Паранойя. Бонус

7

Когда на сцену выходит Сена в воздушном шедевре от Гевы, сшитом эксклюзивно для нее, мы с Долговым моментально забываем про наш чёрный юмор, и таем, как и большинство родителей, считая своего ребёнка самым чудесным на свете.

Впрочем, умиляются все. Наша звёздочка такая трогательная в своей застенчивости. Смотрит робко в зал и немного скованно начинает танцевать. Я знаю, как сильно она волнуется и стесняется, поэтому до слез горжусь ею: тем, как отважно она уже в таком возрасте преодолевает себя, свои страхи. С каждой секундой у неё это получается все лучше и лучше, скованность постепенно уходит из движений, оставляя лишь легкость и грацию. Удивительно, но, несмотря на высокий рост и нескладные, как у кузнечика, длинные, тонкие ножки и ручки, Сена очень пластична.

— Это она в меня, — конечно же, не может обойтись Долгов без нарциссовых ремарок.

— Кто бы сомневался, — со смешком закатываю глаза, Наталка понимающе хмыкает.

— А че ты смеешься? У меня даже в боксерских кругах было погоняло — танцор…

— Да-да, мы уже поняли, все лучшее — это ты и твои гены, — отмахиваюсь от него и концентрируюсь на выступлении Булочки.

Она идеально исполняет свой танец и в конце получает заслуженные овации. Долгов, конечно же, аплодирует громче всех и спешит с букетом к сцене, а я не могу сдержать слез. То, с какой нежностью и трепетом он относиться к нашей малышке — всегда трогает меня до глубины души. Вспоминаю своего папу, себя маленькую…

Интересно, проявляй он ко мне больше внимания, повелась бы я на Долгова? Нужен ли был бы мне кто-то взрослый, опытный, кто все за меня решит, позаботиться обо мне и подарит недополученный трепет и нежность?

Знаю, бессмысленные вопросы. Я не жалею о том, как в итоге сложилась моя жизнь, но ни шага из пути, которым я пришла к ней, я не пожелаю своей дочери. Поэтому надеюсь, что в это самое мгновение, пока папа галантно вручает ей букет, у нее формируются правильные установки и модели, которые однажды уберегут ее от неправильного выбора и недостойных отношений.

Серёжа, шепнув что-то, целует ее ручку, отчего наша звездочка смущенно прячет личико в цветах, лучась счастливой улыбкой.

— Ой, ну, ты глянь на них, — умиляется Наталка, я киваю и улыбаюсь сквозь слезы. Правда, недолго. Стоит только взглянуть на сиротливо лежащую на сидении камеру, как хочется хлопнуть себя по лбу. Что же я за дурында-то такая?!

Серёжа меня точно прибьет.

И да, первое, что он спрашивает, вернувшись на своё место:

— Сняла нас?

— Э-э… там что-то с кнопкой. Не включается, — вру, как и всегда, совершенно бездарно, и Долгов, естественно, все понимает.

— С кнопкой, значит, — тянет он недовольно, демонстративно включая камеру.

— О, заработала! — продолжаю свой бесталанный театр.

— Представь себе, если взять ее в руки, — ожидаемо получаю ироничный ответ.

— Просто у тебя они золотые, любимый, — невинно хлопая ресницами, прибегаю к самому проверенному средству по укрощению недовольства мужчины.

— Не прокатит, — снисходительно шепчет Долгов, будто от того, что он раскусил мои нехитрые уловки что-то изменится. Наивный дурачок.

— Угу, — мурчу самодовольно, нежно поглаживая наш «золотой запас». И да, проверенная тысячелетиями тактика действует. Боковым зрением улавливаю улыбку. Сережа качает головой и тихо смеется, видимо, сообразив наконец, что прокатило еще в первую секунду.

— Паскуда ты, Настька.

— Ш-ш, сейчас мальчики будут выступать, — киваю на сцену, где начинается выступление младших классов.

Наши сорванцы не в пример сестре чувствуют себя на сцене очень вольготно. Всеобщее внимание их ничуть не смущает, наоборот, вызывает ещё большее воодушевление, и они горланят так, что не слышно даже музыку, не то, что других детей. Конечно, это не может не вызывать улыбки и смех, но нашим сыновьям все до лампочки, они в ударе.

Долгов тоже веселится вовсю и наслаждается. У него на лице так и написано очередное, отцовское, гордое: «это они в меня!». С чем с чем, а с этим, определенно, не поспоришь. Я такой непосредственностью похвастаться не могла, мне и сейчас немного неловко. Только наших сыновей и слышно, будто остальные у них на подпевках. И все бы ничего, но тут начинаются сольные партии, и Никита в последнем куплете забывает слова. Музыка играет, а он растерянно открывает рот, не зная, что делать. Я тоже не знаю, хочу встать и начать хлопать, чтобы как-то разбавить градус напряжения, и подбодрить моего малыша, но Долгов удерживает меня.

— Подожди, посмотрим, как выкрутится.

— Не собираюсь я ничего жда… — хочу огрызнуться, но тут Никитка яростно топает ножкой и выдает пару отборных выраженьиц в отцовском стиле, отчего весь зал шокировано ахает, а мне уже не то, что встать, мне хочется провалиться сквозь землю.

— Кажется, самое время начать притворяться, что это не наш ребенок, — смеется Долгов вместе с Гридасовыми, само собой ничуть не смущенный устроенным балаганом. Ему напротив такой “концерт” гораздо больше по душе. Он мгновенно воодушевляется, и даже поддакивает какой-то чванливой бабке, в сотый раз брюзжащей:

— Какой кошмар!

— И не говорите, — вполне себе правдоподобно изображает он солидарность, а бабка, будто только и ждала единомышленника, мгновенно приседает ему на уши. Пока ведущий заминает неловкий инцидент какими-то шутками и объявляет следующий номер, Долгов с бабусей ведет милейшую беседу на тему невоспитанных детей и их “дебилов — родителей”. Чего только в наш с Сережкой адрес ни прилетает от прелестной старушенции, похожей на божий одуван в этом розовом костюмчике от Шанель. Вплоть до того, что таким, как мы размножаться строго запрещено.

— Как думаешь, когда его бомбанет? — кое-как сдерживая смех, шепчет Наталка.

— Сплюнь! — делаю страшные глаза, потому что, если Долгову надоест придуриваться, мало никому не покажется.

Увы, поздно. Аннушка уже разлила масло, да и любые ритуалы бессильны, когда кто-то начинает при Сереже хаять русских. Удивительное дело, но вдали от Родины он вдруг стал страшно патриотичным. Поэтому, когда бабуся ступает на тонкий лед, Долгов моментально теряет все напускное радушие.

8

— Чем же она так плоха? — вкрадчиво интересуется он, когда старушка заявляет, что сразу была против русской школы, но у ее зятя, понимаешь ли, ностальгия.

— А вы сами не видите?

— Честно говоря, не улавливаю связь. Неужто вы считаете, что в других школах нет “невоспитанных” детей?

— Безусловно, я так не считаю. Но я не для того уезжала из этой богом проклятой страны, чтобы мой внук перенимал менталитет варваров и алкашей! Мне иной раз вообще стыдно, что я русская, а тут — на тебе, бабушка, — русская школа.

— Милый, пожалуйста, — прошу я, надеясь предотвратить назревающий конфликт. Но Долгов уже закусил удила.

— Варваров и алкашей, значит, — жестом отмахнувшись от меня, оскаливается он, словно акула, почуявшая кровь, — только вот я что-то не припоминаю, чтобы русские, осваивая свои территории, вырезали под корень аборигенов, а потом каждый ужин и обед запивали вином, кидая в качестве извинений огрызки с барского стола тем, кого не добили. Или я не по тем критериям сужу и не с тем цивилизованным миром сравниваю? Может, все дело в том, что русские не притащили из жопы мира отсталых бедолаг и не заставили их пахать поля, стегая плеткой по спиняке?

— Все дело в том, что вы просто утрируете.

— Это я — то утрирую? После того, как вы целую нацию записали в алкаши и варвары?

— А что мне вам, составить список всех недостатков?

— Да уж потрудитесь, а то ваша русофобия больше смахивает на продукт левацкой пропаганды.

— Прекрати устраивать цирк! — шиплю я, когда набирающий обороты скандал начинает притягивать слишком много внимания, и детский концерт грозит закончиться срывом. Но кто бы меня услышал?

— А что же вы, раз такой патриот, переехали? Жили бы в своей замечательной стране! — распаляясь, подливает бабка ещё больше масла в огонь, и конечно же, Долгов взрывается.

— Вот из-за таких, как вы, и переехал, которым стыдно быть русскими, но не стыдно быть лицемерными пидорасами!

— Кошмар! Это какой-то кошмар! — шокировано хватается старушенция за сердце, Витя с шумом втягивает воздух, а я второй раз за последние десять минут хочу провалиться сквозь землю.

— Нет, кошмар у вас был бы, если бы наша страна не давала посредственностям возможность получить бесплатное образование или не оказывала бы бесплатную медицинскую помощь. Вы вообще в курсе, сколько здесь бомжей только лишь потому, что однажды они чуть не сдохли от банальной простуды и залезли в сумасшедшие долги? Нет? Так почитайте статистику!

— И тем не менее, вы здесь живете, а не там!

— Да! Потому что не имею тупоголовой привычки категорично заявлять, что здесь все плохо, а там хорошо. Но давайте будем откровенны, здесь с тем стартовым набор, что мы имели, мы бы ни за что не стали тем, что мы есть сейчас. Поэтому не надо пиздеть, как стыдно, что мы не родились “белым мусором” и не прожили в трейлерном парке всю жизнь. А было бы именно так, потому что здесь шансы даются лишь исключительным людям: исключительного ума, исключительного таланта, исключительной красоты, исключительных физических способностей и так далее. Все остальное — мусор.

Дальше начинается самый настоящий базар. Концерт-таки срывается, и это просто ужасно.

Не в силах смотреть на разгорающуюся вакханалию, прошу няню собрать ребятишек и спешу на парковку. Мне нужно подышать. Внутри все кипит от злости, и в то же время я едва сдерживаю слезы бессилия. Иногда мириться с характером Долгова очень тяжело, порой, и вовсе невыносимо. Тем более, когда знаешь, что он мог бы сделать над собой усилие. Мог бы, но не посчитал нужным.

Именно это пренебрежение к тому, что, лично я считаю первостепенным, и вызывает у меня злость, и обиду. У всего должны быть границы, и у проявлений характера тоже. Особенно, если они задевают тех, кого ты любишь.

— Миссис Акерман, — спешит водитель открыть передо мной дверь мерседеса.

— Спасибо, Иван, но я немного подышу, — качаю головой и отхожу чуть подальше, чтобы взять себя в руки. Ругаться при детях не стоит, они всегда очень остро воспринимают наши с Долговым размолвки. Впрочем, мне и самой не хочется, но и промолчать тоже не представляется возможным. Поэтому, когда Долгов подходит ко мне, не могу удержаться от шпильки:

— Надеюсь, тебе полегчало.

— Не неси чушь! — огрызается он, зная, что я права. Он всегда злится, когда понимает, что наворотил дел.

— Ну, да. Я несу чушь, а ты — молодец, испортил детям концерт.

— Ну, прости, Настюш, что у меня на все есть свое мнение.

— Проблема, не в том, что у тебя есть свое мнение, Сереж, а в том, что тебе плевать, насколько оно уместно здесь и сейчас. А, учитывая, что твои дети готовились целый месяц, чтобы порадовать тебя, это выглядит паршиво.

— Знаешь что?! — повышает он голос, обжигая меня взбешенным взглядом. — Если бы я постоянно думал, что уместно, а что — нет, ты бы не стояла сейчас передо мной в плаще за пятьдесят штук баксов и не водила бы детей в элитную школу.

— И это твой аргумент? — вырывается у меня смешок.

— Ах, ну да, ты же у нас выше это, и деньги тебя не интересуют, — тянет он издевательски и тут же снисходительно добавляет. — Но только лишь потому, Настюш, что ты никогда не знала в них нужды. Ты не знаешь, каково это лезть из кожи вон, чтобы у твоего ребенка были на Новый год хотя бы мандарины, конфеты и гребаная елка. Ты не знаешь деньгам цену, не знаешь реальной жизни, не знаешь, как тяжело достается то, на что ты закатываешь свои глазки.

— Вот как? — усмехаюсь дрожащими от ярости губами. Внутри меня поднимается такая буря, что я едва способна соображать, не то, что помертвевшим голосом произнести. — Может, я и не знаю, каково это лезть из кожи вон ради мандарин, конфет, и гребаной елки. Но зато я знаю, каково это трястись в подвале, думая, выживет ли мой ребенок, если меня снова изобьют или изнасилуют.

Долгов бледнеет, как полотно, но мне уже плевать.

— Так что не смей мне говорить про “реальную жизнь” и цену твоим гребаным деньгам! — подойдя к нему вплотную, цежу сквозь зубы. — Эту цену я знаю, как никто! Потому что ее заплатила я: своим здоровьем, своим ребенком, своей матерью и сестрой!

Несколько долгих, мучительных секунд мы смотрим друг другу в глаза. Сережа тяжело сглатывает и, ничего не говоря, разворачивается и идёт к своей машине.

9

Меня это ничуть не удивляет. Проще ведь хлопнуть дверью и уехать, чем признать, что ты облажался. И хотя я знаю, что позже он извинится, сейчас мне все равно очень-очень обидно.

— Мама, а почему папа уехал? Из-за Никиты? — раздается за спиной тихий голосок Сены.

Ребятишки, застыв у машины, выглядят поникшими, а Никитка и вовсе не поднимает глаз, отчего у меня сжимается сердце, и тут же накатывает злость.

Ну, нет! Я никому не позволю испортить моим детям впечатления от их первого концерта!

Поэтому моментально стираю с лица следы недавней ссоры и с улыбкой обнимаю моих малышей.

— Глупости, у папы просто много дел. Но он в полном восторге. Вы — умнички, — расцеловав по очереди, усаживаю их в машину, — хотя Никитке, наверное, некоторое время лучше воздержаться от конфет, чтобы он лучше готовился к роли, — смотрю на младшего сына со значением. Ругать за мат и стыдить не вижу никакого смысла. Если кого и нужно, так это нашего папу, но я уже, честно, устала объяснять элементарные вещи.

Всю дорогу до дома мы обнимаемся, обсуждаем концерт и решаем, как отметим это событие. Ребятишки оживленно спорят, а я с улыбкой наблюдаю за ними, хотя на душе скребут кошки.

Мне не хотелось ворошить прошлое, не хотелось в чем-либо обвинять Долгова, но, к сожалению, он из тех людей, которые начинают видеть берега, только получая отрезвляющие пощечины.

Что ж, это я умею…

— Мам, вы с папой поругались? — видимо, что-то заметив, спрашивает Булочка после ужина, когда мальчишки убегают играть. Она всегда очень тонко чувствует любые перемены и переживает.

— Нет, солнышко, с чего ты взяла? — нежно коснувшись родинки на ее щеке, спешу успокоить.

— Ты весь вечер грустная, и папа ни разу не позвонил.

Что сказать? У меня очень наблюдательный и чуткий ребенок, и это, как и всегда, вызывает прилив невыносимой нежности. Улыбнувшись, ласково провожу по ее темным, слегка растрепанным косичкам.

— Все хорошо, дочунь. Я просто немного устала, а у папы важный ужин.

Сена, будто чувствуя обман, несколько секунд сверлит меня каким-то по-взрослому серьезным взглядом своих синих-пресиних глаз, но, я стараюсь казаться безмятежной, и это работает.

— Позвоним Геве? — меняет дочь тему.

— В Париже сейчас пять часов утра, — напоминаю, взглянув на часы, но Сена лишь закатывает глаза.

— Да он, наверное, только пришел с какой-нибудь вечеринки.

— Не исключено, но лучше не нарываться. Ты же его знаешь.

Булочка понимающе усмехается.

Поболтав еще немного, она убегает к себе в комнату, а я остаюсь наедине с невеселыми мыслями, жалея, что высказала Долгову все в столь резкой форме.

Свои границы, конечно, надо отстаивать, но не пересекая те, за которыми начинается откровенная жестокость. А это, как ни крути, было жестоко — давить на самое больное место. С другой стороны — Сережа действительно иначе не понимает. И вот как тут быть?

Весь вечер меня бросает из стороны в сторону, но позвонить желания так и не возникает. В конце концов, зачем? Долгов никогда не ночует вне дома, если это не связано с работой, поэтому на этот счет я не переживала, даже, когда уложила детей спать и, приняв душ, легла сама.

И да, стоит мне только заснуть, как чувствую любимый запах и крепкие, родные объятия.

— Ты приехал? — бормочу сонно, не открывая глаз. Шею щекочет нежное, как перышко, прикосновение губ, шепчущих:

— Я всегда приезжаю, маленькая, ты же знаешь.

Знаю. Как и то, что это такое Долговское «люблю», «прости» и «постараюсь не быть придурком». Нам давно уже не нужны громкие слова и долгие разговоры, чтобы выразить свои чувства и прояснить отношения, хоть иногда чисто по-женски мне очень хочется. Но какой в этом смысл, мы все давно друг про друга знаем.

— Я тебя тоже, — выдыхаю тихо и, устроившись поудобнее в его объятиях, засыпаю со спокойной душой.

Следующие три месяца Долгов и правда старается не быть придурком, но выходит у него с переменным успехом. Завязать с пагубной привычкой, даже имея хорошую силу воли, оказывается не так-то просто. Сережа то и дело пребывает в крайне раздраженном состоянии. Достается периодически всем: повару за “безвкусную дрянь”, водителям за нерасторопность, ассистенту за невнимательность, детям за шум и гам, а мне за все это вместе взятое.

Как итог — мы часто ссоримся, и Долгов все меньше проводит времени дома, ссылаясь на то, что у него “наклевывается вкусная сделка”. Естественно, при таких раскладах наша сексуальная жизнь становиться крайне унылой, а после двух месяцев неудачных попыток забеременеть и вовсе сходит на “нет”. Сказать, что ситуация удручает-не сказать ничего. Врач успокаивает меня тем, что мой организм все еще перестраивается после приема гормональных, да и ряд проблем после первой беременности тоже дает о себе знать, но со временем все обязательно получится, вот только я уже не уверена, что хочу этого. Точнее, хочу, но не жертвуя нашими отношениями с Долговым. Честно говоря, я вообще не понимаю, что происходит и почему надо жертвовать. В чем проблема? Почему наш брак трещит, споткнувшись об такую ерунду? Что не так? В чем ошибка? Почему мы отдалились?

Конечно, об этом стоило бы поговорить с Сережей, а не сходить с ума в одиночку, но я вдруг с ужасом обнаруживаю, что не помню, когда мы в последний раз разговаривали о чем-то, кроме быта; когда проводили вместе время, только он и я; когда просто смотрели и видели друг друга. Потому что то, что я вижу сейчас, заставляет меня похолодеть. Я не понимаю. Просто не понимаю, как оказалась в реальности, в которой мой муж стал прерывать телефонные разговоры при виде меня.

Когда это началось?

В какой момент он стал закрывать ванную, пока принимает душ и как, черт возьми, я не заметила, что он так сильно похудел, заимев под глазами эти жуткие мешки. Не может же диета, составленная одним из лучших нутрициологов и отказ от курения так повлиять?

Интуиция подсказывает, что-то здесь не так.

10

— Я хочу записать нас на прием к врачу, у тебя будет время на будущей недели? — спрашиваю, когда Сережа выходит из душа и ложится на свою половину кровати. Вид у него уставший, даже изможденный.

— Я там зачем? — полежав пару секунд с закрытыми глазами, неохотно интересуется он. Видно, что ему вообще до лампочки мои проблемы, и это, конечно же, задевает за живое.

— Затем, что тест снова отрицательный, да и у тебя вид далеко не цветущий. Нам надо обследоваться…

— У меня нет на это времени. А что касается моего вида… Если ты не в курсе, к фонду приставили регулятора, у меня каждый день проверки и нервотрепка.

— То есть ты предлагаешь, слить полгода в унитаз?

— Я предлагаю прекратить придуриваться, — безапелляционно отрезает он. — Не получается, значит — не получается. У тебя трое детей, угомонись уже! Чего ты вцепилась в это деторождение, как утопающий в спасательный круг?!

— Как у тебя все просто, — иронизирую, едва сдерживая злость. Меня бесит его абсолютная незаинтересованность и равнодушие. Если в первое время он, хоть и психовал, но все же был в теме, то теперь, как будто бы плевал на происходящее с высокой колокольни.

— Это у меня-то просто? — меж тем издевательски хохотнув, приподнимается он на локтях. — Что-то я не припоминаю, чтобы ты бросала курить, садилась на диету и, хочешь — не хочешь, вставала по стойке смирно.

— Хочешь-не хочешь? — задохнувшись от унижения, вперяю в него обалдевший взгляд.

— Ну, прости, за честность, Настюш, — разводит он руками и откидывается обратно на подушки, а я чувствую, как горло перехватывает колючий ком.

Ничего не говоря, поднимаюсь с кровати и ухожу в гостевую комнату, где даю волю слезам. Мне так обидно — не передать.

Знаю, это глупо плакать из-за такой ерунды, когда мы тонем в болоте непонимания и отчужденности, но я и представить не могла, что однажды Серёжа заявит, что не хочет меня.

Не то, чтобы я не понимала, что бывают разные причины и дело, порой, вовсе не в человеке, а в обстоятельствах, но все равно обидно, а главное — страшно, ибо я не знаю, как справится с этим кризисом в отношениях, как вернуть былое взаимопонимание, юмор, интерес. С чего начать, если Долгов все время либо занят, либо слишком устал для откровенного разговора, а мне с каждым разом все обидней от его отмашек?

Вся надежда была на приближающийся отпуск, который мы по традиции проводим сначала на нашей вилле на Ибице с детьми и друзьями, а после едем куда-то вдвоем, оставив детей на попечение моей тети, но Долгов в последний момент огорошил, что никуда не поедет, так как не может оставить фонд, пока идет расследование.

Меня это окончательно доконало, и мы разругались в пух и прах. В общем, отпуск начался с горечи разочарования, и его вкус не могли перебить ни роскошные пейзажи с живописными холмами, бескрайней лазурью моря и белоснежными пляжами, ни счастливые, загорелые до черноты лица моих детей, ни задушевные разговоры с Наталкой под терпкое Мерло, ни танцы до рассвета в лучших клубах с Гевой. Все мои мысли были в Нью Йорке с Долговым.

— Может, он себе кого-то завел? — озвучивает Гева мысль, которую я всеми силами гнала от себя. Но теперь она прозвучала и, несмотря на то, что мы лежим на шезлонгах в знойную жару, меня пробивает озноб, стоит только представить, что Долгов, сбагрив нас подальше, трахает кого-то сейчас.

В конце концов, почему нет? Однажды он уже так делал, только тогда я была на месте той, кого красиво гуляют, пока жена с детьми запасаются витамином Д.

— Ой, не неси чушь, — обрывает Наталка Гевины пространные рассуждения на тему сексуальной скуки и очередного возрастного кризиса.

— Это, радость моя, не чушь, а реалии миллиардеров предпенсионного возраста. Стареть никому не хочется, а если вокруг столько возможностей доказать, что ты ещё ого-го, так сам боженька велел. Тем более, что на каждом углу стаи голодных, юных профурсеток, только и ждущих свой шанс ухватиться за форбсовский член.

Они с Наталкой продолжают спорить, а у меня перед глазами калейдоскоп этих старлеток и моделей, которые действительно на каждом углу: ни одно мероприятие не обходится без жадного до денег эскорта. Им плевать стоит ли рядом жена, дети или мать, они из кожи вон лезут, чтобы богатый мужик их заметил и позвал, если не на яхту отдохнуть, то хотя бы отсосать в ближайшем закутке. Потому что, как и на любую вещь, ценник растет в зависимости от того, кто ее покупает. Вся эта история про бесценную девственность актуальна только в кругах, которые не могут себе позволить лицо с обложки Вог или исключительно в рамках сексуальных девиаций. У высшей лиги другие приколы, но речь сейчас не об этом.

Как бы смешно ни звучало, но, когда ты богат, ты — не охотник, ты — жертва, которую каждый так и норовит поймать в свои силки. И нет, это не оправдание, это просто факт, о котором я бы, наверное, не беспокоилась, если бы не Долговское реноме — бабника, мудака и афериста. Хотя раньше меня это ничуть не смущало, я верила Долгову. Он делал все, чтобы я чувствовала себя особенной, нужной, важной, любимой. Теперь же мой муж неохотно спит со мной по календарю месячных и при виде меня спешит закончить телефонные разговоры.

Само собой напрашивается неутешительный вывод: он что-то скрывает. И мне с одной стороны очень хочется узнать, что, а с другой — страшно. Справлюсь ли я с этой правдой?

— Так давайте выясним! — торжественно объявляет Гева. И по тому, каким энтузиазмом загораются его глаза, мы уже знаем, что он предложит.

11

— Пожалуйста, только не начинай про своего таролога, — молит Наталка, и я с ней абсолютно солидарна. Гева нам все уши прожужжал про свою ненаглядную Иванку, без предсказаний которой он не начинает свой день.

— Между прочим, Иванка предсказала мне с ювелирной точностью все события прошлого года, но, если вам больше по душе напялить костюмы Ангелов Чарли и устроить слежку, то вперед, — обиженно надув губы, хватает Гева телефон и, уткнувшись в него, делает вид, что нас тут нет.

Мы с Наталкой переглядываемся с понимающими улыбками и таки соглашаемся на расчудесную Иванку. Потому что иначе нас ждут месяцы едких замечаний, колких издевок и невыносимой критики. Благодаря Геве, злопамятность и мстительность скорпионов можно брать за абсолют. Успокаиваю себя тем, что это должно быть, по крайней мере, весело. Правда, когда Гева с легкой руки обещает прислать за гадалкой мой личный джет, становиться вообще не смешно. Вопреки Сережиным заявлениям, счет деньгам я знаю лучше него, и выкладывать за какую-то дурь шестизначную сумму, мне вообще не хочется, но, что ни сделаешь ради хорошего настроения друга. А Гева не просто доволен, он цветет.

Иванка прилетает тем же вечером и, надо признать, ошеломляет своим внешним видом и тяжелой аурой. Я не ожидала, что у нее соответствующий гадалке образ: готическое платье в пол, подведенные черным глаза и губы, седые, растрепанные, как у ведьмы, кудри, ногти — стилеты и унизанные перстнями, костлявые пальцы. На детей все это производит неизгладимое впечатления, и они со страхом жмутся к нам с Наталкой, а потом и вовсе убегают в свои комнаты. Пожалуй, я бы поржала, но у Иванки оказался такой суровый, пронзительный взгляд, что стало как-то неловко.

— Что-то я ее побаиваюсь, — шепчет Наталка, когда мы располагаемся в одной из гостиных с панорамным видом на закат и море, и настороженно следим, как Иванка, что-то шепча, зажигает вокруг нас свечи и благовония.

— Так и должно быть, пупсик. Ты же не на маникюр пришла, а узнать свою судьбу, пообщаться с потусторонними силами! Ты должна этим проникнуться, получить ту самую эмоцию. Соответствующий антураж и образ в таком деле обязательны, — назидательно вещает Гева.

Пока Иванка готовится к гаданию, мы проникаемся по самое не хочу, даже какой-то мандраж накатывает.

— Итак делаем расклад на соперницу, верно? — вперив в меня какой-то совершенно нечитаемый взгляд, спрашивает она замогильным голосом, от которого мурашки бегут по коже.

Не в силах выдавить ни звука, просто киваю и чувствую нарастающее волнение, пока Иванка тасует карты. Гева, будто чувствуя, берет мою похолодевшую руку в свою и сжимает, когда Иванка показывает срез колоды.

— Пятерка пентаклей!

Я смотрю на карту бредущей с поникшей головой, закутанной в платок женщиной и бегущим за ней, маленьким мужичком, и понимаю, что ничего хорошего она мне не сулит.

— Сложная карта, тревожная. Карта недомолвок и ссор, — подтверждает мои опасения Иванка и без всяких экивоков убивает во мне все еще теплящуюся надежду. — С твоим мужчиной тебя всегда окружают и будут окружать соперницы.

Что сказать? Вот и повеселились…

— Однако, необязательно в лице женщин. Это может быть, что угодно, — проливает Иванка все же немного бальзама на мое сжавшееся сердечко. — Важно то, что ты в отношениях с ним пошла неправильным путем, ты его от себя оттолкнула.

Она вытаскивает следующую карту, и по ее лицу пробегает тень, я едва дышу.

— Король мечей… Пламя подо льдом, — бормочет она себе под нос и уже громче интерпретирует. — Он скрывает что-то очень важное, манипулирует и намеренно причиняет боль, чтобы это скрыть. Вообще король мечей не разгульная карта, но в сочетании с пятеркой пентаклей… Вероятно, это серьезные отношения, может быть внебрачный ребенок…

Я с шумом втягиваю воздух, пытаясь представить себе этот пиздец.

Остаток расклада слушаю вполуха. После шести месяцев напряженных, запутанных отношений с Долговым столь бесперспективный прогноз окончательно деморализует. Я, конечно, напоминаю себе, что это всего лишь карты и верить им — глупо, но, присущая каждой, даже самой прагматичной женщине, мнительность сеет в моей душе зерна страха и сомнения.

— Малыш, даже не вздумай загоняться! — со всем жаром пытается успокоить меня Гева, как только Иванка покидает виллу.

— Да, Евуль, не бери в голову. Тем более, она же сказала, что соперницей может быть все, что угодно, — вторит ему Наталка, жуя хамон.

— Вот — вот, — поддакивает Саргисян, разливая нам вино. — Вполне возможно, что речь вообще про импотенцию, а не про какую-то бабёшку.

— О, боже! — смеется Наталка, но, подавившись, заходится кашлем.

— А что? — похлопав ее по спине, продолжает Гева рассуждать. — С возрастными мужиками деменция, импотенция и инсульт — первые в списке потенциальных соперниц.

— Ну, с потенцией у него вроде пока порядок, — отзываюсь с улыбкой. Что-что, а Сережа и импотенция у меня не коррелируются.

— Пф, “вроде”, — фыркает Гевик. — Ты же не знаешь, чего это он стал в ванной закрываться на час. Может, виагру там глотает горстями, а потом делает вид, что это не у него на полшестого, а ты какая-то неебабельная стала. Типичная мужская фишка.

12

— О, начинается “мужское — женское”! Тебе, Гевик, не креативным директором надо быть, а психотерапевтом, — подкалывает его Наталка.

— А тебе, пупсик, надо поменьше жрать на ночь, а то однажды не поместишься в сердце любимого, и тогда на повестке дня будет не Акерман, а твой старичок, — не остается в долгу Саргасян и забирает у Наталки очередной ломтик хамона. Мы смеемся, привыкшие к его ехидным шуткам.

— Не волнуйся, дорогой, у моего старичка большое-пребольшое сердце, — ничуть не задетая, берет Гридасова еще один ломтик и демонстративно отправляет в рот.

— Ну, большое — это, конечно, хорошо, но вот каменное ли — это важно. Да, Евусик? — подмигивает друг, не оставляя накрывшему меня сплину ни единого шанса.

Постепенно напряженная атмосфера разряжается, и мы наслаждаемся этим тихим, душевным вечером. Вино кружит голову, роскошный вид радует глаз, а общение — душу. Казалось бы, что еще надо? Но нет-нет, мысли улетают к Долгову. Где он сейчас? С кем? Скучает ли по мне так же, как скучаю по нему я? Переживает ли о том, что между нами происходит?

— Знаешь, мне кажется, тебе надо его взбодрить, напомнить, что ты — не его ровесница, а молодуха, которой нужно соответствовать, — возвращается Гева к нашим баранам. — Да и самой тоже не помешает немного покуражиться, внести в ваш заскучавший брак искру.

— Мы с тобой тут каждую ночь куражимся до упаду, — напоминаю я.

— Это не то. Надо, чтобы он видел и знал. Приезжай ко мне на неделю моды, зажжешь с кем-нибудь из А-листа, чтоб об этом трубила вся пресса.

— О, нет- нет! Продавливать Ари на ревность я не стану. Он ревновать не умеет: ему либо пофиг, либо просто убьет.

— Господи! Никто же не говорит тебе завести роман, просто пофлиртуешь немного, покажешь себя во всей своей длинноногой красе, пусть смотрят, фантазируют. Твоего монстра это однозначно подстегнет. Мужикам нравится, когда их женщину хотят, это будоражит. Глядишь, зажжете искру, и все наладится.

Гева приводит еще массу аргументов в пользу своей теории, но я все равно отвечаю отказом, точно зная, что из этого вряд ли выйдет что-то хорошее.

Не в том у нас главная проблема.

«А в чем тогда?» — в очередной раз полночи ломаю мозг, сверля взглядом звёздное небо. Сна ни в одном глазу.

Смотрю на пустующую половину кровати и, не выдержав, звоню Долгову. В Нью Йорке ещё вечер.

— Не спится? — отвечает Серёжа, как будто бы между делом. На заднем фоне у него играет музыка и слышно шум движения автомобиля.

— Ты за рулем?

— Да. Что ты хотела?

— Я не могу позвонить своему мужу просто так? — начинаю закипать, его отстраненный голос и явное желание поскорее закончить разговор, словно я его отчего — то отвлекаю, задевают за живое.

— Я сейчас занят. Поговорим позже.

Что ж, этого стоило ожидать. Время ужина. Наверняка назначена какая-то деловая встреча. Уже хочу пожелать хорошего вечера и закончить неловкий разговор, но тут слышу на бэкграунде тихий женский голос:

— Ари, вот этот поворот.

Меня будто молнией пронзает.

— Это кто? — вырывается у меня прежде, чем успеваю все, как следует обдумать.

— Мой новый… ассистент, — многозначительно цедит Долгов сквозь зубы, давая понять, что это пиздец, какой тупой вопрос.

Возможно, так оно и есть. Вокруг него всегда полно женщин: аналитиков, юристов, маркетологов, политиков и клиентов разных профессий, но, видимо, не зря говорят, что женщина всегда чувствует что-то не то. Вот и я чувствую, чувствую, что он снова мне врет, и не могу молчать.

— С каких пор новенькие ассистентки, не пройдя трех месяцев стажировки, ездят с тобой на деловые ужины?

— Серьезно?

— Более чем.

Повисает звенящая тишина, мои нервы натягиваются, словно канаты, а сердце грохочет в ушах.

— Ты перегрелась там что ли? — следует уничижительный ответ.

— Не надо разговаривать со мной в таком тоне.

— Тогда не надо задавать дебильные вопросы.

— Окей, давай без дебильных, давай прямо! У тебя кто-то есть? — иду ва-банк и подскочив с кровати, застываю посреди спальни, боясь дышать. У меня внутри все горит, а Долгову смешно.

— Котёнок, тебе если скучно, сходи развейся. У тебя под носом лучшие тусовки. Потанцуй, выпей, пофлиртуй, — снисходительным тоном ласкового папочки издевается он, словно я из тех жён-глупышек, которые с утра до вечера шопятся, а ночью выгуливают наряды. Это унизительно, а вкупе с тем, что у моего унижения в свидетелях какая-то девка, и вовсе невыносимо.

— Только пофлиртовать можно? — дрожа от ярости, уточняю язвительно.

— А-а, вон оно что, — продолжает он меня высмеивать. — Так тебе надо было сразу сказать, я бы выделил в своем графике день и прилетел.

— Да пошел ты со своим графиком, придурок! — не выдержав, взрываюсь и сбрасываю звонок.

Меня трясет от бешенства, перед глазами кровавая пелена. Хочется разнести тут все к чертям собачьим, а потом подать на развод.

До утра я мечусь из угла в угол, сгорая в огне предположений, подозрений и непонимания, что делать дальше. Варианты, конечно, есть, но они требуют поступиться гордостью и проявить недюжинное терпение. Пожалуй, я бы смогла, если бы не было так обидно. Может, к концу отпуска меня отпустит, но пока желание одно — согласиться на Гевино предложение и посмотреть, кто потом будет до кого снисходить, и выделять денек в своем графике.