Отдельная личность и общество

III.

Характер таких корпораций и учреждений, возникших не вследствие реальных нужд общественной жизни, но благодаря взаимному тяготению родственных типов, определяется исключительно наклонностями и умственными кругозорами своих участников.

По отношению к таким аггрегатам, и только по отношению к ним, можно без всяких ограничений повторить тезис Сципиона Сигеле: „Особенности общественного тела могут быть объяснены лишь на основании характера отдельных лиц, входящих в состав его“, — тезис, являющийся лишь развитием положения Г. Спенсера о том, что характер аггрегата зависит от характера его слагаемых (из кирпичей можно образовать лишь аггрегаты одного рода, из пушечных ядер — другого).

Политические учреждения, правовые институты, организация труда, производства и обмена, милитарная организация видоизменяются под давлением перемен, происходящих в материальных условиях общественной жизни (в производительных силах). Пока все эти учреждения существуют в определенной устойчивой форме, они пользуются исключительно типами того же рода, в качестве своих руководителей-передовиков.

Напротив, учреждения, являющиеся исключительно следствием тяготения друг к другу определенных типов, видоизменяют свой характер по мере того, как в их среду проникают новые типы.

Быть может, эти новые типы — продукт изменений, происшедших в материальных условиях общественной жизни. Однако, и тогда исходной точкой перемен, замечаемых в таком аггрегате, является человек.

Несколько примеров из мира мистиков ярче подчеркнет нашу мысль.

Манихейцы были одним иг мистических течений, возникших в первые века вашей эры. Как все представители мистического дуализма, они вначале склонялись к положениям крайнего аскетизма. Их обязывала „тройная печать“: рта, рук и груди. Печать рта запрещала богохульствовать и лгать, не позволяла употреблять мяса, вина, молока и яиц. Печать рук удерживала от уничтожения не только людей, но зверей и растений. Наконец, третья печать, signaculum sinus, проклинала земные чувства, в их числе всякое влечение к лицам другого пола. Такое воздержание не только отрицало потребности тела, но уничтожало всякую общественную организацию. Следовало бросить семью и даже общество, отказаться от имущества, сделаться отшельником, в одиночестве истязать свое тело и от его влияния освобождать свой дух, который после смерти получит надлежащее вознаграждение и исчезнет в вечном Добром начале. В такой формулировке манихейские положения были верованием одиночных фанатиков, экзальтированных интеллектуалистов-мистиков. Это фазис крайнего аскетизма и вместе с тем непоколебимой догмы. Однако, даже в общественной обстановке, благоприятствующей в высшей степени распространению учений крайнего аскетизма, число фанатиков абсолютной чистоты и безусловного воздержания не может быть большим, сама же секта не имеет возможности не только возрастать, но даже существовать. Оставалось или ограничиться небольшой группой последователей, пополняемой новообращенными фанатиками, или привлечь к себе элементы менее совершенные, т.-е. менее аскетические и последовательные, или узаконить то обстоятельство, что по мере роста секты в числе ее последователей найдутся лица не так совершенные и неспособные исполнить предписания религии во всем их объеме. Устав секты изменяется, а это изменение вызвано тем, что в числе последователей нашлись менее стойкие элементы. Манихейцы начали отличать профанов (auditores) и совершенных (perfecti). Последние пребывали в пустыне, истязали свою плоть и пользовались величайшим уважением со стороны „профанов“. Профаны же оставались в обществе, заключали браки и, взамен за признавание положений манихейской церкви, надеялись, что дух их будет воплощаться в новых телах до тех пор, пока не станет способным к совершенному аскетизму.

Манихейская секта была первоначально организацией интеллектуалистов, все поступки которых были подчинены основной идее; с течением времени среди последователей появляются новые типы, более чувственные, и устав изменяется. „Учреждение“ (секта) получает другой облик, сообразно с природой новых, входящих в его состав человеческих элементов. Другими словами, характер аггрегата, как сказал бы Спенсер, зависит от характера слагаемых его.

Другой пример такого самого развития, хотя не отличающийся такой последовательностью, доставляет развитие монастырей.

Они возникли среди аскетов-христиан, логически делавших все выводы из дуалистических понятий о природе человека и о происхождении греха и обладавших достаточной силой воли, чтобы их во всей полноте применить по отношению к своей собственной личности. Первоначальный режим таких отшельников был суров и неумолим. Они покидали общество и семьи, отрекались от мирских почестей, следующих им по рождению и состоянию, разрывали все связи, соединяющие их с соотечественниками, и убегали в пустыни. Они там жили в пещерах, тащили тяжелый крест или цепи, носили громадные железные обручи на шее, руках и ногах, ночевали в болотах, поддавая себя укушениям москитов. Они отрекались по возможности от всякой одежды, на четвереньках и нагие искали корешков на пропитание. Так называемые „столбники“ подвивались без движений на вершине высоких столбов; один из них, сириец Симеон, просидел девять лет под открытым небом на столбе, имевшем наверху всего два дюйма в обхвате, а затем тридцать лет на другом, высотой в сорок футов. Палестинский отшельник четвертого столетия, Иларион, на пятнадцатом году жизни порвал все сношения с обществом и удалился в пустыню, вначале съедал по 15 фиг ежедневно, потом по три и четыре дня ничего не ел, высасывая лишь сок из трав; он жил в такой низкой хижине, что не мог в ней стоять и, говоря, что не следует заботиться телу о чистоте, никогда не стирал убогой и скудной своей одежды. Это были до крайности последовательные люди, живущие лишь идеею о подавлении грешной плоти, не уклоняющиеся от аскетизма даже в самых второстепенных мелочах. От них пошли первые монастыри, и какими были отдельные личности, таковым было и их собрание — неумолимое, строгое, аскетическое.

Однако, когда христианство стало господствующей религией и когда прекратились гонения на христиан и вместе с тем исчезла побудительная причина, заставляющая интеллектуалистов делать все выводы из основных положений дуалистической философии, когда, наконец, обратились в христианство народы Севера, менее экзальтированные, монашеская жизнь становится не столь суровой, и появляются новые ордена, которые, оставив мирскую суету, сохраняют интерес к делам обыденной жизни и злобам дня.

Монастыри превращаются в рассадники земледельческой культуры, там сохраняется любовь к чтению и к книгам, монахи ведут летописи, т.-е. своей мыслью витают в обществе. В монастырь уходят мирные, тихие люди.

Еще позже, в начале нашей эпохи, туда устремляются новые элементы: младшие сыновья дворян, девицы благородного происхождения, с которыми семья не знает, что делать, разного рода потерпевшие и обиженные. Нередко случается, что человек очутился в монастыре вопреки своей воле, он предпочитал бы светскую жизнь, нормальное удовлетворение своих инстинктов и влечений. Истинный аскетизм исчезает, остаются лишь его внешние формы, плоть ропщет и побеждает идею. В женских обителях массовым образом свирепствует демономания, „нечистая сила“ овладевает телом недобровольных подвижниц и вызывает непристойные сцены. Настают времена упитанных монахов, гастрономов и грубоватых искателей наслаждений. О тогдашнем монахе можно повторить слова одного писателя ХVII столетия (Борна): это человекоподобная тварь с капюшоном, алчная, лакомка, нечистоплотная, пьяница, легче переносящая голод, чем труд; у нее нет мозга, взамен она имеет трубу, идущую прямо от рта в желудку; аппетиты же самца в ней развиты сильнейшим образом.

В этих примерах характер аггрегата зависит целиком от характера отдельных лиц, входящих в его состав, и подвергается изменению, когда в него войдут новые типы. Человек господствует над учреждением и придает ему ту или другую окраску. В учреждении, в уставе, в идее находят свое выражение влечения участников. Остается определить отношение этих идей, течений, учреждений — „антропологических“ — к идеям, течениям и учреждениям, исходящим от требований будничной общественной жизни, возникающим под давлением интересов отдельных сословий или классов. Последнего рода идеи, течения и учреждения мы будем называть социальными. Впрочем, эти термины не характеризуют надлежащим образом противоположностей между одной и другой категорией идей и учреждений, и при этом противоставляют из взаимно с большей силой, чем это бывает на саном деле. Но все же мы будем ими пользоваться, в виду отсутствия более подходящих.