Паранойя. Бонус

13

Три недели спустя…

— А когда мама приедет? — страдальчески прогундел Кирюха, стирая очередную неудачную попытку нарисовать ровную линию в альбомном листе. Природа явно отдохнула на наших с Настькой сыновьях. Хотя у Никитки не все так безнадежно, если не брать в расчет “гакта” вместо “когда”. Четыре ошибки из пяти букв — гениально, что тут еще скажешь?

— Уж точно не раньше, чем ты нарисуешь рисунок, так что советую, не тратить время попусту. Домашнее задание само себя не сделает, — подгоняю этих ленивых засранцев, призывая на помощь все свое терпение.

Делать уроки с непоседливыми шестилетками, у которых на каждый вопрос десять своих вопросов, а на каждое задание — вагон нытья и капризов, — это похлеще пыток средневековья. И зачем я на это подписался и отпустил няню?

— А мама нам всегда помогает, — насупившись, запальчиво бросает маленький манипулятор, но не на того напал. На лавры “родителя года” я не претендую.

— Мама и мне всегда помогает с вами, но мамы нет, а мы с вами здесь, — констатирую неутешительный факт, на что сыновья не находятся с ответом и, насупившись еще больше, сверлят убийственным взглядом альбом, видимо, в надежде на чудесное возгорание.

Честно говоря, я бы им уже давным-давно помог, чтоб поскорее с этим покончить, но я такой же рукожопый, как и они. Точнее, они такие же рукожопые, как и я.

— А мама точно вернется? — вдруг спрашивает Никита.

— В смысле? А почему она должна не вернуться?

— Ну-у… — менжуется он, а потом как на духу выпаливает, — потому что у тебя внеБАрачный ребенок.

— Чего?

— Никита! — шипит Сенка, зыркая на него грозным взглядом, пока я тихо охреневаю.

— Ну-ка, ну-ка, поподробнее.

— Ну, когда мы были на Ибице…

— Кир! — повышает дочь голос, явно не желая сдавать мамку.

— Так! Ты помолчи, — бросаю на нее строгий взгляд, а потом перевожу на сыновей, которым явно не терпится проявить мужскую солидарность, — а вы — рассказывайте.

Сена недовольно пыхтит, а пацаны начинают наперебой тараторить.

— Ну, короче, это… вот… — от волнения блещет Кирюха красноречием, чем сразу же пользуется хитроватый Никитос.

— К нам приходила ведьма.

— Чего? — вырывается у меня очередной ошарашенный смешок.

— Да, такая страшню-ючая! — подтверждает Кирюха с глазами по пять копеек, будучи, видимо, до сих пор под впечатлением. — Волосы, как… как…

— Змеи.

— Ага…

— Какая еще ведьма? — вздыхаю обреченно. Я, конечно, всякую дичь ожидал услышать, но такую…

— Ну, приезжала к нам, она маме и сказала, что у тебя есть внебарачный ребенок…

— Да не внебарачный, тупица, а внебрачный! — закатывает дочь глаза.

— Сама тупица! — огрызается Никитка.

Пока дети спорят, я пытаюсь переварить этот сюр.

Бляха-муха! И смешно, блин, и хоть плачь. Понятно, что столь отбитая идея могла прийти только в пергидрольную головешку малахольного, но то, что Настька ее поддержала напрягает уже совсем не слабо.

Хотя стоит ли удивляться? Доконал я малышку. Она и на неделю моды умотала с психу, увидев мою «ассистентку».

А что я должен был сказать? Признаться, что дышу на ладан и мне позарез требуется рядом сиделка, готовая в любой момент оказать помощь?

Пожалуй, стоило бы, чтоб лишний раз не накалять, но это только одна сторона медали, а в долгосрочной перспективе вся эта правда окончательно поставит крест на нашем браке.

И нет, я не преувеличиваю и не строю из себя королеву драмы, я просто знаю, как работает психология. В конечном счете, из мужа я превращусь в того, кого надо жалеть, оберегать. Настька вместо жены станет мне мамочкой, готовой взвалить лишний раз все заботы на себя. Роли сместятся, а там, где смещаются роли — заканчиваются нормальные отношения.

И да, как бы это не было тяжело признавать, но я всегда знал, что однажды наша разница в возрасте придет к печальному итогу. Вот только это сучье «однажды» должно было случиться лет так через пятнадцать, но никак не сейчас.

Какого черта?! Нет. Какого блядского черта, моя женщина, та самая, должна была родиться спустя двадцать лет после меня?!

Почему? Ну, почему я должен был потратить полжизни, всю свою молодость, львиную долю своих сил, задора и здоровья на кого попало прежде, чем встретить ее?

Где, блядь, справедливость? — хочется мне по-соплежуйски роптать на судьбинушку, но прикол в том, что, собственно, это она и есть — справедливость во всей своей красе.

Обломись мне Настька двадцать лет назад, разве оценил бы я, понял? Хрена с два.

Ларка что ли плохая была? Нет, обычная девчонка. С загонами, конечно, но кто без них? Просто я по-молодости был дурным, неугомонным и, если так по-честному, натуральным мудилой, которому хотелось все попробовать, жрать жизнь огромными ложками, а не откусывать по маленькой крошке, боязливо таща ее в свою норку.

Свобода, драйв, кураж и непомерные амбиции — в этом заключался юный я.

Спрашивается, за каким тогда женился?

А вот… Воспитание выползло. Что ни говори, скрепы — убойная сила. Традиционное: “заделал ребенка — женись” окольцевало не меня одного, а так, на вскидочку — больше половины страны. Но я не жалуюсь и не жалею. Что уж теперь? Прожил, как сумел, и даже остался вполне доволен, просто надо же кого-то обвинить. Почему бы и не те же высшие инстанции? Хотя, если так вдуматься, у них все по уму.

Пусть достался я Настьке постаревший и больной, зато нагулявшийся и вразумлённый по самое не балуй. Малышке, конечно, сия истина невдомек, вот и колбасит ее нещадно от подозрений в неверности, но пусть. В ее возрасте и положены все эти страстишки, а муж, которого можно ревновать, всяко лучше мужа, дышащего на ладан.

14

Знаю, я — не исправимый мудила. Однако, в свое оправдание могу сказать, что усердно старался не доводить ситуацию до полнейшего абсурда, хоть она была абсурдна сама по себе.

Не знаю, какая шлея Настьке под хвост долбанула. Все эти попытки зачать ребёнка… Рехнуться можно. Никогда бы не подумал, что секс однажды станет мне поперёк горла. Во всяком случае такой секс. Одно дело — когда тебя «кобелем» величают, и совсем другое — когда, как кобеля водят на случку строго по расписанию. Обязаловка напрягает. А то, что у нас ни хрена из этой обязаловки не получается — напрягает вдвойне. Было бы лучше, если бы Настька забеременела, переключила свое внимание на материнские хлопоты и мне не пришлось бы разыгрывать спектакль.

Черт, наверное, я и правда старею. Раньше, что ни день — новая постановка. Крутился, вертелся ужом и от самого себя тащился, экий я невъебенный мастер вертежа. Сейчас, увы, если верчусь, то исключительно слоном в посудной лавке, а уж тащиться от того, что теряю сноровку, как — то не получается.

Впрочем, надо быть редкостным долбоебом, чтобы жизнерадостно изгаляться, когда у тебя отказывают почки.

Чудную новость я узнал, как раз, после похода с Настькой к репродуктологу, где мы сдали хренову тучу анализов, которые оказались не так хороши, как хотелось бы. Благо, с конфиденциальностью у сей конторы порядок, и известили меня в отдельном порядке. Я, конечно, поначалу отнесся несерьезно. Подумаешь, небольшое воспаление. Плавали — знаем, тем более, что чувствую я себя нормально. Но не успел отмахнуться и, словно в отместку за легкомыслие мой организм быстро спустил меня на землю. Уже через неделю слабость, тошнота и отеки стали моими верными спутниками.

То, что истек срок службы донорской почки стало понятно сразу, хоть врач и обещал еще порядка трех лет в запасе, но, как говорится, обещать — не значит жениться.

В целом, ситуация не стала неожиданностью, к операциям каждые десять лет я был готов с самого начала. Но сука, что ж оно всегда так не вовремя? Ни годом раньше, ни годом позже, а именно тогда, когда вот вообще ни к месту. Тут тебе и грандиозная сделка, и очередные проверки в фонде, и Настька со своими причудами, и просто хреновый настрой.

Естественно, нервы были ни к черту, и я постоянно срывался. Меня все бесило, и необходимость бросить курить тоже, хоть и не в той мере, как Настьке казалось. Но я подыгрывал. Так было проще.

Операцию пришлось отложить из-за сделки, слишком много сил было в неё вложено, чтобы пускать на самотёк, а выслушивать Настькины нравоучения по поводу правильной расстановки приоритетов не хотелось. Я и сам все прекрасно понимал, но бросить дело на полпути и позволить конкурентам увести у меня крупного клиента, вот уж хрен. Поэтому рассказывать о своих проблемах со здоровьем не спешил. Ни к чему родным лишние переживания, а мне — нервяки, которые стопудово будут. Настька с Олькой начнут капать на мозги и накручивать, Денис хвататься за все дела и вертеться под рукой, Гридасовы бесконечно названивать, малахольный пускать в ход чёрный юморок, советуя, заранее выбрать гроб, чтоб на тот свет отправиться с комфортом, Ларка наверняка тоже присоединиться к акции "спаси придурка"… В общем, упаси меня боже!

Никогда не нуждался в опеке и не буду. Меня все эти движения в поддержку страждущих только напрягают и выводят из себя.

Не знаю, возможно, это какие-то комплексы, а может, привычка самому разруливать свои проблемы, но мне гораздо легче воспринимать хреновую ситуацию, когда жизнь течет в привычном ритме и каждый находится на своем месте, а не прыгает вокруг меня с бубном.

Такой была первопричина моего молчания, а потом… Потом все навертелось, как снежный ком и, задолбавшись в край, хотелось лишь одиночества и тишины, а не очередного выяснения отношений на тему доверия и прочей херни, которую Настька начала бы педалировать, не говоря уж про все ее ахи-вздохи и переживания.

Сделать по-тихой операцию, пока она с детьми на Ибице, виделось куда более удачной затеей, чем чистосердечное признание. У меня было бы два месяца на реабилитацию и восстановление, у Настьки — на перезагрузку и отдых от меня. Красота же.

От того, как складно и ладно могло все сложиться, я даже приободрился. Но недолго музыка играла.

15

Мне сделали пересадку и до определенного момента восстановление проходило нормально. Я уже готовился паковать чемоданы и лететь к Настьке с детьми, как мой организм снова с размаха отвесил мне хорошего леща, хотя чувствовал я себя довольно сносно, и вероятно, без постоянного контроля врача даже не заметил бы, что что-то пошло не так. Тем не менее, пугающее до усрачки каждого больного, перенесшего пересадку, “отторжение” безжалостно прогремело над головой и похерило все мои конспиративные планы, да и планы вообще.

Впереди маячили поиски донора, непрерывный диализ, глотание кучи таблеток, строжайший контроль за тем, чем я живу и как дышу, и само собой, откровенный разговор с Настей.

И вроде бы, ничего нового: полгода живу по указке врачей и проклятой болезни, но смириться с тем, что срок продлевается, не получалось. Принять свою беспомощность и всю серьезность положения оказалось также сложно, как и десять лет назад, а уж о том, чтобы рассказать кому — либо и речи быть не могло, и это не взыгравшая вдруг гордость (хотя может и она), просто мне нужно было время. Время сжиться с провалом, время настроиться на новую борьбу и прочая сопливая херня, на которую никто подписываться, как оказалось, не собирался.

Ни тебе понимания, ни послаблений. Наоборот, со старта и по самые гланды отсыпаются «ништяки».

Как говорится — за что боролся, на то и напоролся: раз такой орланище (читай в рифму) гордый и парящий над земными хворями, на тебе охуенно-невъебенному вагон ревности и дрючки прямо в бестолковую извилину.

Настька как заголосила, загомонила: «бабы, телки, все дела», я аж потерялся. Извилина-то и без того бестолковой была, а после интенсивной дрючки вообще из строя вышла, стоило моей Паскуде из отпуска приехать и додумать свою историю, глядя на “сиделку”.

Ну, а я че? Мы орланы* (читай в рифму) гордые, высоко парящие, особенно, когда нас больных-худых в упор не видят.

Сгорел сарай, гори и хата! Иди-ка Настька ты… кхм, в общем, так рифмоплет гордо-парящий остался за няньку, а фантазерка-сказочница вместо того, чтобы обратиться к офтальмологу, укатила на неделю моды.

Молодцы? Молодцы. А они… как там по рифме?

Именно — сосут.

Вот и сосем. Кто коктейли с уксусом (в китайском сленге “пить уксус” — ревновать), кто — барбитуру всех мастей и сортов.

“Горько! Горько! Ой, как нам горько!” — скандируют остатки раздолбанной извилины, понуждая примирительно засосаться. В конце концов, чего поодиночке сосать, вместе-то веселее.

Так-то оно так, но мы же гордые: одна к гадалке пойдет, другой, чтоб в рифму, и того помрет. Такие вот страсти по-русски, хоть кричи и бей в ладоши: “Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!”.

Тем не менее, шутки шутками, а гадалка — это уже не смешно, да и дети смотрят, как брошенные, дворовые кутята: с подозрением и долей воинственности, мол, мы на свою территорию никаких внеБАрачных, а тем более, внебрачных не пустим, и пока мамку нам не вернешь, тебе тоже дорога закрыта.

Заявление не то, чтоб серьезное, но я хоть и не родитель года, а все же отмахнуться не могу. Жалко мальцов, все ведь понимают, переживают по-своему. Мы, конечно, с Настькой можем до бесконечности играть в ролевуху “гордо-парящий рифмоплет и слепошарая сказочница”, но родителями быть не перестаем и на сегодняшний день эта наша приоритетная роль, поэтому, папа Сережа, стиснув зубы, затыкает в себе гордо-парящего и, насрав с высокого полета на предписание врачей, и столетнее изобретение Александра Белла, летит в Париж. Орлан жеж! Тут уж ничего не попишешь. И неважно, что с одной оттраханной извилиной и почти отвалившейся почкой. Любовь, как раз, про “вопреки”. Так что словами моих кутят: “лов энд пис”, все будет… чисто по-Пушкински — в рифму.

С таким боевым настроем прилетаю в Париж. «Сиделка», естественно, со мной. Моя извилина хоть и изнасилованная, но пока ещё живая и на тот свет особо не стремится.

Час уходит на всякие врачебные манипуляции, час — на пробки до квартиры в центре Парижа, час — на то, чтобы немного выдохнуть и узнать, куда Настька ускакала на ночь глядя.

Звонить ей я по-прежнему не хотел. Воскрес, понимаешь ли, дух авантюризма, потянуло пошалить да предаться легкому вуайеризму в духе раннего Ари Акермана.

Ну, а что? Дома да под ручку со мной, жена — это одно, а сама по себе, в широком кругу — вот, где интерес. Стоит уточнить, интерес без каких-либо подозрений, сомнений и желания подловить.

В ком в ком, а в своей малышке я абсолютно уверен. Просто хочу полюбоваться ей со стороны, вновь, как десять лет назад взглянуть не замыленным бытом взглядом, а глазами других людей.

Такой вот романтик с сюрпризом. Ни почки, ни извилин, зато сентиментальности с Эйфелеву башню. Бонжур, сука, старость!

16

Хмыкнув, иду в гардеробную и застреваю там на добрый час. Я не частый гость в Париже и давно не обновлял здешний гардероб. С собой же в силу все той же одинокой извилины взять что-то парадно-выходное не догадался, так что надеть мне по факту нечего.

Статус, конечно, позволяет припереться на афтепати в костюме, который болтается, как на корове седло, но привлекать лишнее внимание совсем не хочется. А эту модную пиздобратию мёдом не корми, дай обсудить, кто в чем нарисовался.

От греха подальше пришлось напрячь своего ассистента, чтоб мне прислали из ближайшего бутика что-то приличное.

Само собой, пока туда-сюда, прошло ещё два часа. Уже за полночь в ворохе разномастным приглашений, откопал нужное и поехал на ярмарку тщеславия.

Тут все, как всегда: толпища расфуфыренных павлинов, изгаляющихся так и сяк в попытке перещеголять друг друга или обзавестись полезными связями (преимущественно половыми), чтоб опять же кого-нибудь перещеголять. К счастью, священный список Форбс вне этой мышиной возни, и организаторы, вылизывая нас до скрипа, чуть ли не стелятся вместо красной дорожки. Оно и понятно, список Форбс — не хухры-мухры. И слава богу! А то бы хрен мне, а не столик в сторонке от Настькиного. Усадили бы к жене и прощайте «сентиментальные» порывы. Теперь же сижу в паре метров и, как и собирался, украдкой любуюсь моей уже изрядно захмелевшей малышкой, хотя от “малышки” в ней осталось совсем чуть-чуть и то в ставшие такими редкими минуты взаимной нежности.

“Малышка” давно выросла, повзрослела, нашла свое место в этой жизни, свое призвание, обрела уверенность и расправила крылья. Сейчас передо мной роскошная женщина со степенностью и едва заметной снисходительностью во взгляде, какая бывает у умудренных опытом и жизненными неурядицами людей. Конечно, статус жены миллиардера тоже играет свою роль, но Насте есть, чем гордиться и чем покорять этот мир без моей протекции. Она по-настоящему талантлива и успешна, у нее прекрасное образование и блестящая карьера. Куча премий и поклонников ее творчества. Она интригующая и просто очень красивая, сексуальная женщина, на которую сидящий рядом актер А-листа смотрит восхищенным взглядом. Понять его легко. Хоть на этом празднике жизни и собраны все сливки, Настькина красота чарует редкой безмятежностью и нежной лаской, несмотря на всю дерзость образа.

Что-что, а котенок, благодаря советам малахольного, всегда выглядит настолько… кхм, "стильно”, будто не с этой планеты, обращая на себя взгляды и задавая, как они это называют, тренды. Я в этом особо не секу, просто смотрю и, как всегда, диву даюсь.

Золотистые волосы, обрезанные строго по линейке, мерцающим шелком струятся, едва доходя до округлых, загорелых плеч, ядовито-розовые стрелки на глазах в тон каким-то остроносым то ли носкам то ли чулкам на каблуке, смотрятся странно, но сексуально, как и черное платьице в облипочку — явное творение великого-простигосподи-дизайнера, сделавшего мою жену еще более обнаженной, чем если бы она умудрилась прийти голышом: лямки перетекают в тонкую полоску ткани, едва прикрывающую соски, а дальше — оголенные тяжелые полукружия, которые так и хочется взвесить на ладони, верхняя треть живота с плавными, по-женски красивыми линиями пресса, кокетливо уходящими под все ту же ткань на уровне пупка. И вот казалось бы, обычная, черная майка, но эта “дырка” на животе в корне меняет дело, как и откровенные разрезы подола по бокам, открывающие шикарный вид на Настькины бесконечные ноги. По сей день считаю их — самым охуенным, что я видел в этой жизни. И, как и десять лет назад, надолго залипаю, а потом, будто пропускаю удар, отправляясь моментально в нокаут, когда на острое колено, изученное моими губами вдоль и поперек, опускается мужская ладонь сидящего рядом хлыща.

Сказать, что я охренел, не сказать ничего. В кровь моментально выбрасывается адреналин, солнышко стягивает в тугой, жесткий узел, каждая мышца каменеет.

Не в силах оторвать взгляд от ползущей клешни, до смешного тупо впадаю в ступор. Мысленно я уже воткнул актеришкину башку в ближайшую поверхность, а ручонки — ему же в задницу. И еще пару лет назад я бы так и сделал, а сейчас…

17

Сейчас спокойно сижу на своем месте и, как ни странно, все прекрасно понимаю.

Понимаю смущенную улыбку на раскрасневшемся личике, понимаю оскорбительное для меня промедление с Настькиной стороны, и даже то, какие наверняка шальные мысли проносятся в ее аккуратненькой голове. Впрочем, любой бы понял, зная нашу с ней историю отношений.

Если вдуматься, что Настька в ней видела? Не успела школу закончить, и тут нарисовался женатик. Ни романтики, ни нежных чувств, сразу койка и жесткий хардкор с ревностью да перестрелками, а там замужество, дети и стареющий муж, который выносит мозги и не понятно, что мутит. И вроде бы это подогревает какие-никакие чувства, но чаще всего именно “никакие”. В конце концов, любить человека, который не делает тебя счастливой крайне сложно. А когда тебе всего тридцать, ты молода, красива и в самом расцвете сил, сложно вдвойне. Ведь впереди еще целая жизнь, и так хочется наслаждаться ей по-полной, а не терпеть чьи-то задвиги и отчуждение.

И да, я все это прекрасно понимаю, ибо подкрадывающаяся старость она именно такая: понимающая, местами мудрая, а еще горькая. Очень-очень горькая.

Эта горечь скользит усмешкой по моим губам, когда малышка перехватывает обнаглевшую лапу, да только вместо того, чтобы недовольно откинуть, что-то кокетливо шепчет. Актеришка придвигается ближе и, подняв сцепленные руки, чувственно целует Настькину, проникновенно заглядывая моей жене в глаза, отчего она заливисто смеется.

Переливы ее звонкого, словно колокольчик, смеха отзываются во мне ноющим, свербящим чувством. Я смотрю и захлебываюсь, тону в ревности и душащей меня безысходности, как никогда понимая, что разделяющие нас с Настькой двадцать лет однажды невозможно будет ни перешагнуть, ни перепрыгнуть.

И это бьет. По самому больному. Невыносимо до сжатых в кулаки пальцев и мутной пелены перед глазами. А ведь когда-то казалось, что отпустить будет легко, что — главное то, что происходит здесь и сейчас, теперь же…

Я не могу. Просто не готов.

Ни однажды, ни тем более, сегодня. У меня ещё есть силы бороться, быть тем, кем котёнок привыкла меня видеть, тем, кого она все ещё ревнует и в чем-то подозревает, хотя это, ей богу, смешно. Однако, вовсе не потому что я в раз ослеп и для меня перестали существовать другие женщины. Нет. Присказка про горбатого и могилу — не пустой трёп. Я, как и прежде, замечаю красивые ноги, задницы и сиськи. Любовь, как оказалось, не панацея от пороков, иначе все мы тут давно стали бы святыми. Но увы, наши изъяны и червоточины никуда не исчезают. Как говорил какой-то философ, свобода воли и характера — иллюзия для блажных дурачков. Ты, конечно, можешь делать, что хочешь, но ты не выбираешь, чего хотеть. Кто любил пожрать, так и любит, кто помешан на деньгах и работе, так и рвется ишачить до десятого пота, кому по душе продавливать диван, так или иначе смотрит на него с тоской, а кто-то, как я, продолжает быть блудливой скотиной, зная, что все эти цитатки в духе: “когда находишь свое на другое даже смотреть не хочется” — просто красивая лажа для статусов в соцсетях.

Там всегда все утопически просто, а в жизни… В жизни и хочется, и смотрится. Другое дело, что человека определяют не его фантазии и мысли, а выбор, который он каждый день делает. И я, несмотря на все искушения моей развращенной натуры, каждый день, каждую минуту выбираю мою малышку. Жаль, что она этого до сих пор не поняла. Впрочем, сейчас важно другое.

Глядя на флиртующую парочку, в голове крутится лишь одно:

«А какой выбор сделаешь ты, Настюш?».

И следом же: «А хочу ли я знать ответ?».

Мне хватает пары секунд неотрывного взгляда на манящую улыбку и томный взгляд зелёных глаз, предназначенных не мне, чтобы понять: нет, не хочу.

У меня ещё остались силы и время. Пусть совсем немного, но я до самого конца буду бороться, превозмогать невозможное, но оставаться для моей Настьки тем, кем она восхищается, тем, кого она полюбила.

А разговоры эти честные, признания… Не по силам мне, не по нутру.

Может, скользящая тенью сука-старость и забрала мое здоровье, но не мою гордость. Она клокочет в груди раненным диким зверем, требуя если не доказать, то хотя бы сделать вид, что я все тот же.

Я, черт возьми, тот же!

Орлан, блин. И да, конечно, читайте в рифму. Потому что самый, что ни на есть.