Лекция третья, лирическая, в которой автор делает удивительное открытие — хорошо быть молодым!

Фальцет фальшив, стопа крива, зубов давно не тридцать два.

Не тридцать два давно и лет. О юность! Где твой след?

Михаил Щербаков


А вы позволите немного лирики? Ну не вечно же мне, для маскировки улыбаясь, плеваться ядом? Ведь даже рекордсмен данного занятия, обитатель саванн кобра черношейная, может плюнуть подряд всего лишь двадцать восемь раз, а потом вынуждена уползти, дабы набраться сил. А я — отнюдь не рекордсмен. Иногда мне кажется, что по природе во мне и яду-то ничуть не больше, чем положено нормальному человеку. В идеале сидела бы преспокойно под камушком со своею маленькой порцайкой да экономила ее про черный день. Не тут-то было! Нами правят опытные доильщики змей. Они знают, что для выработки новой дозы следует вывести рептилию из душевного равновесия — ударить электрическим током, например, или просто неожиданно схватить за голову. Вероятно, мой яд обладает особой ценностью, и его надеются обменять на большое количество конвертируемой валюты, столь необходимой, как в целом нашему государству, так и отдельным его представителям, — иначе не могу объяснить, почему начальство большое и малое с удивительным постоянством хватает меня за голову.

Но воспользуюсь кратким затишьем. Сегодня выходной, и малого начальства рядом нет. Телевизор обесточен, нечитаная газета брошена в мусорное ведро настолько ловко, что я не разглядела ни заголовков, ни даже фотографий на первой странице, — вот так мы, хитрые кобры черношейные, расправляемся с начальством крупным. Помните, что говорил Карлсон, с упоением наблюдая, как ведущие политической передачи, стоит щелкнуть переключателем программ, исчезают с экрана? «Старички во всем слушаются моей команды».

Конечно, стоит выйти на улицу, безмятежности тут же настанет конец, и неважно, что будет причиной — вонючая гора объедков возле мусорного бака, мимо которого хожу в магазин, цена гречки в означенном магазине или что-нибудь другое. Только я не выйду. Я сварю себе крепкого кофе, собственноручно помолов зерна (боже, что за аромат!), съем разом полшоколадки, и долгожданные эндорфины, они же гормоны радости, бодрыми струйками потекут в мозг. Потом поставлю диск Высоцкого и услышу:

Где твои семнадцать лет? На Большом Каретном.

Где твои семнадцать бед? На Большом Каретном.

Где твой черный пистолет? На Большом Каретном.

Где тебя сегодня нет? На Большом Каретном.

Услышав, не мешкая, подпою, а всласть напевшись, закрою глаза и перенесусь в прошлое.

…Для меня нет счастливее студенческой поры. И не только потому, что каждому кажется — раньше трава была зеленее, а небо выше. Тут сошлось многое.

Детсадовский возраст столь далек и призрачен, что, лелея смутные обрывки воспоминаний, я не вполне уверена, что то милое нелепое существо, которое в них всплывает, и вправду я — так, нечто из области мифов и преданий.

Школьные годы помню прекрасно. Для меня это нечто вроде минного поля, через которое ты волей-неволей вынужден пройти, чтобы выбраться на простор. Нескончаемые жестокие попытки решить вопросы жизни и смерти, любви и ненависти, правды и лжи — в полной убежденности, что таки да, до тебя это никому не удавалось, но ты обязан справиться, причем обязательно до выпускных экзаменов, потому что потом придется, временно отложив заботу о судьбах человечества, вплотную засесть за учебники.

Впрочем, учеба давалась мне патологически легко, что смущало одноклассников и отнюдь, кстати, не прибавляло симпатии со стороны учителей. Плюс к этому гормональная перестройка, чреватая столь сильными эмоциональными всплесками, что при нынешнем состоянием здоровья я бы, боюсь, подобного не выдержала. Много еще можно было бы добавить, да стоит ли искать слова, если нужные давно уже найдены?

Вообрази: я здесь одна,

Никто меня не понимает,

Рассудок мой изнемогает,

И молча гибнуть я должна.

Татьяне как раз стукнуло семнадцать — возраст, в котором мы с вами заканчивали школу.

Все переменилось в одночасье. Я поступила на математический факультет университета, где с потрясением обнаружила — я, оказывается, не одна, и меня понимают без долгих объяснений.

Вспоминается следующий эпизод. Студенты-психологи нередко проводили у нас опросы, чтобы потом использовать результаты в научной работе. В данном случае речь шла о какой-то сложной классификации характеров. Пока первому из нас зачитывали вердикт: «Вы принадлежите к крайне редкому типу личности», — герой с ложной скромностью опускал глаза. Когда ровно тот же тип обнаружился у второго, мы немного удивились. У третьего — хихикали. Ну а уже далее громко и радостно ржали.

К чему это я? А к тому, как важно правильно определить, куда идти. Предпочитаешь ты заниматься математикой или кройкой с шитьем, какое счастье — оказаться среди своих, тех, кому нравится то же, что и тебе, с кем у тебя схожая система ценностей. Как сказал Эйнштейн, «каждый гениален. Но если о рыбе будут судить по тому, как она лазит по деревьям, она проживет всю жизнь думая, что она тупица».

В университете я попала, наконец, в свою стихию. А еще получила пять лет настоящей, удивительной свободы.

В школе у меня ее не было — на минном поле не больно-то позволишь себе лишний раз ступить влево или вправо. Сейчас, правда, другие времена. Многие чуть ли не с первого класса прогуливают уроки и не заморачиваются всякими глупостями вроде домашних заданий. Однако настоящей я бы эту свободу назвать не рискнула, и подобные дети вызывают у меня только жалость. Большинству из них дорого придется потом заплатить — гораздо дороже, чем они предполагали, но они поймут это, когда будет уже поздно что-то менять. Да, став старше, мы тоже так или иначе всегда платим за свой выбор. Но взрослый человек тем и отличается, что делает его осознанно и соизмеряет меру расплаты.

Конечно, данное умение не сваливается на тебя неожиданно с неба при получении аттестата, а вырабатывается постепенно. Я обычно говорю студентам на одном из первых занятий: «У нас пока еще осталось обязательное среднее образование — обязательного высшего не было и нет. Не надейтесь, что я буду заставлять вас учиться, да я и не имею на это права. Моя профессия — не надсмотрщик, а преподаватель. Если вы не занимаетесь, я предполагаю, что вас загнали в институт против воли, и вы стремитесь поскорее его покинуть. Раньше первой сессии, боюсь, не удастся, зато в феврале вы получите желаемое. И очень бы хотелось, чтобы тогда не было ни слез, ни жалоб. Чтобы вы понимали: вас не отчислил деканат — вы сами приняли решение».

У меня нет иллюзий — мало кто воспринимает мои слова всерьез. Хотя сама я глубоко убеждена — можно привести лошадь к водопою, но нельзя вынудить ее пить. Точно так же не вынудишь человека включить мозги и начать учиться. В любом случае, мне глубоко отвратительна мысль о насилии над личностью. Стараюсь не допускать его по отношению к себе — и не умею применять к другим. Что, самокритично добавлю, составляет мой огромный минус как педагога. Преподаватель вне зависимости от личных пристрастий обязан иметь в своем рабочем арсенале все реальные методы воздействия на студентов (хочется неполиткорректно добавить — включая хорошо вымоченные розги). А в некоторых ситуациях профессионализм, увы, подсказывает: наилучшим вариантом было бы по-настоящему разозлиться и повысить голос. Так уж приучили бедняг в школе и дома — пока взрослый говорит спокойно, его можно не слушать.

Я пару раз честно пыталась разозлиться — не получается. А имитацией молодежь не обманешь, не стоит и трудиться. Правда, у меня есть личное секретное оружие. Помните классическое «посмотрит — рублем подарит»? Это, похоже, про меня.

Например, еду я недавно в трамвае. Ноги гудят, свободных мест нет. Женщина рядом со мной собралась выходить, но сесть я не успела — меня опередил мужчина лет сорока. Молнией прошмыгнув перед моим носом, он плюхнулся на сиденье, не прекращая громко беседовать по мобильному телефону. Мы уже успели благодаря попутчику просветиться по массе важных для каждого пассажира вопросов — о ценах на оптовую партию древесностружечной плиты, о правильном выборе шифера и для разнообразия даже о Нинке-стерве… а сколько еще предстояло узнать.

Я невольно мазнула по удачливому конкуренту глазами — ведь уже не юноша, а какой прыткий! Мне с моим варикозом его вовек не обогнать, даже пытаться нечего. Обнаружив, что говорливый тип смотрит в моем направлении, я моментально потупилась. В конце концов, я не инвалид с костылем, и уступать мне место никто не обязан.

Не тут-то было! Мужчина поперхнулся, прервал беседу и, вскочив, выдавил: «Садитесь!» Было видно — предложение далось ему с трудом. Возможно, он вообще произносил подобное впервые в жизни и чувствовал себя не лучше героя Достоевского, видящего, как горит в камине вожделенный мильон. Я, пожалев бедолагу, сообщила, что мне скоро выходить. «А вы все равно садитесь», — мрачно заявил незнакомец и для верности пихнул меня так, что я повалилась на сиденье.

Вот какова гипнотическая сила взгляда преподавателя с многолетним стажем! Студентов тоже иногда пронимает. Начнут привычное «бля», увидят мои глаза и поспешно исправляются — «блин, Александра Игоревна, это был блин, честное слово!». Впрочем, я пресекаю и «блины». У меня наготове коварное предложение. Мол, поскольку окружающим совершенно не хочется слышать, как вы ругаетесь, а вам охота поругаться, давайте пойдем на компромисс. Вы используете любые слова, включая матерные, однако не вслух, а про себя. И все довольны.

Поначалу простодушный собеседник приходит в восторг — взрослые разрешили выражаться матом! Правда, тут же превращается в заику, не способного внятно произнести ни одной фразы. Потом начинает жалобно просить: «А можно, блин будет вслух, это ведь не ругательство?» Я скромно парирую: «Но вы же в него вкладываете негативный смысл, не правда ли? А нам хватает собственного негатива, зачем еще и ваш…» Присутствующие студенты, не в силах противиться несокрушимой логике, потрясенно подтверждают: «Да, чужой негатив нам ни к чему, препод дело говорит, ты уж постарайся, Леха!»

Получается, зря я расхвасталась. Как ни крути, визуального воздействия на учащихся недостаточно — требуется вербальное. Увы, доходчивые термины из трех или пяти букв, в зависимости от пола адресата, я не употребляю даже в мыслях. Приходится настырно талдычить: «Надеюсь, вы помните, что не выполненное вовремя расчетное задание вам все равно придется потом сдавать, только в большем объеме? Полагаю, вы понимаете, что здравомыслящий человек перепишет контрольную сразу, а не отложит на зачетную неделю, когда у него и так будет масса забот? Довожу до вашего сведения удивительный факт: если вы прогуляли занятие, вам придется осваивать этот материал самому, что гораздо сложнее».

— Ой, так, значит, можно прогуливать? — обязательно радуется кто-то.

Однажды я, не удержавшись, брякнула в ответ:

— Сколько угодно — при условии, что ваша фамилия Перельман.

И не надо политкорректно заявлять, что все мы равны, — поверю, только когда каждый из нас докажет гипотезу Пуанкаре.

У меня как-то был студент, сразу предупредивший: он работает, поэтому на занятия намерен ходить редко. Уточнив, не ошибся ли юноша в расстановке приоритетов, я спела ему свою коронную арию, тот кивнул и испарился. В следующий раз он появился лишь на контрольной, не смог ничего решить, сказал: «Ага, ясно», — и возник снова через неделю ровно с тем минимумом знаний, который требовался, чтобы ее переписать. Аналогично было и на экзамене — вытащил билет, посидел рядом со мной, внимательно вникая в суть вопросов и не зная ответов, в какой-то момент сообщил: «Извините, я приду на пересдачу», — и там быстро получил твердую тройку.

Наверное, это страшное заявление для педагога, но парень вызывал у меня огромную симпатию. Куда большую, чем многие, предпочитающие жалобно канючить: «Ну поставьте, пожалуйста! Я же ходил! У меня же написано!» Я обычно спокойно парирую: «Предмет называется математика, а не ходьба или письмо».

Все это я к тому, что каждый сам волен решать, как ему будет лучше, лишь бы, говоря по-современному, «отвечал потом за базар», не сваливая на окружающих. По мне, это и есть свобода, причем именно в студенческие годы она максимальна. Работу вряд ли пропустишь, даже если куда продуктивнее сделать ее дома. А вот занятия прогулять в принципе можно. Только зачем, если там ждут люди, с которыми тебе интересно? Пубертатный период позади, тело и мозг уже вполне развиты, но еще не закоснели и легко идут навстречу вашим желаниям и ежеминутно меняющейся ситуации. Правда же, все вы помните это счастливое время полноты жизни и светлых надежд? Пускай оно не повторится, но оно было, было!

Когда я первый год преподавала в институте и ненамного отличалась по возрасту от своих студентов, произошел вроде бы ординарный, однако запомнившийся мне надолго случай. Был тот суровый апрельский день, когда у нас в стране впервые официально отпустили цены на некоторые, как принято выражаться, товары широкого потребления. Это сейчас мы — бывалые бойцы, которым любая буря нипочем, а тогда являлись избалованными детьми застоя, привыкшими к стабильности, и простодушно выкрикивали хором: «Перемен хотим, перемен!»

Вот и дождались светлого часа. Забежав вечером в продуктовый магазин, я схватилась за сердце. Колбаса, намеченная на ужин, подорожала втрое. А зарплата ассистента, увы, и в те времена была не слишком высока.

Я выскочила на улицу, так и не рискнув раскрыть кошелек. Навстречу мне двигались мрачные люди, ссутулившиеся, словно груз новых цен лежал у каждого на плечах. Они, казалось, не видели друг друга, и это было к лучшему, поскольку лица выражали такое отчаяние, что от человека легко было ожидать самого страшного. Я и сама поймала себя на том, что волочу ноги и громко стенаю. И вдруг среди этого потока мелькнул знакомый силуэт.





— Здравствуйте, Александра Игоревна! — радостно приветствовала меня ученица. — Хорошо-то как, да?

— Хорошо? — опешила я.

— Ну да. Весна, солнышко…

Украшенные яркими цветочками легкие туфельки девушки были залеплены грязью, жирным слоем покрывавшей асфальт. Ледяной ветер трепал волосы, не прикрытые шапкой. Нос покраснел, щеки же, напротив, подозрительно побелели. Но она так искренне, восторженно улыбалась, что я невольно ответила тем же.

Нас разделяло всего несколько лет — и непреодолимая пропасть. Пойдя работать, перешагиваешь некий психологический рубеж, становишься другим. Быт обступает тебя со всех сторон, и от него никуда не деться. Но я не хочу забывать, что, помимо цен, есть еще весна и солнышко. Даже в том случае, когда, чтобы их увидеть, необходимо особое зрение.

«Ага! — заметит наблюдательный читатель. — Ага-ага-ага! Да вы сама себе противоречите. В предисловии утверждали, что нелепо любить человека за его возраст, а теперь запели совсем другое». И я не без гордости признаю: «Да, противоречу иногда. А по-вашему, математик — не женщина, что ли?» Действительно, имею я право расслабиться хотя бы во внерабочее время! Кто из нас, барышни, всегда логичен, пусть первой бросит в меня камень… но уверена — мне бояться нечего. Что касается сильного пола — подозреваю, мои тексты способны читать лишь лучшие его представители, а они не кидаются камнями в беззащитных дам, даже поймав их на вранье… ладно уж, открою тайну — на литературном приеме под названием «провокация».

Именно в тот тяжелый апрельский день я особенно остро ощутила, как правильно выбрала специальность. Я всегда среди них — тех, кому семнадцать. И они дают мне не меньше, чем я им. Дают то, чего не получишь от практичных, давно уже взрослых людей.

Я ведь и сама недавно была такою… или давно — давайте не будем считать, ладно? Помню, мама уехала на три недели, и я, дорвавшись, накупила почти на каждый вечер билетов в театр и лопала мороженое буквально до посинения, а потом с удивлением обнаружила, что денег осталось — кот наплакал (если, конечно, предположить, что коты плачут. Ладно, пусть будет — кур накакал). Пришлось питаться по экономичному варианту. Я наварила огромную кастрюлю гречневой каши и трижды в день черпала прямо оттуда деревянной ложкой, чтобы не мыть потом тарелку. Зато запивала свежезаваренным черным кофе из тончайшей фарфоровой чашечки.

И вот ко мне в гости приехала подруга Галя. В отличие от меня, рассеянного математика, Галя училась на историческом факультете и принадлежала к представителям высокой культуры. У нее даже имелась специальная тетрадка, в которую она выписывала необходимые каждому порядочному человеку сведения — например, как следует рассадить гостей на Большом Торжественном Приеме, какие им подать бокалы и тарелки, как разделывать омаров и чем открывать устрицы.





Галя повела меня в специализированный винный магазин. Голубоглазая, тоненькая, с гривой кудрявых волос, она довольно странно смотрелась на фоне мужчин, жадным взором изучающих бутылки, однако держалась весьма уверенно.

— Я не могла заранее купить спиртное, — солидно объяснила она, — поскольку не знала, какая у тебя закуска. Что у тебя дома есть из еды?

— Гречневая каша, — покаянно призналась я, думая, что сейчас подвергнусь жестокому остракизму.

Но не тут-то было.

— Ага, — понимающе кивнула подруга и светским тоном обратилась к продавщице: — Вы какое вино нам порекомендуете в это время года на вечер под гречневую кашу?

Как сейчас помню — продавщица возмущенно фыркнула, а мы почему-то выбрали светлую полусухую «Анакопию», в упоении употребив ее дома с экзотической закуской, не предусмотренной ни в одном своде правил хорошего тона.

Сколько лет прошло с тех пор, признаюсь лишь под дулом пистолета (честное слово, все врут календари и паспорта!). Недавно я возвращалась поздно вечером из института. Рабочий день прошел стандартно. Три часа лекции, после которых садится голос и невыносимо болит спина (ларингит, тонзиллит, остеохондроз, артроз и остальные верные друзья петербуржцев с годами любят меня все острее и непреклонней). Бутерброд с сыром, проглоченный на улице, пока я, обгоняя даже самых прытких бодрячков-студентов, на бешеной скорости привычно неслась из одного корпуса в другой (ненавижу опаздывать, а здания отнюдь не рядом, к тому же надо успеть за перемену получить ключ от аудитории и отпереть дверь). Три часа практики с попытками индивидуально объяснить каждому сложную новую тему (некоторые норовят сесть так, чтобы до них было не добраться, но не на ту напали, я ловко перегибаюсь через парты). Перерыв аж в полчаса, чашка кофе с конфетой на кафедре (конфета, разумеется, прихвачена из дома — вы, надеюсь, не решили, что нам бесплатно раздают сладкое, столь необходимое трудовым мозгам?). И, наконец, бросок на вечерние курсы по подготовке к единому государственному экзамену, причем даже одна его гнусная аббревиатура (ЕГЭ — разве не ужас?) вызывает у меня аллергию и скрежет зубовный — то вместе, то поврозь, а то попеременно.

На занятиях не замечаешь времени и не чувствуешь усталости, зато по окончании я с потрясением обнаружила, что не в силах открыть наружную дверь корпуса — пришлось навалиться на нее всем своим не вполне солидным весом. Открыла-таки, выбралась на воздух — там льет дождь. Полтора часа добираться до дому — пешком, в метро и на маршрутке, и нет с собой зонта. А пальто у меня, между прочим, светлое, и туфли ему в тон.

Тут, конечно, разумный человек (кстати, есть среди моих читателей такие?) возмущенно заметит: «Женщина, у вас все в порядке с головой? Молодежь чихвостите, а сами хоть немного соображать умеете? Житель Петербурга вообще не должен выходить из дома без зонта — всем известно, что в вашем городе дождь может начаться в любой момент. А пальто практичнее покупать серое, на котором брызг не видно».

Ты прав, о разумный человек. Обычно я не расстаюсь с зонтом, считая его неотъемлемой частью организма, вроде руки или ноги. Но в тот день моя изящная сумочка была отягощена парой учебников, расчетным заданием в количестве двадцати пяти вариантов, шестью кусками мела (бывает, что в институте его не найти, спокойнее носить с собой), двумя тряпками (одна за длинный день сильно пачкается, а сушить негде), бутербродом с сыром и конфетой. Не говоря о косметичке, в которой у меня всегда таятся синяя и красная ручки, пропуск, проездной билет, туалетная бумага, анальгин и деньги (а вы, наивные, что себе представляли?). Зонт категорически оказался лишним на этом празднике жизни.

А если о расцветке пальто… не скрою, долгие годы я целенаправленно выбирала одежду цвета грязи, и брызг на мне действительно было не видно — я на редкость удачно сливалась с асфальтом. Но потом вдруг посмотрела на небо — темное. Опустила взгляд на землю — еще темнее. В последней надежде повертела головой по сторонам — везде темно, мрачно и депрессивно. Одни светофоры взбадривают, подмигивая яркими огнями. Согласитесь, этого мало для счастья? Вот я и решила внести посильный вклад в борьбу за красочность жизни, в дальнейшем не сливаясь с асфальтом, а, наоборот, на нем выделяясь — в чем весьма преуспела. Мне даже буфетчица в институте недавно сказала: «Все сейчас в черном, а на вас гляжу — глаз радуется. Входите — будто весна пришла!»

Итак, я ступила левой ногой прямо в лужу, разлившуюся у порога. Дорвавшаяся до воды туфля так радостно хлюпнула, что я поняла: ставить рядом правую ногу мне жалко. Да, это неполиткорректно, но пусть хоть она останется относительно сухой! Балансируя, я принялась выбирать для нее подходящее местечко.

В этот момент мимо пронеслась машина. Брызги окатили меня до самой макушки. Что, по большому счету, не столь уж важно, учитывая, что я не удержалась в акробатической позе и с размаху плюхнулась прямо в отвратительную жижу.

Молодая мать спасала бы ребенка, а я инстинктивно прижала к груди сумку. Там студенческие работы — не хотелось бы, чтобы они промокли до полной нечитаемости. Лишь убедившись в их сохранности, я занялась своею собственной.

Судя по тому, что я сумела подняться, сохранность была неплоха. Ну в груди колет, коленка ноет, спину ломит — мелочи жизни. А что пальто выглядит словно очень старая половая тряпка, это и вовсе ерунда. Кому какое дело до моей одежды? Жители большого города ко всякому привыкли. Может, я хиппи или бомж? Или мода сейчас такая. Носим же мы джинсы с дырками — почему бы не иметь пальто с пятнами? Зато брызги с лица и макушки быстро смылись проливным дождем.

Все правда, но такая меня тоска взяла — не описать словами. Более серьезные невзгоды переношу стоически, а тут вдруг сломалась. Бреду, мокрая и грязная, и ничего мне не мило — ни я сама, ни мир вокруг. Поплакала бы, да и того нельзя — у меня от слез мигрень.

Дорога вела мимо общежития. Несмотря на холод, одно из окон было открыто. На подоконнике, поджав ноги, сидели двое — парень и девушка, оба мне незнакомые. Представьте себе, они не целовались. Парень, макушку которого зачем-то венчала широкополая обвислая шляпа, играл простенькую мелодию на губной гармошке — не слишком умело, однако увлеченно. Странные звуки далеко разносились в тишине. Девушка же, игнорируя технику безопасности, далеко высунула голову на улицу, с удовольствием подставляя лицо дождю. Увидев меня, она улыбнулась и помахала мне с высоты, чуть не упав вниз.

Не знаю, почему, но я сама и мир вокруг вдруг оказались не так уж плохи. Да чего скромничать — чертовски мы с миром хороши, причем в любую погоду, и неважно, чистые мы или грязные. Не завидуй, любезный читатель, — ты тоже хорош. А уж читательница-то как прекрасна — загляденье! Жизнь вообще дивная штука, не правда ли?

Загрузка...