Отдельная личность и общество

II.

Ибсен не будет Зола, Зола — Ибсеном.

Мы можем распространить это положение на целые течения в области артистического творчества.

Романтизм, натурализм, символизм, — все эти направления находят поддержку в обществе и пользуются сочувствием и вниманием „непосвященной толпы“, другими словами — представляют явление общественной жизни и в качестве такового объясняются влечениями и настроениями, которые зарождаются в ежедневной атмосфере интересов и забот. Но мы должны но забывать, что все эти течения — проявление свойственного художнику способа понимания и созидания, свойственных ему „вдохновений“, „звуков сладких и молитв“. Тот и другой из представителей натурализма обнаруживает лишь тогда всю силу своего творчества, когда он воспроизводит жизнь сообразно с требованиями своего дарования; многие символисты неспособны иначе „внять неба содрогание* и „гад морских подводный ход“, как по образцам символического художества. Отсюда мы должны заключить, что и в другие исторические эпохи они бы творили согласно своему дарованию; они тогда или молчат, так как „холодная толпа“ остается равнодушной к их глаголу, или, повинуясь общему течению, облекают свои мысли и чувства в другую форму и не смогут проявить всего богатства своего творчества. Те же, которые, вопреки господствующему направлению, остаются „тверды, спокойны и угрюмы“ и идут, куда влечет их свободный ум, не требуя награды за подвиг, не производят никакого впечатления. Их очередь наступает по прошествии многих лет, когда жизнь создаст соответственную отзывчивость в обществе. Тогда быстро размножаются „пророки“ нового толка, но из них лишь те выдвигаются, которым природа вложила в уста, сообразно с требованиями эпохи, „жало мудрые змеи“.

Таким образом возникают и распространяются художественные направления. Чем бы они ни были по отношению к условиям общественной жизни, они по отношению к своим „пророкам“ — продукт их влечений и дарований.

Мы можем сказать то же самое и относительно многих других массовых проявлений индивидуальной деятельности. Всегда и везде свой ищет своего. Similis similibus gaudet — это изречение будничного опыта руководит поведением людей, иногда действующих стихийно, иногда сознательно. Сходство влечений объединяет их и придает обществу новый облик, который стоит проанализировать поближе.

Вот перед нами знаменитый packing town в Чикаго.

„Мы словно среди сущего ада. Заборы и ограды перекрещиваются, образуя настоящий лабиринт улиц, переулков и дворов; в них оглушительно рычит скот, порой он яростно бьется о хрупкую с виду, но на самом деле весьма прочную решетку своих клеток; погонщики носятся верхом, но без седел, в различных направлениях по переулкам и перекликаются между собою помощью свистков, другие, с ругательствами на устах, возятся среди стада и укрощают дикие выходки скота; запах коптилен и свежей крови, чад от пригорелой кожи и волос, вонь от всякой гнили и от навозных куч — все это перемешивается, соединяясь еще сверх того с уличной пылью и с сажей из труб. Среди этого потока самых разнообразных запахов, среди свиста и ругательств погонщиков, рычание скота, чующего смерть или отчаянно мечущегося, скакание людей на конях, дикие возгласы: гоп, гоп — все это получает какой-то своеобразный характер... С меня довольно этого ада; но как не опротивеет он погонщикам, которые так укрощают скот, словно хотят привести рассвирепевших животных в еще бо́льшую ярость. Даже проклятия в устах их дышат дикою радостью, раздувшиеся ноздри словно упиваются этими запахами... Рынок теряет в глазах моих яркость своих красок; впечатление, производимое им, слабеет, ибо выдвигается на первый план другой вопрос: вопрос о человеческих существах, проводящих жизнь в пределах этого рынка. Что за люди живут в этом мире убийств и крови? Таковы же ли они, как и прочие смертные? Ответ на эти вопросы дают нам только что виденные нами картины. При входе на бойню мы видели человека, убивающего кинжалом свиней. Рука его через правильные промежутки времени падала на жертвы и поднималась с окровавленным кинжалом; а, ведь, в течение дня он совершает это, по крайней мере, две тысячи раз. Что представляет из себя этот человек? В другом отделении, через промежутки времени в несколько минут, десятки волов загоняются в клетки, где застигнет их смерть. Палачи ждут на помосте и, ударяя волов молотами по голове, оглушают их; одна из стен раздвигается, животных выбрасывают в другое отделение, и там они получают от других палачей новые, уже последние удары. Можно ли считать равнодушие этих людей исключительно результатом привычки? Не стекаются ли на это торжище, на эти бойни люди, от природы наделенные кровожадностью? „Нам все равно, кого бы ни резать, панов или скот“, — так поет у Красинского хор мясников... Не кажется ли работа мясника особенно привлекательной этим палачам, с утра до вечера наблюдающим конвульсии животных, постоянно вдыхающим запах крови; не обнаруживается ли в этом деле их ужасная природная склонность? Достаточно осмотреться кругом, чтобы заметить лица, на которых написано, что обладатели их чувствуют себя здесь, как в раю. Наш проводник подтверждает это, раскрывая перед нами тайны торжища. Он рассказывает о том, что атмосфера крови чрезвычайно полезна для некоторых обитателей города мясников, что они страшно толстеют, и впадают в тоску, когда приходится расстаться на долгое время с этим миром убийств. Эти погонщики, со свистом носящиеся среди волов, эти ожиревшие палачи, убивающие тысячи живых существ или ежедневно оглушающие молотами сотни волов, — какое богатое собрание профессиональных типов! И не только люди, но и животные несут на себе Каинову печать извращения чувств. Пример этого, несомненно, являет собою „старый Билли“ (прозвище быка). О животных вообще рассказывают. что они инстинктивно угадывают то место, где был умерщвлен их товарищ. Обязанность же быка Билли состоит в ток, чтобы заслушать этот инстинкт в своих четвероногих собратьях и провести их к месту смерти. Когда в предсмертную клетку требуется погнать новое стадо жертв, то Билли выступает впереди, успокаивает товарищей своим рычанием, а у ворот ловко отходит в сторону, чтобы затем снова продолжать свое дело измены и обмана. Bussiness пользуется всеми извращенными инстинктами, и люди, занимающиеся им, даже сами усваивают многие черты окружающей среды“.

В этой среде, дышащей кровью и убийством, все дополняет друг друга: мясники, погонщики, коварные животные, капиталисты. Устранение несоответствующих натур, волею судеб попавших сюда, происходит быстро; остаются только люди, подходящие друг к другу. Появляется гармоническое и согласованное сожитие типов, а на этом фоне нарождаются состязания по праздникам мясников: отличающийся наибольшей ловкостью в нанесении последнего удара животному получает приз; увеселения, обладающие такой же окраской, и даже, может быть, возникают задушевные связи, основанные на сходстве кровожадных инстинктов.

Наука не обратила до сих пор надлежащего внимания на эти проявления общественной жизни и не занималась анализом возникающих стихийно аггрегатов, объединяемых общностью чувствования и одинаковостью влечений и воплощаемых иногда в особого рода учреждения. А, ведь, исследуя у жителей packing town’a в Чикаго окраску их эмоций, содержание их грез, любимые художественные произведения, мы получили бы, наверно, картину, разнящуюся от обыденной духовной физиогномии общества. Лишь психиатрия и криминальная антропология коснулись мимолетно этого вопроса — банды преступников, сборища лиц в половом отношении ненормальных, кружки алкоголиков заставили их призадуматься над этими проявлениями общественной жизни. „Добродельная природа, — рассказывает кто-то из лиц, заклейменных ненормальной половой похотью: — одарила нас своеобразным инстинктом, который нас объединил в братство: мы узнаем друг друга в одну минуту; достаточно мне было взглянуть один раз, повинуясь как будто электрическому разряжению, и при соблюдении некоторой осторожности я никогда не ошибался. На Риги, в Палермо, в Лувре, при высадке в Барцелоне я встречал незнакомые мне лица, к которым в одну секунду я тяготел, они же — ко мне“. Вестфаль, который приводят эту исповедь, делает по этому поводу замечание, что зрительное впечатление является в данном случае главным фактором, как будто действует своего рода магнетическая сила2.

Однако, художники пера отметили давным давно эту сторону общественной жизни и художественно изображали аггрегаты, возникшие в силу тяготения друг в другу родственных типов.

Таков Диккенс, который между прочим удивительно изобразил целую галерею типов, толпящихся вокруг судебных учреждений: частных поверенных, ловких крючкотворцев-адвокатов, упрямых ябедников, свидетелей, за деньги дающих ложные показания, полицейских агентов, доносчиков-подсудимых. Итальянская криминальная школа из всех этих многочисленных типов обратила внимание только на „настоящих“ преступников: лиц, осужденных на тюремное заключение. Между тем, лица жесткие, карьеристы, истерики, ищущие впечатлений, сотнями толпятся в судах, и жестокосердые люди находятся не только в тюрьмах, но выступают в качестве адвокатов, подобно шакалам рыщут в массе частных советчиков, в роли надзирателей смотрят за родственными им или, пожалуй, более человеколюбящими преступниками, толпятся во время казней. И сама тюрьма тоже не обособлена: несмотря на закрытые ворота, жизнь из нее вырывается наружу и, наоборот, в тюрьму врываются волны извне; стены воспринимают колебания внешнего мира и сами дают почин некоторым из них. Достаточно рассмотреть монографии криминологов или прочесть такие произведения, как „Les Miserables“ Виктора Гюго, чтобы убедиться, что тюрьма — один из очагов, в которых приютились определенные натуры; другой — это суды, третьи находятся на площади казней; еще иной — в городских трущобах, тавернах и т. д., и все они, хотя и составлены каждый отчасти из других типов, объединены друг с другом тысячью невидимых нитей и взаимно согласованы.

Или остановимся над „Зеркалом обезьян“ А. Нейверт-Новачинского. И тут изображается сожитие известных типов, ярко преувеличенное, так как это сатира, но и здесь под сгущенными красками скрывается реальная жизнь.

Перед вами кофейня.

Вне ее душных кабинетов улыбается весна; но интеллектуалисты определенного типа, „Caffehauspflanzen“, сидят за столиками кофейни. Настоящий „зверинец“! Группа этих людей становилась солидарной и сплоченной только тогда, когда кто-нибудь из них очутился в неловком положении или был обижен; тогда разгорались их умы, процветало остроумие, открывались кошельки с целью помощи пострадавшему; в остальное же время они взаимно ожесточали друг друга и немилосердно осмеивали, доводя и себя до полного остервенения. Они были исковерканы уже много лет продолжающейся страстью вечных шуток, вечных ядовитых словечек и циничных шуток в актерском духе, постоянного плевания в чужую душу. Им было свойственно: соломенное негодование, быстро исчезающее, истерическое и незнающее надлежащих пределов восхищение, возведение в культ предметов, которыми на самом деле могли увлекаться только психиатры и криминалисты; жизнь для них была золотым шаром, брошенным судьбой, стремящимся к сенсационному разврату и тонувшим в океане небытия...3

Или эта гостиная в доме „исторического истриона“, где толпились „антинатуралисты серафимы, презирающие материю, ловцы неуловимых настроений, виртуозы полутонов, прадафаэлитические юноши, космогенистические символисты, атридоманиаки, en bloc усталые души приближающегося завтрашнего дня“ и развлекались соответственным образом.4

В этой сатире, в этих исковерканных силуэтах „кофейных растений“, пиров в домах истрионов и происходящих там саббатов, заключается великая истина: сожитие типов, имеющих своя собственные святыни и кабаки, сакраменты и заповеди, общий образ жизни и совместного действия.

Это сожитие одинаковых типов в ежедневной жизни носит иногда название клубов, сект, банд, кружков, сеансов, и хотя до сих пор оно не было проанализировано наукой, оно не требует ее разрешения на то, чтобы быть одним из рычагов общественной жизни, громадной организацией людей в пределах организаций общественной, экономической и религиозной, или чтобы существовать в порах последних. Каждый из таких аггрегатов, вроде packing town’a в Чикаго, является как будто каплей жира на поверхности воды: как такая капля участвует в движениях своей среды, не теряя своей обособленности, так точно этот аггрегат принимает участие в течениях общественной жизни, отзывается на злобы дня, но все-таки обладает собственными интересами, собственной жизнью. Среди общества существует громадное число таких самостоятельных клеточек. Общество в действительности является совокупностью таких различных аггрегатов, объединяемых разделением труда, классовыми интересами и т. д., или во всяком случае в нем идут во всех направлениях слои и нити, сотканные из таких элементов.

Эти аггрегаты в жизни территориальных обществ, в которых над всеми общественными проявлениями всесильно господствуют материальные условия и созданная ими организация, остаются в большинстве случаев скрыты и лишь изредка принимают характер публичных учреждений. Однако, первобытный родовой строй выдвигает такие объединения на первый план в качестве публичных, племенных организаций.

„Мужчины с женским мозгом“, лица, имеющие родственные сновидения, любострастные и кровожадные эпилептики, пылкие молодцы сплачиваются в общества, отчасти зверского, отчасти мистического характера, в общества „собак“, „медведей“, Они главным образом живут друг с другом, имеют определенные обычаи, торжества и даже добыли себе в обществе некоторые привилегии. Напр., общество „Нэнлемал“’ов („сумасшедших танцоров“) у Квакайэтлов состоит помощником у общества „собак“ и во время определенных племенных торжеств оберегает порядок, требуемый ритуалом: оно бросает в непослушных камнями, бьет их палками и даже убивает. По преданию, это общество взяло начало в селении мифического племени, обладающего большими носами и больного сапом. Один из квакайэтлов, заблудившись в лесу, попал в их среду. Домой он вернулся истощенным и почти сумасшедшим. Из его носа текла кровь, он ел нечистоты и мазался ими, все свои нужды удовлетворял в избе и только по прошествии некоторого времени выздоровел. Он положил начало рассматриваемому обществу. Члены этого общества находятся во время торжеств будто в бессознательном состоянии, у них тогда „удлиняются носы“; они начинают вдруг чесать себе голову все с большей стремительностью, — доказательство того, что в них входит дух зимних танцев... Они сами не танцуют, но в возбужденном состоянии бегают, как сумасшедшие, мечут камни, бросают на землю людей, кричат; они не любят чистой и красивой одежды, рвут ее и покрывают грязью ломают лодки, дома, кастрюли, корзины, одним словом — поступают, как умалишенные5.