Остров Женщин

Мой славный гид, всезнающий и мудрый,

Чей лик изваян солнцем и ветрами,

Мне говорит: — Прошли тысячелетья

С тех пор, как я родился на земле…

Такие лица, созданные кистью

Великого художника Риверы,

Я видел на торцах столичных зданий,

Встречал в Паласио Насиональ.

Глаза такие на меня глядели

С многофигурных росписей настенных,

С неповторимых многоцветных фресок,

Запечатлевших время и народ.

У города Чечен-Итцá, где горы

Остроконечны, словно пирамиды,

Мне говорит мой меднолицый спутник:

«Возможно, я ровесник этих гор…»

Мы освежились влагой родниковой,

Прохладой заповедною омылись.

Мне кажется и впрямь тысячелетним

Индеец, продолжающий рассказ:

— …Но, может быть, я в Азии родился,

Откуда через Беринговы воды,

В ту пору не имевшие названья,

Привел я соплеменников сюда.

Тут златокожие Адам и Ева

Все начинали сызнова, средь этих

Песков и скал и кактусов колючих

Они, а не прославленный Колумб.

Я говорю от имени сошедших

На здешний берег, я — извечный голос

Переселенцев, что во время оно

Вдохнули жизнь в безлюдный континент.

Здесь до меня все было безымянно —

Пространства суши и просторы неба.

Я дал названья рекам и вершинам,

Созвездиям придумал имена.

Мне стали домом дикие ущелья,

Служили кровом пальмовые листья,

Потом вигвамы я воздвиг, и храмы,

И пирамиды мощные вознес.

А календарь мой солнечный!

Вздымаясь

По лестнице, следи за ходом тени,

Которую отбрасывают четко

Ступени месяцев, недель и дней.

Я — Циолковский древности. Я космос

Хотел постигнуть. Я добром засеял

И землю, и заоблачные выси,

Не ведая, что где-то зреет зло.

Язык, что мною создан для общенья,

Был продиктован красотою мира,

Сияньем дня, мерцаньем звездной ночи,

Не знал он слов — «Тюрьма, насилье, казнь».

Я не давал воинственных названий

Ни поселениям, ни нашим детям.

Красавицу я называл Звездою,

Выносливого юношу — Скалой.

Мы щедрому давали имя Море,

Мы кроткую Голубкой называли,

Мы нарекали статного Бамбуком,

Именовали зоркого Орлом.

О, в чем я провинился перед небом?

Я создал письмена не для приказов,

Не для угроз и подлых анонимок —

Для мудрости, согласья и любви.

Я был миролюбивым и пытливым,

Не ведал я порохового дыма,

Не знал я огнестрельного оружья,

Покуда к нам пираты не пришли.

У нас такой порядок был когда-то:

Коль два соседа затевали ссору,

Они поврозь в чащобу уходили,

Чтоб ярость одиночеством гасить.

Друг другу приходили мы на помощь,

Как и у вас в Цада, в ауле горном,

Когда вигвам возводят или саклю,

Являются соседи подсобить.

Не знали мы дверей, замков, засовов,

Не знали воровства и лихоимства,

Покуда не подверглись нападенью

Армад, несущих смерть и грабежи…

…Глаза у провожатого сверкают,

Как у людей, написанных Риверой,

Индеец говорит о непокорном,

Огнеупорном племени своем.

Его земля, подобно птице Феникс,

Неоднократно превращалась в пепел

И вновь необоримо возникала

Из праха, из развалин и золы.

Иссушенная зноем и ветрами,

Истерзанная волнами нашествий,

Она все тем же солнцем исцелялась

И звонкой родниковою водой.

Внимаю гиду, глубже постигая

Все то, что гибло здесь и возрождалось,

Все то, что создавало племя майя,

Все то, что время сохранило нам.

Слепа стихия. Но лишь в малой мере

Причастна к разрушеньям и утратам.

Тут первым делом зрячие старались —

Налетчики, захватчики, враги.

Акрополи индейские исчезли,

Разрушены дворцы и мавзолеи,

Повалены столбы с резьбой узорной,

Зияют раны в теле пирамид.

Вот храм Дождя, храм Солнца. По соседству

Храм Кукурузы… Средь камней священных

Хозяйничают юркие мангусты,

Растут колючки, прячется змея.

У нас в Аварии живет преданье

О подвигах отважного Сурхая.

Защитник наших гор, в боях с врагами

Лишился богатырь обеих рук.

О нем я вспомнил в Мексике, увидев

Ряды безруких, безголовых статуй.

В чем провинились каменные люди?

Кем были изувечены они?

Тут, если землю чуть копнешь, отыщешь

Те памятные головы и руки,

Что до сих пор свидетельствуют громко

О давней незабывшейся беде.

Следы заморских пуль, огня и злобы,

Следы на всем, что было не под силу

С собою увезти в глубоких трюмах

Грабителям, орудовавшим тут.

…Мой гид, изображенный многократно

Нетленной кистью мастера Риверы,

Рассказ неторопливый продолжая,

Ведет меня дорогою отцов.

Мы на высокую скалу восходим,

Внизу под нами озеро синеет,

А в нем когда-то девушек топили,

Как повелел жестокий Бог Дождя.

С вершины, сквозь прозрачный полог влаги

Мы видим статую на дне озерном,

Мы видим бога, лик его зеленый,

Нахмуренное черное чело.

Когда земля от засухи стонала,

Подводный повелитель гроз и ливней

Ждал новых жертв — и, чтоб его задобрить,

Красавицы покорно шли ко дну.

Их щедро обряжали, как на свадьбу,

Травой умащивали благовонной,

На шею надевали бриллианты,

Златою цепью украшали грудь.

Невеста в бусах, в серьгах, в ожерельях

Летела со скалы звездой падучей…

На гибком стане пояс из ракушек

Развяжет не жених, а хищный бог.

И юноши, что из-под лапы тигра

Цветок срывали для своей любимой,

Глядели на избранниц обреченных

В бессильном горе, в страхе вековом.

Я слушаю печальное преданье,

Взираю на озерные просторы,

Как глубока подводная могила,

Как до сих пор покорна и тиха!

Я спрашиваю старика: — А много ль

На дне лежит и серебра и злата?

Несметные сокровища, пожалуй,

Хранятся в изумрудной кладовой?

— О нет, — в ответ я слышу, — не осталось

Здесь ничего… Разорена могила.

Почуяв запах жертвенного клада,

Сюда явился северный сосед.

Не растерялись янки. Тут кружились

Армады катеров и вертолетов,

А водолазы дно перекопали,

Все до мельчайшей бусинки собрав.

Теперь техасские миллионеры

Или музеи дымного Чикаго

Чужим добром, присвоенным бесчестно,

Пополнили коллекции свои.

Так, в Лондоне, в Париже, в Лиссабоне

Встречаешься то с фризом Парфенона,

То с древнею индийскою гробницей,

То с расписными масками Анголы,

То с роскошью персидского ковра.

…Мой добрый гид, прошу, уйдем отсюда,

Отправимся скорей на Остров Женщин.

Устал я от печальной этой были,

Хочу другие песни услыхать.

Индеец молча трубку набивает

И говорит: — Уже готова лодка.

Прошу, располагайтесь поудобней,

Я докурю — и сразу поплывем.