основных и, казалось бы, противоречивых убеждения: евреи составляют международную сеть, евреи руководили все более эксплуататорскими операциями развитого капитализма в виде колоссальных промышленных корпораций и международных финансовых институтов; что евреи были теоретиками, разработавшими и переработавшими марксистскую доктрину как теоретическое издание и как хищническое политическое движение; и что оба эти проекта (не слишком сильное слово) угрожали идентичности и самому выживанию немецкой нации и, в более биологическом варианте, целостности арийской расы. Последствия такого неприятия евреев и иудаизма стали еще более актуальными в связи с обвинениями в том, что организованное еврейство тайно или не очень тайно доминирует в национальной и международной политике.

Например, в 1920 г. националисты призывали вернуться к «христианским ценностям и немецкой семейной жизни», настаивая на том, что «зловещее еврейское преобладание в правительстве и общественной жизни… неуклонно растет» с момента создания Веймарской республики. Четыре года спустя националисты попытались преодолеть классовую пропасть в сельской Германии, осудив политику и культурную ориентацию демократического центра: «Будь то владелец поместья или мелкий крестьянин, оба они находятся под угрозой антиаграрной политики черно-красно-желтых партий… Если вы не отдадите свой голос националистам, то не удивляйтесь, если еврейская, потребительская точка зрения возьмет верх и приведет к разорению сельского хозяйства». В 1931 г. ДНВП также обещала, что партия будет «противостоять подрывному, негерманскому духу во всех его формах, независимо от того, исходит ли он из еврейских или других кругов. Мы решительно выступаем против засилья евреев в правительстве и общественной жизни, засилья, которое после революции стало проявляться все более и более постоянно». Тем не менее, между расовыми убеждениями националистов и их якобы аполитичных союзников по Штальхельму, с одной стороны, и нацистов, с другой, существовала дневная грань.

Обе партии связывали евреев с коммунистической угрозой, хотя нацисты склонны были изображать эту связь в более зловещих терминах и утверждали, что еврейское руководство коммунистическим заговором однозначно враждебно расовой судьбе немецкого народа. Различия между двумя партиями были и в отношении тех рабочих, которых привлекала коммунистическая партия. Националисты рассматривали немецкую политику в классовом аспекте и практически списали промышленных рабочих в разряд проигравших. Хотя партия пыталась завоевать голоса рабочего класса, апеллируя к националистическим, религиозным и традиционным социальным ценностям, в частности, к почтению к титулованной элите, националисты не вели прямой конкурентной борьбы с коммунистами на условиях последних. Хотя враждебность между КПД и НСДАП была вполне реальной и имела доктринальные корни среди партийных элит, нацисты рассматривали немецких рабочих как полноправных членов немецкой расы, народа и нации и, таким образом, стремились изменить их отношение к классовым отношениям. Хотя партия колебалась в том, как эти классовые отношения рассматривать.

Нацисты гораздо охотнее, чем националисты, рассматривали корпоративный капитализм, особенно финансовый сектор, как враждебный общим интересам немецкого народа. В этом отношении нацистская риторика часто напоминала коммунистические лозунги, описывающие выражение интересов элиты в немецкой политике. Поскольку обе партии пытались апеллировать к рабочему классу и имели общий интерес в разрушении Веймарской республики, тактическое сотрудничество между ними не может показаться удивительным. А на массовом уровне наблюдалось и большое разнообразие в членстве, и реальное сотрудничество в политических акциях и забастовках, и даже братство. Когда нацисты окончательно пришли к власти, многие якобы коммунистические рабочие даже массово перешли в национал-социалистическую партию. Все это было просто немыслимо для националистов.

Когда в 1928 г. Альфред Гугенберг стал лидером партии, националисты превратились в гораздо более авторитарную организацию с идеологической и практической привязанностью к «принципу лидерства». Образцом для националистов и президента Гинденбурга был Отто фон Бисмарк, который вместе с кайзером правил Германией почти три десятилетия в конце XIX века. В этот период Бисмарк объединил немецкие государства, а затем консолидировал новую нацию. Это достижение фактически привязало националистические настроения к понятиям сильного личного лидерства и военного духа, которые стали второй натурой для националистической партии. Хотя нацисты разделяли это благосклонное отношение к сильным лидерам, идеологическая основа была совершенно иной. Если националисты ставили сильного лидера в зависимость от консенсуса, созданного и обоснованного традиционными элитарными представлениями и отношениями, то нацистский «Вождь», о котором шла речь в нацистской идеологии, не подчинялся никому, кроме немецкой расы, народа и нации, и, поскольку он был воплощением этих вещей, «вождь» был фактически свободен и от этих вещей.

Между традиционным консерватизмом и нацистскими принципами существовало три основных различия: первый (1) подчеркивал христианство как основу немецкого государства, (2) считал, что государство должно соблюдать верховенство закона, и (3) рассматривал военную или гражданскую службу государству как «благородный долг, присущий гражданину». Если консерваторы «склонны были наделять государство характером сверхиндивидуальной личности, природа которой не может быть объяснена в терминах простого договора граждан», то нацисты возвысили «общность народа» до такой степени, что она стала «высшей этической ценностью», противоречащей христианской вере и во многом вытеснившей ее. Кроме того, отождествление вождя с немецким народом делало верховенство закона ненужным и в значительной степени неактуальным, поскольку приказы вождя беспрекословно воплощали народную волю. Наконец, примат нацистской партии как продолжение личности вождя сводил государственную службу к второстепенной роли. Это были важные различия.

Но до прихода Гитлера к власти и претворения их в жизнь они были в основном вопросами степени, а не открытыми противоречиями.

После 1928 г. Националистическая партия стала занимать все более крайние позиции, конкурируя на избирательной арене с набирающей силу Нацистской партией. Однако, даже смещаясь вправо, ДНВП по-прежнему рассматривала нацистов как молодого и энергичного новичка, который, конечно, еще не готов управлять страной, но, тем не менее, является мобилизующей силой в немецкой политике, способной охватить избирателей, невосприимчивых к довольно спокойным призывам отстраненной националистической элиты. При всей схожести риторики своих кампаний националисты проводили различие между тем, что должно быть сказано в политической борьбе, и тем, что должно быть сделано в рамках государственной политики. И они полагали, что Гитлер и нацистская партия руководствуются тем же принципом. Они и не подозревали, что нацисты тщательно сдерживали именно свою риторику, поскольку их намерения в отношении государственной политики были слишком экстремальными для публичного обсуждения. Поэтому предвыборные позиции националистов были, вероятно, более экстремальными, чем то, что они сделали бы, если бы управляли государством, а риторика нацистов была более умеренной, чем их реальные намерения. В результате с точки зрения индивидуального избирателя они оказались примерно в одном и том же месте. Эта кажущаяся схожесть сильно подкреплялась склонностью ДНВП предлагать авторитарные альтернативы парламентской демократии.

В электоральной истории Веймарской республики доминировали две взаимосвязанные тенденции. С одной стороны, это удивительный рост нацистской партии, которая практически буквально взорвалась после начала Великой депрессии. С другой стороны, наблюдался одновременный упадок правых и центристских буржуазных партий (ДНВП, ДВП, ДДП и большинства отколовшихся от них групп). Хотя внимательный анализ результатов выборов показывает, что нацисты привлекали голоса всех классовых фракций немецкого общества, основным фактором, способствовавшим расширению партии, была консолидация элиты и буржуазии.

В результате национал-социалистическая экспансия не затронула и левые партии рабочего класса, хотя в них социал-демократы постепенно уступали позиции непримиримо радикальной Коммунистической партии. Zentrum с его аналогичным построением политики как общинного выражения католической веры остался относительно незатронутым. Левые партии рабочего класса тоже не пострадали, хотя социал-демократы постепенно уступали позиции непримиримо радикальной Коммунистической партии. В результате растущей поляризации между буржуазным средним классом и радикально настроенными рабочими нацистская и коммунистическая партии набрали более половины всех голосов на выборах в рейхстаг в июле 1932 г. и вместе получили большинство мест. Поскольку обе партии были решительно настроены на уничтожение Веймарской республики (и, соответственно, друг друга), собрать парламентское большинство, которое могло бы соответствовать демократическим нормам, не представлялось возможным. К этому моменту надежды на возрождение стабильной основы веймарской демократии практически не было, даже если бы президент Гинденбург и его советники захотели реализовать этот проект.

Избирательная конкуренция в Веймарской республике основывалась прежде всего на оккупации и связанных с ней экономических интересах. Хотя существовали и другие узкоспециальные апелляции к религиозной принадлежности, женщинам и молодежи, сила партии обычно основывалась на материальных проблемах, связанных с оккупационными и классовыми характеристиками ее членов. В рамках этой сильно раздробленной партийной системы, однако, существовали широкие классовые категории, которые в значительной степени определяли восприятие как партий, так и избирателей. Так, большинство немцев относилось к так называемому «низшему классу», состоящему из рабочих, крестьян и других людей с небольшим достатком и доходами. Кроме 55 % населения, относящегося к этому классу, еще 43 % составляли представители различных слоев «среднего класса»: белые воротнички, мелкие собственники, землевладельцы и те, кто жил скромно за счет своих инвестиций или собственности. Оставшаяся небольшая часть составляла элиту страны: титулованное дворянство, владельцы и директора крупных корпораций, профессорско-преподавательский состав крупнейших университетов, а также высшие слои общества.

Наименьшие результаты национал-социалистическая партия показала среди промышленных рабочих в крупнейших городах Германии. Однако вероятность того, что квалифицированные рабочие проголосуют за национал-социалистов и станут активными членами партии, была значительно выше, чем у неквалифицированных рабочих.

Среди обширного и разнообразного немецкого среднего класса нацистов особенно сильно поддерживали владельцы мелких предприятий, мелкие фермеры, лавочники, которым было трудно конкурировать с крупными универмагами, ремесленники, низшие слои белых воротничков, пенсионеры и люди со скромным достатком, которые жили в основном на доходы от своих финансовых активов и недвижимости. Как отмечал Карл Бракер, ориентация на средний класс отразилась и на составе 107 нацистов, избранных в рейхстаг в 1930 г.: «шестнадцать из них имели торговое, ремесленное или промышленное образование; двадцать пять были служащими; тринадцать — учителями; двенадцать — государственными служащими; пятнадцать — партийными функционерами; восемь — бывшими офицерами; двенадцать — фермерами; один — священнослужителем и один — фармацевтом». К 1932 г. в число 230 делегатов от национал-социалистов входили «fifty-five служащих или рабочих, fifty фермеров, сорок три представителя бизнеса, ремесла и промышленности, двадцать девять партийных функционеров, двадцать государственных служащих, двенадцать учителей и девять бывших офицеров».

Однако сила нацистов в среде среднего класса Германии варьировалась по двум косвенным признакам: В сельских районах партия была гораздо сильнее, чем в крупных городах, а среди протестантов нацисты имели гораздо лучшие показатели, чем среди католиков. Более того, в крупнейших городах Германии голоса нацистов существенно коррелировали с классовой принадлежностью: элитные районы давали партии наилучшие результаты, за ними следовали районы среднего класса, а рабочие кварталы оставались позади. Хотя многие представители высшего класса и элиты поддерживали нацистов, формально не вступая в партию, открытая аффилиация значительно возросла в период, непосредственно предшествовавший приходу нацистов к власти.

Среди немецкой элиты к нацистской партии особенно тяготели преподаватели университетов и студенты высших учебных заведений. В действительности, в ряды национал-социалистов вступило так много студентов, что немецкие университеты стали одним из главных оплотов силы и влияния нацистов. Хотя одним из привлекательных моментов для студентов было спонсирование спортивных и боевых организаций, нацистский антисемитизм также «органично сочетался с традицией травли евреев» на «университетских семинарах и в студенческих братствах». Несмотря на зачастую яростный антисемитизм, государственные служащие, занимавшие высшие ступени государственной бюрократии, не были особенно заинтересованы в нацистской партии. Их гораздо больше устраивала более традиционная и аристократическая ДНВП, и они перешли к нацистам лишь на позднем этапе существования Веймарской республики. Фактически перед приходом к власти нацистов в партию вступил лишь каждый десятый из «всех немецких государственных служащих». Нацистская партия пришла к власти благодаря сочетанию оппортунистической избирательной тактики, стратегических комбинаций с устоявшимися традиционными элитами и созданию всеобъемлющей идеологии, которая связывала все большее число немцев с харизматическим лидером Адольфом Гитлером. Как избирательная организация Национал-социалистическая партия была очень децентрализована, и большинство агитационных материалов отражало местный контекст политической конкуренции и различия в позициях электората. В ходе выборов 1924 г., например, национал-социалистическая партия предлагала рабочим «удивительно конкретные… социально-экономические» реформы, такие как «восстановление восьмичасового дня… предоставление рабочим права голоса в формулировании и проведении политики компании, а также схема разделения труда, имеющая силу закона». Партия также выступала за принятие мер по запрету найма женщин и несовершеннолетних на работу на крупные заводы».

В 1930 г., обращаясь к фермерам, Гитлер составил «официальную партийную прокламацию», в которой конкретные политические предложения вписывались в более широкий контекст того, что стало нацистской концепцией возрождения немецкой нации.

Согласно концепции, сельское хозяйство играло если не центральную, то одну из главных ролей, поскольку рост сельскохозяйственного производства позволит немецкому народу прокормить «себя с собственной земли и почвы». Самодостаточность сельского хозяйства создаст более процветающую сельскую экономику, которая, в свою очередь, обеспечит внутренний рынок для немецкой промышленности, снизит зависимость от экспорта и повысит естественную роль немецкого крестьянства как «главной опоры здоровья народа», а также «источника молодости нации и опоры ее военной мощи» в предстоящей борьбе за жизненное пространство. Таким образом, в политических позициях партии смешивались конкретные обязательства, сулившие узкие выгоды отдельным слоям немецкого электората, и широкие идеологические цели, подчинявшие эти слои тому, что партия (и многие рядовые немцы) считали исторической судьбой немецкой расы, народа и нации. Гамильтон, например, утверждает, что основными темами выборов, стимулировавшими расширение национал-социалистической партии, были «списание долгов в сельской местности и антимарксизм в городах». Хотя «в центре внимания постоянно находились евреи с их якобы пагубным влиянием на немецкую культуру и институты», антисемитизм был явно вторичен по отношению к центральным темам — экономическому выживанию мелких фермеров и классовому противостоянию в крупных городах.

До Великой депрессии нацисты были почти неважным явлением среди множества экстремистских партий, объединенных справа от ДНВП, одной из многих раскольничьих партий, пытавшихся использовать враждебность населения к Веймарской республике. Поскольку партия была слабой, а нацисты часто выражали двойственное отношение к корпоративному капитализму, промышленные лидеры не приняли национал-социалистов.

Вплоть до нескольких месяцев до прихода Гитлера к власти. Противоречия между конкретными позициями нацистской партии и ее идеологическими установками представляли собой аналогичную проблему для промышленников, благочестивых христиан и помещичьей аристократии.

Нацистская программа, принятая в 1920 году, была весьма радикальной и предлагала, в частности, следующее:

По одному вопросу нацисты высказались вполне определенно: «Гражданином может быть только народный товарищ [Volksgenosse]. Народным товарищем может быть только человек немецкой крови, независимо от религиозной принадлежности. Поэтому ни один еврей не может быть народным товарищем». В остальном нацисты подправляли свои паруса, убеждая крупных промышленников, что партия не отменит капиталистическую систему, успокаивая христиан, что партия не является ни языческой, ни атеистической, и отрицая намерение разрушать помещичьи хозяйства. Если отбросить эти оппортунистические (и неискренние) уступки, то одной из наиболее примечательных черт национал-социалистической партии было то, насколько последовательно она придерживалась принципов программы, принятой в первые годы своего существования. Многие из этих ранних обязательств оставались определяющими в политике партии (и немецкого государства) вплоть до падения Третьего рейха.

Одним из таких обязательств было обещание партии уничтожить Веймарскую республику. Однако существовало значительное противоречие в том, как национал-социалисты относились, с одной стороны, к своим идеологическим обязательствам по демонтажу республики после того, как они взяли в свои руки управление немецким государством, и, с другой стороны, роль Веймарской республики как средства достижения власти. В качестве средства достижения власти нацисты играли по парламентским и избирательным правилам и тем самым надеялись продемонстрировать, что Гитлер и Национал-социалистическая партия наглядно представляют народную волю немецкой расы, народа и нации. Такая демонстрация была необходима с прагматической точки зрения, поскольку после провала Мюнхенского путча в 1923 г. нацисты понимали, что им никогда не прийти к власти путем вооруженной революции. Но она была необходима и с идеологической точки зрения, поскольку лидер должен быть публично признан немецким народом как воплощение народной воли. Выборы, если нацистская партия продолжала увеличивать свою долю голосов, тем самым материально демонстрировали растущее признание Гитлера в качестве вождя и обеспечивали легальную платформу, на которой партия могла распространять свою идеологию. Таким образом, политические кампании нацистов представляли собой логически несовместимую, но тем не менее эффективную смесь узких апелляций к интересам конкретных социальных и экономических групп, публичных выступлений и демонстраций, направленных на мобилизацию потенциально сочувствующих избирателей, и яростного осуждения тех самых демократических практик и норм, которые делали первые две политически значимыми.

Все это было выставлено на всеобщее обозрение. Так, например, накануне выборов в рейхстаг 1928 года Йозеф Геббельс опубликовал статью, в которой с презрением высмеивал ту быстроту, с которой Веймарская республика предоставила средства для собственного уничтожения.

Мы идем в рейхстаг для того, чтобы получить из его арсенала оружие демократии. Мы становимся депутатами рейхстага для того, чтобы с их помощью парализовать веймарскую демократию. Если демократия настолько глупа, чтобы предоставить нам за эту службу льготы на проезд и суточные, то это ее дело… Мы будем использовать любые законные средства, чтобы революционизировать существующее положение. Если нам удастся на этих выборах провести в парламенты шестьдесят-семьдесят агитаторов нашей партии, то в будущем государство само будет поставлять и содержать наш боевой аппарат…». Муссолини тоже прошел в парламент, но вскоре после этого он вошел в Рим со своими «чернорубашечниками»… Не надо верить, что парламентаризм — это наш Дамаск… Мы пришли как враги! Как волк, рвущийся в отару овец, так мы приходим.

После избрания в рейхстаг Геббельс заверил верных членов партии, что он не попал в рамки демократической практики.

Я не являюсь членом Рейхстага. Я обладатель иммунитета, обладатель льгот на поездки… Мы избраны против рейхстага, и мы будем выполнять свой мандат». Обладатель иммунитета имеет право свободного входа в рейхстаг без уплаты налога на амуницию. Он может, когда господин Штреземан рассказывает о Женеве [переговорах с иностранными державами], задавать не относящиеся к делу вопросы, например, является ли фактом то, что Штреземан — масон и женат на еврейке. Он поносит «систему» и в ответ получает благодарность Республики в виде семисот и fifty марок месячного жалованья — за верную службу.

После выборов в рейхстаг 1930 г., на которых нацисты впервые стали одной из основных политических партий, «107 депутатов, одетых в одинаковые коричневые рубашки, вошли в зал заседаний [и] ответили громким «Здесь! Хайль Гитлер!» на перекличку депутатов». Им противостояли семьдесят семь «дисциплинированных и хорошо организованных коммунистов», которые на свои имена отвечали «Хайль Красный фронт!». Все вместе они сделали Рейхстаг «практически неуправляемым», поскольку «непрерывно поднимали вопросы о порядке, скандировали, кричали, перебивали и демонстрировали свое полное презрение к законодательному органу на каждом шагу».

Нацистская идеология была отвергнута как «конгломерат идей и предписаний, концепций, надежд и эмоций», который не имел внутренней последовательности и присваивал идеи других мыслителей, наиболее известных среди них Фридриха Ницше. За важным исключением автобиографии Гитлера «Майн Кампф», нацистское движение не имело авторитетного текста, из которого можно было бы вывести правильные политические принципы, конкретизировать долгосрочные цели и упорядочить возможные конкурирующие ценности. Но оно в нем и не нуждалось.

Центральным положением нацистского движения была концепция вождя как непогрешимого «агента истории», который должен был осуществить судьбу немецкой расы, народа и нации. Взаимоотношения, лежащие в основе этой концепции, предполагали полную, абсолютную и непоколебимую самоотдачу вождя в реализации этой судьбы, в обмен на что немецкий народ оказывал ему полное, абсолютное и непоколебимое повиновение. Однако такая трактовка отношений преувеличивает различие между вождем и народом, поскольку речь идет не об общественном договоре, в котором взаимные обязательства формально обмениваются сознательными, самосознательными индивидами. Напротив, Вождь и народ были лишь различными аспектами одного и того же органического целого. В рамках этого органического целого представить себе Вождя, который может предать историческую судьбу народа, было так же невозможно, как и то, что народ может каким-то образом не признать и не выполнить указания Вождя. Иначе говоря, Вождь не командовал народом, а народ не подчинялся командам. Вождь был просто сверхчеловеком, граничащим с тем, что обычно считается божественным, который обладал чудесной и безошибочной способностью (не поддающейся рациональному объяснению или оспариванию) инстинктивно определять те меры и политику, которые позволят реализовать историческую судьбу немецкого народа. Такое сочетание прорицательского всемогущества Вождя и полного органического соответствия людей тому, что открывал Вождь, означало, что нацистская идеология могла быть и была вполне свободной: Все, чего желал Вождь, было правильным и истинным, включая то, что непосвященному могло показаться противоречием или логической невозможностью.

Из этого понятия вытекало несколько следствий, одни из которых носили скорее механический характер, а другие — более теоретически абстрактный. К первым относится абсолютная власть Лидера над организацией партии. Вождь стоял в центре вдохновляющего круга, который распространялся, в первую очередь, на его самых доверенных лейтенантов, затем на более многочисленные ряды местных партийных лидеров, рядовых членов партии, тех, кто симпатизировал, поддерживал и голосовал за партию, и, наконец, на весь немецкий народ во всей его полноте (включая тех, кто проживает под иностранными правительствами). Но практическим следствием концепции Вождя, как до, так и после прихода нацистов к власти было полное подчинение партийного аппарата гитлеровскому контролю. Время от времени возникало инакомыслие, но оно всегда ставило перед потенциальным бунтарем простой выбор: либо полный отказ от ошибочных убеждений и возвращение в лоно партии, либо изгнание.

Вторым следствием стало то, что в рамках этого понимания лидер мог делегировать полномочия, не принимая на себя ответственности. Одной из наиболее ярких характеристик национал-социалистической партии было одновременное осуществление множества разнообразных и зачастую потенциально противоречивых проектов. Нацисты, например, организовывали людей по экономическому сектору, по полу, по возрасту, по классу. Они проводили собрания и распространяли пропаганду, адресованную всем слоям немецкого общества, и следили за реакцией на нее. Такая очевидная децентрализация в рамках очень авторитарной партийной организации позволяла экспериментировать с темами и идеями, не ставя под сомнение непогрешимость вождя. Те темы и идеи, которые не приносили результата, были просто ошибками благонамеренных подчиненных, которые, получив дальнейшие указания от вождя, исправляли свои убеждения.

Во многом это была идеальная конструкция для авторитарной партии, настроенной на революцию, которая, тем не менее, была вынуждена участвовать в демократических выборах. С одной стороны, партийная организация представляла собой гибкую, оппортунистическую избирательную машину, основной задачей которой было получение голосов избирателей. В этом отношении партия подстраивалась под формы и интересы немецкого общества, как оно существовало на тот момент. С другой стороны, партийная организация была не более чем средством, с помощью которого вождь воплощал в жизнь народную волю и историческую судьбу немецкого народа. В своем обращении к Дюссельдорфскому промышленному клубу почти ровно за год до вступления в должность канцлера Гитлер нарисовал картину веймарской демократии, которая в какой-то мере относилась и к его собственной партии: «Либо нам удастся вырезать твердую как железо нацию из этой мешанины партий, федераций, ассоциаций, мировоззрений, кастовых чувств и классового безумия, либо отсутствие этого внутреннего единства в конце концов погубит Германию». Сначала партия, потом нация.

Третьим следствием стал относительно эгалитарный дух нацистской партии — по крайней мере, по сравнению с другими правыми партиями. Концепция немецкой расы, народа и нации не допускала дискриминации по отношению к выходцам из низшего класса, малообразованным, неопытным в молодости или менее интеллектуальным. Единственными необходимыми качествами для успешной партийной карьеры были «беззаветная преданность партии и беспрекословная верность вождю». Индивидуальная идентичность, сопровождавшая абсолютное подчинение Вождю, лишала членов партии тех социальных характеристик, таких как элитный статус или интеллектуальные достижения, которые в противном случае могли бы помешать полному погружению в коллективный немецкий народ. В данном случае концепция вождя как облегчала деятельность партии (обеспечивая внутрипартийное единство и дисциплину), так и заметно укрепляла доктринальную теорию (превращая партийную организацию в микрокосм той Германии, которой предстояло стать в будущем).

Понятие «вождь», разумеется, было тесно связано с идеей немецкого народа или Volk. Сформулированная в выражении «кровь и земля», фолькистская мысль издавна утверждала органическое единство, возникающее на основе окультуривания традиционных земель немецкого народа, общего языка и культуры, созданных и сохраненных коллективно, а также этнического прошлого, характеризующегося правомерным самоутверждением, доблестью и честью. В борьбе за господство между народами все это свидетельствовало не только о том, что немецкий народ одержит верх в этой борьбе, но и о том, что он должен одержать верх по праву судьбы.

Призывая к объединению всех немецкоязычных народов Европы в единую нацию, пангерманское движение как разрабатывало идеологическое обоснование этого проекта, так и формулировало политические меры, необходимые для достижения этой цели. Одним из них была агрессивная внешняя политика, направленная на возвращение «потерянных» немецких территорий и дальнейшее расширение границ немецкой нации, чтобы она охватывала весь немецкий народ. Другим — появление национального лидера, который, подобно Отто фон Бисмарку, обладал бы силой и видением, чтобы повести немецкий народ за собой, реализуя этот экспансионистский проект. Хотя это понятие централизованной власти было гораздо мягче, чем нацистская концепция вождя, тем не менее, параллель очевидна. В обоих случаях фолькистская мысль лежала в основе нацистской политической идеологии.

Фолькишское мышление было также весьма антагонистично по отношению ко всему, что стремилось разделить народ на враждебные группы. В немецкой политике это разделение проявлялось в трех основных формах: классовой, оккупационной и религиозной. Что касается класса, то нацисты постоянно нападали на марксистскую идеологию как на смертельную угрозу немецкому единству.

Национал-социалисты добились такого успеха, что к 1932 г. могли по праву претендовать на «заветную мантию Volkspartei». Хотя большинство рабочих и католиков предпочли остаться вне партии, нацисты, по крайней мере, добились серьезных успехов во всех классах, религиозных группах и профессиях немецкого электората.

Религия представляла для нацистов особую трудность, поскольку христианство не было истинно немецким по происхождению и не поддерживало совместимых этических принципов. Если Мартин Лютер мог восприниматься как своего рода «германский герой» и «пророк нордической религии», то Святой Павел рассматривался как фатально внедривший в христианскую теологию иудаистские элементы, которые не только были чужды немецкой культуре, но и угрожали расовой чистоте. Так, Ветхий Завет не мог быть спасен, а Новый Завет был терпим только в том случае, если Христос был «переделан в арийца». Партия экспериментировала с созданием новой «христианской» церкви, которая была бы более совместима с ее интерпретацией фолькистских верований, но в итоге не предприняла серьезной попытки переосмыслить религиозные обязательства немецкого народа. В свою очередь, многие пасторы и священники либо смирились с ростом нацистской партии, либо даже нашли в национал-социализме достоинства, которые можно было одобрить с кафедры. В этой последней категории протестантов было больше, чем католиков.

Нацисты были более бескомпромиссны в своем антисемитизме, который имел скорее расовый, чем религиозный подтекст. Евреи составляли около 1 % населения и, за исключением религии, ассимилировались в немецком обществе. Даже религиозная грань была довольно тонкой: нередки были случаи межнациональных браков между евреями и христианами, а также обращения евреев в христианство. Евреи предпочитали участвовать в основных партиях, особенно в левых и центральных, и никогда не создавали собственных сектантских партий.

Главным вкладом нацистской идеологии в развитие антисемитизма было настаивание на биологической основе различия между еврейской и немецкой идентичностью, которое неумолимо и навсегда обрекало евреев на расовую неполноценность, интерпретируя их присутствие в Германии как видимую и постоянную угрозу расовой чистоте немецкого народа. Поскольку религия — да и вообще любая известная система общепринятой этики — отвергала явные, пусть и невысказанные, последствия этого биологически обоснованного антисемитизма, нацисты ссылались на довольно обширную литературу по социал-дарвинизму в поддержку национальной программы евгеники, призванной укрепить и очистить немецкую расу. Таким образом, антисемитизм получил «научную» основу, которая еще больше объективизировала и дегуманизировала евреев, лишив их возможности дальнейшего существования, не говоря уже о членстве в немецком обществе. Обозначив очень небольшое меньшинство как потенциально смертельную угрозу национальному выживанию, национал-социалистическая партия настаивала на низведении других внутренних противоречий (таких, как классовые или религиозные) на более низкий уровень политики, в то время как необходимость расового единства Германии от имени народа возводилась в высшую концепцию государственного строительства.

Как следствие антисемитизма, акцент на евгенике и расовой чистоте Германии предполагал совершенно разные роли мужчин и женщин. Мужчины были воинами, а женщины воспитывали детей. Служение, которое женщины могли выполнять как часть Volk, было четко выражено в нацистском лозунге Kinder, Kuche, und Kirche (дети, кухня, церковь). Когда летом 1931 г. нацисты создали национальную женскую организацию, она была призвана культивировать «немецкий женский дух, укорененный в Боге, природе, семье, нации и родине». Неизбежный и предполагаемый подтекст заключался в том, что участие женщин в жизни общества и экономики должно быть ограничено и направлено на поддержку мужей и воспитание детей. Отчужденные радикализмом нацистской идеологии, большинство женщин не сразу приняли национал-социалистов. Однако к 1930 г. партия получила столько же (а возможно, и больше) голосов от женщин, сколько и от мужчин.

В то время как нацисты преодолевали гендерный разрыв, расширяя его, партийная идеология в целом подчеркивала общую судьбу Volk, чтобы преуменьшить и даже отбросить как опасную фантастику основные расколы немецкого общества, обусловленные классовой, оккупационной и религиозной принадлежностью. Более того, есть свидетельства того, что нацисты даже смогли проникнуть в рабочую базу коммунистической партии, используя коллективную идентичность Volk в качестве растворителя классовой идентичности. Фолькиш-идеология также поддерживала попытки нацистов построить средний путь между капитализмом и социализмом, осуждая оба пути как продукты еврейского заговора и влияния. Очищение немецкой расы, таким образом, позволило бы также создать народную экономику, в которой истинные немцы могли бы свободно реализовывать свои собственные устремления в рамках всеобъемлющей коллективной судьбы. Что это означало для тех, кто возглавлял гигантские корпорации, владел огромными земельными владениями или опирался на профсоюзы для защиты своих интересов в промышленном цехе, было неясно. Но демонизация евреев как виновников классового конфликта и экономических трудностей в целом позволила сосуществовать в рамках национал-социалистической партии совершенно разным слоям немецкого общества.

Такова, таким образом, концепция трансцендентной социальной цели, которой был посвящен Третий рейх при его основании: реализация исторической судьбы немецкой расы, народа и нации, раскрывающейся в самоочевидном превосходстве Volk, которая должна быть доведена до конца под руководством Вождя. В связи с этой теоретической конструкцией необходимо отметить несколько практических моментов. Первый — это штурмовики, которые публично демонстрировали дисциплину, бодрость и воинскую доблесть нацистского движения. Опрятные, одетые в коричневую форму, штурмовики почти всегда присутствовали в аудиториях и залах заседаний во время выступлений нацистских деятелей. Во время выборов они распространяли агитационную литературу и дисциплинированно маршировали по улицам. Но наиболее важную роль в период Веймарской республики они, пожалуй, сыграли в борьбе со своими левыми коллегами, в частности с коммунистическим Красным фронтом. Хотя большая часть этого насилия не поднималась выше обычного бандитизма, все же существовала ритуализированная форма, которая гармонировала с общим этосом партийной философии. Например, классовые обязательства компартии диктовали — помимо относительной слабости Красного фронта как военизированной силы — оборонительную стратегию, в рамках которой военизированные формирования в первую очередь защищали районы проживания рабочего класса от «фашистской» угрозы. Коммунисты сочли бы абсурдной идею активной защиты кварталов своих буржуазных и элитных врагов. Нацисты же считали всю «нацию» своим подходящим и законным местом преследования и рассматривали вторжение штурмовиков в кварталы рабочего класса как простое выражение их претензий на представительство всего Volk. В результате большая часть столкновений между нацистскими и коммунистическими военизированными формированиями происходила в рабочих районах промышленных городов.

Военизированные формирования, задействованные в политике Веймарской республики, как правило, были наиболее жестокими и эффективными в прямой зависимости от целостности и радикальности того нового основания, которое они хотели придать немецкому государству. Так, коммунисты и национал-социалисты смогли создать небольшие армии, предназначенные, по сути, для осуществления рабочей революции и реализации расовой судьбы немецкого народа. Националисты имели несколько менее эффективную силу в виде Штальхельма, поскольку их приверженность монархии или авторитарному правлению была менее полной. Хотя Штальхельм был хорошо вооружен и дисциплинирован, у него не было четко сформулированного политического проекта, который он мог бы продвигать. Социал-демократы организовали Рейхсбаннер, но их приверженность парламентской демократии сильно компрометировала их мнимую поддержку марксистской революции. Таким образом, Рейхсбаннер оказался защитником Веймарской республики — проекта, который был явно несовместим с уличным насилием и даже если бы он был, то не разжег бы жажду крови социал-демократов.

А буржуазные партии центра имели лишь символические организации или не имели их вовсе.

Все крупные политические партии имели символы и ритуалы, отличавшие их от других. Но ни одна из них не была так богата ими, как нацисты. Наиболее важным и распространенным символом был крючковатый крест или свастика, который мог использоваться отдельно или изображаться в белом круге, означавшем национализм, на красном фоне, означавшем социализм. Хотя историческое происхождение свастики неизвестно, к моменту принятия ее на вооружение Национал-социалистической партией она стала символизировать превосходство немецкой расы, имея при этом ярко выраженный националистический и антисемитский подтекст. Свастику часто прикрепляли к штандартам и несли массово, когда члены партии в униформе маршировали по улицам. Кроме того, нацисты публично демонстрировали свою преданность партии и вождю с помощью жестко вытянутого, наклоненного вверх нацистского приветствия, часто сопровождаемого словами «Хайль, Гитлер!». Нацистские символы и ритуальные формы часто заимствовались из тех, что ранее использовались фолькистскими группами, христианскими церквями и итальянским фашистским движением при Муссолини. Но их сочетание и интенсивность чувств, которые они вызывали, были уникальными. Как отмечает Вольфрам Ветте, их воздействие «способствовало отстранению интеллекта и освобождению эмоций», особенно в условиях высоко ритуализированной обстановки, в которой партия представляла своих ораторов.

В начале массового собрания штурмовики выполняли строевой шаг со знаменами, военной музыкой и барабанной дробью, выстраивались со свастикой и штандартами в «почетный караул». Затем исполнялись боевые песни, чтобы настроить публику на нужный лад перед появлением оратора. Когда он появлялся, часто после нескольких часов ожидания, напряжение снималось бурными криками «Зиг хайль».

Если бы эффект был менее драматичным, все это можно было бы списать на пропаганду, на политическое зрелище, сравнимое с факельными шествиями в США XIX века. Но воздействие было гораздо более мощным и настолько оторвало новообращенных партийцев от прозаической реальности, что «они перестали жить в [обычном немецком] обществе, а видели себя лишь одновременными разрушителями старого и строителями нового».

В качестве средства распространения нацистских убеждений ничто не могло сравниться с массовым собранием, на котором народ был символически и виртуально представлен огромным количеством людей. Собравшись в присутствии партийной символики и персонала, оратор обращался к самому низкому общему знаменателю, разделяемому аудиторией. Эти призывы вызывали в памяти общие чувства и судьбы, связывавшие Volk, и для многих немцев нацистская речь означала открытие новой, трансцендентной идентичности, которая приводила к тривиальности их собственной эгоистичной жизни. В качестве пропагандистской техники большинство нацистских речей были неизбежно простыми, поскольку в них снова и снова повторялись одни и те же антисемитские, националистические, антибольшевистские тропы. Такое повторение не только подчеркивало основные темы партии, но и позволяло избежать поднятия вопросов, которые могли бы разделить аудиторию по традиционным политическим линиям. Сам Гитлер строил свои речи как обращение к людям, которые чувствовали себя социально изолированными и одинокими, предлагая им, по его собственным словам, картина великого сообщества, которая оказывает на большинство людей укрепляющее и ободряющее воздействие… Если, выйдя из магазина или огромного завода, где он чувствует себя очень маленьким, он впервые попадает в огромное собрание и видит вокруг себя тысячи и тысячи людей, придерживающихся тех же взглядов; Если в процессе поиска своего пути его захватывает сила массового внушения, исходящая от воодушевления и энтузиазма трех или четырех тысяч других людей, среди которых он оказался; если явный успех и единодушие тысяч убеждают его в истинности и справедливости нового учения и впервые вызывают в его сознании сомнения в истинности мнений, которых придерживаются себя до сих пор — тогда он подчиняется мистическому очарованию того, что мы называем массовым внушением.

Несмотря на то что эти пропагандистские приемы могут показаться малопригодными для создания революции, массовая идеология, на которой основываются государства, никогда не бывает очень сложной. В результате нацистская ссылка на историческую судьбу Volk и производная концепция Вождя оказались более чем достаточными для основания Третьего рейха.

В последние три года Веймарской республики демократические выборы в рейхстаг сочетались с назначением канцлеров и кабинетов, не имевших парламентского большинства (и потому управлявшихся, при содействии Гинденбурга, в основном президентскими указами). Последний кабинет, поддерживаемый парламентским большинством, ушел в отставку 27 марта 1930 г. Поскольку сформировать правительство большинства из имеющихся материалов не представлялось возможным, президент Гинденбург назначил канцлером Генриха Брюнинга, одного из лидеров партии «Центр». 16 июля 1930 г. правительство Брюнинга было распущено подавляющим большинством голосов рейхстага (256 против 193). После этого Брюнинг объявил чрезвычайное положение, сославшись на статью 48 Веймарской конституции и приняв президентский указ. Разочарование в расколотом рейхстаге также заставило Брюнинга назначить новые парламентские выборы. Национал-социалисты ошеломили Германию, набрав более 18 % голосов и став второй по численности партией (после социал-демократов). С этого момента выборы в рейхстаг стали рассматриваться как «бросок костей», в результате которого нацисты могли прийти к власти, не вступая в парламентскую коалицию. Социал-демократы, в частности, но не только они, особенно настороженно относились к такой возможности и прагматично соглашались на квазиавторитарное правление националистических правых, чтобы не допустить прихода нацистов к власти.

Основные события, предшествовавшие назначению Гитлера канцлером Веймарской республики:

1930: 27 марта. Кабинет «Большой коалиции» уходит в отставку. Президент Гинденбург назначает канцлером Генриха Брюнинга. Это первое из трех правительств, не получивших большинства в рейхстаге.

1930: 14 сентября. Нацисты получают 107 мест на выборах в Рейхстаг и становятся второй по численности политической партией.

1931: Февраль-октябрь. Рейхстаг объявляет перерыв в работе, поскольку ход заседаний стал настолько хаотичным, что ни одно законодательное дело не могло быть рассмотрено.

1931: Март. Брюнинг объявляет об ограничении свободы печати.

1932: 13 марта — 10 апреля. Первый и второй (второй тур) президентских выборов. Выборы, на которых в основном соперничали Гинденбург и Гитлер. Гитлер набирает 30 процентов голосов в первом туре и 37 процентов во втором туре. Социал-демократы поддерживают Гинденбурга как меньшее из двух зол.

1932: 13 апреля. Гинденбург издает президентский указ о запрете нацистских штурмовиков. Позднее Франц фон Папен отменяет этот запрет.

1932: 30 мая. Брюнинг уходит в отставку с поста канцлера. Гинденбург назначает на его место Франца фон Папена.

1932: 29 июля. Папен запрещает публичные политические собрания.

1932: 31 июля. Выборы в Рейхстаг. Нацисты получают 230 мест и становятся крупнейшей политической партией страны.

1932: 9 августа. Папен принимает указ о том, что убийство политического противника «из ярости или ненависти» карается смертной казнью.

1932: 12 сентября. Рейхстаг голосует «без доверия» правительству Папена 512 голосами против 42 при пяти воздержавшихся.

1932: 6 ноября. Выборы в рейхстаг. Поддержка нацистов снижается, но они по-прежнему остаются крупнейшей партией.

1932: 3 декабря. Папен уходит в отставку. Гинденбург назначает канцлером генерала Курта фон Шлейхера.

1933: 30 января. Гитлер приведен к присяге в качестве рейхсканцлера.

На президентских выборах 1932 г. Социал-демократическая партия поддержала Гинденбурга как в первом, так и во втором туре. Гитлер проиграл, но набрал 37 % голосов против Гинденбурга во втором туре. На выборах в рейхстаг нацисты снова набрали 37 % голосов.

Поскольку нацисты стали самой многочисленной партией в рейхстаге, председателем стал Герман Геринг. Тем временем Брюнинг подал в отставку, и канцлером был назначен Франц фон Папен, католик и титулованный аристократ с земельными владениями. Член Центристской партии с ярко выраженными авторитарными наклонностями, Папен был вынужден выйти из своей партии после вступления в должность. К этому времени Рейхстаг уже практически не имел никакого отношения к правительству, что наглядно продемонстрировал тот факт, что 12 сентября более 90 % его членов проголосовали за предложение «не давать показаний». После этого Папен с согласия Гинденбурга распустил рейхстаг и назначил новые выборы. Когда они состоялись в ноябре 1932 г., поддержка национал-социалистов упала, но нацисты остались крупнейшей партией.

Поскольку теперь было ясно, что Папен не нашел решения проблемы управления, Гинденбург заменил его генералом Куртом фон Шлейхером, который ранее отвечал за отношения армии с гражданским правительством. Следующие два месяца были посвящены разработке и презентации конкурирующих планов выхода из затянувшегося политического кризиса. В качестве канцлера Шлейхер попытался разработать довольно инновационную, квазисоциалистическую программу, которая могла бы понравиться как левым, так и традиционным правым. Однако эта программа вызвала отторжение у богатой элиты и отторжение у левых, и у Шлейхера не осталось никакой политической базы, кроме армии. Будучи личным другом Гинденбурга, Папен все еще имел доступ к стареющему президенту и предложил ему назначить Гитлера канцлером, но окружить его традиционными консерваторами в кабинете.

С помощью этих двух министерств национал-социалисты получили контроль над основными силовыми структурами умирающей Веймарской республики. Вначале этот контроль означал, что нацистские военизированные формирования могли безнаказанно действовать против своих партизанских врагов, а вскоре к ним присоединились и силовые структуры немецкого государства. Эти министерства, наряду с канцлерством, позволили создать Третий рейх.

Но это основание не состоялось утром 30 января 1933 г., когда Гитлер был приведен к присяге в качестве канцлера. Националисты, теперь уже значительно ослабленные, официально присоединились к нацистской парламентской коалиции и заняли многие министерские посты, а их лидер Альфред Гугенберг — посты, связанные с экономической политикой и сельским хозяйством. Их участие придало нацистской коалиции тонкую демократическую оболочку, хотя обе партии вместе контролировали лишь меньшинство мест в рейхстаге. Таким образом, хотя первоначальный переход власти к нацистам, безусловно, стал решающим событием в создании Третьего рейха, сам по себе он не являлся его основанием. На самом деле, с точки зрения нацистов, непосредственной реакцией на вступление Гитлера в должность канцлера вполне мог быть вздох облегчения.

Новый национал-социалистический режим сразу же приступил к укреплению своей власти. 4 февраля Гинденбург убедил президента издать «Декрет о защите немецкой нации», наделив Гитлера и его новых министров правом запрещать публичные собрания и цензурировать публикации.

Нацистский режим мгновенно перешел к действиям и начал арестовывать коммунистов по всей Германии. Гинденбург поддержал подавление КПД и, в конечном счете, других политических партий, подписав «Декрет о пожаре Рейхстага», который приостанавливал действие большинства гражданских свобод, защищаемых Веймарской конституцией, и разрешал центральному правительству брать под контроль местные органы власти. 5 марта состоялись новые выборы делегатов в Рейхстаг. Чтобы дать возможность кандидатам от коммунистов выставить свои кандидатуры и тем самым разделить левые голоса с социал-демократами, нацисты отложили запрет на деятельность коммунистической партии до окончания голосования. Затем, 6 марта, коммунистическая партия была объявлена вне закона. Через две недели в Дахау был открыт первый из многих концентрационных лагерей для содержания политических заключенных, большинство из которых, но не все, были коммунистами.

Основные события, связанные с укреплением власти после захвата власти нацистами:

1933: 4 февраля. Гинденбург издает «Декрет о защите немецкой нации», наделяющий новое нацистское правительство полномочиями запрещать публичные собрания и цензурировать публикации.

1933: 27 февраля. Голландский анархист Маринус ван дер Люббе поджигает Рейхстаг.

1933: 28 февраля. Гинденбург подписывает подготовленный Гитлером указ, приостанавливающий действие положений Веймарской конституции, защищавших свободу слова, свободу печати, право собраний, личную свободу и неприкосновенность частной жизни, право собственности, а также разрешающий центральному правительству брать под контроль местные органы власти.

1933: 28 февраля. Правительство земли Бавария запрещает собрания коммунистов и закрывает коммунистическую прессу.

1933: 1 марта: Издание социал-демократических газет временно запрещено на две недели. Этот запрет продлевается каждые две недели, пока не станет постоянным.

1933: 5 марта. Выборы в рейхстаг.

1933: 6 марта. Коммунистическая партия окончательно запрещена.

1933: Март. Министр внутренних дел Фрик отдает приказ о назначении нацистов вместо избранных министров в федеративных государствах.

1933: 20 марта. В Дахау открывается первый в Германии концентрационный лагерь.

1933: 23 марта. Рейхстаг принимает Закон о полномочиях, наделяющий Гитлера (как рейхсканцлера) односторонними законотворческими полномочиями. В соответствии с этим актом рейхстаг и президент Гинденбург становятся более или менее бессильны.

1933: 10 мая. Германское правительство конфискует активы и имущество Социал-демократической партии.

1933: 22 июня. Социал-демократическая партия окончательно запрещена. 1933: 26 июня. Депутаты рейхстага и другие политические деятели арестованы члены Баварской народной партии (союзной с Католическим центром).

1933: 28 июня. После того как правительство не допустило своих депутатов в рейхстаг, лидеры Государственной партии официально распускают партию.

1933: 29 июня. Немецкий националистический фронт (бывшая Националистическая партия) официально самораспускается.

1933: 1 июля. Нацисты подписывают соглашение (Конкордат) с Ватиканом, согласно которому священникам запрещается заниматься политической деятельностью, а Центрум распускается.

1933: 5 июля. Центр официально распускается и призывает своих политических деятелей вступать в нацистскую партию.

1933: 4 июля. Лидер Народной партии объявляет о роспуске партии.

1933: 14 июля. Гитлер издает указ о том, что Национал-социалистическая немецкая рабочая партия является единственной легальной партией в Германии, а создание или содержание других партийных политических организаций запрещено.

1933: 1 декабря: Министерство внутренних дел объявляет, что нацистская партия отныне объединяется с германским государством.

1934: 1 августа принят закон, объединяющий полномочия рейхспрезидента и рейхсканцлера при Адольфе Гитлере.

1934: 2 августа умирает президент Пауль фон Гинденбург.

1934: 19 августа. В результате плебисцита утверждается самоназначение Гитлера на пост главы государства после смерти Гинденбурга. Почти 90 % (89,9) голосов поддержали Гитлера.

Коммунистическая и социал-демократическая партии, например, были практически полностью лишены возможности проводить общественные кампании, включая такие обычные мероприятия, как распространение листовок. Многие члены и кандидаты от КПРФ, по сути, уже были задержаны властями. Нацистские штурмовики, напротив, были зачислены во вспомогательную полицию и имели право носить оружие, маршируя по улицам и преследуя политических оппонентов. Несмотря на запугивание и насилие со стороны нацистов, коммунисты набрали чуть более 12 % голосов, а социал-демократы — почти 18. Нацисты получили чуть менее 44 % и увеличили свое представительство в рейхстаге со 196 до 288 мест. Националисты, как их союзники, набрали около 8 % голосов, получив еще одного делегата к уже имеющемуся у них одному. Но этого оказалось достаточно, чтобы нацистская коалиция получила большинство как голосов избирателей, так и мест в рейхстаге. Учитывая преимущества, которыми обладала Национал-социалистическая партия, это не было выдающимся результатом, но все же, хотя и с большой натяжкой, это можно было квалифицировать как победу и, что более важно, как одобрение нового режима народом.

Выборы 5 марта положили начало созданию Третьего рейха, поскольку в результате голосования было сформировано парламентское большинство, настроенное как на разрушение Веймарской республики, так и на концентрацию центральной государственной власти в руках Гитлера. Средством достижения обеих целей должна была стать поправка к Веймарской конституции, которая наделяла бы канцлера всеми законодательными полномочиями, лишая рейхстаг политического влияния. Эта поправка, принятая по образцу аналогичных мер, временно и в ограниченных целях предоставлявших законодательные полномочия предыдущим канцлерам, была названа «Законом об облегчении бедствий народа и рейха», или, как принято говорить, «Актом о полномочиях». Хотя поправка предоставляла Гитлеру право управлять Германией на основании декрета в течение следующих четырех лет, для ее принятия требовалось присутствие двух третей членов рейхстага для обеспечения кворума и, кроме того, поддержка двух третей членов, принявших участие в голосовании. Парламентская коалиция, возглавляемая нацистами, имела лишь незначительное большинство мест.

Первый шаг к получению необходимого большинства в две трети голосов был сделан, когда председательствующий Герман Геринг постановил, что коммунисты, избранные в рейхстаг 5 марта, больше не являются легитимными депутатами. Поскольку их партия теперь считалась нелегальной, эти делегаты не явились на заседание. Однако коммунисты все равно составляли часть официального состава рейхстага, а значит, и кворум, даже если они отсутствовали. Чрезвычайное и почти наверняка незаконное решение Геринга позволило сократить кворум на fifty-4 члена, а также увеличить долю мест, занимаемых нацистской парламентской коалицией. Однако их большинство все равно было недостаточным. Одной из проблем была социал-демократическая партия, которая по-прежнему представляла девяносто четыре делегата, каждый из которых был категорически против принятия закона. Для того чтобы получить необходимое большинство в две трети голосов, Гитлер начал переговоры с Центром, который возглавлял священник Людвиг Каас. Переговоры велись вокруг гарантий автономии католической церкви, особенно в Баварии, где церковь долгое время была одной из главных политических сил. Взамен Центр обеспечил бы дополнительную поддержку Рейхстага для принятия Закона о разрешении.

Теперь, когда «Центрум» был принят, коммунисты объявлены вне закона, а члены малых партий запуганы и вынуждены подчиниться, нацисты могли противостоять социал-демократам. В сцене, напоминающей созыв Учредительного собрания на ассамблее в Петербурге за 15 лет до этого нацисты выстроили по бокам и сзади оперного театра Кролла вооруженных штурмовиков и эсэсовцев. Сам зал был увешан свастиками и другими нацистскими эмблемами. Как позже рассказывал один из социал-демократов: «Нас встретили дикие крики: «Мы хотим закон о разрешении!». Молодые парни со свастикой на груди нахально оглядывали нас с ног до головы, практически преграждая нам путь. Они довольно нагло заставляли нас бежать, выкрикивая в наш адрес оскорбления типа «центристская свинья», «марксистская свинья»».

Представляя закон в рейхстаге, Гитлер, прежде всего, пообещал уважать автономию церквей и заявил о своей заслуге в подавлении коммунистического зла. Отсутствие каждого делегата от КПД должно было сильно повлиять на остальных делегатов, поскольку Гитлер теперь предупреждал тех, кто мог бы воспротивиться принятию закона. В сцене, уже пропитанной угрозой, адреналином и предчувствием грядущего ужаса, Гитлер объявил, что «правительство националистического восстания» «решительно настроено и готово к тому, чтобы справиться с сообщением о том, что закон отклонен, и с тем, что объявлено сопротивление. Пусть теперь вы, господа, сами решаете, будет ли это мир или война».

Однако самое запоминающееся выступление принадлежит лидеру социал-демократической делегации Отто Вельсу. В окружении своих коллег по партии, которые, в свою очередь, были окружены штурмовиками, Вельс начал речь с замечания о том, что «у нас можно отнять свободу и жизнь, но не честь». Затем он продолжил свою речь, во многом похожую на прощальную, в которой заключительная фраза была одновременно и тоскливой, и, возможно, неоправданно, учитывая обстоятельства, обнадеживающей.

В этот исторический час мы, немецкие социал-демократы, торжественно заявляем о своей верности основным принципам гуманности и справедливости, свободы и социализма. Никакой закон не дает права уничтожать идеи, которые вечны и неистребимы. Антисоциалистический закон [конца XIX века] не уничтожил социал-демократов. Социал-демократия может черпать новые силы и в новых гонениях. Мы приветствуем преследователей и тех, кому приходится нелегко. Их стойкость и преданность заслуживают восхищения. Мужество их убеждений, их непоколебимая уверенность — залог светлого будущего.

Когда Вельс закончил выступление, в зале началось столпотворение: дисциплинированные и сдержанные аплодисменты значительно превосходящих по численности социал-демократов были поглощены нацистским грохотом презрительных насмешек, издевательств и пронзительного хохота.

Гитлер видел предварительную копию этого обращения и подготовил свой ответ. «Вы думаете, — заметил он, — что ваша звезда может снова взойти! Господа, звезда Германии взойдет, а ваша упадет… Германия будет свободна, но не через вас!». После еще нескольких коротких выступлений в пользу Акта о разрешении было подано 444 голоса и только девяносто четыре делегата, все из которых были социал-демократами осмелились выступить против ее принятия. Теперь, когда вся законодательная и исполнительная власть была сосредоточена в руках их вождя, нацистам удалось основать Третий рейх, а Веймарская конституция стала мертвой буквой, настолько, что нацисты так и не сочли нужным написать новый документ, чтобы заменить ее.

Самой примечательной особенностью создания Третьего рейха было настойчивое стремление нацистов соблюдать надлежащие формы демократического процесса, к которому они относились с крайним и безоговорочным презрением. Партия выдвигала кандидатов на выборах в рейхстаг и вела агитацию за голоса избирателей, используя приемы и призывы, которые по стилю и направленности соответствовали демократическим партиям центра. Гитлер был назначен канцлером по формально ортодоксальной процедуре, которая признавала его лидером крупнейшей партии в рейхстаге. В свою очередь, он потребовал проведения новых выборов, чтобы сразу же испытать на прочность свою коалицию меньшинства. По результатам выборов коалиция получила большинство в рейхстаге и тем самым узаконила нацистское правление как волю народа. В тот момент нацистская идеология не видела необходимости в новых выборах, поскольку к власти пришел Вождь, народ и Вождь были едины, и задача состояла в реализации исторической судьбы немецкого народа, расы и нации. Демократия со всеми ее расколами и раскольническими апелляциями к узким интересам и индивидуальной идентичности была не только ненужным отвлекающим фактором, но и положительно вредным.

Однако нацисты все же проводили плебисциты, в ходе которых населению предоставлялась возможность одобрить важнейшие государственные решения и политику. Например, 12 ноября 1933 г. общенациональный плебисцит одобрил выход Германии из Лиги Наций. 19 августа 1934 г. еще один плебисцит утвердил самоназначение Гитлера на пост президента после смерти Гинденбурга. Это был особенно важный шаг, поскольку он формально объединял президентство и канцлерство и тем самым исключал необходимость их разграничения. Почти девять из десяти голосов были поданы «за». 29 марта 1936 года плебисцит одобрил повторную оккупацию Германией Рейнской области. Он прошел бы даже в том случае, если бы нацисты не были у власти. В апреле 1938 г. аналогичный плебисцит одобрил союз с Австрией и нацистский режим в целом. Разумеется, ни один из них не имел обязательной силы. И все они проводились таким образом, что оппозиция была чрезвычайно опасна. Как демонстрация силы, плебисциты свидетельствовали о почти полном доминировании национал-социалистической партии в политической жизни Германии. Однако с точки зрения нацистской идеологии эти плебисциты свидетельствовали об органическом единстве народа и вождя, что не исключало, по логике вещей, использования средств устрашения в отношении тех, кто по каким-либо причинам не принадлежал к Volk. Несмотря на демократическую форму, это были не случаи выяснения воли народа, а демонстрации, свидетельствующие о непреодолимой силе, созданной органическим единством народа и Вождя. Таким образом, это были зрелища, в которых такие недемократические методы, как насилие и запугивание, были столь же уместны и ожидаемы, как и голосование.

Поскольку органическое единство Вождя и народа может быть только одно, другие политические партии с их шарлатанскими претендентами были не только бесполезны, но и предательски опасны. Однако они не были ликвидированы все разом. Вместо этого они уничтожались последовательно, по схеме, аналогичной консолидации власти в Советском Союзе и, как мы увидим, в Иранской Исламской Республике. В этих случаях процесс начинался с партии, наиболее враждебной замыслам и намерениям нового государства. Для нацистов такой партией была КПД, коммунисты, разумеется, уже были запрещены к моменту принятия Закона о разрешении. Затем последовала Социал-демократическая партия, активы и имущество которой были конфискованы 10 мая. Сама партия была запрещена 22 июня. Баварская народная партия, союзная католическому Центруму и разделявшая его доктринальные установки, в результате арестов 26 июня оказалась политически бессильной. Через три дня добровольно распустились националисты — предполагаемый партнер нацистской коалиции в рейхстаге. Наконец, после подписания нацистами и Ватиканом Конкордата, 5 июля был распущен и Центрум, который в знак доброй воли призвал своих политических деятелей вступить в нацистскую партию. 14 июля Гитлер издал указ о том, что Национал-социалистическая партия является единственной легальной политической партией в Германии, и что запрещалась любая политическая деятельность других партийных организаций. Наконец, 1 декабря Министерство внутренних дел объявило, что нацистская партия отныне едина с немецким государством, символически подтвердив консолидацию вождя, народа, расы и нации.

С процедурной точки зрения все это было, по крайней мере, запятнано незаконными действиями, некоторые из которых сопутствовали консолидации власти в руках нацистов (например, уличное насилие и убийства), а другие были грубым нарушением действующего законодательства. Однако предыдущие правительства создали, по крайней мере, слабые прецеденты для большинства процессов, с помощью которых нацисты захватили власть. Например, до гитлеровцев существовали прецеденты подавления свободной прессы, роспуска свободно избранных правительств в штатах, осуществления авторитарных полномочий в соответствии со статьей 48, запрета на прием на государственную службу членов отдельных политических партий и запрета военизированных формирований, связанных с основными политическими партиями. Однако нацисты использовали эти прецеденты чрезвычайно агрессивно, и их сочетание в рамках одного режима представляло собой совершенно новый и иной политический порядок.

Нацисты оппортунистически использовали формы и процессы веймарской демократии для создания своего движения и продвижения своих претензий на власть. И хотя мы можем рассматривать использование этих форм и процессов как циничную (а значит, неискреннюю) стратегию, факт остается фактом: они нашли способ интегрировать формальную демократию в свои идеологические ожидания как форму откровения и последующего представления Вождя своему народу. И в этом заключалась суть связи: Появление и публичная аккламация Вождя более или менее соответствовали формальной демократической практике, поскольку демонстрация народного признания в виде митингов, шествий, демонстраций и символических действий (например, нацистского приветствия) была совместима с голосованием и даже дополняла его (при условии, что партия более или менее стабильно увеличивала свою долю голосов).

Однако по мере приближения партии к власти идеологическая потребность в соответствии демократической практике радикально снижалась.

Партия уже бесповоротно «признала» вождя, и по мере приближения к власти проблема заключалась не в том, как убедить последний необходимый прирост немецкой общественности поддержать национал-социалистическую партию, а в том, как манипулировать политической ситуацией, чтобы другие предоставили партии возможность править. В этом отношении пропорциональная система представительства была абсолютно необходима, так как делала создание парламентских коалиций ожидаемым и почти неизбежным методом создания и сохранения правительств. Поэтому нацистам не нужно было иметь большинство голосов на демократических выборах, чтобы (условно говоря) легитимизировать свой приход к власти. Им было достаточно голосов, чтобы стать крупнейшей политической партией, а затем — желаемого партнера по коалиции, который бы обеспечил им лидерство. В чем-то эти требования не отличались от тех, что предъявлялись к демократическим партиям центра. Разница заключалась в том, что, получив власть, нацисты всегда намеревались ликвидировать демократическую практику и формы. И любой информированный наблюдатель не мог не видеть, что именно в этом заключалось их намерение.

Принятие Акта о полномочиях объединило народ и немецкое государство в органическое единство, символизируемое, материализуемое и актуализируемое Вождем. Понятие «согласия», столь важное для теории общественного договора, исчезло с момента основания, поскольку воля народа и Вождя никогда не могли расходиться, они были едины. Воля народа была зафиксирована в момент основания как само собой разумеющийся факт, но и она исчезла в момент основания как отдельный элемент теории государства. Воля народа аккуратно и полностью складывалась в абсолютную власть Вождя, который теперь был един с немецким народом, расой, нацией. Таким образом, основание уничтожило основные принципы демократической теории в тот же самый момент, когда они обрамляли и свидетельствовали о новой основе немецкого государства.

7. Исламская теократия. Иранская революция

7 января 1978 г. министр информации шаха Дарюш Хомаюн опубликовал в одной из полуофициальных газет статью, в которой назвал аятоллу Рухоллу Хомейни «авантюристом, не имеющим веры и связанным с центрами колониализма… человеком с сомнительным прошлым, связанным с более сверхциничными и реакционными колонизаторами». Хомаюн, писавший под псевдонимом, который никак не скрывал авторства режима, обвинил Хомейни в получении денег от англичан в обмен на его публичные нападки на программу реформ шаха. На следующий день в священном городе Кум вспыхнули беспорядки после того, как силы безопасности режима попытались подавить протесты студентов-теологов. В последующие два дня было убито около семидесяти человек. Так началась Иранская революция.

Объекты последовавших вскоре беспорядков и акций протеста красноречиво прослеживали связь между модернизацией по западному образцу и программой шахских реформ, недвусмысленно демонстрируя враждебность населения к ним. 18 февраля в результате беспорядков в Тебризе погибло не менее 27 человек и 262 получили ранения. Были атакованы «кинотеатры, винные магазины, рестораны, банки, парикмахерские» и штаб-квартира политической партии режима. 19 августа, 480 человек погибли в результате поджога кинотеатра «Рекс» в Абадане. 8 сентября в Тегеране было объявлено военное положение, войска убили сотни демонстрантов в ходе акции, названной впоследствии «черной пятницей». 4 ноября около десятка студентов погибли во время протестов в Тегеранском университете. На следующий день протестующие сожгли «[б]анки, гостиницы, кинотеатры, выставочные залы» и Министерство информации, а партизаны напали на полицейские участки по всему городу. Армия наблюдала за происходящим, но ничего не предпринимала. В этот период забастовки и забастовки государственных служащих в государственных учреждениях и на государственных предприятиях все больше парализовывали как бюрократическую рутину, так и экономическую деятельность.

Кульминацией этих протестов и забастовок 10 и 11 декабря стали массовые шествия в Тегеране, посвященные якобы мученической смерти имама Хусейна. Более двух миллионов демонстрантов требовали немедленного отречения шаха от престола, и приближение конца династии Пехлеви стало очевидным. 30 декабря шах предложил Шапуру Бахтияру, видному либеральному деятелю, стать премьер-министром. Бахтияр согласился занять этот пост только в том случае, если шах согласится покинуть Иран, и 16 января 1979 г. шах уехал в Египет. Однако, поскольку Бахтияр пошел на переговоры с режимом, его бывшие союзники по либеральному, светскому крылу протестного движения покинули его. После нескольких бесплодных попыток договориться с Хомейни (который находился в Париже) Бахтияр, наконец, разрешил аятолле вернуться в Иран. После шестнадцати лет изгнания Хомейни прибыл в Тегеран 1 февраля. Три миллиона человек собрались, чтобы отпраздновать его возвращение. Через три дня Хомейни назначил временное правительство во главе с «мусульманским либералом» Мехди Базарганом. При этом Хомейни заявил, что главной задачей временного правительства будет организация всенародного референдума о создании Исламской республики. После референдума должны были состояться выборы учредительного собрания, которое разработает новую конституцию, а затем — выборы нового парламента. Хотя все это, казалось бы, соответствовало принципам создания демократической республики, Хомейни не оставлял сомнений в том, что эта республика будет другой.

Как человек, который через опеку [велайат], которую я имею от святого законодателя [Пророка], я объявляю Базаргана правителем, и поскольку я назначил его, ему должны повиноваться. Народ должен подчиняться ему. Это не обычное правительство. Это правительство, основанное на шариате. Противодействие этому правительству означает противодействие шариату ислама и восстание против шариата, а восстание против правительства шариата имеет свое наказание в нашем законе… это тяжелое наказание в исламе.

Восстание против Божьего правления — это восстание против Бога. Восстание против Бога — это богохульство.

Когда военные заявили о своем политическом нейтралитете, 11 февраля правительство Бахтиара пало. После этого революционное движение во главе с аятоллой Хомейни стало контролировать иранское государство.

Все современные государства, даже те, которые обычно не относят к демократиям, основаны на ритуалах, в которых суверенитет, воля народа и трансцендентная социальная цель сливаются воедино в качестве основы государственной власти. Исламская Республика Иран была основана в результате двух таких ритуалов, один из которых предшествовал другому. 30–31 марта 1979 г. иранский народ проголосовал на общенациональном референдуме по вопросу о том, каким он хочет видеть новое государство — «исламской республикой» или монархией. Более 98 % проголосовавших высказались за создание исламской республики. Чуть более чем через восемь месяцев, 2–3 декабря, на втором общенациональном референдуме иранскому народу был задан вопрос о том, должна ли новая конституция стать основой исламской республики. Более 99 % проголосовавших одобрили принятие новой конституции. Хотя в процессе создания Исламской Республики произошли и другие знаменательные события и моменты, эти два были самыми важными. На первый взгляд (и с определенной точки зрения) они были однозначным выражением воли народа в создании нового государства. Однако это новое государство, якобы основанное с помощью массовых демократических ритуалов, не должно было быть демократическим.

Как и в случае с Россией, иранская революция могла пойти двумя путями. Один из них привел бы к более узнаваемой демократии «западного типа», в которой политическая конкуренция и общественные дискуссии не были бы жестко регламентированы или контролируемы государством. Другой, как выяснилось, привел бы к теократии, в которой религиозная доктрина и представители духовенства доминировали бы в обществе и государстве. Ведущими силами, выступавшими за демократический путь, были Национальный фронт и Движение за освобождение, опиравшиеся на городских специалистов и государственных служащих.

В результате встречи с Хомейни в Париже была принята декларация, в которой говорилось, что ислам и демократия станут основными принципами послереволюционного государства. Эта декларация в значительной степени убедила Национальный фронт в том, что новый режим будет напоминать социал-демократию, к которой стремились светские либералы. Эта уверенность, в свою очередь, заставила их с большой неохотой идти на компромиссное решение с шахом, при котором последний сохранил бы хоть какую-то роль в правительстве. Помимо некоторых марксистских организаций и партий, Национальный фронт был, пожалуй, самым светским политическим элементом в революционной коалиции.

Мехди Базарган, впоследствии возглавивший первое революционное правительство, был одним из основателей «Движения за освобождение», когда оно появилось в иранской политике в 1961 году. Несмотря на то, что большинство его руководителей были выходцами из Национального фронта, организация настаивала на совместимости государственной власти с исламскими принципами и на моральной необходимости участия в политической жизни правоверных мусульман и духовенства. На протяжении большей части периода, предшествовавшего революции, Движение за освобождение поддерживало монархию и выступало за либерализацию режима. Однако политическое подавление постепенно подтолкнуло Движение за освобождение к более радикальным позициям, а его разоблачение способствовало отторжению городского среднего класса от режима.

По иронии судьбы, возможно, большая часть нового городского среднего класса в Иране была побочным продуктом шахской программы модернизации. Это означает, что значительная часть импульса для создания демократического государства западного типа была создана режимом, который подавлял его требования о расширении политического участия в управлении страной. Это подавление подтолкнуло либеральные светские организации к коалиции с фундаменталистским духовенством, что не только задушило либеральные демократические элементы в Иране, но и свело на нет или затормозило модернизационное направление программы реформ шаха.

В 1977 г. «новые слои среднего класса» составляли лишь 18 % населения. Как и в русской революции, эти слои выдвинули немало артикулированных, прагматичных и опытных политических лидеров, но революционное урегулирование в значительной степени определялось уличными демонстрациями, в которых средний класс значительно уступал другим слоям, исторически связанным с духовенством: «традиционной» буржуазии (например, базарным торговцам), которая составляла около 10 % населения; рабочий класс (33 %); крестьянство (36 %). Положение, которое заняли эти слои, также было побочным продуктом политики шаха. Например, модернизация негативно отразилась на традиционной организации экономики, которую курировали купцы, продававшие свои товары и услуги на городских базарах. В ответ на их протесты шах стал проводить политику, в которой они все больше обозначались как отсталые противники, подлежащие уничтожению. Как и в случае с новым средним классом, репрессии и политика подтолкнули традиционную буржуазию в объятия духовенства, однако связь между исламским духовенством и базарными торговцами была уже прочной и давней.

Костяк массовых уличных демонстраций 1978 г. составили неграмотные или полуграмотные крестьяне, мигрировавшие в города и работавшие в неформальной экономике с частичной занятостью на задворках современной промышленности и сферы услуг. Эти мигранты жили в трущобах на окраинах городов, где создавали большие семьи и вели образ жизни, характеризующийся некоторыми аспектами современной жизни (например, телевидением и популярной модой), сохраняя при этом весьма традиционные отношения с исламом и исламским духовенством. Хомейни и фундаменталистское духовенство называли их «лишенными собственности» и часто описывали их как «угнетенных» и «невинных». Хотя Хомейни никогда не указывал, что именно следует сделать для облегчения страданий мигрантов, он, тем не менее, убедительно возлагал вину за их страдания на политику модернизации, проводимую режимом. Эти мигранты значительно превосходили по численности квалифицированных промышленных рабочих в иранской экономике и, наряду с базарными торговцами, составляли «основную социальную базу» иранской революции.

Во всех этих отношениях политическая экономика, которая структурировала иранскую революцию, была продуктом реформ и политики, которые начались полвека назад, с момента основания династии в 1925 году Реза-шахом Пехлеви.

Эта экономическая и социальная политика сформировала, а в некоторых случаях и привела к появлению секторов, которые изменили политический ландшафт и породили политические требования, характерные для модернизирующейся страны. Однако эти изменения, с точки зрения шаха, привели к тому, что сопротивление программе реформ росло быстрее, чем создавались сочувствующие группы населения. Таким образом, возник разрыв между ожидаемым долгосрочным усилением поддержки населением экономических и социальных перемен (возникшим в результате реализации программы модернизации по мере создания новых секторов, поддерживающих перемены, и атрофирования традиционных секторов, выступающих против перемен) и краткосрочным политическим противодействием реформам.

Шах попытался восполнить этот пробел, создав тайную полицию САВАК, в которой работало около 60 тыс. человек, регулярно избивавших, бичевавших, сжигавших и казнивших тех, кто выступал против режима. К 1975 г. Amnesty International назвала Иран «страной с самым высоким в мире уровнем смертных приговоров и историей пыток, которая не поддается никакому сомнению». Интенсивные репрессии такого масштаба ослабили естественную склонность к поддержке или хотя бы терпимости к правлению шаха, когда ему бросили вызов представители фундаменталистского духовенства. Таким образом, многие проблемы шаха были созданы им самим, поскольку он либо необоснованно нападал на многие из этих социальных групп, либо оскорблял их, игнорируя другие классы, которые могли бы поддержать режим, если бы им была предоставлена большая роль в выработке его политики.

Все шансы на то, что иранская революция могла бы привести к созданию демократического государства, были, скорее всего, сведены на нет шахской ставкой на репрессии. Даже без репрессий светские либералы и их исламские союзники составляли довольно незначительное меньшинство иранского общества. Таким образом, политическая демобилизация трудовых мигрантов и крестьянства зависела от их дальнейшего развития. А эта демобилизация во многом зависела от позиции исламского духовенства, которое было далеко не монолитным ни в своих доктринальных принципах, ни в своей политической философии.

Все мусульмане считают Мухаммеда «посланником Бога», чьи проповеди, изложенные в письменном виде, стали Кораном, священной книгой ислама. Две большие секты в исламе — сунниты и шииты — разделяют еще три верования: единобожие, воскрешение и существование пророков. Однако шииты имеют также два верования, отличающие их от суннитов: имамат и особая концепция справедливости. Подавляющее большинство иранцев — шииты, и почти все они являются последователями шиизма твелвер, в котором основополагающим принципом является наличие двенадцати имамов, избранных Богом для руководства исламской общиной. Каждый из этих двенадцати имамов происходит от Пророка через его дочь Фатиму. Последний из них, имам Махди, исчез в 870 г. н. э., когда ему было пять лет. В течение семидесяти лет после этого он поддерживал связь с верующими через регентов. Когда в 940 г. н. э. умер последний из этих регентов, связь с двенадцатым имамом прекратилась и начался период, известный как Великий оккультизм. Однако шииты верят, что Сокровенный Имам вернется «в конце времен, чтобы установить божественную справедливость».

Шииты считают, что легитимная власть может осуществляться только имамом. В отсутствие двенадцатого имама (который в настоящее время пребывает в недоступной, неземной плоскости) любые претензии на право управлять верующими являются нелегитимными, если только лицо, предъявляющее эти претензии, не сможет убедительно доказать, что оно действует от имени Скрытого имама. Наиболее убедительно доказать эту связь могут Великие аятоллы — высшие представители шиитского духовенства. Каждый Великий аятолла имеет право выносить самостоятельные суждения по религиозным вопросам и обязан таким образом руководить верующими в отсутствие Сокровенного Имама. Каждый приверженец веры выбирает одного из Великих аятолл в качестве своего наставника, беспрекословно принимая его толкования исламских законов и доктрин как «исходящие косвенно от Бога и Скрытого имама» и жертвуя деньги на поддержку мечетей и других религиозных учреждений, связанных с выбранным им аятоллой. На протяжении большей части истории Ирана с момента приглашения шиитов-двунадесятников в Персию в начале XVI века между духовенством и монархией существовало (иногда непростое) сотрудничество.

Монархия нуждалась в духовенстве для легитимации своего правления, поскольку в противном случае она не могла претендовать на то, чтобы действовать от имени Сокровенного Имама. Духовенство нуждалось в монархии для поддержания и рутинизации своих собственных, более материальных отношений с народом (например, в виде религиозных налогов, которые поддерживали мечети и центры теологического образования).

Шахская программа модернизации неизбежно приводила к социальным и культурным изменениям в Иране, и многие из этих изменений делали исламское духовенство некомфортным. Многих из них приводило в ужас присутствие американских военных советников, распространение западных фильмов и других средств массовой информации, принятие западной моды, не уважающей традиционные исламские нравы, и все более равнодушное, а то и откровенно враждебное отношение шаха к духовенству. Однако большинство духовенства не стало участвовать в политике даже после изгнания Хомейни в 1964 году. В результате основная часть подавления режима пришлась на светские или мирские исламские организации, выступавшие за либерализацию политической системы. Таким образом, мечети оставались исключительно местами поклонения, тихими убежищами, в которых люди могли спокойно собираться и общаться друг с другом. Когда произошла революция, плотное распределение мечетей по всему иранскому обществу, тесная связь духовенства с базаром, набожные убеждения большей части крестьянства и рабочего класса превратили мечети в национальную сеть, которая поддерживала и формировала народную мобилизацию против режима. Фактически, подавление шахом более светских и светских исламских альтернатив означало, что сеть мечетей была единственной социальной структурой, через которую массы могли быть вовлечены в политику.

При шахе Иран превратился в «государство-рантье», которое финансировало модернизацию, военную экспансию и большинство социальных программ за счет доходов от продажи нефти, поступавших почти исключительно в государственную казну. Такая зависимость от внешних доходов означала, что режим никогда не устанавливал тесных связей с иранским обществом и, пока репрессии были эффективными, мог спокойно игнорировать народные настроения. Во многом шах был лично ответственен за изоляцию своего режима. Например, шахская программа аграрных реформ позволила значительной части независимого крестьянства приобрести землю, превратив его в еще один класс, созданный модернизационной политикой режима. Шах мог бы легко взрастить крестьянство, владеющее землей, как продолжение социальной базы режима, но вместо этого он довольно беспричинно заклеймил его как устаревшее препятствие на пути прогресса, публично заявив в 1975 г., что «мелкие и относительно непродуктивные крестьяне — это излишество, которое страна больше не может себе позволить». Абсолютистский темперамент шаха только усилил изоляцию режима, превратив монархию в единственную мишень для массовой оппозиции.

Революционное движение, свергнувшее шаха, было охарактеризовано как «радужная» коалиция, состоящая из заклятых марксистов-атеистов, либеральных агностиков, непрактикующих мусульман, прогрессивных исламских элементов среди интеллигенции и студентов, социал-демократов, последователей бывшего премьер-министра Моссадека, исламско-марксистских реформаторов, сложившейся шиитской иерархии (с разными целями и участием) и, наконец, исламских фундаменталистов и жестко настроенных учеников аятоллы Хомейни. В уличных шествиях и демонстрациях принимали участие аристократы из дэ-класса, политики старой закалки, недовольные работой, мелкие предприниматели, новые промышленники, городские рабочие и праздные прихлебатели.

Как только шаха не стало и военные вернулись в казармы, эта коалиция почти сразу же начала распадаться. По мере распада коалиции различные ее элементы формулировали различные представления о том, каким они хотели видеть новое иранское государство. Нас интересуют не столько эти представления, сколько то, как они связывали их с тем, что, по их мнению, было «волей народа». В каждом случае это видение и концепция «народной воли» были тесно связаны.

Национальный фронт, например, представлял себе народную волю с либеральной точки зрения. Признавая, что влияние шиитского духовенства и сила исламских настроений в обществе означают невозможность строгого разделения церкви и государства в Иране, большинство лидеров Национального фронта все же выступали за более или менее светскую социал-демократическую политическую систему, в которой религиозные институты и духовенство будут отстранены от политики. Как и для большинства западных либералов, политическая система должна быть ориентирована в первую очередь на процесс, поскольку свободная пресса, открытая политическая конкуренция и всеобщее избирательное право позволят в значительной степени не ограничивать народное волеизъявление.

Движение за освобождение также предпочитало построение более или менее либерального демократического режима, но при этом накладывало бы больше ограничений на народное волеизъявление в виде мягкого регулирования избирательной конкуренции и привилегированного положения духовенства в отношении контроля над законодательством, затрагивающим сферы, уже охваченные исламским правом (например, шариатом). Их ориентация была бы направлена на более активное выражение народной воли.

В то же время «Движение за освобождение» вписывалось в шиитский мейнстрим иранского общества, исключая более светскую политику и возможности. На периферии Движение за освобождение пересекалось с «Моджахеддин-и-Хальк» — вооруженной партизанской организацией левого толка, выступавшей за создание «эгалитарного исламского общества на основе слияния ислама и марксизма». Моджахеды предполагали радикальную перестройку отношений собственности, прописанную, по их мнению, как в Коране, так и в марксистских теориях исторического материализма. Исламское движение, с его точки зрения, было авангардом социальной революции, которая, естественно, со временем примет более ортодоксальную марксистскую программу. Таким образом, оно уже предвидело, чего хочет народная воля в Иране в качестве исторического результата, и должно было выстроить регулирование политического выражения этой воли таким образом, чтобы оно привело к этому результату. Вопрос о том, правильно ли народное мнение в данный момент восприняло эту волю, не имеет никакого значения (если не считать тактических соображений о том, как проводить революционную политику и операции).

Более ортодоксальные марксистско-ленинские организации, такие как «Федаи Хальк» (вооруженная партизанская организация, аналогичная «Моджахедам») и «Туде» (официально организованная политическая партия, связанная с Москвой и находящаяся под ее сильным влиянием), были более светскими по своей ориентации, но еще более ограничительными в отношении спектра способов выражения «воли народа». Подавляющее большинство членов «Туде» и двух партизанских организаций составляли студенты, которые учились или учились в университетах и других учебных заведениях. Как и городской средний класс, из которого они вышли, они были продуктом шахской политики модернизации, которая в данном случае привела к более чем двукратному увеличению числа студентов в 1970-е годы. Для тех, кто принадлежал к этим организациям, «революция сама по себе была высшим искупительным актом и автоматически создавала идеальное общество через их участие в авангарде».

Эта неудача в конечном итоге привела к тому, что моджахеды и «Федаи Хальк» вернулись в вооруженную оппозицию, как только фундаменталистская консолидация Исламской Республики началась всерьез. Все вышеперечисленные группы — будь то светские либералы, исламские радикалы или марксистские партизаны — исходили из того, что «народ» — это все, кто живет в пределах государственных границ Ирана. Иначе обстояло дело с сепаратистскими группами, представлявшими националистические устремления курдов, туркоманов, арабов и белуджей, которые выступали либо за полную независимость (тем самым создавая совершенно отдельный народ, который может выражать свою волю), либо за региональную политическую автономию (радикальное сужение воли народа на национальном уровне).

Учитывая разнообразие способов формирования постреволюционного государства и, как следствие, несовместимость их трактовок того, как должна быть очищена воля народа посредством электорального регулирования, политических предписаний и конституционных запретов, создание иранского государства было бы сложным даже без участия и влияния исламского духовенства. Однако, как оказалось, духовенство стало едва ли не гегемоном в процессе создания государства: сначала оно пошло на предварительный компромисс с другими элементами революционной коалиции, затем почти в одностороннем порядке навязало конституционному собранию в основном теократический проект и в конце концов устранило, зачастую силой и насилием, конкурирующие политические формирования, отказавшиеся подчиниться клерикальному правлению. К описанию того, как это происходило, мы перейдем в ближайшее время. Но прежде необходимо охарактеризовать политические взгляды и позиции внутри самого духовенства, поскольку шиитская улама была далеко не едина в вопросах соотношения церкви и государства.

Высший духовный сан в шиизме — марджа и-таклид (источник подражания), который, опираясь на Коран и исламские религиозные традиции, устанавливает правильные взаимоотношения между исламом и мирскими делами. Каждый марджа и-таклид привлекает к себе последователей, которые принимают и подчиняются ему как авторитетному толкователю исламской мысли. Его толкование принимает форму суждений и постановлений, которые обычно кодифицируются и публикуются. Мулла становится марджа и-таклидом только после многих лет научной подготовки и учебы, в течение которых он должен демонстрировать свое благочестие образцовым поведением и аскетической дисциплиной. Он также должен привлечь к себе последователей, общину верующих, которые объявляют его своим руководящим авторитетом.

Это заявление сопровождается обязательством верующих платить религиозные налоги в марджа и-таклид. Эти налоги идут на финансирование религиозных школ, помощь бедным и больным, содержание мечетей и других религиозных центров. Согласно шиитской традиции, ни один марджа и-таклид не может навязывать свои толкования и постановления другим марджа и-таклидам. Каждый из них формально равен и автономен по отношению к другим. Кроме того, их число ограничено только их индивидуальной способностью привлечь достаточное количество последователей для формирования самодостаточной общины. В совокупности эти два принципа гарантируют, что в шиизме присутствует разнообразие доктринальных взглядов (поощряемое неявной конкуренцией между марджа и-таклидами за последователей) и достаточно полицефальная клерикальная иерархия (каждый из низших чинов духовенства примыкает к одному из марджа и-таклиду).

В дореволюционный период шиитские трактовки отношения ислама к государственной власти можно было разделить на три различные, но на практике часто пересекающиеся точки зрения: фундаменталистскую, модернистскую и ортодоксальную. Фундаменталисты возлагали на государство ответственность за рост безнравственности в иранском обществе и снижение религиозной преданности народа. Аятоллы Хомейни и Монтазери, являясь лидерами этой фракции, осуждали шахскую программу модернизации как причину распространения среди верующих упаднических западных нравов. Когда их оппозиция стала открыто политической, шах попытался их подавить. В этот момент они окончательно враждебно отнеслись к режиму и рассматривали официальную политическую власть духовенства в той или иной форме как единственное средство от сползания Ирана в упадок и нечестие.

Модернисты, такие как аятолла Махмуд Талекани, считали модернизацию благом или, независимо от ее преимуществ, неизбежной. Проблема заключалась в шахском режиме, и решить ее можно было путем создания более здоровых и органичных отношений между народом и государством. Как политическое движение клерикальные модернисты привлекли к себе множество последователей, которые считали, что шиизм и марксизм можно примирить, что шиизм «может выполнить историческую функцию марксистской идеологии и стать материальной силой». С этой точки зрения шиизм опирался на «вероучение справедливости», в котором забота о бедных стала главным руководством к действию. Духовенство должно было играть определенную роль в политике государства, но оно должно было содействовать, а не доминировать.

В отличие от фундаменталистов и модернистов, ортодоксальное духовенство, возглавляемое аятоллами Хорасани и Голпайегани, предпочитало держаться в стороне от политики. Хотя они тоже сожалели о происходящих в Иране переменах, но продолжали придерживаться традиционной роли духовенства в иранской политике: молчаливая поддержка правящего режима в обмен на автономию духовенства в религиозных вопросах и управлении исламскими институтами. После смерти в 1961 г. аятоллы Боруджерди, ортодоксального лидера, открыто сотрудничавшего с режимом, шах все меньше был заинтересован в соблюдении государственной части этих взаимовыгодных отношений. К середине 1970-х гг. стало совершенно неясно, есть ли у ортодоксов жизнеспособная стратегия сохранения места духовенства в иранском обществе.

Поскольку фундаменталисты стали важнейшей движущей силой иранской революции, мы должны внимательно изучить их точку зрения на правильное соотношение между государственным суверенитетом и волей народа. Поскольку аятолла Хомейни оказал столь сильное влияние на революцию и полностью доминировал в ставшей его политической фракции, мы должны сосредоточиться на его взглядах. Рухолла Мусави Хомейни родился в 1902 году. В 1919 г. он стал учеником аятоллы Ха'эри и через два года отправился с ним в Кум. После нескольких лет обучения у Ха'эри Хомейни стал уважаемым представителем духовенства. В 1930 г. он женился на дочери богатого аятоллы, и от этого союза впоследствии родилось пятеро детей — два сына и три дочери. Его политическая деятельность началась в 1944 г., когда он опубликовал открытое письмо духовенству с призывом осудить публичную безнравственность. В том же году Хомейни опубликовал книгу «Разоблаченные тайны» как ответ на труды ученика Ахмада Касрави, интеллектуала-антиклерикала. В этой книге Хомейни утверждал, что «нападки на религиозных лидеров способствуют разрушению страны и ее независимости». Но в основном его критика была направлена на Реза-шаха (отца Мохаммада Реза-шаха и основателя династии Пехлеви), которого он характеризовал как врага ислама. Несмотря на то, что в некоторых частях книги допускалось правление монарха, огражденного конституционными ограничениями, Хомейни пришел к выводу, что «помимо царской власти Бога, всякая царская власть противоречит интересам народа и является деспотичной; помимо закона Бога, все законы ничтожны и абсурдны. Правительство исламского закона, контролируемое религиозными юристами (факихами), будет превосходить все беззаконные правительства мира».

В 1950-е годы Хомейни стал учеником аятоллы Боруджерди, самого влиятельного духовного лица в Иране. Поскольку Боруджерди был очень консервативен и поддерживал шахский режим, Хомейни был политически неактивен. Однако после 1960 г. он вновь начал критиковать режим, на этот раз в качестве преподавателя этики в Куме. После смерти Боруджерди в 1961 г. Хомейни стал самостоятельным марджа и-таклидом и вскоре начал публично выступать против режима. В январе 1963 г. шах предложил провести общенациональный референдум по принципам реформ, который впоследствии стал известен как «белая революция». Через два месяца аятолла Хомейни публично обвинил шаха в нападках на ислам. Критика Хомейни положила начало активному сопротивлению духовенства шаху и позволила ему возглавить это движение.

3 июня 1963 г. Хомейни выступил в Куме с речью, в которой высмеял шаха как бесхребетную марионетку непонятных ему сил:

Хомейни также призвал «командиров великой иранской армии, ее уважаемых офицеров и благородных членов» присоединиться к «спасению ислама и Ирана». На следующий день он был арестован. После этого по всему Ирану начались демонстрации и беспорядки. После вмешательства других Великих аятолл Хомейни был освобожден и помещен под домашний арест. Когда в следующем году Хомейни вновь выступил против режима, он был сослан в Турцию. Оттуда он переехал в Наджаф (Ирак), один из самых святых городов шиитского ислама. Там он оставался до 1978 г., когда уехал в Париж.

Находясь в Ираке, Хомейни продолжал политическую оппозицию шаху, выступая с публичными заявлениями, в которых он связывал этот режим, западный империализм и сионизм. Его заявления широко распространялись внутри Ирана в виде магнитофонных кассет. В этот период из записей лекций, сделанных его студентами, была составлена книга «Исламское правительство». В этой книге Хомейни утверждал, что монархия и «династическая преемственность» чужды исламу, и тем самым делал вывод о нелегитимности шахского режима. Вместо монархии Хомейни заявил, что исламское право, изложенное в Коране и традиции, возникшей из практики Пророка, содержит «все законы и принципы, необходимые человеку для его счастья и совершенства». До возвращения Сокровенного Имама единственными людьми, которые могут толковать исламский закон, являются мусульманские юристы, и, следовательно, именно они должны управлять людьми. Хомейни призвал уламу очистить ислам, разоблачив развращающее влияние западной мысли и западного образа жизни. Те представители духовенства, которые поддерживали режим, подлежали остракизму и осуждению.

В основе политической мысли Хомейни лежала его теория «Велайят-е факих» («Опека правоведа»). Закрепляя за духовенством верховную политическую власть, эта доктрина радикально пересматривала традиционную шиитскую концепцию правильных взаимоотношений между мечетью и государством. Согласно традиционной концепции, только возвращение Скрытого имама могло положить начало «справедливому правлению». Поскольку в отсутствие Скрытого имама любое мирское правление будет несовершенным, улама должны держаться в стороне от политики до его возвращения, а надлежащая роль уламы, таким образом, сводилась к защите и распространению ислама. Хотя это может включать советы тем, кто правит, и, в крайнем случае, политическое вмешательство уламы, духовенство, как правило, должно оставаться в стороне от нечистоты, неизбежно связанной с осуществлением государственной власти.

Хомейни находил теологическое обоснование прямого принятия политической власти уламой в практических реалиях создания и поддержания благочестивой исламской общины. Во-первых, он отмечал, что исламский закон не может реформировать и очистить общество, если он не исполняется публично. Таким образом, достижение человеческого счастья путем создания благочестивой исламской общины требует осуществления государственной власти. Во-вторых, Хомейни отмечал, что Бог дал обществу исламский закон, открыв ему Шариат и учение и практику Пророка. После получения откровений они требовали политического управления со стороны уламы, поскольку только духовенство могло правильно толковать и, соответственно, исполнять исламские законы. В-третьих, в отсутствие Сокровенного Имама ответственность за представление Божьей воли неизбежно ложилась на уламу. Уклонение от этой ответственности ради мнимой религиозной чистоты само по себе являлось нарушением коранических предписаний. Поскольку и Шариат, и учение, и практика Пророка были полностью раскрыты и охватывали все те сферы, которые должны лежать в основе создания и поддержания чистоты исламской общины, исламское право должно было быть более или менее самоисполнимым.

Таким образом, нужен был сильный лидер, способный исполнить то, что уже было решено и предписано Богом. Несмотря на то, что уламы могли советоваться между собой (возможно, даже в форме собрания духовных лиц), правильная форма исламского правительства должна была сосредоточить власть в руках одного лидера, самого ученого и благочестивого из уламов.

Если достойный правовед будет наделен этими двумя качествами [справедливостью и знанием исламского права], то его правление будет таким же, как и правление Пророка в управлении исламской общиной, и все мусульмане обязаны ему подчиняться.

Таким образом, лидер принимает на себя политическую власть, идентичную той, которую осуществляли Пророк и имамы. Хотя последние значительно превосходят уламу по духовным достоинствам, политическая власть, связанная с исполнением исламского закона, в остальном одинакова.

Все это, в свою очередь, опиралось на концепцию «разума» Хомейни, которая первоначально появилась в его анонимно изданной в 1942 г. книге «Кашф аль-Асрар» («Открытие тайн»). Обращаясь к гипотетическому светскому человеку, презирающему исламскую мысль, Хомейни писал

Однако Хомейни осторожно заметил, что эта концепция разума не является приглашением к дискуссии об интерпретации религиозной доктрины; напротив, он призвал, чтобы защитники шиитской ортодоксии должны «железной хваткой разбить по зубам эту безмозглую толпу» и «мужественными шагами растоптать их головы».

Таким образом, политическая мысль Хомейни использовала тысячелетнюю озабоченность шиизма дварфов возвращением Скрытого имама, а пока — примат духовного лидерства в построении правильного исламского общества. Улама — это регенты, которые должны править в его отсутствие. Принятие власти религиозным лидером смирялось осознанием того, что он будет править только вместо Сокровенного Имама. Поскольку исламский закон уже был известен во всей своей полноте, лидер был лишь проводником самоисполняющейся божественной воли; по сути, у лидера не было ни личной воли, ни личных амбиций. Один из популярных лозунгов восстания подчеркивал это временное правление: «Революция будет продолжаться до возвращения Мехди, повелителя эпохи». Для фундаменталистского духовенства и его последователей «революция была направлена к божественному предназначению, и с этой целью они… стремились искоренить зло и продвигать революционные/религиозные добродетели». Сама революция предвещала скорое возвращение Скрытого Имама. Для подготовки к этому возвращению исламская община должна быть очищена и подготовлена, все остатки безнравственности и коррупции шахского режима должны быть искоренены. Многие последователи Хомейни стали называть его «имамом», что ставило его в один ряд с шиитским пантеоном. Ходили слухи, что сам Хомейни напрямую общался со Скрытым Имамом и что его руководство революцией, таким образом, утверждает это движение как выражение и реализацию Божьей воли. Те, кто выступал против революции, были не просто политическими соперниками, а «вероотступниками», с которыми «нужно было поступить в соответствии с религиозным кодексом греха».

Хотя большинство других Великих аятолл выступили против шахского режима и поддержали революционное движение, они так и не приняли богословские новации Хомейни как правильную или даже правдоподобную интерпретацию шиитской веры. Хотя их оговорки редко предавались огласке, они не одобряли его теорию клерикального лидерства, его очевидное неприятие коллегиальных консультаций между коллегами по шиитской иерархии и, пожалуй, больше всего — его настойчивое требование непосредственного участия духовенства в осуществлении политической власти. Наиболее сильная критика исходила от аятоллы Шариатмадари, чьи многочисленные азербайджаноязычные последователи доминировали в большей части северо-западного региона Ирана. По поводу участия духовенства в политике Шариатмадари сказал: «В исламе нет положения о том, что улама должен непременно вмешиваться в государственные дела». Такое вмешательство оправдано только в том случае, если парламент может принять закон, нарушающий шариат, или если ни один светский лидер не может поддержать общественный порядок. В противном случае улама не должен «вовлекать себя в политику… Мы [духовенство] должны просто советовать правительству, когда то, что оно делает, противоречит исламу… Обязанность правительства — управлять. Не должно быть прямого вмешательства со стороны духовных лидеров». Шариатмадари лишь тщательно изложил традиционное шиитское учение, которое на практике ограничивало формы, в которых другие ведущие шиитские аятоллы могли открыто выражать и иным образом реализовывать свое несогласие. Таким образом, приход Хомейни в политику вызвал незначительную политическую оппозицию со стороны консервативного духовенства, хотя оно отвергало его доктринальные новации и четко понимало его политические намерения.

Еще труднее понять, как тепло приняли Хомейни светские демократы и левые радикалы. Как отмечает Амузегар, «политика и философия Хомейни были открытой книгой для всех, кто желал их знать… Но, подобно гитлеровской «Майн Кампф»… генеральный план аятоллы для Ирана был либо неправильно понят, либо не понят». В итоге Хомейни просто «сделал именно то, что всегда хотел сделать». В летние месяцы 1978 г. иранцы из среднего класса, воспринявшие западные представления о демократии и политических дебатах, с эйфорией праздновали, когда массовые демонстрации, очевидно, заставили режим приступить к самоподдерживающейся, по их мнению, либерализации национальной политики. Они серьезно ошиблись в оценке ситуации, по крайней мере, по четырем направлениям: (1) они полагали, что массы, участвовавшие в демонстрациях, разделяют их политические ценности; (2) они предполагали, что аятолла Хомейни будет соблюдать традиционную шиитскую ориентацию на политику и вернется к спокойной религиозной жизни, как только кризис закончится; (3) они ожидали, что шах пойдет на реформы, которые позволят ему сохранить монархию с резко ограниченными полномочиями; и (4) если шаху не удастся либерализовать режим, они ожидали, что последующая революция отведёт социал-демократам главную роль в формировании нового государства. В каждом из этих вопросов они сильно и категорически ошибались.

Революция и создание государства — это часто, если не всегда, очень разные вещи. Революция должна собрать широкую коалицию, которая либо терпит, либо поддерживает свержение существующего режима. В иранском случае эта коалиция держалась на личной неприязни к шаху и его силовым структурам. Поскольку режим опирался на очень узкую социальную базу, состоявшую в основном из королевской семьи, высокопоставленных государственных чиновников и их приближенных, а также военных, то, когда революционное движение начало демонстрировать свою силу на улицах, поддержка шаха со стороны населения была весьма незначительной. Но улицы были обманчивы, поскольку на них проявлялась лишь страстная и широкая ненависть к режиму.

Одной из наиболее эффективных тактик повстанцев было планирование массовых демонстраций таким образом, чтобы они совпадали с траурными мероприятиями по погибшим.

Согласно шиитской традиции, траурные годовщины отмечались с интервалом в сорок дней после смерти. Поскольку все знали, когда кто-то был убит на предыдущей демонстрации, этот интервал, а значит, и следующий повод для демонстрации были общеизвестны и не требовали особых формальностей. Кроме того, как набожные, так и светские элементы революционной коалиции могли проводить демонстрации под прикрытием религиозных обрядов, что позволяло эффективно сочетать их соответствующие обязательства. Наконец, режим не мог подавить погребальные ритуалы, не рискуя вызвать массовую реакцию среди тех, кого можно было мобилизовать только явным нарушением исламской практики. В итоге получилась великолепная тактика, которая и объединила движение, и перехитрила режим, но в остальном была лишена реального смысла и содержания.

Как волеизъявление народа демонстрации опираются на простые лозунги как мобилизующую тему и наглядную демонстрацию настроений. Как следствие, они не давали четкого представления о том, какое государство хотели бы построить массы после победы революции. Это было преимуществом, поскольку каждый элемент революционной коалиции мог сплотиться вокруг лозунгов, провозглашающих «свободу и социальную справедливость» как принципы, которые нарушил шах. И почти каждая группа в коалиции принимала религиозные образы как способ общения с руководимыми ими массами. В результате приевшиеся идеологические темы, демонстрируемые на улицах, почти все члены революционной коалиции могли интерпретировать так, чтобы это отвечало их собственным целям. Однако, несмотря на общую оппозицию шаху, внутри коалиции не было согласия по поводу создания нового революционного государства. Для многих членов коалиции это открытие впоследствии стало неприятным сюрпризом.

Во время революционного кризиса 1978 и начала 1979 гг. Хомейни прикрывал свои цели публичной риторикой, которая успокаивала более светские и левые элементы коалиции. Отвечая в сентябре 1978 г. на вопрос о том, что будет включать в себя создание исламского правительства, Хомейни категорически отрицал, что «религиозные лидеры должны сами управлять делами правительства», поскольку они должны лишь «вести людей за собой, выполняя их исламские требования». Что касается возможности его участия в работе нового правительства, то Хомейни заявил, что «ни мой возраст, ни мое желание, ни мое [религиознее] положение позволяет это». Его роль и роль уламы будет ограничена «руководством и консультированием», чтобы «не было никаких отклонений и люди не подвергались угнетению». Хомейни даже зашел так далеко, что заявил, что при исламском правительстве женщины будут свободны в выборе «своей профессии, занятий и судьбы». Примерно в то же время Хомейни заявил корреспонденту французской газеты: «Мы выступаем за режим полной свободы. Будущий режим Ирана должен быть режимом свободы. Единственными его ограничениями будут, как и в любом другом государстве, общие интересы общества, а также соображения достоинства».

Пытаясь снять опасения, что духовенство намерено взять власть в свои руки, Хомейни провел различие между рутинной, технической политикой правительства и той, которая затрагивает ислам как духовную общину.

Есть некоторые вопросы, которые относятся к сфере исполнительной власти, например, градостроительство и регулирование дорожного движения. Они не относятся к [Священному] праву, и ниже достоинства ислама заниматься ими; они не относятся к основным законам. В исламе нет места для учреждения основных законов, и если будет учреждено собрание, то это будет не законодательное собрание в этом смысле, а собрание для надзора за правительством. Оно будет обсуждать [и определять] исполнительные вопросы, о которых я говорил, а не основные законы [которые уже установлены исламом].

В данном случае Хомейни выступал в разгар революционного кризиса, когда он пытался собрать разношерстную коалицию, которая заставила бы правительство разрешить ему вернуться в Иран.

Амузегар описывает революционную стратегию Хомейни как «четырехкомпонентную»: (1) демонизация шаха как враждебного исламу и морально связанного с американскими и израильскими интересами; (2) возбуждение религиозных и коммунитарных настроений в армии, чтобы войска в конечном счете стали незаменимой опорой шахского режима; (3) мобилизация верующих на забастовки и бойкот государственных учреждений с целью парализовать работу правительства; (4) маскировка планов создания исламского правительства за банальной риторикой, подчеркивающей смирение и демократическую этику уламы. Эта стратегия оказалась успешной, поскольку с самого начала революционного кризиса Хомейни и другие лидеры фундаментализма были признаны наиболее неэквивалентными и радикальными противниками шахского режима.

К 1978 г. Хомейни создал подземную империю, опирающуюся на сеть мечетей в Иране, на подготовленных им священнослужителей, которые теперь проповедовали во многих из этих мечетей, на его последователей, которых эти священнослужители могли мобилизовать, и на религиозные налоги, которые эти последователи платили в его религиозные учреждения и операции. Используя эту личную империю, Хомейни мог общаться с большей частью иранского населения, не подвергаясь контролю со стороны ни шахского режима, ни тех членов революционной коалиции, которые впоследствии стали его политическими конкурентами.

Когда в январе 1978 г. разразился революционный кризис, наиболее яркими и заметными лидерами стали либеральные демократы, чьи требования нашли отклик у образованного среднего класса в крупных городских центрах, прежде всего в Тегеране. Еще до начала уличных демонстраций интеллигенция проявляла политическую активность, организуя кампании по сбору открытых писем и проводя публичные поэтические чтения, в которых реформаторская тематика занимала видное место. Хотя эта деятельность не рассматривалась режимом как угрожающая, она позволила утвердить либеральных демократов в качестве наиболее известных лидеров реформаторского движения внутри Ирана. Хомейни, напомним, все еще находился в изгнании. В какой-то мере известность либеральной интеллигенции сыграла на руку Хомейни, поскольку он хорошо «понимал игру цифр». Хотя иранский средний класс занимал видное место в экономике и доминировал в интеллектуальных и политических дискуссиях, он был гораздо меньше, чем низшие слои среднего класса». И именно относительное молчание низших слоев среднего класса заставило либеральных демократов думать, что именно они приведут движение за реформы к победе.

Ничто так не подчеркивало это заблуждение, как кульминационные уличные демонстрации в Тегеране 10–11 декабря 1978 года. 10 декабря модернист аятолла Талекани и лидер либерально-демократического Национального фронта Карим Санджаби прошли во главе почти миллионной колонны демонстрантов, которая за шесть часов прошла через центр Тегерана. На следующий день они вновь возглавили демонстрацию, но на этот раз число участников удвоилось и составило почти два миллиона человек. В обоих случаях Талекани и Санджаби убедительно возглавляли демонстрацию, состоящую в основном из сторонников Хомейни. Эти же демонстранты, следовавшие за Талекани и Санджаби по улицам Тегерана, впоследствии позволили Хомейни отвергнуть видение Талекани и Санджаби постшахского государства. Хотя они оседлали тигра, который, как они считали, был их собственного изготовления, он был создан Хомейни, и он им командовал.

Массовые демонстрации в Тегеране в декабре означали конец шахского режима. В конце месяца он назначил Шапура Бахтияра премьер-министром переходного правительства, а через две недели после этого королевская семья уехала из Ирана в Египет. 1 февраля Хомейни вернулся в Иран. Через десять дней правительство Бахтияра было заменено правительством, назначенным Хомейни. Революция была завершена, но ее основание было еще впереди.

С точки зрения Хомейни, было три события, которые в совокупности составили основание Исламской Республики Иран. Каждое из них, взятое в отдельности, Хомейни мог бы счесть достаточным для того, чтобы формально соединить суверенитет, волю народа и трансцендентную цель в рамках нового государства. Однако факты на местах в конечном итоге вынудили Хомейни создать свою республику достаточно традиционным способом. Первым событием, которое могло бы послужить основанием для создания нового государства, стали массовые демонстрации, свергнувшие шаха. Здесь Хомейни мог бы сослаться на огромный митинг в Тегеране 11 декабря 1978 г., где около двух миллионов человек одобрили «хартию из семнадцати пунктов», требовавшую отмены монархии, признания Хомейни лидером и создания исламского правительства. Мишель Фуко, находившийся в это время в Тегеране, расценил это выступление как очень редкое, но тем не менее безошибочное проявление народной воли в «реальном мире».

К числу особенностей этого революционного события можно отнести то, что в нем проявилась — а это было свойственно немногим народам в истории — абсолютно коллективная воля. Коллективная воля — это политический миф, с помощью которого юристы и политические философы пытаются анализировать или оправдывать институты и т. д. Это теоретический инструмент: никто никогда не видел «коллективной воли», и лично я думал, что коллективная воля — это как Бог, как душа, то, с чем человек никогда не столкнется. Не знаю, согласны ли вы со мной, но мы встретили в Тегеране и во всем Иране коллективную волю народа. Что ж, надо отдать должное, такое случается не каждый день.

Однако Фуко также отмечал, что «у этой коллективной воли был один объект, одна цель и только одна — уход шаха». С этой точки зрения массовые демонстрации, происходившие до свержения шаха, были слишком тесно связаны с революцией, чтобы представлять собой основание.

Внутри революционной коалиции существовали кардинально разные трактовки того, какое государство демонстранты хотели получить на смену шаху, и каждая из этих трактовок, можно сказать, способствовала успеху революции.

Чтобы поставить точку в этих противоречивых толкованиях, Хомейни призвал провести общенациональный референдум по вопросу создания нового иранского государства. Помимо вопроса о том, можно ли успешно провести референдум по созданию нового государства, необходимо было решить два важных вопроса. Первый вопрос касался названия нового государства, второй — будет ли гражданам предложена альтернатива выбора. Первый вопрос Хомейни решил, выступая 1 марта 1978 г. перед огромной толпой в Куме. «Народ хочет, — сказал он, — исламской республики: не просто республики, не демократической республики, не демократической исламской республики. Не используйте этот термин — «демократическая». Это западный стиль». Подразумевая, что демократии не может быть места в правильно построенной исламской республике, Хомейни также сказал: «Демократия — это другое слово, означающее узурпацию Божьей власти править». Позже, призывая людей поддержать референдум, Хомейни вновь отстаивал выбранное им название: «Не «республика Иран», не «демократическая республика Иран», не «демократическая исламская республика Иран», а просто «Исламская Республика Иран». К тому времени «демократический» стал несколько опасным кодовым словом для либеральных элементов в революционной коалиции. С одной стороны, приставка «демократический», казалось бы, открывала простор для политических дискуссий и возможностей в процессе строительства нового государства. С другой стороны, как отмечал Хомейни, «демократический» ассоциировался с западными импульсами и доктринами, которые были анафемой для фундаменталистского духовенства.

Вопрос о том, следует ли предлагать народу альтернативы на этом референдуме, решался примерно так же. Консервативный аятолла Шариатмадари и многие другие настаивали на том, что иранский народ должен иметь на выбор несколько политических систем. Другие группы, придерживавшиеся более светских или марксистских взглядов, такие как Демократический национальный фронт, Федаи Хальк и Моджахеддин-и-Хальк, считали, что избирателям следует предложить проголосовать за конституцию после ее разработки, чтобы они могли лучше понять, какое правительство они одобряют. Эти требования были отклонены, и в бюллетене для голосования был просто задан вопрос: «Что вы предпочитаете: исламскую республику или монархию?». Опасаясь, что предстоящее одобрение исламской республики приведет к их дальнейшей маргинализации, Демократический национальный фронт, Национальный фронт, Федаи Хальк и курдские сепаратистские партии бойкотировали референдум. Поскольку голосование за монархию означало бы голосование за шахский (ныне не существующий) режим, более 98 % всех проголосовавших выбрали исламскую республику.

Хомейни, вероятно, рассматривал этот референдум как целесообразную тактику, которая несколько расходилась с его собственными политическими убеждениями. Последние, возможно, лучше всего были сформулированы в его выступлении 1963 г. против предложенного шахом референдума по «белой революции», в котором он заявил, что «референдум или национальное одобрение не имеют силы в исламе… и избиратели должны обладать достаточными знаниями, чтобы понимать, за что они голосуют. Следовательно, значительное большинство [иранцев] не имеет права голосовать [за референдум]». Верующие никогда не будут знать достаточно, чтобы решить, может ли то или иное политическое решение нарушать исламский закон. Это была задача духовенства. Референдум по вопросу о том, должен ли Иран стать «исламской республикой», обошел эту проблему только потому, что в бюллетене выбор был сделан таким образом, что избиратели в подавляющем большинстве случаев поддержали бы клерикальное правление.

Если бы фундаменталистскому духовенству удалось навязать свое видение того, какой должна быть «исламская республика», этот референдум мог бы стать окончательным. Но этого не произошло по нескольким причинам. Во-первых, фундаменталистский проект государственного устройства предусматривал главенствующую роль клерикального «лидера» верующих, а против этого принципа выступали практически все великие аятоллы, кроме Хомейни. Кроме того, клерикальные институты в шиитской традиции представляли собой довольно слабую модель для управления сложным индустриальным обществом. Отсутствие хорошей модели было, пожалуй, наиболее проблематичным, когда необходимо было провести различие между рутинной, технической политикой, которую могли бы проводить специализированные бюрократические структуры, и теми вопросами, которые духовенство должно было решать, поскольку они затрагивали и, следовательно, могли нарушать исламский закон. Поскольку граница между ними не всегда была очевидна, определение и контроль разграничения между ними требовали институтов более сложных и предсказуемых, чем харизматическая организация богословской семинарии.

Наконец, и это, пожалуй, самое главное, сам Хомейни не имел четкого представления о том, какое государство он хотел бы создать. Пока он оставался далеко и надолго доминирующим политическим влиянием в Иране, он, по-видимому, был склонен «разгребать проблемы», разрабатывая концепцию того, какой должна быть Исламская Республика. Во многих отношениях это затирание было реактивным, поскольку он просто создавал временные политические механизмы, чтобы отвергнуть институты и политику, предложенные его политическими оппонентами. Однако в какой-то момент это произошло.

Постепенный и несколько бессистемный процесс должен быть рационализирован, чтобы создать основу для стабильного политического порядка.

В начале июня Хомейни отметил шестнадцатую годовщину восстания против шаха в 1963 г., выступив с речью, в которой предостерег интеллигенцию от противодействия клерикальному правлению:

К середине июля Временное революционное правительство разработало проект новой конституции, которая по своим основным положениям не отличалась оригинальностью. Несмотря на ликвидацию монархии, она была удивительно похожа на прежнюю конституцию 1906 г., которую оба шаха за время своего правления практически превратили в мертвую букву. Проект предусматривал сильную президентскую власть, парламент и Совет стражей, который должен был следить за тем, чтобы все законы соответствовали исламскому праву. Только пять из двенадцати членов этого совета должны были быть представителями духовенства. Остальные семь, т. е. большинство, должны были быть мирянами. При всем желании это был бы удивительно мягкий вариант того, что можно было бы считать возможным под рубрикой «исламская республика». Тем не менее, многие из тех же групп, которые критиковали референдум, теперь выступили против проекта. Другие, такие как аятолла Шариатмадари, Национальный фронт и Движение за свободу, поддержали его. Со своей стороны, Хомейни потребовал лишь изменить проект таким образом, чтобы женщины не имели права занимать должности судей и президента. В остальном он одобрил проект и рекомендовал вынести его на всенародное голосование без изменений.

Саид назвал проект «недостаточно исламским и светским» и, таким образом, «не оправдавшим ожиданий как светских, так и религиозных фракций». Поскольку предложенная конституция вызвала протест с обеих сторон, Хомейни выработал компромиссное решение, согласно которому для пересмотра основных положений будет избрана Ассамблея экспертов. Это отвечало требованиям светских партий, поскольку они рассчитывали, что им удастся либерализовать ограничения, содержащиеся в документе в отношении прав человека, гарантий социального обеспечения и демократического участия. Исламские радикалы, напротив, хотели сдвинуть рамки в гораздо более теократическом направлении. Поскольку выборы в Ассамблею экспертов были назначены на 3 августа, а светские партии уже были в ней, Хомейни мобилизовал духовенство, настаивая на том, что пересмотр проекта конституции является и их прерогативой, и их обязанностью.

Значительно превосходящие по численности и раздробленные ряды светских партий оказались не по зубам уламе Хомейни.

Ассамблея экспертов во многом была эквивалентна тому, что в более светских условиях называется «учредительным собранием». Она состояла из семидесяти трех членов, избранных от избирательных округов по всей стране, и на нее была возложена «высокая политика» разработки основного закона. Как оказалось, fifty-five из этих семидесяти трех членов принадлежали к духовенству. Хотя собрание приняло правила, согласно которым для утверждения каждого положения новой конституции требовалось большинство в две трети голосов, у духовенства было мало возможностей с доминированием в законодательном процессе. Единственные проблемы возникали при координации действий фундаменталистов, которые не были обучены искусству совещательной политики. Однако, как выяснилось, некоторые из бывших учеников Хомейни оказались на удивление искусными в обычных светских парламентских искусствах.

Ассамблея экспертов начала свою работу 19 августа и завершила 15 ноября 1979 года. За эти три месяца съезд провел около 560 часов официальных заседаний. По заданию Ассамблеи экспертов первоначальный проект конституции должен был быть «рассмотрен» в течение тридцати дней с внесением тех исправлений и изменений, которые, по ее мнению, улучшат документ. Однако, собравшись на заседание, ассамблея, по сути, начала работу с нуля, проигнорировав установленный срок обсуждения. По окончании работы члены ассамблеи подготовили практически новый документ. Этот документ открывался длинным дискуссионным введением, в котором в основном излагалась история революции, а затем в 175 отдельных статьях излагались конституционные основы новой Исламской Республики.

Хотя во введении упоминается референдум, на котором «иранский народ объявил о своем окончательном решении» создать «Исламскую республику», большая часть текста повествует о других способах проявления народной воли в ходе революции:

Часто встречающиеся матери с грудными детьми на руках, бегущие к месту боя, и стволы пулеметов свидетельствовали о важнейшей и решающей роли этого важнейшего слоя общества в борьбе.

Спустя чуть более года непрерывной и упорной борьбы этот саженец революции, политый кровью 60 тыс. мучеников и 100 тыс. раненых и искалеченных, не говоря уже о миллиардном материальном ущербе, принес плоды под громкие крики «Независимость! Свобода! Исламское правительство!».

В ходе своего революционного развития наш народ очистился от пыли и нечистот, накопившихся за годы тиранического режима, очистился от чуждых идеологических влияний, вернувшись к интеллектуальным позициям и аутентичному мировоззрению ислама. Теперь она намерена создать идеальное и образцовое общество на основе исламских критериев…

[Конституция создает необходимую основу для продолжения революции внутри страны и за рубежом. В частности, в развитии внешних связей Революция будет стремиться совместно с другими исламскими и народными движениями подготовить почву для формирования единого мирового сообщества в соответствии с кораническим стихом «Этот ваш народ — единый народ, и Я — ваш Господь, поклоняйтесь Мне» (21:92), а также обеспечить продолжение борьбы за освобождение всех обездоленных и угнетенных народов мира.

Далее в первой статье объявляется: «Формой правления Ирана является Исламская Республика, получившая афармативное голосование иранского народа на основе его давней веры в кораническое правление истины и справедливости после победоносной исламской революции под руководством выдающегося марджа'-е таклида, аятоллы аль-Узма Имама Хомейни». В статье 2 изложена идеологическая основа Исламской Республики, характеризующая ее как

Таким образом, во Введении и первых двух статьях мартовский референдум явно, но косвенно ассоциируется с созданием Исламской Республики.

Поскольку исламская республика призвана реализовывать Божьи заповеди и поскольку эти заповеди открыты Богом только тем духовным лицам, которые проявляют качества учености и благочестия, только эти духовные лица могут управлять исламским обществом. В качестве правителей эти духовные лица должны были отвечать за толкование исламского закона и традиции Пророка и руководствоваться ими. Эти толкования определяли бы суть государственной политики не как политическая прерогатива, связанная с правлением, а как логические выводы из Священного Писания и традиции. Таким образом, иранский народ передал государственный суверенитет духовенству, которое, в свою очередь, посвятило себя толкованию и исполнению велений Бога. Эти решения были необратимы в первую очередь потому, что иранский народ не обладал научными знаниями и доктринальной подготовкой, необходимыми для определения и исполнения Божьих заповедей. Но, что еще более важно, отмена этих решений была просто немыслима, поскольку ни один народ, встав на путь праведности (например, создания и очищения справедливого исламского общества), никогда сознательно не решит свернуть с этого пути. Однако они могут невольно совершить ошибку. И роль духовенства заключалась в том, чтобы эти ошибки были либо пресечены (как еретические возможности), либо исправлены (как неверное понимание Божьего повеления). Что касается духовенства, то точно так же невозможно было представить себе, чтобы клирики, обладающие глубоким знанием исламского права и возвышенным благочестием, когда-либо вводили народ в заблуждение. Более того, после установления новой республики даже мысль о том, что священнослужители могут опозорить себя, нарушив свои божественные обязанности, считалась ересью.

Остальные 173 статьи посвящены деталям институционального воплощения в государственной политике Божьих заповедей, раскрытых в исламском праве и науке. Здесь интерес представляют три основные области, связанные с созданием недемократического государства: власть верховного лидера, взаимоотношения верховного лидера с чином и родом исламского духовенства и взаимоотношения их обоих с иранским народом. Как мы увидим, в некоторых из этих договоренностей есть очевидные противоречия, но они не кажутся такими уж непоследовательными, как предполагают некоторые.

Хотя мы еще вернемся к вопросу о том, как большинство народа признает и принимает лидера, Ассамблея экспертов не оставила сомнений в том, что этот вопрос уже был решен на момент разработки конституции:

Всеобщим голосованием иранский народ уже признал Хомейни верховным лидером. Фактически и его признание, и отведенная ему роль появились раньше конституции, поскольку были органически обусловлены отношениями между исламским сообществом и его Богом. По сути, конституция лишь закрепила Верховного лидера в аппарате Исламской Республики (в отличие от создания органа власти и наделения прерогативами того, кто его занимал).

Власть Верховного лидера настолько обширна, что кто бы ни занимал этот пост, он ограничен только идеологическими ограничениями шиитской традиции. Например, он назначает почти все высшие должности в судебной системе; осуществляет практически полное командование вооруженными силами (включая право объявлять войну); утверждает кандидатов на пост президента, а после избрания кандидата утверждает его избрание; увольняет президента в случае неудовлетворительной работы; выбирает членов Совета стражей (половину из двенадцати членов напрямую, а остальных — косвенно, через процесс, в котором Верховный лидер играет важную роль). Совет стражей, в свою очередь, регулирует проведение выборов в Меджлис (иранский парламент), утверждает кандидатов, которые могут быть выдвинуты на выборы в Меджлис, а также утверждает (или отклоняет) законы, принятые Меджлисом. Некоторые из этих полномочий разделены с другими назначаемыми органами, но их членов назначает сам Верховный лидер. По сути, большая часть государственного аппарата подвластна Верховному лидеру, если он решит влиять на его решения. Учитывая его роль как представителя Сокровенного Имама на земле, идеологических оснований для ограничения полномочий Верховного лидера практически нет. Это касается и срока его полномочий: Верховный лидер служит до конца своей естественной жизни.

Отношения Верховного лидера с другими духовными лицами можно разделить на три направления: отношения с другими Великими аятоллами и аятоллами вне правительства; отношения с теми духовными лицами, которые занимают важнейшие посты в правительстве; отношения с теми духовными лицами, которые выбирают нового Верховного лидера. Отношения Верховного лидера с высокопоставленным духовенством, не входящим в правительство, конституция оставляет более или менее нетронутыми. Согласно шиитским традициям и обычаям, Верховный лидер может быть первым среди равных вне правительства, но может и не быть. Клерикальная иерархия полицефальна, и каждый Великий аятолла в значительной степени независим и автономен от других. Несмотря на то, что конституция формирует политическую практику, которая влияет на организацию и деятельность шиитского духовенства вне правительства, она не допускает формального вмешательства государства в отбор лидеров духовенства, работу богословских школ, штата мечетей, научные труды и постановления, выносимые священнослужителями. Хотя было бы слишком упрощенно говорить о том, что духовенство вселилось в правительство, но не наоборот. Верховный лидер обладает не большей властью над клерикальным сообществом за пределами правительства, чем престиж, заработанный им благодаря учености и благочестию.

Совсем иная ситуация складывается в отношениях Верховного лидера с духовенством, получающим должности в правительстве. Многие из этих должностей зарезервированы за священнослужителями, и каждый пост может быть занят священнослужителем. Практически все эти назначения производятся Верховным лидером прямо или косвенно (через назначаемые им органы). Поскольку Совет стражей определяет, кто может быть избран в Меджлис, Верховный лидер может не допустить клирика и туда. Во всех этих отношениях в Исламской Республике существует очень жесткая иерархия духовенства, которая существенно отличается от структуры традиционного клерикального сообщества вне правительства. Верховный лидер может навязывать ортодоксию в правительстве, которая была бы недоступна ему в остальном обществе.

Поскольку Верховный лидер смертен, конституция предусматривает выбор его замены. Не будет никаких сложностей, если, как в случае с Хомейни, иранский народ определит преемника путем аккламации. Однако если этого не произойдет

Эти «эксперты» должны быть представителями духовенства. Только те, чьи кандидатуры одобрены Советом стражей и Верховным лидером, могут быть выбраны «народом» на выборах. В этом и других отношениях народное волеизъявление сильно ограничено. После своего формирования Ассамблея экспертов (она носит то же название, что и конституционный съезд) может изменить порядок отбора «экспертов». Таким образом, если Верховный лидер еще жив, то он будет играть очень большую и, возможно, определяющую роль в выборе своего преемника. Но сам преемник не в состоянии повлиять на его выбор. Роль народа, в соответствии с идеологическим обоснованием клерикального правления, во многом сводится к тому, что он готов делегировать выбор нового Верховного лидера «экспертам», которые лучше понимают исламское право и находятся в более выгодном положении.

Однако, если ни один человек не подходит для работы в одиночку, «эксперты» могут выбрать несколько священнослужителей для совместной работы в качестве «Руководящего совета».

Выборы «экспертов» для выбора нового Верховного лидера — один из нескольких случаев, когда конституция предусматривает всенародные выборы. Все они подробно описаны в статье 6:

Однако правомочность кандидатов настолько жестко контролируется либо Верховным лидером, либо органами, в которых доминируют его назначенцы, что «общественное мнение» может быть выражено только в достаточно узком диапазоне альтернатив. В этом диапазоне может происходить и происходит острая политическая конкуренция, но конституция очищает волю народа, ограничивая диапазон альтернатив до начала этой конкуренции. После такой очистки воля народа может быть адекватно и продуктивно выражена.

Учитывая, что конституция придает большое значение созданию ситуации, в которой иранский народ может согласиться (путем выборов или референдумов) с правлением духовенства, возникает резонный вопрос, почему конституция вообще предусматривает какие-либо выборы. Как отмечается во введении, иранский народ в «окончательном и твердом решении» одобрил создание Исламской Республики и в этом акте потребовал, чтобы им управляли на основании Божьих заповедей, божественно открытых духовенству. При таком толковании Исламская Республика, по-видимому, не имела места для выборов в какой бы то ни было форме. Частично ответ, вероятно, кроется в попытке Ассамблеи экспертов умиротворить более либеральные элементы в революционной коалиции, хотя к этому моменту они уже были настолько маргинализированы, что практически не имели значения. Отчасти ответ может заключаться и в представлении Исламской Республики в мире в целом, где народное согласие интерпретировалось бы иначе (например, как более или менее регулярно выражаемое в отличие от «одноразового» наделения духовенства полномочиями в результате выборов). Но главная причина кроется в природе шиитского ислама, в котором народное мнение традиционно играет большую роль в определении иерархии духовенства. К этому вопросу мы вернемся позже.

Однако прежде всего следует остановиться на некоторых вопросах, которые, как представляется, не соответствуют предполагаемой цели создания исламской республики. Шиитский ислам, как и большинство религий, признает политические границы государств в качестве искусственных, хотя и неизбежных рубежей, разделяющих верующих. Статья 10 Конституции наглядно подтверждает эту точку зрения применительно к фундаменталистскому проекту экспорта религиозной революции.

Статья 12 гласит, что «основной религией Ирана является ислам», но затем сразу же ограничивает это определение «школой вероучения джефари» и уточняет, что «этот принцип остается неизменным». Хотя это и неудивительно, учитывая основу создания правительства, это несколько противоречит цели «слияния и объединения всех мусульманских народов». В этой же статье конституции говорится, что другие «исламские школы… пользуются полным уважением, а их последователи могут действовать в соответствии со своей собственной юриспруденцией» и иметь собственные школы. Однако полной автономией как религиозные общины они пользуются только там, где они «составляют большинство» местного населения. Еще более нелепо выглядит ситуация, когда «зороастрийцы, иудеи и христиане Ирана» отнесены к «признанным меньшинствам» и, кроме того, им гарантировано представительство в Меджлисе.

Предположительно, к зороастрийцам относятся терпимо, поскольку это древняя вера, исповедуемая персами (ныне иранцами). Иудаизм и христианство — религии, имеющие отдаленное отношение к исламу и исповедуемые значительным числом иранцев. Кроме того, одним из основополагающих постулатов ислама издавна является веротерпимость. Таким образом, и политическая реальность, и религиозная доктрина могут объяснить эти исключения. Возникает несоответствие между акцентом в статье 10 на революционном экспорте шиизма-двухвекторного толка и признанием и инкорпорацией религиозного разнообразия в Иране. Зачем Ирану экспортировать шиизм-двухвекторный толка, если обращение в единую истинную веру не поощряется, по крайней мере, внутри страны? Что именно экспортируется иранским государством, чего не могли бы сделать религиозные миссионеры так же хорошо или даже более эффективно?

Проблема, по-видимому, заключается в характере очищения исламского общества, которое должна была осуществить революция. В основном это очищение заключалось в отказе от западных ценностей и культурного влияния и, таким образом, в очищении от чуждых элементов, проникших в традиционное иранское общество. С этой точки зрения религии, которые долгое время исповедовались меньшинством иранцев, могли быть терпимы, поскольку они не были западными по происхождению. Однако такое очищение от чужеродных элементов противоречило самоощущению революции, которая гордилась тем, что она «современная» и «набожная». И это стало главной причиной (наряду с более джихадистскими традициями) акцента на приверженности государства достижению «политического, экономического и культурного единства исламского мира».

Это посвящение также противоречит единственному пункту, в котором национализм явно дает о себе знать. В статье 115 изложены критерии, определяющие пригодность тех «религиозных и политических деятелей», которые могут занимать пост «Президента Республики»: «иранское происхождение; иранское гражданство; административные и управленческие способности; хороший послужной список; благонадежность; благочестие; убежденная вера в основополагающие принципы Исламской Республики Иран и в официальную школу мысли этой страны». Поскольку в статье 110 Конституции уже указано, что Совет стражей будет оценивать «пригодность кандидатов на пост президента» до того, как они будут допущены к выборам, и поскольку Верховный лидер на практике контролирует Совет стражей, большинство этих критериев могут показаться сверхважными, поскольку они не будут существенно ограничивать ни Совет стражей, ни Верховного лидера. Ни тот, ни другой не могут быть отменены в рамках иранского государства. Но два первых критерия — «иранское происхождение» и «иранская национальность» — не являются сверхважными, поскольку они представляют собой факты, почти всегда зафиксированные в официальных документах задолго до того, как люди могут стать кандидатами в президенты. Конституция не допускает к президентской деятельности ни тех, кто родился за пределами Ирана, ни тех, кто не является иранским гражданином, но при этом четко ограничивает возможности Совета стражей и Верховного лидера, поскольку они не имеют права утверждать кандидата, не имеющего иранского свидетельства о рождении или иранского гражданства.

На фоне остальной части конституции, особенно ее теократических элементов, эти ограничения выглядят несколько аномальными, по крайней мере, в двух отношениях. Во-первых, они признают ограничения на духовное просвещение Совета стражей и Верховного лидера, поскольку им не разрешается утверждать кандидата, который в других отношениях является благочестивым верующим в дварфийский шиизм (среди прочих качеств, перечисленных в статье). Но, что еще более важно, националистические критерии явно и добровольно устанавливают политическую границу внутри исламского сообщества. Другие части конституции, имеющие националистический подтекст, такие как создание национальной армии, можно объяснить следующим образом навязанные Ирану политической реальностью международной системы национальных государств. Но эта же политическая реальность не может оправдать националистические ограничения, накладываемые на право быть избранным в президенты.

На референдуме, состоявшемся 2–3 декабря 1979 г., иранскому народу было предложено одобрить конституцию. За принятие конституции высказалось более 99 % из 15 785 956 избирателей. Хотя значительное большинство в любом случае одобрило бы конституцию, перевес был увеличен в результате захвата посольства США в Тегеране «Студентами, следующими линии имама» 4 ноября. Последовавший за этим кризис с заложниками привел к падению временного революционного правительства Мехди Базаргана, ставшего по умолчанию относительно либеральной фигурой из-за продолжавшейся маргинализации светских и левых элементов в первоначальной революционной коалиции. Таким образом, его падение позволило фундаменталистам еще больше укрепить контроль над государственными институтами. Кроме того, захват посольства вызвал рост националистических настроений, которые сплотились вокруг Хомейни и фундаменталистов как единственных лидеров, способных противостоять США и тем самым защитить революцию от иностранного вмешательства.

Фундаменталисты начали укреплять свой контроль над революцией еще до ратификации конституции. Летом 1979 г. они либо закрыли оппозиционные газеты, либо захватили их.

Фундаменталисты уже контролировали радио- и телесети, поскольку до революции они регулировались государством и попали в руки фундаменталистов в качестве «военных трофеев». В рамках этого первого этапа консолидации революционного режима они вместе с марксистскими левыми вытеснили либеральных демократов из своей политической коалиции. Многие из сторонников Национального фронта и Национального демократического фронта были образованными профессионалами среднего класса, и теперь они сотнями тысяч эмигрировали из Ирана. Их отток помог фундаменталистам подавить требования демократического участия. После того как либеральные демократы были вычищены, фундаменталисты обратили свое внимание на марксистских левых и вытеснили их из коалиции. Так, 16 августа Хомейни предупредил народ: «Пусть никто не надеется, что коррумпированные и американские или неамериканские левые смогут вновь появиться в этой стране… Мы дали им время и обращались с ними мягко, надеясь, что они прекратят свои дьявольские действия… Мы можем, когда захотим, через несколько часов бросить их на помойку смерти».

20 июля 1980 г. «Моджахеддин-и-Хальк» выступил с заявлением, в котором обвинил в расколе религиозные притязания Хомейни. «Господин Хомейни настолько убежден в своей божественности, что любую оппозицию себе он рассматривает как оппозицию Богу, исламу и Священному Корану… Хотя он думает, что замещает двенадцатого имама, мы никогда не принимали его в этой роли». К этому времени левые партизаны вернулись в подполье и начали убивать лидеров фундаменталистов. Однако Хомейни счел полезной ориентированную на Москву коммунистическую партию «Туде», которая продолжала трактовать революцию как «антиимпериалистическую мелкобуржуазную… предтечу социалистической революции» и тем самым поддерживала фундаменталистский проект. Последний этап консолидации был связан с замалчиванием консервативного духовенства, выступавшего против Хомейни. К этому моменту единственной реальной угрозой стал аятолла Шариатмадари. Мусульманская народно-республиканская партия Шариатмадари была подавлена, на его резиденцию было совершено покушение, а последователи Хомейни лишили его статуса Великого аятоллы в наказание за тайное сотрудничество с шахом во время революции.

Одним из последних убежищ политического инакомыслия были университеты, но и они пали в первые месяцы 1980 г., когда были насильственно захвачены последователями Хомейни в ходе иранской «культурной революции». Преподаватели и студенты были изгнаны (некоторые из них убиты), а университеты закрыты. Отметив, что светской науке нет места в Исламской Республике, Хомейни заключил: «Если мы внимательно изучим все университеты мира, то увидим, что все беды, постигшие человечество, имеют свои корни в университете».

Вскоре после возвращения Хомейни в Иран фундаменталисты приступили к систематическим казням своих противников. Первые казни были совершены на крыше здания, в котором Хомейни проводил суд. Приговоры были вынесены быстро, поскольку Хомейни решил, что публичные судебные процессы, защитники и судебные процедуры не должны стоять на пути воли народа. Настаивание на таких процедурах перед казнью заключенных избавило нас от «западной болезни», поскольку «преступников не надо судить, их надо убивать». К лету 1981 г. казни стали обычным делом.

Значительная часть политических репрессий, способствовавших укреплению революционного режима, осуществлялась Партией Аллаха («Хезболла») — слабо структурированной организацией, находящейся под непосредственным контролем фундаменталистов. В брошюре, выпущенной одним из правительственных министерств, типичный «хезболлахи» описывается следующим образом

Никто не знает, сколько людей погибло во время иранской революции. Для периода с января 1978 г. по февраль 1979 г. оценки варьируются от нескольких тысяч до 40 000 человек. И еще тысячи погибли в уличных боях и казнях после свержения шаха.

Многие из тех, кто боролся за революцию, погибли за принципы и идеи, которые не вошли в основание Исламской Республики. Более того, многие из них погибли от рук самой Исламской Республики. Их гибель подчеркивает необходимое различие между революциями и основаниями. Революции обычно ориентированы на прошлое; в данном случае объединяющим элементом революционной коалиции была почти одурманивающая ненависть к шаху и построенному им режиму. Когда шаха не стало, эта ненависть оказалась малопригодной в качестве основы для создания нового государства.

Будучи практически общепризнанным лидером революции, аятолла Хомейни находился в наилучшем положении для формирования ее основ, и, по мнению большинства аналитиков и ученых, он максимально использовал предоставленную ему возможность. Хотя в некоторых моментах он проявил нерешительность, недооценив силы фундаменталистов, он не допустил серьезных ошибок, когда сначала противостоял шаху, затем балансировал и маневрировал против нескольких элементов революционной коалиции и, наконец, пошел против своих оппонентов из числа консервативного духовенства. Его оппоненты, напротив, допустили множество ошибок, большинство из которых проистекало из серьезного недопонимания конечных целей Хомейни и силы политических ресурсов, которыми он располагал. Теда Скочпол называет иранскую революцию «социальной революцией», в ходе которой происходит «быстрая, базовая» трансформация «государственной и классовой» структуры страны и «ее господствующей идеологии… частично осуществляемая классовыми потрясениями снизу». Однако она также добавляет, что «системы идей и культурных представлений в формировании политических действий» сыграли чрезвычайно большую роль в иранской социальной революции. Поскольку социальные революции происходят снизу, массы часто имеют лишь смутное представление о том, какое государство они хотят создать на месте старого режима. Это смутное представление открывает возможности для революционного руководства, которое использует (а иногда и создает) момент победы, когда падает старый режим, а затем определяет, часто с помощью силы и насилия, какова будет политическая цель революции.

Основными оппонентами революционного руководства обычно являются либералы и демократические социалисты, которые хотели бы создать политический процесс, в котором Народная воля не навязывается обществу, а извлекается из него. Однако создание такого политического процесса, в котором народная воля была бы востребована, неизбежно замедляет или даже сводит на нет радикальный импульс, который в первую очередь порождает социальная революция. Осознавая этот факт, те революционные лидеры, которые готовы сделать гораздо более сильные и императивные предположения о том, что представляет собой народная воля, и выступить за создание сильных, централизованных государственных институтов как инструментов для реализации этой воли, в конечном итоге основывают новое революционное государство. Во многом эта интерпретация, как представляется, хорошо подходит к иранской революции.

Что не так хорошо видно, так это «идейное содержание» иранской основы, в частности, ее глубокое проникновение в исламскую теологию и формальное включение шиитского духовенства в государственное управление. В современных обществах церковь и государство почти всегда являются отдельными институтами, хотя обычно и пересекаются. Когда они совмещены, политическая система называется теократией, в которой в идеальном варианте «Бог признается непосредственным правителем, а Его законы принимаются в качестве правового кодекса общества, излагаются и исполняются святыми людьми как Его представителями.» Это, безусловно, соответствует концепции Хомейни об Исламской Республике, однако на практике эта концепция была подорвана, во-первых, отсутствием в шиитском исламе строгой клерикальной иерархии, а во-вторых, разногласиями внутри духовенства по поводу его отношения к государству.

С этой точки зрения «стержнем теократической составляющей конституции» стала гегемонистская власть Верховного лидера, имеющего якобы прямую связь с Богом через посредство Скрытого имама. Создание такого органа, а также мобилизация духовенства в качестве подчиненных Верховного лидера представляли собой «явную попытку церковного строительства», поскольку на практике возводили церковный институт в рамках самого государства. Независимо от того, назовем ли мы результат теократией или нет, социальная цель Исламской Республики — реализация воли Бога на земле через создание справедливого и чистого исламского общества. И эта социальная цель сильно отличается от более мирских целей большинства социальных революций, в которых революционные потрясения направлены на перестройку материалистического общественного устройства. В иранском случае социальная цель очищения общества (путем устранения чуждых, злых элементов) состоит в том, чтобы подготовить почву для наступления сверхъестественно диктуемого тысячелетия.

Как уже отмечалось, конституция Исламской Республики исходит из того, что иранский народ уже принял «окончательное и верное» решение о предоставлении духовенству и, в частности, Верховному лидеру права на правление. Это решение основывается на народных демонстрациях, свергнувших шаха, референдумах, определивших Исламскую Республику в качестве предпочтительной формы правления, выборах членов Ассамблеи экспертов, разработавших конституцию, и референдуме, на котором народ одобрил эту конституцию. Политическая теория, лежащая в основе концепции Исламской Республики, базируется на двух широких принципах: (1) народ желает создать и усовершенствовать идеальную исламскую общину на земле, готовясь к возвращению Сокровенного Имама; (2) народ понимает, что только духовенство может толковать и исполнять исламский закон и практику Пророка, через которые может быть реализована эта идеальная община. Поскольку Хомейни и последовавшие за ним фундаменталисты рассматривали исламский закон и практику Пророка как непогрешимое и исчерпывающее руководство по всем вопросам, связанным с построением идеальной исламской общины, не было необходимости в дальнейшем проявлении народной воли. Те вопросы, которые решало правительство и которые не имели отношения к построению и управлению идеальной исламской общиной, можно было смело доверить специалистам, которые бы грамотно и квалифицированно управляли материальной инфраструктурой страны (например, строили и обслуживали автострады, больницы, водопроводные системы). Те же вопросы, которые касаются духовно-нравственного здоровья общества, должны быть прерогативой духовенства.

Сам Хомейни обосновывал создание Исламской Республики как повторение «воли народа и предписаний ислама»:

Исламская республика, в которой суверенитет (право на управление) принадлежит только Богу, является наиболее популярной (в смысле согласия) формой правления, поскольку «свод исламских законов, содержащихся в Коране и Сунне (традиции Пророка), был принят мусульманами и признан ими достойным повиновения. Такое согласие и признание облегчает задачу правительства и делает его действительно принадлежащим народу». Таким образом, не существует никакой двусмысленности относительно того, чего хочет народ в виде законов, которые будут управлять обществом, поскольку они уже закреплены в исламском законе и традиции, которые народ ратифицировал в едином порыве при создании Исламской Республики.

Таким образом, в политической теории Хомейни не было места всенародно избранному законодательному собранию, поскольку такой орган мог внести ошибку в то, что в противном случае было бы клерикальным навязыванием Божьего замысла. Как писал Хомейни: «Поскольку исламское правление — это правление закона, знание закона необходимо для правителя, как это установлено традицией». Всенародно избранное законодательное собрание неизбежно внесло бы ошибку либо путем избрания непрофессиональных членов, не обладающих должным пониманием исламского права (и, соответственно, совершающих ошибки), либо путем возвышения духовных лиц с меньшими учеными достоинствами над их собратьями, которые благодаря более высокой подготовке и благочестию могли лучше руководить исламской общиной. Что касается последнего, то только духовенство могло правильно оценить ученость и благочестие своих коллег.

Однако в шиитском исламе общественное мнение играет важную роль в возвышении духовных лиц в шиитской иерархии. Как мы уже отмечали, в качестве одного из примеров, для того чтобы стать Великим аятоллой, священнослужитель должен привлечь в свои ряды верующих, готовых принять его духовное руководство в толковании исламского права и других религиозных вопросов. Затем эти верующие вносят свой вклад в содержание Великого аятоллы путем уплаты религиозных налогов. Эти средства позволяют их духовному лидеру создавать и содержать религиозные академии и другие учреждения, способствующие благополучию исламской общины. Однако ключевым моментом здесь является то, что верующие сами выбирают, за каким духовным лицом им следовать, и этот выбор не ограничен, если духовное лицо прошло длительное обучение у одного или нескольких аятолл и продемонстрировало превосходное понимание исламского права в своих собственных трудах.

Таким образом, существует, по крайней мере, аналогичная основа для признания воли народа в качестве фактора, влияющего на государственную политику после создания Исламской Республики. Если представить себе на минуту, что члены Меджлиса находятся в таком же отношении к народу, как аятолла к своим последователям (например, оба добровольно выбираются своими последователями в качестве лидера и представителя), то демократические выборы становятся лишь средством, с помощью которого эти последователи делают свой выбор. Аналогичным образом, диапазон альтернатив, из которых должны выбирать последователи, сильно ограничен. В случае с аятоллами те, кого верующие могут выбрать в качестве последователей, должны пройти годы (часто десятилетия) религиозной подготовки и обучения, в ходе которых их ученость, благочестие и личные качества контролируются коллективной клерикальной элитой, которая неформальными средствами определяет, подходят ли они в качестве возможного «источника подражания» для верующих. Процесс проверки кандидатов в депутаты Меджлиса гораздо короче, но, тем не менее, не менее строг. Этот процесс также включает в себя многие из тех характеристик, которые присущи священнослужителям, претендующим на роль религиозного лидера.

Конституция Ирана предусматривает лишь, что «квалификационные требования к избирателям и кандидатам, а также способ избрания [в Меджлис] определяются законом». Этот закон был установлен, в первую очередь, Верховным лидером (Хомейни), когда он возложил на министерство внутренних дел и революционный совет ответственность за определение того, кто может голосовать.

В 1984 г. Меджлис внес изменения в этот закон, возложив основную ответственность на Совет стражей, который к тому времени уже был создан и функционировал. (Поскольку Совет попечителей может отклонять законы, принятые Меджлисом, он неизбежно сыграл большую роль в создании нового закона о выборах). Согласно новым правилам, кандидаты должны продемонстрировать Совету стражей, что они обладают хорошим характером, преданно служат Исламской Республике и поддерживают принцип клерикального правления (в частности, роль и власть Верховного лидера). Кандидаты, не отвечающие этим критериям, отсеиваются Советом стражей. После проведения выборов большинство членов Меджлиса должно аккредитовать его избрание. После того как член Меджлиса аккредитован и приступил к исполнению своих обязанностей, он может быть исключен из Меджлиса за нарушение правил хорошего поведения. Помимо этих достаточно институционально оформленных методов проверки кандидатов и депутатов, имели место нападения и угрозы нападений со стороны вооруженных группировок, связанных с режимом, в частности, «Хезболлы», что отбило желание у некоторых избранных пытаться работать в Меджлисе.

Все государства ограничивают волю народа, ограничивая право голоса и устанавливая квалификационные требования, ограничивающие круг лиц, которые могут быть выдвинуты на выборы. Кроме того, большинство законодательных органов могут исключать членов или иным образом регулировать их членство. Все это является проявлением коллективной воли народа, поскольку определяет, кто признается принадлежащим к этому коллективу (т. е. кто имеет право голоса), какие кандидаты могут быть выбраны волей народа (т. е. кто может быть избран) и т. д. Являясь выразителями воли народа, они направляют политику в определенное русло. И демократические, и недемократические государства признают волю народа в качестве основного легитимационного обоснования суверенитета. Основное различие между этими двумя типами государств заключается в том, в какой степени они настаивают на повторении этой воли после создания государства. В Иране фундаменталисты сделали демонстрацию лояльности к своей теократии одним из главных условий допуска кандидатов к выборам. Таким образом, государство гарантирует, что народ не сможет ошибиться при выборе одного кандидата, поскольку все кандидаты прошли проверку перед выборами.

Точно так же все аятоллы проходят проверку, прежде чем верующие могут принять решение следовать за ними. Либеральная демократия создает «общество граждан». Исламская Республика признает «общество верующих». В таком обществе «прерогативы веры превосходят прерогативы гражданина», а «целью политики и права» является «защита веры и общества верующих, а не расширение прав и возможностей граждан».