Отдельная личность и общество

V.

Мы должны помнить, что выделение „социальных“ течений от „антропологических“ оправдывается только теоретическими соображениями. Правда, существуют случаи, когда эти две категории противопоставляются ярко и осязательно, напр., вышеприведенные утопии эротоманов с одной, программы современных классовых партий — с другой стороны. Но вообще они в различной степени сплетаются взаимно. Всякая формулировка личностью своих индивидуальных наклонностей происходит на основе определенных общественных соотношений, из этого источника заимствует свои составные элементы и окрашивает ими свое содержание. И даже самые реальные, практические общественные деятели не свободны от таких поползновений. Это взаимное сплетение реальных исторических стремлений и личных влечений особенно часто случается в приготовительном периоде общественного развития, и Фурье со своими планами грядущего — великолепный в этом отношении образец. Также ярко выступает эта связь тогда, когда, как это было в средние века, общественные интересы и классовые счеты принимают религиозный характер.

Мы в своем эскизе останавливались уже над проявлениями аскетизма. Мы вернемся к нему еще раз, чтобы проанализировать взаимодействие индивидуальных элементов и социальных факторов в историческом развитии.

К началу нашего летосчисления и в первые его столетия, под влиянием развития менового хозяйства, происходит разложение прежних устоев жизни. К этому присоединяется еще давление политического режима. Рим делается владыкой мира, и римский элемент вторгается в жизнь мелких национальностей Востока, привыкших к племенной обособленности и поклонению своим национальным богам. На смену органической эпохи появляется критическая эпоха требования плоти вступают в конфликт с заповедями этики и привычками традиция. Обеспечить себе материальное благосостояние можно только ценой измены принципам праотцовской нравственности. В человеческой душе начинается брожение, являющееся лишь выражением разлада в основах общественной жизни. И мы переживаем теперь такую критическую эпоху, но в глубине общественной жизни возникают элементы нового общественного строя, и мы находим в нем нравственную точку опоры: мы стремимся к преобразованию общества, в осуществлению новой общественной организации труда, которая освободит будущие поколения от душевного диссонанса. Таких элементов недоставало разлагающему Риму. Социальная мысль проникнута там недоверием или равнодушием, люди отчаялись в возможности устроить кое-как общественную жизнь, и поэтому они бегут от общества, они проклинают его. В самом Риме этот душевный разлад дает начало среди самых благородных элементов общества стоическим системам этики, провозглашающим презрение к общественным вопросам и следовательно к потребностям плоти. Ведь, общество прежде всего — организация, существующая для удовлетворения требованиям плоти, и всякое общественное движение — это попытка реабилитировать эту плоть. „Плоть — бремя и наказание для духа, она притесняет последний и держит его в цепях“ (Сенека). На Востоке, где невежество сумрачное и кроме того существуют сильные традиции дуалистических философий, умы для выяснения внутреннего брожения обращаются к мистическим учениям; вместо того, чтобы жить и действовать, они задаются хитрыми гносеологическими мудрствованиями. Тайные секты, изобилующие психиатрическими элементами, являются все больше и больше руководителями общества. Их занимает вопрос о происхождении злого начала. Гностики, после них манихейцы, две наиболее философские группы этого мистического течения, занимаются усердно разрешением назойливых злоб эпохи. Мог ли Бог, светлый, добрый дух, быть создателем столь противоположного его сущности материального мира? Ежели он совершенен, то откуда происходит зло и столь заметное различие человеческих инстинктов, от самых благородных до самых низменных? Секты эти нашли ответ, приняв вечное существование двух начал: Зла и Добра, и сделав отсюда вывод, что плоть с ее желаниями и страстями, значит и общество, воплощение элемента Зла. Разсуждая вполне последовательно, они провозглашают борьбу с плотью: одни секты телесными самоистязаниями пытаются заглушить грешные желания плоти, другие предаются самому разнузданному разврату, желая таким образом уничтожить свою телесную оболочку. Общество было проклято, современное и будущее. Нарождающееся христианство, придерживающееся тоже положений дуалистической философия, не избавилось от влияний этих антиобщественных воззрений. „Царство наше не от мира сего“, провозглашали последователи Христа и искали спасения в умеренном образе жизни и домашней глуши.

Эта мистическая дуалистическая философия и практическое ее воплощение — аскетизм — возникли из общественных условий человеческой жизни. Они — выражение общественного брожения в мистической оболочке. Если мы желаем объяснить успехи дуалистической философии, ее власть над умами, мы должны обратиться к анализу общественного разлада, в котором очутился Восток; мы должны принять во внимание источники внутреннего раздвоения, диссонанса между требованиями плоти и голосом этического инстинкта и традиций, равно как и несуществование позитивной науки и полнейшее отсутствие зачатков нового общественного строя, которые бы наделили людей верой в возможность счастья на этой юдоли плача и страданий и заставили их бороться во имя этого реального будущего. Дуалистическая философия — продукт сомнения в возможности счастья и гармонии. Главы гностицизма и других сект кладут на этих философских учениях свой личный субъективный отпечаток, но в основе их выводов скрывается ответ на вопросы, которые вследствие всеобщего брожения занимают всех, — вопросы о начале зла; ответ своим содержанием вытекает из всеобщего пессимизма и в совете обуздать плоть формулирует практические выводы из положения, что человек состоит из грешного тела и чистой души. Даже люди, очень сильно привязанные к земным благам, не ускользали от влияния этих теорий, хотя и не были способны применить эти учения во всей полноте в своей жизни.

Мы сказали, что христианство совмещало к себе элементы дуалистических воззрений на мир, хотя и умерило их интенсивность и воздержалось от проведения всех выводов. Однако нашлись умы, которые, исходя из скрытых или неясно сформулированных положений, сумели сделать из них самые широкие выводы. Гонения со стороны римского правительства сильно содействовали логичности их: среди постоянного нервного напряжения, угрожаемый близкой мученической кончиной, человек делал все заключения. Вероятно, во главе беглецов от общества, неумолимо боровшихся в пустыне с собственной плотью, оказались интеллектуалисты. Происходящая в них борьба напоминает собой внутренний анализ многих современных cerebraux. В III и IV вв. нашей эры в пределах пустынь Сирии и Египта подвизается несколько десятков тысяч пустынников. Отличающиеся крайностью своего аскетизма приобретают влияние и почет, а так как некоторые из них обладают организаторским талантом, то они создают вокруг себя новую общественную организацию, отрицающую все основы настоящей общественной организация. Беглецы от общества опять оказались в обществе, но в обществе особенного покроя, — в монастырях. Обособленная жизнь пустынников, а затем монастырское житье-бытье этих беглецов представляют собой „подбор“ определенных типов. Этот подбор совершился во имя аскетической философии и под влиянием гонений. Из массы верующих, исповедывающих принципы умеренного аскетизма, выделилась наиболее горячая группа, и вместе с тем наиболее последовательная.

В первую эпоху организованные группы аскетов существуют вне нормальной общественной жизни, не сталкиваясь с ней и даже систематически ее избегая. Но когда преследования прекратились, монастыри стали возникать в обстановке нормального общества, среди аскетов появляются утописты, желающие преобразовать само общество согласно своим мечтам и воззрениям. Монастыри должны заключить в себе всю нацию. Мальчики будут воспитываться в мужских, девушки — в женских монастырях; в период возмужалости они заключат браки, но отказываясь от всех радостей супружеской и семейной жизни и ограничиваясь лишь желанием иметь потомство; после рождения нескольких детей супруги должны разойтись по монастырям. Согласие утопистов на браки объясняется той необходимостью, что пока не наступит Страшный Суд, человеческий род должен существовать, если не желает сопротивиться намерениям Творца. Эта утопия поглощения общества монастырями нисколько не является результатом общественных стремлений, она — проявление субъективизма социологов аскетизма.

Впрочем, наш анализ грешит чрезмерной схематичностью, и сложные явления приняли черезчур простой и незамысловатый вид. Однако, и в этом примере обнаруживается, с одной стороны, действие социального и личного фактора, с другой же — их взаимное объединение. Социальный фактор создает дуалистическую философию, личный же вызывает к жизни и монастыри, и идею превращения всего общества в одну громадную лавру аскетов.