Первозданная

— Добрый день.

Меня обдали холодом безразличного кивка.

Да, я подыхаю. Да, мне больно. Да, рядом с ним невыносимо.

Но мой внутренний стержень настолько тверд, что я не позволю себе прогнуться под этими чувствами. Одного раза было вполне достаточно.

Спустя минуту, прекрасно ощущая тяжесть его взгляда, вскидываю голову, отрываясь от своих записей, и приподнимаю бровь в немом вопросе, когда замечаю его глаза на уровне своей груди.

Наверное, за весь период моего нахождения здесь это был первый случай, когда Адонц смотрел на меня так…знающе. При этом на его лице читалась такая ярость, что неприятные мурашки прошлись по коже, заставляя ежиться.

— Фокус, пожалуйста, смените! — не выдержала, обратившись к нему.

— Ракурс, пожалуйста, прикройте! — выплевывает гневно.

Я изумленно смотрю на шифоновую ткань своей летней блузки, у которой практически нет выреза, и хмурюсь, не понимая высказанной претензии. Да, она немного просвечивала, но самую малость! На дворе жара, вообще-то! И у него нет прав со мной так говорить!

Предупреждающе сузив глаза, я просто качаю головой, не имея желания препираться с ним. Хотя обида затапливает всё внутри. Он теперь всегда будет ко мне так необоснованно придирчив?..

— Ты изменилась… — вдруг выдыхает Адонц, заставив меня вздрогнуть.

И звучит это так мучительно… С обвинением, что ли?..

— Серьёзно? — усмехаюсь.

Наши взгляды схлестываются, ведя привычную борьбу не на жизнь, а на смерть. Почему мы не можем друг другу уступить?.. Что за дикая потребность в войне?..

— Всего-то изменилась? — подаюсь немного вперед, язвительно улыбаясь. — У меня произошел скачок в развитии. Эволюция не обошла стороной. Я стала женщиной!..

Как же он дернулся после этих слов…

Мне даже сделалось не по себе от острой боли, просквозившей в его чертах. Будто Адонц страдает, утопая в вине. Но почему?.. Впрочем, это прошло в тот же миг. Дверь отворилась, впуская остальных членов, и выражение лица мужчины вновь стало непроницаемым.

Когда совещание начинается, я понимаю, что моё присутствие здесь абсолютно ни к чему. Озвученные вопросы никоим образом не касаются нашего отдела.

Время от времени Адонц высказывается, привлекая всеобщее внимание. И я позволяю себе открыто разглядывать его.

Он стал суровее. Вокруг глаз появились тонкие лучики морщинок. Очерченный рот будто стал жестче. Всем своим видом мужчина напоминал бескомпромиссного тирана. Но разве это не претит его свободолюбивой натуре? Да, в работе Адонц был требователен, любил безупречность. Но в отношении людей неоднократно говорил о лояльности. Утверждал, что человек не должен себя ограничивать, обязан познать все грани своего естества. И теперь делает мне примитивные замечания по поводу внешнего вида?..

Опять и опять меня уносит волной воспоминаний полуторалетней давности…

«Мне кажется, зубы раскрошатся и песком посыпаются изо рта. С трудом сдерживаю себя, чтобы не смотреть в сторону восседающей оценочной комиссии, в числе которой находился и Адонц. Очень мило беседующий с Элен из отдела кадров.

Вот так просто! Одной — я тебя хочу, второй — я тебя хочу, третьей… Никаких ограничений, правда? Век-то продвинутый, стыдно себя загонять в рамки!

Против Элен ничего никогда не имела. Она, конечно, пожизненно выглядит вульгарно — одеждой, макияжем, но человек хороший и искренний, лицемерить не умеет. Всегда поражалась этому факту — приличные с виду «ангелочки» на самом деле конченые суки, а эта девушка, будто свернувшая сюда абсолютно случайно со своей трассы, один из самых приятных и стоящих сотрудников!

Но это ни коим образом не отменяет того, что сейчас она пожирает его своим открытым взглядом, чему…Адонц не противится и вовсе.

«Ревнуешь?», — ухмыляется голос разума.

Так и хотелось крикнуть куда-то в бездну внутри себя: просто заткнись там!

О какой ревности может идти речь, если он мне никто, и звать его мудак.

У нас было всего одно прикосновение плюс пафосные обещания альфа-самца о каком-то мифическом исходе.

Фу, Господи! Какая пошлятина! А я, было, поверила, что между нами проскользнуло что-то особенное, настоящее, стоящее.

Стоящее моего падения в собственных глазах! Черт бы побрал этого мужчину!

— Тор, — будто взывая к его феромонам с нотками обольщения в своем голосе, выдает Элен, — а как ты успеваешь на нескольких работах? Сдались тебе эти полставки у нас? Скажи честно, ты тайный агент?

До этого искрометно печатающая и добросовестно выполняющая обязанности секретаря комиссии, в эту секунду я напряженно замерла, забыв о функции кислорода в организме, ибо не дышала от слова совсем.

Действительно, «Тор, дорогой», а какого хрена ты поступил сюда на должность советника генерального директора?!

— Ты меня раскусила, — внешне оставаясь безразличной к своему окружению, не вижу, но ощущаю прожигающий взгляд на себе, — у меня действительно есть одна миссия… Совершенно секретная.

— Миссия невыполнима?.. — шутя, подхватывает собеседница.

— Отчего же, милая? Вполне выполнима.

Мудачина! Ещё посмотрим!

— Извините, что прерываю, — сухим деловым тоном обращаюсь к сидящим, — но дальше ваше присутствие не требуется. Я закончу протокол и принесу вам на подпись.

— Как хорошо, я как раз хотела выпить кофе, — счастливо вздыхает Элен. — Тебе заварить, Тор?

— Пожалуй. Ты иди, я сейчас.

Все это время я ни разу не посмотрела на них. Не могла пересилить клокотавшую внутри ярость. Очень плохо, что он не ушел с остальными. И очень хорошо, что мы не одни. Сирануш и Лусине в кабинете.

— Что-то хотели, господин Адонц? — между делом интересуюсь, продолжая печатать, глядя в монитор.

— Да, что-то хотел, — твердым непрошибаемым тоном, делая едва заметный акцент на «что-то». — Хотел напомнить, что через полчаса ухожу, поторопитесь с документом…

О…как же ты попал! Не сметь мне указывать — закон, который соблюдают все, кто меня знает. И его нарушение несет разрушительные последствия.

— Вот и уходите… — свирепо выдыхаю, переводя на него взгляд.

И застываю.

Да он издевается! Специально выводит меня на эмоции! Флиртом с Элен, своеобразным приказом, шальным огнем в глубине глаз… Подлый способ выбить меня из колеи, зная, насколько я импульсивна.

— …кофе пить, — добавляю спокойнее, немного взяв себя в руки. — Девушка заждалась. Вам еще рассказывать, какая именно секретная миссия привела сюда…

Теперь взор Адонца посерел, темнея с каждым произнесенным мною словом. Кажется, сама того не понимая, своим выпадом я лишь позабивала мужчину, доставляя ему удовольствие.

Искренняя улыбка озарила его лицо, когда он потянулся к двери.

А я залюбовалась…

Мужественно красивый, властный, пышущий силой…

Коварный, опасный, беспощадный…

Очнулась, только когда услышала характерный скрежет замка.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы привести в порядок мысли и приступить к работе.

Когда поднималась на второй этаж, взывала к своей выдержке, чтобы не дать Адонцу еще одного повода гордиться собой, как блестящим стратегом. Если уж решил меня провоцировать, то теперь придется хорошенько постараться.

— Сатик, кофе хочешь? — предлагает Элен, когда вхожу в обитель кадров и релакса.

Обожаю этот отдел — как ни зайдешь, сплошные чаепития, просмотры фильмов, даже здоровый сон на рабочем месте. Иногда подмывало спросить, нет ли вакантных позиций? Ну, а что? Получают, как я. Трудятся в сотни раз меньше. Лафа… И ведь в каждой бюджетной организации так. Держат людей не по качеству, а по количеству. Поговаривали, Элен чья-то любовница. Представителя верхушек, так сказать. Дело это не мое, в подробности не вдавалась.

— Спасибо, не хочу. А где Адонц?

Тут девушка обиженно кривится, попутно подписывая принесенные мной бумаги. Выдерживает театральную паузу, ибо актерское мастерство, видимо, одна из черт ее натуры. И, закончив, откладывает ручку, протягивая мне стопку листов.

— К себе пошел, даже не прикоснулся к чашке. Какой-то срочный звонок. Так и не вернулся.

Мне становится непозволительно смешно, потому что я вспоминаю какой-то ролик, где девочка строила что-то из песка, а конструкция распалась, на что она скорчила раздраженную рожицу и картаво закричала: «А я так сталалась!».

Вот Элен выглядела сейчас так же.

Благодаря офисным сплетницам, прекрасно знаю, что поселился наш новый «сотрудник» в бывшем кабинете начальника юридического отдела. Неспешно направляюсь к нужной двери и стучу. Выждав приличный отрезок времени, вхожу и в нерешительности застываю, потому что Адонц действительно до сих пор говорит по телефону. Не хочется мешать. Мужчина резко оборачивается и спешно машет рукой, приглашая вовнутрь, а затем указывает на свободный стул.

Опускаюсь и принимаюсь изучать свои ногти. Столь придирчиво, будто вижу их впервые. И всё ради того, чтобы хоть как-то отвлечься от этого голоса, ауры, пристального взгляда, которым меня окидывают с самого начала.

— Что ты здесь потеряла, Сатэ? — вопрос застает меня врасплох.

Хоть и обещала быть сдержанней, я буквально с полуоборота завелась от такой наглости. Вскидываю голову и, сдвинув брови на переносице, уже собираюсь возмутиться, что принесла документы на подпись, но он качает головой, заставляя молчать.

Проходит к креслу и с грациозностью крупного хищника опускается в него, немного ослабляя узел галстука.

— Что ты потеряла в этой организации? У тебя небывалый потенциал, ума на целую команду… Ты заслуживаешь большего.

Опешив, я рефлекторно раскрываю рот и немного опускаю подбородок, будто приблизившись к собеседнику на пару миллиметров с целью уточнить: это реально мне?

Кристальные глаза буравят меня в ожидании ответа. Они очень серьезные, подавляющие и бесконечно проницательные. Мне кажется, я тут же превращаюсь в ледяную глыбу, будто заколдованную Снежным Королем. Очень злит это оказанное воздействие на мое сознание.

— Пойдешь работать ко мне? Я немного подучу тебя, получишь квалификацию преподавателя, будешь проводить лекции, готовить специалистов. И зарплатой не обижу. Тебя там оценят по достоинству, не как здешние бюрократы…

Работать с ним? Под его руководством?

Теперь мои брови совершают свободное путешествие вверх по лбу. Отчего Адонц задорно смеется, заставляя меня растеряться еще больше.

— Исключено, — выдаю, прочищая пересохшее горло и немного придя в себя.

— Боишься? — провокационно подается вперед, но на какой-то миг задумывается. — Хотя, ты права. Все же отношения на работе это самый идиотский человеческий промах. Слишком много проблем.

Я охреневаю от всего, что он говорит, теряя дар речи. Машинально протягиваю бумаги и в трансе наблюдаю, как Адонц орудует ручкой. Цепляюсь взглядом за длинные пальцы, изучающе добираясь до выступающих на запястьях вен. Заядлый спортсмен. В отличие от меня самой.

— Зачем Вам я? — тут же выдаю недоуменно. — Я не в Вашем вкусе, а Вы не в моем. Уверена, та же Элен будет рада познакомиться поближе…

Он хмыкает, отчего уголок очерченного рта взметается по направлению к середине щеки. Я содрогаюсь от внезапно возникшего острого желания прикоснуться к месту залома и разгладить его. В ужасе от собственных мыслей, крепко вжимаюсь в твердый стул, вытягивая спину еще прямее.

Наши глаза встречаются.

Читает меня.

Мудак.

— Хреновый из тебя советчик, — встает, огибая стол, — проясним-ка ситуацию еще раз.

Нависает надо мной скалой, заставляя истерить все возможные и невозможные рецепторы.

Не шевелюсь. Стойко выдерживаю мощный напор.

Ты меня не задавишь, даже не мечтай.

— Сообщаю тебе, что вкусы у людей меняются… — облокачивается о край стола, опуская корпус, приближая ко мне лицо, — посылать меня к другой женщине, когда я тянусь к тебе, очень опрометчиво, — теперь он совсем рядом, — особенно, когда сама искришь рядом со мной.

Губы в мизере от моего рта. И я умираю, как хочу, чтобы меня поцеловали… И именно эта мысль заставляет отшатнуться от него, будто меня ошпарили кипятком.

Я боюсь себя рядом с ним…

Меня бесцеремонно хватают за запястье и возвращают в исходное положение. Яростно шиплю, пытаясь вырваться.

— И у нас было одно условие, которое ты нарушила. Как планируешь загладить вину?

Прозвучало весьма откровенно, чем и вывело меня из себя окончательно. Адонц явно меня недооценивал. Я не елейная барышня, падающая в объятия красавчику-доминанту. Вообще не моя роль. Ни разу.

Гнев придает сил, я резко дергаюсь, взметая руку вверх, и впервые в жизни одариваю кого-то пощечиной. Звучной. Тяжелой. Разрывающей пространство.

Глаза напротив моментально темнеют, приобретая оттенки невероятного серого цвета. Адонц машинально протягивает ладонь к своей щеке и проводит по ней, яростно сжимая челюсть.

— А теперь внимательно слушайте, господин Адонц, — проговариваю сквозь стиснутые зубы, встав на ноги и отдаляясь. — Вы заигрались. Якобы придя сюда ради меня, флиртуя с другими, предлагая мне секс, потом даже работу… Не надо меня провоцировать, и не получите вот такого результата. Я не в восторге от того, что пришлось ударить Вас, чтобы привести в чувство! Не дразните меня!

— Сатэ, подойди-ка.

Обманчиво нежная просьба, сказанная с хрипотцой в голосе, вновь заставляет меня хмуриться. В раздражении цокаю, типа, что с тебя возьмешь, мудак, я же так распиналась только что, а ты ничего не понял, забираю документы и резво бегу к выходу, хватаясь за ручку. Я уже была в коридоре, когда меня вернули в помещение самым бесцеремонным образом — затащив за талию.

Адонц аккуратно прикрыл за собой дверь и медленно повернулся. Спиной откинулся на деревянную поверхность, после чего скрестил руки на груди.

— Как меня зовут? — повторяя сценарий трехдневной давности.

Я была так взбешена тем фактом, что нас могли видеть, и горела таким яростным желанием ударить его вновь, что ответила сразу. Не задумываясь.

— Мудак тебя зовут!

С чувством. Толком. Расстановкой.

Он обреченно качает головой и тяжело вздыхает.

— Хотел же по-хорошему…

И в следующую секунду слышу, как запирается замок, а ключ демонстративно отправляется в карман пиджака.

Сквозь туман доносится предостерегающий рык:

— Вот и выясним, кто тут заигрался…

— Какая банальная сцена, — скучающе рассматриваю подпись на листе, делая вид, что его медленное приближение вовсе не проблема для меня. — Применение грубой мужской силы с целью доказать свою правоту. Хм. Предсказуемо.

— Душа моя, ты, что, бессмертная? — озадаченно останавливается, впиваясь в меня неверящим взглядом. — У тебя инстинкт самосохранения отключен? Какого хрена ты позволяешь себе распускать язык и руки, не думая о последствиях?

Как он меня назвал? Душа моя? Оригинальненько.

— Что Вас смущает, господин Адонц? Вы сами не в состоянии позволить себе подобные вещи?

Наблюдаю, как в приступе бешенства закатывает глаза, благодаря чему зрачки уходят под верхние веки. Не знаю, почему, но не чувствую страха перед ним. Только перед собой. Знаю, если прикоснется ко мне, я за себя не ручаюсь.

Расстояние между нами сокращается настолько стремительно, что очнуться успеваю уже в его крепких объятиях. Безбожно смятые протоколы выпадают, рассыпаясь у ног.

— Твою ж мать… — шипит, будто обжегшись.

Потому что, как тогда… Все опять умирает. Покидает нас. Теперь только он и я, сплетенные, тяжело дышащие. Не понимающие, как такое возможно, чтобы касание ударяло мощнейшим разрядом, приковывающим к месту.

Таращусь на пульсирующую вену на мужской шее. Вторя ее темпу, сердце мое заходится в неимоверной скачке. Мне кажется, я оглохла, ослепла, онемела.

Но спустя время нахожу силы выдать:

— Вы обещали, что всё будет, только если я захочу…

— А ты обещала называть меня по имени, когда мы одни, — раздается глухо над моим ухом.

— Ничего такого я не обещала, — шепчу с надрывом.

— Ш-ш-ш, — поднимает пальцами мой подбородок, и я еле сдерживаюсь, чтобы не зажмуриться от слепящего желания в его расширенных зрачках. — Только если ты захочешь. Я так и сказал. Но я не обещал, что не проверю…

Горячие губы прикоснулись к моему рту. И я, будто со стороны, отчётливо услышала собственный сдавленный стон! Меня исследовали, терзали, погружали в нечто невообразимое… Облюбовали, заклеймили, присвоили. Шершавый язык собственническим жестом проник в мою ошалевшую от этого напора полость. Настолько ошалевшую, что стиснутые до этого зубы просто разомкнулись, будто только и ждали своеобразного приказа. И начался дикий танец.

Я не знала, что это. Но понимала — ничего естественнее быть не может. Маленький поединок, чувственная борьба, в который нет проигравших, оба — победители.

— Ты когда-нибудь испытывала нечто подобное? — отстраняется внезапно, задавая свой вопрос.

Жадно ловлю воздух, легкие нещадно жжет от недостатка кислорода. Пока я пытаюсь надышаться, его пальцы перемещаются с подбородка на щеку, поглаживая кожу. И мне вдруг хочется, будто кошке, поластиться.

Господи, я сошла с ума?

— Не испытывала, — честно признаюсь, неотрывно разглядывая его мужественное лицо.

Ты удивился бы, узнай, что это мой первый поцелуй. Но я не дам тебе этого права считать себя особенным.

— Сатэ, контакт между нами неизбежен. Понимаешь, ведь? Мы как взрослые люди можем сократить период мучений, нам нужно выплеснуть эмоции. Страсть эту дьявольскую. Наваждение…

Реальность, наконец, продирается сквозь пелену дурмана в голове, чтобы набатом забить тревогу. Я осторожно отстраняюсь, чувствуя пустоту всем телом, которое было к нему прижато.

— И что потом?

— Не могу знать. Может, нам станет легче, и мы отстанем друг от друга… — растерянно поглаживает шевелюру.

— На минуточку, я к Вам и не приставала, чтобы отстать…

— Прекрати, — требует с нажимом. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

— Не понимаю. В одноразовых связях не нуждаюсь.

Спокойно наклоняюсь и подбираю бумаги, после чего выпрямляюсь и твердо проговариваю:

— Мы можем поставить на этом жирную точку?

Сейчас его лицо не выражает ни одной эмоции. Мне вдруг становится невыносимо больно. И я даже не могу объяснить, чего конкретно ждала от Адонца.

— Нет. Особенно теперь, когда я убедился.

— В чем? — протягиваю руку, безмолвно требуя отдать мне ключ.

Он делает несколько шагов назад, не прерывая зрительного контакта, после чего, пусть не с первого раза, учитывая, что смотрел все это время на меня, отпирает дверь. Я тут же направляюсь к ней с раздирающей меня изнутри в клочья тоской.

— В том, что я тебе чертовски нужен, — слышу, переступая порог.

И несусь со всех ног вниз.

Подальше от этой истины».

Да уж… Эти картинки отдаются болью по всему телу. Я опускаю взгляд, не в силах смотреть на человека напротив.

Совещание протекает своим чередом, не страдая от того, что я мысленно отсутствую.

Раньше я задавала вопросы. Много вопросов. Почему он? Почему именно так? Почему как наказание?.. Почему именно со мной?

Но год, проведенный в раздумьях, помог обрести себя.

Все ответы были на поверхности.

Потому что бездна тянется к бездне…

Глава 9

«Он и не ожидал, что у него с такою болью будет биться сердце». Фёдор Достоевский «Идиот»

Зал был заполнен, стояла ужасная духота. Я, грешным делом, подумал о том, что пора бы привить себе армянскую привычку опаздывать. Всегда приходится ждать остальных. Особенно во время таких мероприятий. Не могу припомнить на своем веку ни одного представления или концерта, которые начались бы вовремя.

— Смотри, Софа тоже здесь, — Татев наклоняется ко мне, кивком головы указывая куда-то в сторону. — Такая красивая.

Перевожу равнодушный взгляд с сестры на обозначенный объект. И снова возвращаюсь к созерцанию декораций.

— Ты невозможный циник, Тор, — раздраженный шепот над ухом. — Хорошая же девушка.

— А я спросил?

— Что-то случилось? — обеспокоенно тянется к нам мама, сидящая в заднем ряду.

Оба качаем головой, чтобы не развивать бессмысленную тему. Старшая сестра решила взять на себя миссию женить меня. Прошло три года. И куча претенденток.

Свет погас. Прозвенел третий звонок. Спустя две минут, наконец, воцарилась тишина. Наш генофонд, состоящий из родителей, сестры с мужем и младшего брата, взволнованно охнул, когда на сцене появилась моя семнадцатилетняя племянница в одной из главных ролей.

Я никогда не любил такого рода сборища светского характера, где в числе зрителей были исключительно родственники и друзья артистов, пришедшие кичиться мнимым проплаченным талантом отпрысков. Эта театральная студия была именно таким местом. Статус и финансовая планка заведения подразумевали наличие состоятельных подопечных. И поэтому я не был удивлен, когда среди приглашенных узнал каждое второе лицо.

Действо наводило скуку. Я свою племянницу обожал. Но врать, что меня впечатлило их выступление, не стану. И пришел сюда поддержать её, но никак не петь дифирамбы лишенным дара детям.

Где-то минут через двадцать я потерял логическую цепочку, не понимая, что происходит. Поэтому бесцеремонно вырвал из рук сестры цветастую программку, чтобы убедиться, что не сошел с ума окончательно. Ибо сценки сменяли друг друга, не имея никакой связи между собой.

И, да, оказывается, это какой-то микс из нарезок, а еще в конце несколько человек будут читать стихотворения.

Я так далек от искусства, что, пожалуй, воздержусь от комментариев.

Спустя час во время своеобразного антракта декорации были убраны, выставлен только высокий стул. Несколько человек, сменяя друг друга, садились и декламировали современные творения.

Ни одного из них я не узнал.

И не вникал в суть.

Пока до слуха не донеслось:

«…но однажды ты встретишь того,

Кто произнесет твое имя так,

Будто бы он его придумал,

Будто бы он его изобрел…».

Челюсть непроизвольно сжалась, пальцы сцепились, а тело окаменело.

Вот же ж…бл*дь!..

Слишком яркой вспышкой промелькнула картинка из не такого уж давнего прошлого…

«Решение загнать ее в угол пришло в голову как логический и единственно верный путь добиться капитуляции. Где бы я с ней пересекся? Мы жили настолько разной жизнью, что это было невозможно. Поэтому я пошел на ее территорию.

Мне было необходимо избавиться от жгучей потребности испробовать ее на вкус. Я был чертовски уверен в том, что это мимолетная страсть, след которой простынет, как только мы пресытимся друг другом. Ничего иного не могло быть. Просто сейчас ни о чем больше думать не мог. Кортонуло так, что необходимо избавиться от напряжения. Ей тоже.

И после давления на нужные рычаги, что позволяет круг моих высокопоставленных должников, смог стать советником генерального директора по финансовым вопросам. Смешно и прискорбно, насколько легко это сделать в нашей стране. Конечно, задерживаться не собирался, мне хватило бы и тех нескольких месяцев, что предусмотрены законом как испытательный срок.

После столкновения в «Папарацци» прошло несколько дней, и я спешил «обрадовать» причину своего нахождения в этом центре. Спускаясь, предвкушающе улыбался, представляя ее лицо…

Открываю дверь и с досадой застываю, когда вижу пустое помещение. Внезапно из смежной каморки доносится шелест, затем в проеме показывается голова жующей Сатэ, на ходу оповещающей:

— Я здесь…

Иронично ухмыляюсь, когда набитая щека заметно приспускается от неожиданного сглатывания недожеванной пищи. Девушка непроизвольно дергается, а лицо ее вытягивается от изумления. Пока она, пребывая в шоке, прирастает к месту, я двумя широкими шагами преодолеваю расстояние между нами и, убеждаясь, что мы одни, наклоняюсь к ней, с шумом втягивая девичий запах.

Господи…

Еле сдерживаю стон удовольствия.

Сатэ действительно пахнет цитрусами и какой-то чистотой. Не свежестью, не ароматами бризов и всего подобного. А именно чистотой. Кристальной. Слепящей. Сопровождающий её повсюду. Первое время, когда она просто приносила комиссии документы в отведенную нам комнату, я не мог понять, откуда этот стойкий запах в воздухе. Пока однажды не увидел на ее рабочем месте фильтр с водой, в котором было огромное количество нарезанного лимона.

Стою в жалких сантиметрах от нее и расслабляюсь, скидывая накопившееся за эти несколько дней напряжение, граничащее с болью из-за дичайшей потребности поскорее увидеть ее и убедиться — ни черта мне не показалось, мы оба нуждаемся в этом.

Ловлю настороженный взгляд бестии, отмечая, что она не в состоянии пошевелиться. Но язык-то ее, как всегда, гиперактивен:

— И чего это Вы там обнюхиваетесь, давясь слюнями?

А потом проворно отстраняется, гордо вскинув подбородок. А в глазах — бескрайнее, зеленючее, интригующее огниво.

— Кобра, — усмехаюсь, — а не борзеешь?

— Борзеют собаки.

Еле сдерживаюсь, чтобы по этому поводу не обозвать ее сучкой. Видимо, угадав ход моих мыслей, Сатэ предупреждающе щурится, немного повернув голову в сторону, типа, ну, давай, попробуй только.

Примирительно улыбаюсь.

— Тебе не кажется, что с советником генерального директора не стоит так разговаривать?

Бум.

Переваривая информацию, девушка вдруг делается слишком неестественно неподвижной и теряет цвет лица, заставляя меня всерьез обеспокоиться.

— Сатэ?

Приближаюсь и мягко касаюсь ее плеч. Девушка тут же с шумом наполняет легкие и понуро роняет голову на грудь, мелко потряхивая шевелюрой, будто отказываясь принять услышанное.

— И мы…постоянно…будем…видеться?.. — слова даются ей с трудом, и теперь мне совсем не до шуток.

— Более того, я беру контроль отдела на себя. Это значит, дополнительно в каждой процедуре закупок добавляешь меня в состав членов оценочной комиссии.

— Зачем? — вырывается тихим обреченным шепотом, неожиданно пробравшим меня до костей.

Я цепляю пальцами ее подбородок, буквально обмирая от реакции своих рецепторов на шелковистость девичьей кожи и от несчетного количества импульсов, моментально возникающих между нами. Теперь эти невозможные глаза направлены на меня. Пусть ее поза и кажется подкупающе покорной, но взор вспыхивает от зарождающейся ярости. Бесится, что наступаю на хвост, оккупировав ее территорию, не давая права выбора.

— Есть ли смысл в вопросе, ответ на который тебе известен? М-м?

— Неизвестен, — упрямо поджимает губы.

— Хорошо, — теряя терпение, наклоняюсь ближе к ее уху в слишком интимном жесте, чтобы продолжить шепотом, будто в тайне, — чтобы сократить период твоего ярого сопротивления, Сатэ. Чтобы дать нам обоим эту необходимую разрядку. И как можно скорее.

Девушка дернулась, будто ее ударили.

— А если я не хочу? — копирует мою интонацию, завораживая своим красивым голосом.

— Я так и понял, — издевательски усмехаюсь, прикрывая веки и вдыхая ее аромат.

— Что Вы поняли?! — внезапно отталкивает от себя весьма ощутимым ударом ладоней по моей диафрагме.

А потом отходит к дальней от меня стене, скрестив руки на груди и принимая демонстративную воинственную позу.

Горит. Полыхает. Дышит огнем.

— Я не рассчитывал на легкий путь, — ухмыляюсь, приподняв уголок рта. — Но я гарантирую исход любого выбранного тобой пути.

Ухоженная длинная бровь приподнимается в немом вопросе.

Слежу за ее реакцией, понимая, что, если и была до этого с мужчинами, такого откровенного напора не встречала. Да и не поверю ни за что, если скажет, что и раньше испытывала подобное влечение.

Наигранно улыбается, обдавая меня холодом:

— В Вашей постели, так понимаю? Вот так легко и просто? — на мгновение замолкает от возмущения. — Но я сама выбираю, с кем и где спать.

Примирительно киваю с облегчением. Все же, нельзя было исключать вариант, что она до сих пор девственница. Это стало бы для меня запретным плодом. Если девушка до такого возраста хранит себя для кого-то особенного, то бишь, мужа, это слишком много значит и достойно уважения. Я не притронулся бы к ней даже под дулом пистолета.

— Умная девочка. Я бесконечно рад, что ты избирательна в этом вопросе…

— Более чем, — перебивает, фыркая.

— …и отдаешь себе отчет в том, что так оно и будет. Когда ты открыто этого захочешь. Без лишних притворств.

— А до этого момента Вы оставите меня в покое?

— При одном условии.

Скрипит слишком сильно сжатыми зубами, заполняя пространство волнами праведного гнева. А я наслаждаюсь.

Ох, бестия, кому бы понравилось, если бы его попробовали загнать в угол? Но, Боже, как же меня заводит эта твоя борьба!

— Каком? — шипит злобно.

— Называешь меня по имени, хотя бы когда мы вдвоем.

Растерянно хлопает ресницами, явно до этого ожидавшая каких-то пошлых требований.

— Какому из…

— Не нарывайся, Сатэ! — предупреждающе качаю головой. — А теперь, если хочешь, чтобы я ушел, выполняй.

От ярой мятежности у нее заметно начинают дрожать губы. А я расплываюсь в довольной широкой улыбке, когда, шумно выдохнув, с интонацией «на, подавись» она произносит:

— Торгом.

Делает вдох и теперь тверже, с ядом:

— Торгом!

Выдох. И с придыханием:

— Торгом…

Теперь я вздрагиваю и окидываю ее тяжелым сканирующим взглядом. Невозможно не чувствовать, как нас обоих молотит.

Я знал, что мое имя из ее уст будет звучать музыкой.

Но не ожидал, что настолько чувственной.

Сдерживаю слово и удаляюсь. Четко понимая — еще минута, и сброшу тормоза, опозорив девчонку примитивным дешевым сексом на твердой поверхности. А мы нуждаемся в совершенно другом формате…»

* * *

— Попробуй фаршированные баклажаны, — заливается соловьем Татев, — это одно из коронных блюд мамы…

Отправляю в рот кусок запеченного мяса, стараясь не напороться на заискивающий взгляд Софы, как раз «удачно» сидящей напротив. Да, сестра перешла на новый уровень, однозначно. Раньше хотя бы не таскала этих девиц домой, ограничиваясь «случайными» столкновениями в заведениях города.

— Софочка, а чем ты занимаешься? Что-то я не помню, — продолжает свои бесполезные попытки эта невозможная женщина.

— Я бизнес-аналитик.

— Как интересно. Расскажешь подробнее?

Действительно. Очень интересно.

Впервые открыто взглянул на девушку, отмечая ухоженный дорогой вид и полное отсутствие хотя бы намека на интеллект в постреливающих в меня с завидной частотой глазах.

— Я рассчитываю финмодели, анализирую бюджет, просчитываю риски, выявляю неэффективные расходы статей…

— Как давно работаете в этой сфере? Может, пойдете к нам? — протягивает отец, отпив немного воды.

Еле сдерживаю готовый вырваться смешок. Да, папа это умеет — цепко распознать фальшь. Он тоже заметил, что Софа слишком вычурно и заученно выдает текст начальных лекций обучения.

Откидываюсь на спинку стула, принимая расслабленную позу. Понимаю, что у меня есть единомышленник, который невозмутимо серьезен, хотя люди, знающие его давно, сразу заметят этот хитрый блеск во взгляде. Мужчина собирается повеселиться. И я с удовольствием буду наблюдать за этими манипуляциями.

— Я… — девушка растерялась, — совсем недавно окончила курсы, у меня пока нет опыта.

— Ничего страшного, разве это проблема? Вы же учились, дорогая. Помимо этих курсов имеете образование. Может, даже два? Уверен, мы сработаемся. Какие организации разбирали на практикумах?

Старый жук неподражаем. Я готов аплодировать стоя, наблюдая, как покрывается пятнами подчеркнутое ярким макияжем лицо «бизнес-аналитика».

— Давайте больше не будем о работе, папа, — Татев ласково улыбнулась, убийственно сверкнув глазами, прекрасно зная своего родителя и его бесконечные возможности смущать людей каверзными вопросами. — Дети сегодня так хорошо выступили…

Мой взор переметнулся на этих самых детей, весело о чем-то болтающих на том конце стола. Племянница Софы была безумно похожа на нее, только пока еще у нее все было натуральным, да и движения были живыми. В отличие от тетки, каждый взмах руки которой был автоматизирован в своей грации. Да, девушка умела себя подать. Была эффектной, весьма привлекательной, но…безбожно скучной. Как и большая часть тех, кто меня сейчас окружал.

Непроизвольно вспоминаю, как примерно полтора года назад, повинуясь подсознательному порыву, окидывал тогда еще незнакомку Сатэ, сидящую в профиль, внимательным взглядом. За то время, что находился на их территории, несколько раз успел подловить себя на мысли, что открыто таращусь на неё. И все дело было в языке тела девушки. Нечто взрывоопасное. Да, мы питали открытую неприязнь друг к другу, и когда по техническим причинам я оказался в смежной их кабинету каморке, сначала она была скованна, что явно читалось по напряженным плечам и резким движениям. Но спустя какой-то час рабочий процесс настолько захватил её, что о постороннем присутствии было прочно забыто.

А я сидел в помещении, из которого меня никому не видно, поэтому не отказывал себе в изучении этой девушки. С извращенной скрупулезностью наблюдал за сменой её эмоций: вот она закусывает нижнюю губу, прищурив глаза, что-то читая, затем откидывается назад, собрав волосы в пучок, придерживая его руками, согнутыми в торчащих кверху локтях, и неожиданно облизывает всю ту же злополучную губу. После минутного замешательства Сатэ вскидывает брови, будто поняв, что ей нужно, и резко сбрасывает ладони к клавиатуре, принявшись торопливо печатать, из-за чего копна блестящих каштановых прядей вновь спадает каскадом по спине. Затем испытуемая Адамян триумфально улыбнулась и сцепила пальцы в замок над головой, выгибаясь и легонько зевая. Грудь её под непонятным балахоном выпятилась вперед, приветствуя всех окружающих. После чего Сатэ стала разминать шею осторожными массажными нажатиями. И напоследок медленно повертела головой из стороны в сторону. Естественно, наткнулась на мой пристальный изучающий взгляд, отчего я абсолютно не смутился. Наоборот, издевательски приподнял бровь, улыбаясь уголком рта. Это возымело должный эффект. Она резко выпрямила спину, приняв слишком чопорное положение, а колючий взор с презрительным прищуром завершил безмолвный поединок.

Да, всё в ней говорило о бурном темпераменте.

А когда до ушей доносился ее смех, я буквально замирал. Поднимал глаза и впивался в улыбающуюся Сатэ. Удивлялся, что эта бука смеется очень заливисто, искренне и так…может, притягательно?..

Она была нетривиальной, живой, настоящей. Без тени жеманства или желания себя как-то показать.

А тот факт, что записала меня в личные враги, неимоверно забавлял.

На тот момент я был уверен, что через два дна сдам отчет и больше не увижу эту бестию.

Кто же знал…

«…но однажды ты встретишь того,

Кто произнесет твое имя так,

Будто бы он его придумал,

Будто бы он его изобрел…».

Да, мать твою, встретишь! Потом ваши пути разойдутся. Найдутся другие. Закон жизни.

И плевать, что до сих потряхивает от воспоминаний о ней…

Плевать. Пусть они разъедают кислотой вены.

Это не изменит моего отношения ни к Сатэ, ни к нашей мимолетной связи.

Глава 10

«Совершенство должно содержать в себе небольшой изъян.

Потому что все идеальное — безжизненно и скучно». Барбара Стрейзанд

Я никогда не считала его идеальным. Я не верю в совершенство человека. То есть, я могу считать человека идеальным в каком-то плане, но в общем — нет. Тем не менее, он же стал для меня целым миром? Несмотря на то, что я знала его каких-то три месяца.

Адонц был сильным привлекательным мужчиной, осознающим свою сногсшибательность. Думаю, самоуверенность в наше время настолько ценится женщинами, что даже невзрачный с виду паренек с таким качеством может стать вожделенным объектом. Но… Если же к самоуверенности прибавить внешность, эрудицию, статус и состоятельность, то шансов на «спасение» у слабой половины человечества попросту не останется. И при таком раскладе многие прощают и приевшийся цинизм, и жестокость, и ранящее равнодушие.

Я не относилась к числу таких девушек. Даже моя нежданная любовь, будто распявшая и воскресившая, не могла заставить меня пасть к его ногам и отдаться чувствам с раболепием. За них должны бороться двое. А у нас не тот формат. Я есть влюбленная дурочка со своими железными понятиями, он — мужчина, пожелавший утолить свою страсть. Несмотря на весь спектр боли, которую мне приходится переживать, я как сознательный человек принимаю и это в нем. В отличие от многих, Торгом честен.

Потягивая прохладную воду, я ухмылялась своим невеселым мыслям.

Сейчас он с улыбкой общался с женщинами нашего коллектива, а я могла из тени наблюдать за ним, ловя каждую эмоцию и пропуская ее через себя, как настоящая мазохистка.

Мокрые волосы свисали на лоб, и время от времени он убирал их резким движением руки. Черты лица расслаблены, и видно, что данное общество доставляет ему удовольствие.

А мне — дискомфорт. Ненавижу эту горечь. Ревность. Обиду. Бессилие.

— Пошли, — Лиля тянет меня на пляж, схватив за запястье.

— Нет, мне не хочется, — я противлюсь, хотя меня уже волочат по песку к воде.

— Сатэ, ей-богу, твои бывшие коллеги были правы, называя тебя монашкой! Сними с себя эту накидку, и пойдем плавать! Ты зачем сюда приехала?

Мы успеваем пройти мимо беседующей толпы, привлекая к себе внимание. Я, конечно, эту рыжую полюбила, но это не убавляло желания пристукнуть ее за эпатажность и своенравность, которые она проявляла время от времени.

— Лиль, остановись.

Поняв, насколько я серьезна, подруга разворачивается, хмурясь.

Ну, как мне объяснить ей, что я не хочу щеголять в купальнике перед Адонцем? Я была уверена, что в организованную нашими мальчиками поездку на Севан этот мужчина не отправится! Специально же несколько раз выпытывала у них список! И там не было этого злополучного имени!

— Сат, ты чего?

Мягко высвобождаю свою руку.

— Извини, но я не пойду.

Чувствую, как мою спину прожигает. И палящее солнце здесь абсолютно не причем.

— Ладно, — поджимает губы.

Мне становится паршиво, но ничего не поделать. Прикладываю ладонь ко лбу, защищаясь от прямых лучей, и некоторое время слежу за тем, как медная голова исчезает и появляется в волнах.

— Что с настроением, Адамян?

Не успеваю сделать и двух шагов по направлению к своему убежищу, как на пути появляется пышущий жизнелюбием начальник с полотенцем на плечах и стекающей по лицу водой.

— Отлично всё, — демонстрирую щедрость природы и профессионализм стоматолога, раскрывая рот на всю ширину.

— Чего прячемся?

— Аллергия на солнце, — лгу незамедлительно, лишь бы поскорее уйти.

— Ты поэтому в купальнике сидишь в тени? Мстишь звездам? — посмеивается Роберт, начавший сушить голову.

— Вы меня раскусили, шеф, — искренне смеюсь его шутке и поднимаю глаза.

Прихожу к выводу, что я озабоченная, поскольку меня моментально пробирает на дрожь от вида красующегося в плавках тела Адонца на таком близком расстоянии. Взгляд скользит по мощным плечам, опускаясь к разработанной тренировками грудной клетке и дальше…к небольшой сужающейся темной дорожке на нижней части живота. Как же до сих пор выворачивает, когда он рядом… Как же мучительно.

— Раз поймана с поличным, беру тебя в помощницы. Пока я буду разжигать костер, протрешь еще разок шампуры?

— Конечно.

Да я на всё согласна, только убрать этот зудящий трепет, а точнее — быть подальше от его причины.

С радостью шагаю за Арзуманяном, игнорируя взгляд Луизы, проносящийся следом.

Арендованный на выходные дом у озера был весьма удачно спланирован, и в той части, где покоился мангал, над которым сейчас орудовал начальник, стояла спасительная тень.

За веселыми разговорами пролетело приготовление шашлыка и овощей, которые мы с девочками проворно очищали от кожуры. Запах жареного мяса щекотал ноздри, и я с наслаждением вбирала в себя этот аромат. Вот такие сборища — это самые яркие воспоминания из детства, когда летом нас отправляли к бабушке с дедушкой. Природа, близкие люди, вкусная еда — что еще нужно?

Стол было решено накрыть на террасе под навесом, несмотря на жару и надоедливых насекомых. С таким количеством дам мы быстро управились с сервировкой, если пластиковую посуду с пищей так можно назвать.

Лиля, успевшая забыть об обиде на меня, уплетала кушанья и смеялась над шутками о семейной жизни от бывалых замужних коллег. Я с улыбкой наблюдала за ней, жуя любимый лаваш из-под мяса, впитавший в себя божественные соки.

— А ты чего такая счастливая? — наигранно «зыркает» в мою сторону Алвард, моя ровесница из отдела кадров. — Сразу видно, еще не бывала «там».

— Да, странно, что ты до сих пор не замужем, — тут же подхватывает моя неугомонная рыжая.

— Не стояло в приоратах, — пожимаю плечами, привыкшая к этому вопросу.

— А что стояло?

Тут я уже изрядно напрягаюсь, понимая, что к нам обращено внимание и мужской половины стола. Отношения между полами — вечная излюбленная тема нашего общества.

— Сложно сказать, — отвечаю честно, задумавшись, — скорее всего, найти себя.

— Ой, Господи, — цокает самая старшая из присутствующих, Анаит Нарековна, — у меня соседка — вылитая ты, так «наискалась», что в тридцать восемь сделала ЭКО.

— Это сейчас обычное явление, — вдруг присоединяется Луиза. — Женщины стали более независимы, и если нет мужчины, от которого хочется иметь ребенка, ЭКО — лучший вариант стать матерью.

— Да ну, — морщится Лиля рядом, дернувшись.

Видимо, слишком реалистично представила процесс.

— Думаю, мы живем в то самое время, когда выбор — это личное и не подлежащее обсуждению дело. В этом плане, правда, — прерываюсь на миг, уловив на себе тот самый прожигающий взгляд, — я буду решительнее. И если надумаю, прибегну к естественному способу…

Треск пластика в приглушенной обстановке звучит неправдоподобно громко. Как по команде, все поворачиваются к источнику. Адонц сидит с половиной вилки в руках, часть которой колом торчит в куске помидора. Ему тут же протягивают другой прибор. А я беру свой и отмечаю, что это далеко не дешевый материал. И надо было хорошо постараться, чтобы сломать его.

Все мысли из головы вылетают, стоит нашим глазам встретиться. Замираю под тяжестью недоброго взора. Режущего, словно острие ножа.

И почему он злится?

Решаюсь на небольшую провокацию: улыбаюсь и приподнимаю брови.

Адонц тут же опускает голову, уставившись на тарелку. Челюсть сжата, он задумчиво смотрит на пищу перед собой, нервно поигрывая желваками скул.

А я понимаю, что нам с ним катастрофически противопоказано нахождение на одной территории. И вспоминаю, что должна провести здесь еще сутки…

* * *

Лунные блики отражались на водной глади, будто поигрывая с едва заметными волнами. Прохлада ночи проникала под одежду, но мне это даже нравилось. Единственное, пришлось распустить волосы, чтобы спине было теплее. Легкий спортивный костюм не защищал от холода, сопутствующего этому времени суток у озера. Здесь, в принципе, всегда ветрено, но после наступления темноты это чувствуется намного существеннее.

Я сидела на внушительном бревне в нескольких метрах от кромки вод Севана и расковыривала небольшой палкой песок, отыскивая мелкие камешки. После чего закидывала их вперед, наблюдая, как, взметнувшись, они исчезали в темной пучине. Монотонность действий и детская шалость как-то успокаивали меня, отвлекая от бессмысленных дум.

Величие распростертой передо мной стихии иногда пугало. Странно, что в одном и том же понятии сочетаются и жизнь, и смерть — если иметь неосторожность. Как и в одном человеке, в принципе.

Смутно вспоминаю старую легенду о возникновении озера. Раньше, кажется, здесь были плодородные сады, которые орошала ключевая вода. Сам ключ был слишком маленьким, а напор настолько сильным, что отверстие жители затыкали большим камнем. И вот, одна из красавиц забывает закрыть родник после того, как набрала свой кувшин, и ночью вода, бившая мощной струей, заливает окрестности и затапливает жилища. Утром, увидев эту бедственную картину, один из стариков пожелал виновнику катастрофы превратиться в камень. Ну, девушка им и стала на пороге своего дома. После чего прибывавшие потоки образовали озеро с каменным островом. Он действительно и сейчас возвышается над Севаном, и его олицетворяют с головой той самой беспечной красавицы.

Поднимаю глаза и всматриваюсь в противоположный берег. Пусть это и легенда, но возвышенность имеет место быть. А венчает ее монастырь Севанаванк.

Хмыкаю себе под нос, прикидывая, сколько еще таких народных сказаний, где во всем виноваты женщины. Может, и хорошо, что можно превратиться в камень?.. И послать к чертям бренность этого мира… Вместе с мужчинами.

Бросаю палку в сторону и отряхиваю руки, после чего смотрю на экран телефона, понимая, что сижу здесь давно. Через пару часов уже рассвет, и, скорее всего, я его встречу на том же месте. Смысл возвращаться, если все равно не могу уснуть? Подвыпившие коллеги, наверное, видят десятый сон. Лиля весьма звучно сопела мне в ухо на протяжении всего времени, пока я лежала рядом.

Обхватываю плечи, примостившись подбородком к коленям. Так тоскливо на душе, просто слов не хватит описать. Именно так и выглядит безответная любовь. Которую ты приняла и бережешь глубоко в себе, не раскрывая никому сердца. Это все мое. Только мое. И боль, и счастье, что успела испытать. И я как настоящий собственник не хочу делиться ни с кем даже крупицей этих чувств.

Убаюканная шумом воды, впадаю в полудрему, теряя связь с реальностью. Но через какое-то время внезапно распахиваю глаза. Покалывание в затылке заставляет проснуться.

— Зачем ты это делаешь? — хриплю, не шевелясь.

Ответом мне служит тишина. Но я знаю, что он стоит за мной.

— Чем я себя выдал? — раздается через минуту тихий голос.

— Своим существованием, Тор, — усмехаюсь невесело, — своим существованием.

На какое-то время замолкаем. Я поднимаю голову, выпрямляя корпус. Спина горит от близости мужского тела — чувствую, что Адонц сократил расстояние до ничтожного метра между нами.

— Не следовало приходить. Видел же, что я здесь одна. Я так и сделала — удостоверилась, что тебя нет на улице, а потом вышла. Чтобы избежать банальных ночных столкновений. Это ни к чему.

Он садится рядом. Возмутительно близко. Если до этого я практически не дышала, ожидая его действий, то теперь буквально давлюсь кислородом, втягивая воздух, чтобы сохранить спокойствие.

Как же много громкого молчания.

Позволив ему какое-то время облюбовать свой профиль, поворачиваюсь и смотрю в сосредоточенное лицо. И тону, черт возьми! Тону в бездне этих глаз. Интересная штука, эта наша жизнь. Окунает в твои «никогда», чтобы отбить охоту умничать. Я ведь до сих пор не воспринимаю голубоглазых мужчин… А у этого еще и изюминка в виде стальной поволоки.

Протягиваю руку и прохожусь кончиками пальцев по слегка колючей щеке. Моментально накрывает. По-другому никак.

Веки Адонца опускаются, и он со свистом втягивает воздух.

Я тут же убираю ладонь, словно обжегшись. Моя импульсивность, конечно, до добра не доведет.

— Если бы я знал, зачем пришел… — сокрушенно хмыкает.

Мне хотелось бы услышать другие слова. Сотни других слов. Но…

— Уходи. Мы прекрасно игнорировали друг друга весь день. Продержимся и дальше.

Он открывает глаза, чтобы сквозившим в них холодом заставить меня замолчать. Опять эта сжатая челюсть, поигрывающие скулы…

— Сатэ, ты не должна была так поступать.

Я цепенею. Почему так горько слышать это?

— Почему же, — выдаю ровно, будто не во мне сейчас разрастается адово пекло, — оба получили то, что хотели.

— Я этого не хотел.

Отшатываюсь от него не в силах сдержать свою обиду и горько смеюсь.

— Простите, что разочаровала, господин Адонц. Я надеялась, Вы остались довольны. Но, кажется, ошиблась.

— Бл*дь! — вскакивает, сжимая кулаки. — С тобой невозможно! Столько сарказма, будто это не ты пыталась мне что-то доказать…

От изумления раскрываю рот и впиваюсь в него неверящим взглядом.

— Доказать?! — кричу в бессилии.

И резко замолкаю. Мне казалось, хуже я себя чувствовать уже не смогу. А, нет! Есть еще уровни пыток.

— Уходи, — шиплю сквозь стиснутые зубы. — Проваливай! И не подходи ко мне!

Сверлим друг друга острыми гранями свирепой ярости. Кажется, меня сейчас разорвет. И либо я позорно разревусь, либо ударю его. Потому что больше не контролирую себя.

К счастью, Адонц удаляется. Тяжело дыша, еле сдерживаясь, как и я. Но оставляет меня одну.

Плевок в душу достигает своей цели — выдержка меня покидает.

Я ничком падаю не бревно, ударяясь о твердую поверхность позвонками, испытывая неприятную боль, которая меркнет с тем, что творится внутри.

Закрываю лицо руками и позволяю себе зарыдать. Завыть. Захлебнуться в своей головокружительной скорби.

Это непередаваемо обидно, когда мужчина, которого ты полюбила, так и не понял, что ему было доверено самое ценное — твоя честь. А он «этого не хотел». Более того, счел попыткой доказать что-то мнимое…

Я так не плакала даже тогда, когда оставляла все позади, понимая, что продолжения не осилю…

На тот момент у меня была хотя бы мизерная надежда.

Теперь нет и этого.

Только воспоминая, воспоминания, воспоминания…

Глава 11

«Знаешь, что хуже, чем ничего не знать?

Думать, что всё знаешь». © к/с «Пока ты спишь» (Dangshini jamdeun saie)

Полтора года назад…

Март близился к концу, как и наличие адекватных нервных клеток во мне. Месяц бок о бок с этим невозможным мужчиной прошелся по мне примерно, как танком по распустившимся полевым цветам где-то у подножия Арагаца. Беспощадно, короче говоря.

Меня преследовали, пытаясь воспользоваться каждой секундой наедине. К счастью, их было очень мало. Я избегала его, как могла. Но от этого никак не легче. Адонц как-то улавливал редкие моменты, когда я оставалась одна в кабинете, заваливался и притягивал к себе, пытаясь поцеловать. Если бы не предательское раболепие моего тела, я бы подала на него в суд за домогательство. Но доказать обратное ему не составило бы труда. Всего-то прикоснуться ко мне.

Нас тянуло друг к другу неведомыми таинственными силами.

Первое время от неожиданности я теряла голову. Сладость его близости сводила с ума, затапливая эйфорией голос разума. Но на смену этому чувству всегда приходила жестокая реальность, лезвие которой полосовало мое наивное сердце. И я отталкивала искусителя, прогоняя прочь. Надо отдать ему должное, он не сдавался.

И я совсем перестала находиться одна. Даже на перерыв выходила вместе с нашими девочками, от болтовни которых выжималась морально. И теперь взгляд — голодный, обволакивающий, многообещающий — это единственная доступная Адонцу пытка, которой он подвергает меня при столкновении.

К счастью, работает господин советник первую половину дня, а после его ухода я уже дышу свободнее. Став параноиком, но свободнее. И пока девчонки хихикали и шушукались, обсуждая мужчину и способы привлечь внимание завидного жениха, я молча сжималась изнутри всеми видами узлов. Особенно стыдно мне было перед Гаюшей. Если раньше я могла позволить себе отрицательно высказаться о нем, то сейчас сохраняла нейтралитет. И мне казалось, что скоро подруга меня раскусит…

Тем временем, учитывая, что почти каждый день у нас сопровождался заседаниями комиссий по закупке широкого спектра услуг и товаров, начиная от примитивной туалетной бумаги, заканчивая самым дорогим лабораторным оборудованием для одиннадцати филиалов, я постепенно убеждалась в том, что этот мужчина профессионал высшего класса. Его комментарии по поводу технических характеристик часто вводили в ступор. Он заставлял всех присутствующих обращать внимание на мельчайшие каверзные детали, рассмотрение которых избавляло от возможных проблем в будущем. Ответственные подразделения многому учились у него, и я очень надеялась, что в дальнейшем их заявки с описаниями будут полноценными, без каких-либо лазеек, которыми обязательно воспользуются недобросовестные поставщики.

Постепенно я ловила себя на мысли, что восхищаюсь Адонцем. Во время рабочего процесса он выглядел отрешенным от мира сего сильным самоуверенным тираном, которого никто не одолеет. Да никто и не пытался. Его слушали и ему подчинялись со слепым благоговением. Сейчас мало таких мужчин, которые действительно владеют ситуацией. А этот, судя по поводкам, владел целым миром…

Пробегаюсь глазами по составленным протоколами и объявлениям по отсутствию конфликта интересов. Три года назад вышло Постановление, согласно которому документация по закупкам в государственных организациях должна вестись на двух языках — кроме национального, еще и на русском. Поскольку Армения являлась членом Таможенного союза ЕАЭС, объявления тендеров, публикующихся в бюллетени, должны были быть доступными всем странам-участницам. Соответственно, работы стало в два раза больше. Приходилось переводить каждую букву. Благо, я-то владела русским языком, но мои коллеги справлялись с горем пополам. И отказать им в помощи я не могла. Пусть многое и было шаблонным, все равно, даже примитивный адрес приходилось диктовать.

Я изрядно устала. Меня уже угнетал этот калейдоскоп и в личной жизни, и в рабочей. Хотелось мира, покоя и…любви, наверное. Как и любая самостоятельная девушка я время от времени нуждалась в ком-то, кому под силу решить все мои проблемы и развеять сомнения в пух и прах. Я желала надежного плеча, крепких объятий… Чего-то настоящего.

Распечатав последний лист, отрываюсь от своих раздумий и собираю все в одну стопку. Надо пройтись по четырем кабинетам, чтобы все члены комиссии поставили подписи. Адонца, который практически распоряжением Генерального присутствует во всех тендерах, оставляю на потом. Если он опять накинется на меня, не хочу с шальным видом представать перед остальными…

Даже не знаю: опасаюсь или хочу этого?..

— Ну, что, девчонки, давайте подниматься к юристам? У нас там есть коробка хорошего коллекционного коньяка еще с восьмого марта, когда Арман Амаякович поздравил, но мы так и не открыли ее. Думаю, вполне прилично будет.

Смотрю на говорящую Сирануш и пытаюсь понять, о чём речь.

— Забыла? — улыбается Лусине. — У Андрэ день рождения, утром пригласил нас всех в перерыв на фуршет.

Разве такое забывают? Нет. Значит, меня попросту не было в кабинете.

Стою в ступоре и наблюдаю за тем, как наши дамы скрываются в каморке в поисках обозначенной бутылки. Она действительно выглядит весьма солидно в праздничной красочной упаковке. Видно, что выпивка элитная. Ничего другого наш начальник и не принес бы. Это тоже один из его плюсов — если делать, то с барского плеча.

Шагаю чисто на автомате, следуя за коллегами. Только у открытой двери обители юриспруденции, где и так уже столпилось достаточно народу, немного прихожу в себя и замечаю, что все это время сжимала в руках документы, прижав их к груди, будто защищаясь.

Вплываю в шумную галдящую толпу и рассматриваю ломящиеся от угощений и напитков столы. Если точнее — три рабочих стола соединены в одну линию от одной стены до другой. Сразу видно, человек щедрый, не поскупился. Все выглядит аппетитно. Поздравляем именинника и перекидываемся дежурными фразами с Элен, улыбающейся Гаюшей и другими девушками. После чего Андрэ учтиво протягивает мне наполненный бокал, касаясь моих пальцев, когда я забираю его.

И ничего. Я ничего не чувствую! Смотрит на меня многозначительно. С надеждой.

И в этот момент мое внимание привлекает высокий статный мужчина, входящий в помещение с телефоном у уха. Он хоть и разговаривает, но взор ледяных глаз направлен на нас.

А вот теперь ощутимо вздрагиваю. И отхожу в свободный угол импровизированной трапезы. Через минуту Адонц материализуется рядом со мной, встав во главе пиршества. Смотрю на него с подозрением.

Вот, серьезно? Нельзя было остаться на той стороне?

Ловит мой взгляд.

Нет, нельзя.

Шумная компания «толкает» тосты, и я пытаюсь сосредоточиться. А внутри все вопит от близости с ним. Я так понимаю, что это и есть озабоченность?

Дожидаюсь, пока очередь из желающих чокнуться закончится, после чего протягиваю к Андрэ бокал. Под характерный звон улыбаюсь ему. Сталкиваюсь в локте с параллельно вскинутой рукой стоящего рядом наглеца, который будто пытается меня собственнически оттянуть назад.

Раздраженно смотрю на него, пытаясь подавить готовые сорваться с языка колкости.

В голубых с серой поволокой глазах появляется странное выражение удовлетворения. Слегка приподнимает уголки губ в некой наглой ухмылке и произносит так, чтобы слышала только я:

— За тебя. За меня. За нас.

Отвожу взгляд и делаю крупный глоток шампанского, затем откладываю спиртное, к которому не питаю любви. И даже симпатии не питаю.

Мини-праздник набирает обороты, смех и шутки становятся все откровеннее. Я немного расслабляюсь и наслаждаюсь обстановкой. Люблю такие сборища, энергетику счастливых людей, источаемую ими радость…

Я спокойна ровно до того момента, как вдруг замечаю, что Адонц словно невзначай тянется к моему бокалу шампанского, будто перепутав со своим рядом стоящим коньяком, аккуратно берет его за ножку и поворачивает к себе ровно той стороной, которой недавно пила сама я.

Смотрим друг другу в глаза. Он пригубливает. Слегка зажимает край стекла ртом. Останавливается на секунду, смакуя оставленный мной след. И выпивает жидкость залпом, облизывает нижнюю губу.

Он выжмет тебя, Сатэ, заберет всё до последней капли, даже не сомневайся.

Я теряю дар речи от интимности его действия. Ощущаю, что меня начинает колотить. В растерянности оглядываю комнату, чтобы понять, заметил ли кто-нибудь…

И натыкаюсь на изучающий взгляд Гаи.

Тяжело вздыхаю. Так дальше не может продолжаться.

Я, правда, на грани.

Стремительно покидаю импровизированную вечеринку, молясь, чтобы Адонц за мной не пошел. Мне нужна тишина. Катастрофически.

В кабинете опускаясь на стул в прострации, цепляюсь взглядом за расставленные на столе листы, чтобы хоть на чем-то сфокусироваться и отвлечься от роя нещадно жалящих мыслей в голове. Там очень шумно, неимоверно тесно, поэтому мне кажется, череп просто треснет от такого давления.

Плохи наши дела. Очень плохи. Значит, даже здесь теперь больше не считается должным обременение себя какими-то отношениями, не говоря уже о браке, чтобы переспать с кем-то. Вот так цинично, без колебаний. Просто сказать «я хочу тебя», будто мы находимся в дешевом западном кино. И всё.

Я умом понимала, что наши девочки правы, мир давно слетел с катушек, понятия чести и достоинства, а также женского целомудрия практически стерлись из повседневности. Инстинкты правили балом, вынуждая людей жить как скот: обманывать, подставлять, льстить, предавать. И, конечно же, изменять и не отказывать себе в смене партнера. Ведь сейчас очень модно говорить, что чужое мнение ничего не значит, поэтому, и заморачиваться не стоит.

Умом понимала. А душа рвалась на части. Слишком больно признавать, что то ценное, чем раньше отличалась твоя родина, постепенно растрачивается. Над тобой смеются, узнавая, что в таком возрасте ты не желаешь чужих прикосновений, не считаешь это правильным и живешь по каким-то старомодным принципам.

А я не могла иначе.

Замираю на секунду при этой мысли, чувствуя некий ироничный голос изнутри.

«Да, не могла. Но до этого момента».

Ладони холодеют, становясь омерзительно липкими от страха.

«И чем ты теперь отличаешься, а? Просто раньше никто в тебе этих эмоций не вызывал, вот и всё».

Подношу трясущиеся пальцы к ушам, будто это мне поможет заглушить гадкий звук, вещавший правду.

Безбожно режущую меня на части правду.

Надрывно всхлипываю, осознавая — глупо отрицать, что этот мужчина действительно задел какие-то спящие струны во мне. Они не просто ожили, а начали цвести и благоухать, особенно в его присутствии. Затягивали в неведомую пучину, и я грязла в ней, словно стоя в самом беспощадном болоте. И это всего-то после одного прикосновения! Пусть и рокового… Не зря же меня швырнуло в другую реальность!

А потом его поцелуи…

Но я не хочу этого, когда его намерения ясны и озвучены. Я не умею играть в его игру!

«Не особо ты и сопротивлялась».

Да, глупо было не послать Адонца на все четыре стороны сразу. Но, во-первых, он застал меня врасплох, и я растерялась. А, во-вторых, я преимущественно из чувства собственного достоинства не могла оправдываться или убеждать Торгома в своей невинности, когда минутой ранее он «гарантировал исход» или когда позже накинулся на мои губы.

Что я должна была сделать? Дать пощечину, приправив ее банальщиной типа «Я не такая, я жду трамвая»? Тем паче, что мою реакцию на него Адонц считывал безошибочно. Всегда. Разве могу я с ним тягаться в этом плане?

Ощущение, что до этой минуты я не верила в реальность происходящего. И только сейчас отчетливо поняла, насколько серьезно он настроен. И, буду честна, меня это не только пугает, но и будоражит, вызывая запретные импульсы пойти до конца.

Погружаясь в свои мысли, кладу голову на спинку стула, обращая взгляд в потолок. И этот процесс самоанализа так затягивает меня, что я успеваю очнуться лишь в ту секунду, когда слышу щелчок замка.

— О, боже… — с жалобным стоном подношу ладони к лицу. — В жизни столько раз не оставалась запертой…

— Это для твоего же блага, чтобы не смутить тебя внезапным появлением посторонних.

— Лучше бы для моего блага Вы держались подальше…

Но уже поздно! Поздно!

Игнорируя мою просьбу, Адонц приближается ко мне и наклоняется. Но не пытается поцеловать, как раньше. Заглядывает в глаза, будто прямо в душу, обладая непозволительным влиянием над моим телом.

— Ты тоже устала, правда?

Веки опускаются, скрывая от него очевидный ответ.

Да. Очень. От себя устала. От запретных желаний, бьющих во мне током после его появления в моей размеренной жизни.

— Продолжишь сопротивляться неизбежному, тебе станет только хуже, поверь, — шепчет.

И я знаю, что этот возмутитель моего спокойствия прав.

— У меня есть условие. Просьба… — сообщаю со вздохом, окончательно уверившись в исходе событий.

— Что за условие? — немного отстраняется, увеличивая расстояние между нами.

Я выпрямляюсь и смотрю на него твердо:

— Уходите отсюда, то есть, из организации.

— По какой конкретной причине?

— У меня на то личные мотивы. Да и какая Вам разница. Это место для Вас капля в море. Вам не нужна эта должность. Вы многое сделали, этого достаточно. Вернитесь в свой бизнес.

— И ты готова встречаться со мной вне работы?

— У меня всё равно нет выбора, — кивок.

— Звучит не очень, — усмехается. — Попробуем настроить тебя на нужный лад. Каждый день в течение недели будем видеться на нейтральной территории.

Во мне плещется злость, заставляющая стискивать зубы, совсем не по вкусу, что он опять диктует свои правила. Давит, форсируя неизбежное.

— Тогда место выбираю я, — выдаю грубо.

— Меня это должно пугать? — пытается шутить, приподнимая уголки губ.

— Ещё как! — протягиваю зловеще.

Несмотря на то, что оба тянемся друг к другу, как ненормальные, Адонц просто кивает и уходит. Странно, но не вижу в его глазах триумфа. Мне казалось, он хотя бы возликует, что я сдалась… Нет. И это тоже огромный плюс! Тот факт, что ведет себя по-мужски достойно…

И я понимаю, что кроме настойчивого желания склонить меня к грехопадению, я не вижу в нем изъянов…

И, кажется, диагноз очевиден.

Меня будит нескончаемая вибрация телефона на тумбочке. Разлепив веки, хватаю телефон и через стойкий туман в голове, мешающий определить, где я, кто я, и что происходит, хриплым спросонья голосом шепчу:

— Да?

— До сих пор спишь? — хмыкают на том конце.

Отрываю от себя смартфон и тру глаза, чтобы рассмотреть, который час. Пять утра! Боже!

Но не это меня смущает…

— Адонц? — неподдельно удивляюсь. — Уверена, ты будешь гореть в аду.

Мужчина смеется во весь голос добрых секунд двадцать. Странная реакция на то, что тебя прокляли практически.

— По крайней мере, хоть раз обратилась ко мне на «ты».

— Сложно «выкать» человеку, мешающему тебе спать.

— Решил обрадовать тебя прекрасной новостью. Даже тремя.

Ворчливо произвожу необходимые манипуляции, шурша и вздыхая, чтобы принять сидячее положение.

— Ну? Оправдай самый ранний выпуск новостей в моей жизни.

— Сын родился, — делает паузу, во время которой у меня все обрывается внутри, — у друга.

Молчу. Пытаюсь осознать сказанное. Свою реакцию на его звонок, слишком интимный расслабленный тон. На испуг от начальной части сказанного. Облегчение после пояснения…

Меня бесит, что я так слаба.

Но!..

Одновременно чувствую какую-то неведомую силу. Если мужчина звонит тебе ночью, значит, ты сидишь в его мыслях достаточно глубоко.

— Мои поздравления, — наконец недоуменно выдыхаю.

— Хочешь знать, как это связано с тобой? — заигрывающе.

Пробирает на смех, но сдерживаюсь, пытаясь казаться строгой.

— Внимаю, Шерлок.

Адонц красноречиво фыркает.

— Я не спал всю ночь, вернулся десять минут назад. Поскольку твое условие я выполнил, официально уйдя с должности, — это прекрасная новость номер два, — ты должна была выбрать место встречи сегодня. Но учитывая мой повод, считаю правильным пригласить тебя на ужин в хороший ресторан. Без отказа. Это прекрасная новость номер три.

— Вы там по случаю рождения наследника, так понимаю, курили что-то нелегальное? Неймется?

— Душа моя, обещаю, найду лучшее применение твоему острому языку. Но не сегодня. Согласен на платоническую встречу. Мужское слово.

Интригует, конечно. Я ему верю. Но ведь ему необязательно это знать, правда?

— Почему я должна тебе верить?

— Не должна. Но ведь хочешь? — интонацией искусителя уговаривает он.

У меня все же вырывается возмущенный смешок.

— Вопиющая самоуверенность…

— Сат, — теперь зовет абсолютно серьёзным тоном, — давай увидимся. Я тебя не трону.

— Я подумаю, — спустя какое-то время произношу медленно. — Как минимум надо помнить, что в пять часов утра на свидание меня никто ещё не звал.

— Сколько раз мысленно ты успела назвать меня мудаком?

— Таких чисел не знаю, Адонц, — улыбаюсь темноте, представив его лицо.

Замолкаем. Что-то происходит. Неотвратимо. Если раньше нам нужно было прикоснуться друг к другу, чтобы коротнуло, то теперь мы перешли ещё и на ментальный уровень. Прислушиваюсь к новым ощущениям, понимая, что пора бы это прекратить. Кажется, он того же мнения:

— Прощаемся? Доброго утра…

— Доброго… Торгом… — делаю паузу, — …Ашотович.

— Кобра… — шепчет в ответ.

И я отключаюсь.

Откидываюсь на подушку, счастливо вздыхая. Потому что упиваюсь своей властью над таким мужчиной… Сейчас мне не хочется думать о формате общения, который Адонц подразумевает. Я просто наслаждаюсь моментом, раз за разом перекручивая в голове нежность и чувственность голоса, протягивающего «кобра» так, будто это самый прекрасный комплимент на свете… С восхищением.

Да, Сатэ, ты молила послать тебе достойного «противника», подарив вам бесподобную историю, как у родителей. Но вытянешь ли ты ее последствия, девочка?..

* * *

К сожалению, а, может, к счастью, у жизни были свои планы. И когда вечером я вместо вкусного ужина в компании мужчины, к которому испытываю опасную привязанность, собирала свои вещи, меня интересовал только один вопрос: правильно ли я поступаю?

— Ты можешь не спешить с этим, у меня вылет через две недели, — устало выдыхает Мари, заходя в комнату с кофе.

Подруга и соратница, коей я ее считала вплоть до того дня, как она круто изменила свое мировоззрение, начав отношения с женатым мужчиной, была подавлена.

Я принимаю чашку из ее рук и жду, пока она примостится напротив в своем любимом уголке на диване.

Та стушевывается под моим взглядом. В нашей паре подавляющей неугомонной энергией обладала я, а Мари была и остается неженкой.

Склонив голову набок, рассматриваю красивую девушку перед собой. Восточная внешность притягивает взор. У нее длинные иссиня черные шелковистые волосы, которых ни разу не касалась краска. Абсолютно прямые, блестящие, тяжелые. Темные глаза миндалевидного выреза с пушистыми ресницами, делающими ее моложе своих двадцати шести лет. Резкие худощавые черты лица, крупноватые губы. Словом, она девочка нынешней моды. Но вся естественная. Веселая, неглупая, из приличной семьи. Преданный друг, настоящий товарищ. И никогда не была обделена мужским вниманием.

Так, почему, Господи, с ней происходит это? Зачем она поддается разрушительной силе тайной связи? Губит себя собственноручно.

И теперь решила сбежать, поставив неприличное количество запятых. А мне приходится вновь съезжать к родственникам, потому что это ее квартира, и я не могу позволить себе жить в ней без подруги.

— Начни, Мар, просто говори, — киваю.

Нервно ведет плечами и отпивает кофе.

— Мне слишком стыдно обсуждать это с тобой. Ты настолько правильная и настолько дорога мне, что я не хочу пачкать наши отношения этими грязными подробностями.

Смотрим друг другу в глаза очень долго. Тоска обволакивает пространство вокруг нас.

— Я тебя никогда не осудила бы, Мар…

— Но и никогда бы не поняла, Сат.

Это правда. Но разве я обязана понимать и принимать то, что претит моей натуре?

— Ты будто упрекаешь меня в том, что я отказываюсь осмыслить любовь к женатому человеку…

— Возможно, так и есть, — раздраженно вскидывает ладонь в знак неопределенности. — Говорю же, ты невозможно безупречная.

Все внутри рвется на множество частей. Раньше, возможно, как невинная девушка я и была безупречна. Но не сейчас, когда градус поцелуев Адонца толкает меня за грань, чтобы познать все, что он может мне дать.

— Это далеко не так. Я никогда не была и не буду безупречной, — выдаю тихо.

И разве я виновна в том, что она влюбилась не в того мужчину? Бессильна перед своими чувствами? Нет. Мари страдает и всех окружающих, кто не разделает ее точки зрения, готова отдалить от себя, лишь бы не видеть ядовитую правду в глазах каждого. Но как далеко ты от нее убежишь?

— В любом случае, — вздыхает, — не будем говорить на эту тему. Я хочу уехать, чтобы не разрушать чужую семью. Вот и все. И повторяю снова, Сат, ты можешь остаться у меня, не надо переезжать. Ты там несколько лет мучилась среди пяти человек.

— Спасибо, но я так не могу. Быть здесь без тебя для меня сродни предательству. Пожалуй, пора мне заняться вопросом ипотеки.

Откладываю чашку и вновь испытующе смотрю на подругу:

— Ты его так любишь?

Мари и не надо отвечать, все написано в ее глазах.

И я вспоминаю, как несколько месяцев назад нашла ее на полу в прихожей, словно котенок поджавшей и обхватившей ноги, и молча присела рядом, обняв за плечи. Стеклянный взгляд был обращен в пустоту, и она произнесла всего два слова: «Он женат».

Из жизнерадостной хохотушки она превратилась в угрюмое существо. И все после одной поездки полгода назад, где во время тура познакомилась с мужчиной, завоевавшим ее внимание. Да, подруга летала от счастья. На тот момент двадцатипятилетняя невинная девушка, никогда до этого не любившая, была уверена, что это тот самый…

Уродливая реальность вдребезги разбила ее ожидания, заставляя прогнуться под невыносимой тяжестью правды. А ведь Мари действительно успела полюбить. Горячо. Отчаянно. Будто это именно то, чего она ждала всю жизнь. Я даже завидовала ей, потому что никогда не испытывала такого.

Подруга была видной девушкой из обеспеченной семьи, знающей, как себя подать. Когда мы встретились в первый учебный день в университете, она буквально вцепилась в меня, радуясь, что нашла такую же умалишенную репатриантку, уговорившую родителей отпустить ее на родину. В отличие от меня самой, Мари имела собственную квартиру, купленную отцом для дочери-студентки, с восемнадцати лет жившей в Ереване. Правда, в том же доме двумя этажами ниже располагался ее двоюродный дяди с женой и тремя детьми. Без присмотра ее никто бы не оставил в другой стране, это даже смешно.

За период пятилетнего общения мы с ней часто ссорились, потому как обе были своенравными упрямицами, но тяга к веселью и юмор сглаживали эти углы. И мы так сдружились, что Мари предложила переехать к ней, видя, как я мучаюсь в доме родственников, которых явно стесняла. А снять отдельное жилье мне пока не позволяли финансы. Это было взаимовыгодно, поскольку готовить эта девчонка не любила от слова совсем, что с радостью спихнула на меня. Зато она сама была помешана на чистоте, и мне было приятно находиться на ее территории, ведь, ко всему прочему, я еще и очень брезглива.

Но приходится переворачивать эту радужную страницу своей жизни и снова терять дорого сердцу человека. До слез просто. Очень обидно за нее.

Да уж, такие истории далеко не редкость. Негодяи любят поразвлечься, строя из себя примерных семьянинов в обществе, а на деле оказываясь обыкновенными похотливыми кобелями. И моя мечтательная подруга попалась на удочку одного из них, пусть изначально и не знала о его статусе. И уже потом разрушала саму себя, не в состоянии противостоять чувствам.

И это самое трагичное — Мари жила уничтожающим ее ожиданием. Добровольно соглашалась на роль второго плана, зная, что поступает неправильно, практически вклиниваясь в чужую семью. И не могла говорить о том, что гложет, боясь осуждения, коего в ней самой было предостаточно. Видимо, оно и сподвигло на разрыв и отъезд.

— Обнимешь меня? — просит с грустью вместо ответа.

Не получается сдержать слезы. Затачиваю ее в кольцо своих рук и позволяю молча поплакать, чтобы хоть как-то облегчить душевные терзания.

Мне так жаль.

Но мы обе в том возрасте, когда ни советы, ни чужое мнение не имеют значения. Разговоры бессмысленны. Это твой выбор, твой опыт, твой крест.

— Давай хотя бы уедем в один день, ладно? Не оставляй меня одну наедине с этими мыслями, я сойду с ума.

— Хорошо, Мар. Ты только успокойся.

Я уступаю, хотя думала съехать уже завтра. Не люблю я эти прощания. Их непозволительно много в моей жизни.

В кармане вибрирует телефон. Аккуратно достаю, продолжая слабо укачивать свою драгоценную ношу.

«Все же динамишь? Не передумала?».

«Если бы. К сожалению, обстоятельства нам препятствуют, Торгом Ашотович. Я же объяснила».

«Скинешь адрес?».

«Проверяешь меня?».

«Хочу увидеть тебя. Сейчас».

Екает после этого сообщения. И я хочу.

«Себастия, 10. Только через полчаса. Там есть супермаркет, подождешь у входа, пожалуйста».

Мне больше не отвечают.

С нещадно бьющимся сердцем проживаю весь отрезок времени, успевая оторвать от себя подругу и удостовериться, что она в порядке. И когда приходит короткое смс «Спускайся», под предлогом похода в магазин напяливаю куртку и ботинки, направляясь на улицу.

В назначенном месте у какой-то дорогой на вид машины красуется Адонц, рассматривая вывеску. Меня только от его присутствия наполняет клокочущей адской смесью радости, страха и предвкушения.

Он оборачивается.

Замираем. Зависая, как всегда. Сейчас даже хуже.

— Трогать нельзя? — усмехается.

Качаю головой и молча прохожу к автомобилю, устраиваясь на переднем сидении пассажира. Торгом присаживается следом.

— Почему меня не покидает ощущение, что теперь я буду редко тебя видеть? — в его голосе звучит раздражение.

— Не могу знать, Адонц. Веяния твоего черного разума неподвластны моему уму, — провокационно улыбаюсь.

Упирается в меня серьезным взглядом, не разделяя веселья.

— До чего же всё же языкастая! Никакой субординации и манер в общении с мужчиной!

Почему-то начинаю злиться, не понимая его поведения. Приехал срывать на мне негатив из-за испорченного вечера?..

— Ну, простите. Куда нам до Вас! Я же из дырки в стене вылезла.

Изумленно хлопает ресницами, и это его потрясение неожиданно вызывает во мне истерический смех.

— Ты очень грубая девочка, знаешь? — более примирительно, качая головой в сокрушении.

— Догадываюсь.

Щелкает. По телу проходит озноб. Ну почему нам так тяжело общаться, не испытывая животного голода в прикосновении? Мне иногда хочется спросить, было ли у него так с другими, но волна протеста душит порыв на корню.

— Иди сюда, догадливая моя…

Севший голос Адонца гипнотизирует меня, но я не шевелюсь. И тогда он, тихо рыкнув из-за открытого неповиновения, сам сгребает в охапку моё обезумевшее тело.

Дурею от его запаха. Впервые меня обнимают так собственнически, давая возможность прильнуть к мужскому телу и пропитаться особой аурой. И это чертовски приятно. Глаза автоматически закрываются. Позволяю себе эту слабость ни о чем не думать.

— Мне не нравятся эти притяжательные местоимения, — шепчу ему в шею.

— Все претензии к русскому языку, — отвечает мне в макушку.

Мои гормоны разом затевают бунт, требуя большего. Те самые пресловутые инстинкты заставляют отстраниться, после чего я сама тянусь к его рту и медленно целую сначала нижнюю губу, затем верхнюю. По сравнению с тем, как жадно делает это обычно он, мои действия — само целомудрие.

Но обоих прошибает! Опять!

Ладони Адонца фиксируют моё лицо, нежно пленяя щеки. И теперь между нами разгорается настоящее безумие. Неистовые прикосновения языков, готовых поглотить друг друга, вот-вот приведут к черте дозволенного. Чувствую, как его руки опускаются на мои ягодицы, рывком притягивая к себе.

Трезвею, когда ощущаю твердую выпуклость, обжегшую бедро. В ужасе отскакиваю. И ловлю затуманенный взгляд Адонца, который не догадывается, что меня спугнула эта интимная близость.

— Мне надо идти…

Сейчас его глаза больше напоминают хром, я будто слышу скрежет металла, когда он сужает их в осуждении.

— Возьми цветы, — указывает вправо.

Я медленно поворачиваю голову и застываю в восторге, разглядывая увесистый букет нежно-розовых пионов. И как не заметила сразу? Ведь и запах стоит соответствующий.

— Не могу, — получается как-то сипло после губительного поцелуя, — прости. Жаль. Они очень красивые.

— И почему ты такая сложная, Сатэ? — взбешенно.

Не хочу уходить на этой ноте, поэтому снова подаюсь вперед и оставляю на его губах легкий прощальный поцелуй.

Адонц, явно ошалевший от второй моей инициативы за последние пять минут, молча буравит потемневшим взором.

— Дома меня ждет человек с разбитым сердцем, которому я не хочу ничего объяснять. Понимаешь?

— Кажется, ты много думаешь о других.

— Почему это?

— Вчера ты просишь уйти, чтобы твоя подруга, которая якобы ко мне неровно дышит, не страдала. Сегодня — не принимаешь цветы, чтобы не страдала подруга с разбитым сердцем.

— Как ты догадался про причину моей просьбы? — я ошеломлена.

— Брось, — отворачивается, глядя в зеркало заднего обзора, и проводит пятерней по волосам рваным жестом. — У тебя такой богатый язык тела, а эмоции написаны на лице. Только смысла в такой жертвенности не вижу, учитывая, что она спит с водителем вашего Генерального. Но не стал тебе отказывать. Возможно, я об этом пожалею, но…

Кажется, он осекается, повернувшись и увидев мое оцепенение.

— Только не говори, что ты не в курсе… — как-то осуждающе, даже зловеще.

А что мне сказать? Если это так.

— Боже, как с тобой непросто. Ты из другого мира, что ли? Иногда мне кажется, что ты невинное дитя. Если бы не отвечала с такой страстью, даже не сомневался бы в твоей непорочности.

От обиды окончательно теряю дар речи. Зато злость помогает действовать решительно. Выбегаю из салона и бросаюсь в сторону дома с такой скоростью, будто бег — моё призвание.

Лишь оказавшись в квартире, с бешено колотящимся сердцем прислоняюсь спиной к стене и пытаюсь восстановить дыхание.

— Сат? — Мари обеспокоенно рассматривает меня, подойдя к двери.

— Я пешком поднималась, дыхалка подводит, — лгу на ходу.

— Ничего не купила?

— А, нет… — спохватившись, смотрю на свои пустые руки. — Не было того, что нужно…

— Ладно, пойдем чаю выпьем, я заварила крепкий.

Послушно обуваю тапочки, снимаю куртку и шагаю в кухню. Всё на автомате.

Внутри разрастается какая-то тоскливая бездна.

Окружающие меня люди, оказывается, совсем не такие, какими мне казались…

Глава 12

«Я не падаю. Я так летаю. Каждый летает, как умеет». Сергей Лукьяненко «Фальшивые зеркала»

Полтора года назад…

Пару дней спустя

Признаю, что я человек весьма импульсивный. Но не думала, что смогу так круто изменить свою жизнь за столь короткий период…

До сих пор не могу поверить, что уволилась, помахав ручкой месту, в котором провела четыре года, пересмотрев свое отношение к весомой части вещей.

— Благодарю за все, что сделали. Вы многому меня научили, но я больше не хочу работать под Вашим руководством. Терпеть Ваши двойные стандарты, эту несправедливость, непонятное распределение нагрузки… Нет больше желания. Мне это не подходит.

Не понимаю, чего я ждала, зная, какой циник мой шеф, но последнюю речь произносила без злобы. Он мог хотя бы возразить или послать меня, сказав, что я нахалка. Но нет. Молча подписал и вернул мне лист. Протяжно посмотрел в глаза и пожелал удачи.

Что ж…

Честно говоря, это было не так сложно, как мне казалось. Уйти навсегда. Я была благодарна центру за те ситуации, что пережила здесь, потому что каждое испытание способствовало формированию моей личности. И ретировалась я так же внезапно, как поступила на работу, когда моя преподавательница из университета буквально надавила на меня, чтобы я прошла собеседование у ее мужа, которому нужны толковые люди.

Это была хорошая школа, где я научилась отстаивать свое мнение и поверила в себя как в человека, способного на всё. И мне хотелось развивать эти грани, но не под руководством мужчины, подавляющего мою инициативу…

Здесь я обрела большое количество приятелей, и уверена, что с удовольствием буду поддерживать связь с ними. Но злость на Гаю меня не отпускала. Достаточно было нескольких внимательных взглядов на них с этим водителем, чтобы понять — Адонц говорил правду. Прожженный он, этот гад. Куда мне до его опытности? И все равно в моей голове не укладывалось, как Гаянэ согласилась на связь с человеком на пятнадцать лет старше, особенно, если учесть, что его двадцатилетняя дочь работала с ней в одном отделе. Каждый день смотреть ребенку в глаза, деля постель с его отцом? Боже мой.

Мир реально сошел с ума? В смысле, кроме женатых, некого найти? И дело не в осуждении. Хотя, может, я и осуждаю их… Не знаю. Во всякое случае, мне больно! Просто больно от того, что такие прекрасные люди растрачивают себя на бессмысленные истории. Зачем?! Одна с женатым, другая с женатым… Намеки эти вечные, обвинения в том, что я слишком наивная. Нежелание со мной делиться подробностями, потому что я «правильная и безупречная»…

Плевать я хотела на продвинутость века! Я такая. Мне важно видеть в девушках чистоту, а в мужчинах — уважение к этой чистоте. Я не хочу грязи и вседозволенности, не хочу многочисленных связей и неминуемых сравнений. Не принимаю морального нищебродства. Я знаю, что подобных мне становится всё меньше и меньше с каждым днем. Но раньше меня это не пугало, поскольку я была уверена, что окружает меня именно такая масса.

Какая жестокая ирония судьбы…

Я схожу с ума от этого калейдоскопа. И прихожу к выводу, что виной всему моя излишняя тяга к идеализированию людей. Я так в них верю…

Я проводила Мари в Гюмри попрощаться с родственниками перед отъездом. Ее родители были родом из культурной столицы Армении, где и проживала вся родня. Перспектива поехать с ней и своей кислой миной портить людям настроение меня не прельщала, хоть подруга и уговаривала долго. Я доехала с ней до вокзала, а потом вернулась и тупо заперлась дома, никуда не выходя сутки.

Родителям пока не сказала, что ушла с работы. Даже не знала, что буду делать дальше. Но до вылета Мари еще было несколько дней, и мне казалось, всё к тому времени решится, встав на свои места.

Хаос в голове нуждался в хорошей метле. Ощущение, что ответы на мои вопросы где-то на поверхности, а я их не улавливаю. Это как чувствовать прескевю. Только хлеще в своей извращенности.

И я понимаю, что пришло время взглянуть на всё иначе. Не как перфекционистка Сатэ, оправдывающая всех и вся, находящая частичку светлого в каждом. А как Сатэ, здраво оценивающая ситуацию, понимающая, чего хочет сама, и чего хотят другие.

Мои подруги хотят спать с женатыми? Пожалуйста. Я не буду их осуждать, но попытаюсь хотя бы вникнуть в природу этой потребности. Даже если пока она мне не по зубам. На работе используют меня, никак не поощряя? К черту их. Во мне достаточно потенциала и смелости, чтобы уйти и начать все в другом месте.

Я неотвратимо к чему-то шла. Грандиозному, отрезвляющему.

Но пока все это видится мне в мрачном свете, и я пребываю в некой прострации, не зная, к какой гавани податься.

По сути, до появления Адонца моя жизнь была размеренной, удавшейся и устраивала меня во всем. Я всегда говорила, что являюсь очень счастливым человеком. Искренне. Ценила то, что есть. Не разменивалась по мелочам. И тем труднее сейчас переваривать то, что вокруг меня происходит.

В том числе и между нами.

Какой посыл ты вложила в эту встречу, Вселенная?

Испытываю непреодолимую потребность поговорить с мамой. Мы всегда были близки, но, естественно, я не считала правильным освещать все аспекты своей жизни. А сейчас мне очень нужен совет человека, которому я безгранично доверяю.

— Привет, солнышко, — улыбается в экран, принимая вызов, и удивляется моему домашнему виду в рабочий день. — Где это ты?

— Привет, мам. У нас сегодня выходной, какой-то праздник, — лгу, не краснея, и перевожу тему. — Как у вас дела? Как Эдгар?

Мама болезненно морщится. Как и любой родитель, она тяжело переносит нашу с братом недомолвку. Если с остальными членами семьи я постоянно переписываюсь и созваниваюсь, этот товарищ меня активно игнорит.

После ее рассказов о родных я широко улыбаюсь. Скучаю по всем.

А потом ведаю о том, что мне опять надо переезжать, поскольку не говорила об отъезде Мари, и на этот раз я всерьез задумываюсь об оформлении ипотеки. Сколько я могу мытарствовать и стеснять родственников? Все равно давно для себя решила, что в Москву на постоянное место жительства не вернусь. Пора ставить точку в вопросе с жильем. И, наверное, хорошо, что так вышло. Это явилось мощным толчком.

Слава Богу, встречаю поддержку и обещание помочь всем, чем они смогут. Это заставляет облегченно вздохнуть и еще больше уверовать в правильность задумки.

— А что с Мари случилось? — наконец после детальных обсуждений спрашивает мама. — Такая патриотичная девочка, десять лет живет там одна, и вдруг уехать обратно?

Закусываю губу, не смогу рассказать всё. Не имею права трепаться. Но в общих чертах объясняю причину душевных терзаний подруги.

— Да, сложное дело, — изрекает многозначительно. — Отношения тяжелая работа.

— Серьезно? — смеюсь. — Так говоришь, будто не у тебя прекрасный муж, с которым вы построили крепкую семью.

— Ну, — откликается лукаво, — к этому еще надо прийти. Как только понимаешь, что человек твой, все становится ощутимо оправданнее, поэтому и проще. Видимо, у нее не тот случай.

— А как ты это поняла? Как определила, что папа — тот самый?

Затаиваю дыхание, будто от ее ответа зависит вся моя дальнейшая жизнь. Странное ощущение посвящения в таинство охватывает все мое естество. Это когда ты осознаешь, что в следующую секунду произойдет событие, которое обязательно перевернет твое восприятие мира.

— По прикосновению, Сатик.

Мне будто разом вышибает весь воздух из легких. Перестаю улыбаться. И радуюсь, что она не видит, как меня начинает бить мелкая дрожь.

— Кто-то понимает по запаху, кто-то — по взгляду. У всех по-разному. Мы с твоим отцом практически не были знакомы до этого момента, учились на разных отделениях, он-то был чуть постарше.

— И как же это произошло? — прочищаю горло. — Что за прикосновение?

— Глупая ситуация, — смеется мама, — я летела ему прямо в руки на лестнице, зацепившись каблуком за какой-то выступ. Мы в этот момент оба оцепенели, потому что произошло необъяснимое явление. Я не смогу тебе описать. Ты это чувствуешь. И всё тут. Редкость в нынешнее время, конечно.

А мне и не надо было объяснять. Эта «редкость» очень даже весомо проехалась по всем моим неисчислимым клеткам. По каждому атому.

— Думаю, у Мари действительно не тот случай… — шепчу немного потрясенно.

— Ну, вы обе уже давно взрослые девочки, голова на плечах тоже в наличии. Справитесь, в случае чего. Но жаль, что подруги рядом не будет…

Мы болтаем еще какое-то время, после чего прощаемся, и я сижу, уставившись в одну точку.

Мой мозг лихорадочно анализирует полученную информацию. Значит, одно касание действительно может иметь такое мощное символическое значение? Бесповоротное. Решающее. Как один из множества неисповедимых путей сообщить, что…это тот самый?..

Не могу поверить. В какой-то момент меня парализует.

Торгом Адонц — человек, которого я искренне невзлюбила с первой секунды, и он же мужчина, предначертанный мне? Вот так просто?

Закрываю лицо руками и начинаю смеяться.

А как иначе? Почему ты впервые хочешь быть с мужчиной? Даже понимая, что он неправильно воспринимает твою тягу?..

Осмелев, сама набираю сообщение быстрыми движениями пальцев, чтобы не передумать.

«Господин Адонц, я привыкла держать слово. Задолжала Вам несколько встреч. Давайте объединим всё в одно мероприятие. И чтобы было справедливо, согласна на любое назначенное Вами место».

Ответ приходит через пару секунд, что несказанно меня поражает, ведь он бесконечно занятой человек.

«Уверена, что на любое?».

Кажется, понимаю, к чему клонит.

«Да».

И…

«Придешь на ужин в мою гарсоньерку?».

Закусываю губу. Задумываюсь. Кажется, последствия для меня сколь страшны, столь желанны. Это давно очевидно.

«Да».

«Отлично, вызову тебе вечером такси».

Вот и всё.

Возможно, для других девушек это просто обыденный шаг, но не для меня. Ни по меркам воспитания, данного мне, ни по зову совести и принципов.

Но сейчас всё это теряет значение.

На передовую выходит рвение познать себя. Преодолеть внутренний барьер и ощутить все грани своего естества…

Значит, вот она какая, любовь…

«Как только понимаешь, что человек твой, все становится ощутимо оправданнее…».

* * *

Дверь передо мной распахивается, я даже не успеваю поднести руку к звонку.

На мгновение оба зависаем, глядя друг другу в глаза. Напряжение моментально возрастает. Какая-то русская рулетка, честное слово. Потенциально опасная обстановка без каких-либо гарантий на выживание.

— Ну, привет…коль не шутишь… Проходи.

Меня впускают, галантно забирая из рук подарочный пакет со спиртным.

— Это разве обязательно?

Я лишь фыркаю, мол, ну что за неуместный вопрос, и снимаю легкую курточку, которую он тоже забирает и помещает в шкаф.

— Можешь не разуваться, — оповещает гостеприимный хозяин.

— Нет, не могу, — усмехаюсь, — я же выросла в России, для меня это неприемлемо. С другой стороны, знай я, что полы моешь ты, обязательно прошлась бы по ним в грязной обуви.

Его смех отзывается во мне приятной теплой волной.

Покачивая головой, Адонц входит в кухню и ставит пакет на стул. Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, но решаю последовать за ним. Не буду же стоять в коридоре? Что отвечу на вопрос, чего встала? «Извини, не знаю, как себя вести, потому что никогда не ходила по домам холостяков»?

Помещение просторное и светлое в стиле минималистичного модерна. Присутствует много светлых оттенков серого цвета, точнее — хром, и белого в сочетании с деревом. В углу стоит фикус, причем, довольно большой и живой. За ним явно хорошо ухаживали. Ловлю себя на мысли, что хотела бы себе такой же дизайн, добавив лишь пару ярких акцентов. Обожаю большие пространства, когда тебя ничего не сковывает.

— Тапки не предлагаю, пол утепленный, — насмешливо протягивает мужчина, — и действительно чистый. Убирали вчера вечером.

Поворачиваюсь к нему с искренней улыбкой. Только сейчас замечаю огромное количество тарелок с различными блюдами и закусками.

— Ты ждешь ещё кого-то?

— О, нет, конечно. Если бы ты не пришла, это всё предназначалось бы мне. Видишь ли, моя мама не умеет готовить мало. И это лишь капля в море из того, что она хотела бы принести. На будущее — лучше покупай квартиру в другом конце города, а то задушат заботой.

Он очень тепло говорит о ней, и это подкупает.

— Мне надо помыть руки.

— Прямо по коридору. Не стесняйся, я пока отнесу все в гостиную. Посидим на диване в непринужденной обстановке.

Да уж, ты-то уж точно посидишь в непринужденной обстановке.

Следую указанному маршруту, по пути рассматривая интересные картины на стенах. Без труда нахожу ванную комнату, где первым делом охлаждаю пылающее лицо. Смотрю на себя в зеркало и пытаюсь понять, насколько правильно поступила, придя сюда? Я ни в чем не уверена. Весьма небезопасно находиться рядом с человеком, благодаря которому совсем недавно обнаружила у себя наличие половых гормонов!

Выхожу, выключая свет. Делаю шаг в обратном направлении, но взгляд случайно скользит по приоткрытой в спальню двери. Словно воришка, озираюсь, убеждаясь, что Адонц меня не видит, и легонько толкаю ручку.

Замираю на пороге, разглядывая интерьер. Восторг затапливает сознание. Как же здесь здорово! Пол и стена, к которой приставлена приземленная кровать без ножек, сделаны под имитацию дерева, окрашенного в те же серые оттенки. Над спинкой весит три черно-белых фотографии в простых рамках. На правой изображено обнаженное женское тело, на левой — мужское. А вот средняя запечатлела сокровенный момент их соития. Странным образом ни одна из них не выглядит пошло. Наоборот, весьма естественно, красиво и даже нежно. И это вызывает чувственный трепет. Мурашки пробегают по телу, стоит представить, что же ощущают люди на фото…

Нехотя отрываю глаза и осматриваюсь дальше. Симпатичные прикроватные тумбочки, на одной лежит книга, названия которой мне не увидеть с этого расстояния. Все чисто, аккуратно, аскетично. Напротив на всю длину стоит внушительный пепельный шкаф-купе без зеркал. Очень редкое для климата страны панорамное остекление занимает всю поверхность внешней стороны. Белоснежные шторы просвечивают вид на город в сумерках, где начинают переливаться огоньки. Утопая в мягком ворсе светло-бежевого ковра, прохожу вглубь, чтобы насладиться зрелищем с этой высоты.

Абсолютно теряю счет времени, забыв, где именно нахожусь. Поэтому вздрагиваю, когда ощущаю чужое присутствие. Осторожно оборачиваюсь и вздыхаю, когда убеждаюсь в своей догадке — Адонц стоит в дверном проеме, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдает за мной. Хищный, проникающий в самую душу взгляд очень серьезен.

— Нравится?

— Да, — киваю, приближаясь к нему, — очень просторно.

— Не люблю ограничения, они заставляют меня впадать в звериное бешенство. Пойдем. Уверен, ты тоже проголодалась.

Шагаю за ним, любуясь мощной спиной, на которой практически незаметно перекатываются мышцы, перетянутые черной водолазкой.

Дура ты, Сатик. Ничем не отличаешься от мотылька, летящего на губительный свет…

Гостиная по дизайну похожа на весь остальной дом. Единственное, здесь стоит несколько симпатичных карликовых деревьев, названия которых я не знаю.

Сажусь на диван, перед которым стоит накрытый журнальный столик. Адонц присаживается чуть дальше от меня. Но это никак не спасает нас обоих. Всё вокруг трещит, наполняется искрами. И я понимаю, насколько все же опрометчиво поступила, придя сюда.

Мне хочется открыто рассмотреть его, сказать, что черный ему очень идет, даёт контраст с глазами, которые сейчас обрели ярко выраженный стальной оттенок. Но вместо этого изучаю содержимое тарелок.

Он открывает вино и наполняет бокалы, молча протягивая один из них мне. Принимаю его и откладываю в сторону.

— Ты принципиально не пьешь спиртное?

— Принципиально? — удивляюсь.

— Из серии «это же вредно»?

— Нет, — качаю головой, — мне просто не нравится ни вкус, ни запах.

— Попробуй распить его. Хорошее вино надо пить небольшими глотками, — информирует, понижая голос, — и тебя тоже.

Змей-искуситель!

Предупреждающе прищуриваю глаза.

Как ни в чем не бывало накладывает мне мясо по-французски.

Я довольно голодна, да и не скрываю, что гурман, поэтому сразу отрезаю кусочек и поглощаю с аппетитом, зажмурившись от удовольствия. Разве что не застонала.

— Обалдеть. Оно тает во рту… Твоя мама волшебница.

Он лишь улыбается. Какое-то время мы едим молча, я стараюсь попробовать всего по чуть-чуть. Но меня хватает только на пару маленьких закусок из овощей и ложку картофельного гратена. Умиротворенная, пытаюсь хотя бы немного расслабиться. Подбираю ноги под себя и откидываюсь боком на спинку дивана, закинув одну руку сверху. Адонц зеркалит мою позу, и теперь мы снова смотрим друг на друга.

— Прими это. Иного исхода не будет. Через месяц, два или пять. Мы окажемся в одной постели.

Игнорируя мурашки от хрипотцы в его голосе, я силюсь скрыть, что это правда.

— Почему ты не можешь говорить на другие темы?

— Хорошо, — насмешливо выгибает брови, — давай поговорим о тебе. Расскажи, почему переехала. Вообще, всё, что считаешь нужным.

— Я не люблю говорить о себе. Давай посвятим этот вечер твоей выдающейся персоне.

Недоверчиво хмурится и изучает меня так, словно увидел впервые.

— Я никогда не встречал женщины, не любящей говорить о себе.

— Поздравляю. Вот природа и сжалилась над тобой, подкинув меня, — пожимаю плечами.

— Сатэ, — давится смешком, — твой язык все же не доведет тебя до добра.

— Не переживай за меня. Лучше скажи, сколько лет ты в этой области? И чем конкретно занимается твоя фирма?

Наконец-то, мне удается увести разговор в нейтральное русло, что позволяет скинуть напряжение. И мне действительно интересно, как он дошел до этого уровня.

— Фирма не моя, я там зарегистрирован как один из ведущих специалистов и преподавателей. Её основал мой отец почти двадцать лет назад. До этого он всю жизнь работал в государственных структурах. После развала Союза, когда исчез советский Госплан, этот сегмент оказался одним из самых уязвимых и недоработанных. Папа любил сложности, поэтому окунулся в эту стезю. Изучал законодательство, оказывал различные услуги — от примитивных консультаций до представления сторон в суде, что позволяли его образование и опыт. Заработал себе имя, благодаря чему годы спустя появился спрос на обучающие курсы. А я за ним наблюдал, впитывал всё, полюбил это поприще и пошел по отцовскому пути.

— Так ты по образованию юрист?

— По первому — да. Оканчивал РУДН.

— Сколько же их? — вырывается нервный смешок.

— Всего лишь два. Второе я уже получал здесь. В Американском университете Армении. Но уже по направлению бизнеса.

— Я впечатлена.

Мне показалось, в глубине его глаз появилось какое-то самодовольство, граничащее с удовлетворением. Видимо, мужское эго заиграло. Это вызвало во мне улыбку. Расслабленный взгляд переместился на мои губы, непозволительно долго задерживаясь на них, заставляя дыхание замедлиться. Если бы я обнаженной прошла перед ротой служащих год солдат, мне было бы легче, чем сейчас.

Его затуманенный взор вмещал в себя слишком много порока.

Он же уверен, что я искушенная женщина, знающая правила этой интимной игры. Какое-то странное сочетание — человек как бы дает тебе право выбора, но уже решил исход. Невероятно. Это и называется, видимо, охотой?

— Ты обещал ко мне не прикасаться, — напоминаю практически шепотом.

Адонц встрепенулся и недоуменно переспросил:

— И?

— Прекрати так смотреть на меня. Разве прикасаться можно только физически?

Ощущаю, как обстановка накаляется. И что-то в нем начинает полыхать не по-доброму.

— Если бы ты знала, Сатэ, как мне хочется устроить геноцид твоим мыслям, препятствующим неизбежному. Опустошить твою голову и научить наслаждаться жизнью по-настоящему, без устаревших понятий… — на износе, будто еле-еле сдерживаясь.

Дыхание мое моментами прерывается. Я слушаю его и понимаю — мне сейчас тоже этого хочется. Просто взять и забыть о воспитании, о своих принципах и ожиданиях. О том, что всегда считала правильным…

— Тебе не кажется, что пора бы избавиться от синдрома хорошей девочки? — продолжает мой смутитель.

Собираю волю в кулак, чтобы восстановить душевное равновесие и не показать, как я сейчас уязвима.

— А ты, смотрю, и в этом спец? Предлагаешь свои профессиональные услуги?

— Да. Исключительно в научно-исследовательских целях. На благо Отечеству.

Не могу сдержать смешок, ловлю его издевательский томный взор и искренне проговариваю:

— Благодарю. Боюсь, твоя частная практика с консультациями и лечением обойдется мне непозволительно дорого.

Адонц хмыкает и тянется за бокалом. А я наблюдаю, как движется его кадык во время глотка, и уверяюсь, что все же сошла с ума. Мне хочется поцеловать его именно туда.

— Ты действительно ведешь себя, словно скромная девственница.

Мне приходится сосредоточиться, чтобы никак себя не выдать.

— Ты что-то имеешь против них?

— Нет. Но желаю держаться подальше. Это лишняя ответственность, некое клеймо особенного мужчины. А быть им для кого-то чревато последствиями.

— Я почему-то всегда думала, что каждому хочется быть первым. Иметь эту власть и почетную роль в жизни девушки…

Торгом тихо рассмеялся, не отрывая от меня своих стальных омутов.

— Говорю же, ты иногда кажешься слишком наивной. Это давно изжило себя. Только если хочется взять в жены чистую и нетронутую. И то — не всегда.

Понимающе киваю. Он к тому, что жениться не собирается.

— И ты с легкостью определяешь искушенных? Никогда не ошибался? Не получал отказов?

Мой вопрос Адонц воспринимает вполне серьезно, даже задумывается на какое-то мгновение. А потом отвечает без всякой кичливости:

— По сути, да. Такого никогда не было. Я вижу их по блеску, пламени во взгляде.

— Как в моём? — горько усмехаюсь, зная, что он всё равно не уловит мою эмоцию — сосредоточен на другом.

— Так точно, — склоняет голову набок и одаривает меня красноречивым взором, от которого вздрагиваю.

— Мы знакомы меньше трех месяцев. Я тебя не знаю. Все, что между нами происходит — для меня стремительно, — опускаю ноги на ворс, выпрямляясь.

— Ты лукавишь, Сатэ. Мы узнали друг о друге всё и даже больше в тот самый момент, когда я к тебе прикоснулся в первый раз. Оказывается, и такое бывает. И я хочу понять, зачем ты так упорно сопротивляешься… Большинство мечтали бы о толике тех ощущений, что испытываем мы.

Я молчу. Как мне это ему объяснить? У нас разные весовые категории. Не исключаю, что такой мужчина может даже высмеять мое желание принадлежать одному единственному… И послать к чертям, узнав, что я невинна. И влюблена.

А я испытываю маниакальную потребность находиться с ним рядом, и не хочу, чтобы меня прогнали…

Он вдруг хмурится и мелко качает головой с неверием. Не знаю, что именно происходит, но Адонц резко подается вперед, сузив глаза и вперившись в меня:

— Люди скидывают вековые оковы. Начинают постигать смысл жизни, наслаждаться, ни в чем себе не отказывая. Потому что нет границ у правильного и неправильного, пока ты сам не познал себя. Я ни за что не поверю, что ты такая ханжа! В тебе непозволительно много огня, Сатэ. Но, кажется, я все же ошибался в вопросе твоей честности с собой.

Все еще не понимая, чем он так зол, не шевелюсь, внутренне съежившись от холодного тона и колючего взора. Что-то непоколебимо твердое в этом голосе бьет по моему самообладанию, заставляя глаза жечь от поступивших слез, которые я, определенно точно, не собираюсь проливать перед ним.

Интересно, кого я боюсь разочаровать больше: его или себя? Ведь знаю, точка невозврата была преодолена давно. Но если сейчас я ему позволю всё, я могу предать свой принципы. А если нет — предам себя! Он же прав! Ибо нет ничего естественнее, чем отдать тело и душу любимому человеку.

Любимому человеку.

Вот так легко и просто. Взять и признать истину, от которой отнекивался. Поверить, что ТАКОЕ бывает. И в свои двадцать восемь я полюбила… И захотела большего…

Другой вопрос, нужна ли этому мужчине моя душа в комплекте с телом?

— Ты никогда не пробовал быть с девушкой, не блокируя мысль о том, что вас может связывать совместное будущее? Брак? Дети?

Пару секунд Адонц буравит меня внимательным взглядом. Ощупывает, насколько важен для меня ответ. Чтобы потом произнести, словно озвучивая приговор:

— У меня была невеста. Но мне хватило ума осознать, что я не сделаю ее счастливой, потому что искренне не понимаю, как можно дать гарантию на всю жизнь, если человек мне надоел спустя месяц? — он замолк, взглянув куда-то в сторону, наверное, предаваясь воспоминанию, а потом вновь сфокусировался на мне. — Ты же умная девочка, Сатэ. Ответь, как делать выводы, не попробовав всё? Распределить добро и зло, если ты воюешь на одной стороне?…

Наступила тишина, любезно предоставленная мне, чтобы я смогла переварить информацию. Это было двояко. С одной стороны, новость огорошила. У него была невеста, от которой Торгом отказался. С другой же стороны, его честность меня подкупает. Даже восхищает. Не просто принцип, а образ жизни, и мужчина твёрд в убеждениях. Ему хочется наслаждаться, пить женщин, как дорогое вино, держаться на своей волне. Что в этом плохого?

За исключением того, что я этого себе не могу позволить…

— Посмотри на меня, Сат, — зовёт приглушенным голосом, будто притягивая магнитом, — да, нам будет хорошо. Не более. Твоё право — принимать или отталкивать. Хочу услышать твоё решение.

Я вдруг начинаю тихонечко смеяться, прикрыв веки.

Решение…

Почему так больно и трепетно одновременно, Господи?..

Глава 13

«Редко в ком я так ошибался, как в тебе.

Там, где ты, в небо взлетают ракеты,

вспыхивают фейерверки и рвутся снаряды;

самое удивительное, что все это происходит беззвучно». Э. М. Ремарк «Тени в раю»

Полтора года назад…

Минутой спустя…

Девушка распахивает глаза, и я ощущаю весомый такой удар под дых от невероятной наполненности этих глубин. В них светится решимость, храбрость и…боль.

Становится не по себе.

Какое-то время мы молчим, сканируя друг друга. Оба знаем, что будет дальше. Но меня не покидает какое-то странное ощущение дискомфорта, непонятный внутренний звонок. Прислушиваюсь к себе, но не вижу видимых причин.

Одновременно опускаю взор на розовые припухлые губы. Да, эту девушку я буду пить медленно и глубоко. И меня не остановит расхожесть наших взглядов на жизнь. Может, это и есть источник нелепой тревожности?

Хочется спросить, о чем конкретно эта ее боль?..

Но Сатэ внезапно тянется ко мне и припадает ко рту, прижавшись к плоти с таким нечеловеческим отчаянием, будто в следующую секунду ее должны поволочь на виселицу. И меня пробирает уже в который раз.

Руки опускаются к талии под легким блейзером, и я рывком подтягиваю тело девушки к себе, желая ощутить ее трепет и готовность к большему. С удовольствием вдыхаю цитрусовый аромат, вбирая его ноздрями, и распаляю бестию, погружая обоих в дикий танец, где наши языки воюют, как заклятые враги.

Я хочу понять, почему с ней так остро? Почему каждая реакция — это взрыв неведомой ранее силы?..

Но все мысли улетучиваются, как только она погружает свои пальцы в мои волосы и хватается за них, дразня.

Не отрываясь, встаем и плетемся к спальне, будто сумасшедшие, останавливаясь вдоль стены на каждом шагу, чтобы избавиться от ненужных слоев одежды. Ничего не видим. Только чувствуем. Пронзительно. Чутко.

У кровати отстраняю ее от себя, чтобы удовлетворить бешеное любопытство. И застываю, наконец, заметив, что Сатэ осталась в нижнем белье. Обыкновенном, непримечательном белоснежном комплекте. Такое не наденут, чтобы соблазнить мужчину. Но от одного взгляда на простые и абсолютно не изысканные девичьи трусики, дыхание перехватило от восторга. Эта ее непритязательная чистота во всем… Да она мощнее любого афродизиака!

— Боже, дай мне сил, — взываю шепотом, чувствуя, как еще больше каменеет и без того внушительная эрекция, — Сатэ…

Накрываю податливые зовущие уста в яростном порыве. И пока, млея и теряя голову, девушка всхлипывает от переизбытка эмоций, успеваю нащупать застежку бюстгальтера и избавиться от него.

— Странно, в жизни столько не целовался. Не признавал этот изживший себя вид прелюдий. А твои губы, Сатэ, готов любить, как самую вкусную сладость на земле, — прикусываю и с наслаждением тяну на себя нижнюю мякоть, удовлетворенно наблюдая, как она смежит веки в удовольствии, — интересно, правда? Ведь это тот же рот, который произносил столько гадостей в мой адрес, и который я так хотел заткнуть… И вот сейчас он в моем плену… А я не хочу его молчания. Слышишь?

Позволяю ей рухнуть на постель и быстро освобождаюсь от остатков одежды. Но не спешу напасть на уже готовое принять меня женское тело. Наблюдаю за тем, как трепещут ресницы на щеках. Не прочь побиться об заклад, что эта девушка просто не представляет степени своей власти над мужчиной. Лежит открытая, беззащитная, но вместе с тем страстная, бьющая огнем. И дрожит, будто ждет, что будет дальше. Не знает, во что превратит ее это сметающее чувство… Настоящее исступление.

Берусь за тонкую ткань на окнах, отодвигая в сторону, чтобы впустить чуть больше скудного освещения. Не хочу лишнего света, только легкое мерцание, отражающееся на ее гладкой коже. С бешено бьющимся сердцем опускаюсь на ковер у кровати и со знанием дела, как истинный ценитель, изучаю ее совершенное тело.