Первозданная

Мне хочется закивать болванчиком и подписаться под каждым словом.

— Прекрати, — осаждает её Роберт крайне укоризненно.

— Не затыкай мне рот, ладно? «Как ты, Тея? Давно не виделись», — передразнивает мужа, метая молнии.

Я подношу ладонь ко рту, силясь сдержать неуместный смешок — настолько схоже она спародировала интонацию Арзуманяна.

— Я должен был плюнуть в неё? Так ты была бы удовлетворена? — язвит он на выпад.

— В таком случае я хотя бы знала, что мой благоверный — верблюд, а не кобель. Не так обидно.

После этих слов мужчина просто встал и вышел. Я не на шутку забеспокоилась.

— Так-то, — совершенно неожиданно улыбнулась Луиза.

— Иногда мне жаль, что Сергей Гарегинович тебя не порол в своё время, — вырывается изумленно.

— Кто бы говорил. Как будто на тебя руку поднимали. Вон, какая языкастая вымахала.

И то верно, конечно. Но…

— Твою мать, — опять ругается. — Значит, сарафанное радио работает без перебоев. Тема моего брака по залету очень популярна.

— А чему ты удивляешься? Весомая часть гостей на свадьбе тебе далеко не друзья. Это и ежу понятно. Обмыть косточки человеку, который тебя бесит, — это же святое для них. Я так поняла, вы все здесь знакомы через вторые, третьи руки. Для тебя разве значимо их мнение?

Девушка махнула ладошкой на мою проповедь и медленно кивнула.

— Ты права, Сат. Понимаешь, дело здесь не в сплетнях. А именно в этой…этой Тее, — выплёвывая имя, — я её не переношу.

— Что она тебе сделала?

— Лично мне — ничего. Просто сорт у неё такой. Рождена, чтобы вызывать неприязнь людскую.

— А мужа ты зачем задела? — недоумеваю искренне.

— Чтобы не расслаблялся. Тонус — вещь очень нужная, полезная. Ты за него не переживай, Роб сейчас вернется. В семье должен быть один псих. И он сейчас сидит перед тобой.

Ну, как не засмеяться? Что за экстраординарная личность! Боже мой!

Впрочем, она зрит в корень.

Через пять минут, когда звучит приятная мелодия, оповещающая всех о скором начале, Арзуманян возвращается и невозмутимо устраивается на своем месте.

Я перевожу взгляд с мужа на жену. С жены на мужа. Кажется, всё действительно в норме. И это для них обыденная перепалка. Так сказать, разминка.

Свет приглушают, на сцену выходит импозантный ведущий преклонного возраста, похожий на Кобзона, только с седыми волосами, и объявляет первого пианиста с известной композицией. Следом идут другие. Скрипачи, флейтисты, даже дудукисты^[4].

Плавно протекает первый час, во время которого мы не только слушаем музыку, но и наслаждаемся вкусными закусками, подаваемыми вышколенными официантами. Я получаю удовольствие от общения четы Арзуманян, поэтому часто смеюсь.

Пусть внутри всё и сворачивается болезненным узлом от осознания, что в паре метров сидит Тор со своей… В общем, с Тейминэ. Но я горжусь собой, потому что ни разу не посмотрела в его сторону. Зато он, уверена, уже расщепил меня, настолько я горю, чувствуя характерное покалывание.

— Потанцуете со мной? — у нашего стола вырисовывается незнакомец, который, судя по всему, обращается ко мне.

Растерянно смотрю на него. Вообще-то, никто не танцевал.

— Мы поддержим, — оживленно вскрикивает Луиза. — Пошли, Роб.

Мне не остается ничего другого. Я принимаю выставленную руку и вместе со всеми иду к сцене, у которой имеется небольшая свободная площадка. Не вальсировать же возле стола… И пусть нас видят все гости. Что естественно, как говорится, то не безобразно.

Играют «Ноктюрн» Бабаджаняна. Причем, настолько виртуозно, что мысленно я начинаю подпевать словам созданной на её основе песни «Вешняя моя». И стараюсь не думать о смысле, о том, что звучит она молитвой. Прощанием с большой любовью.

Только не сейчас, пожалуйста. Не надо бить лежачего.

Чтобы не разрыдаться, с особым энтузиазмом поддерживаю разговор со своим партнером. Располагающий к себе молодой человек по имени Мгер. Рисковый, далекий от комплексов. Как бы еще подписался на такую авантюру — затеять танцы на аукционе среди таких снобов, пожирающих нас взглядами. Ведь никто больше не присоединился. Две пары на весь пятисотенный бомонд. Жесть, одним словом.

Венцом становится галантный поцелуй в руку, когда он усаживает меня на место по окончании маленького представления.

— Спасибо, было приятно, — светится весь. — Я знал, что мне не откажете только Вы.

Когда Мгер ушел, я уставилась на Луизу, ожидая пояснений.

— Наверное, он вычислил, что у тебя единственной здесь кровь красная.

Роберт ошалело смотрит на нас, заходящихся со смеху. И обреченно качает головой. Да, наш столик сегодня произвёл фурор.

Загадочный поступок не менее загадочного парня списываю на рок, ибо со мной всегда происходят непонятные вещи.

— Сходишь со мной в дамскую комнату?

Киваю и сопровождаю Луизу в туалет, тактично ожидая в фойе.

Что-то мне подсказывает, появившаяся в поле зрения жгучая брюнетка не справить нужду шла с таким воинственным видом.

Тейминэ останавливается напротив и нагло обсматривает меня с ног до головы. Скрещиваю руки и ухмыляюсь в ожидании «чуда».

— И что в тебе особенного?

Верю, что искренне не понимает этого. Куда мне до неё? Я в своём простом черном платье без плеч, всего лишь с целомудренным вырезом на бедре, которой на свободно разлетающейся ткани невозможно увидеть при ходьбе. С повседневным незатейливым макияжем и самостоятельной укладкой. Без желания и средств посещать спа, косметологов и иных вершителей красоты.

Да я никакая по сравнению с ней.

Передо мной стоит богиня. В данном случае — Немезида.

У неё на голове волосок к волоску. Блестящая черная гладь. Вечерний макияж. Профессиональный, цепляющий. Наряд — сплошной шедевр, являющий миру аппетитные формы. Уж свои или нет — не суть. Она вся — ходячий секс. Недоступная. Стервозная. Каких мужчины любят. И явно не особо стремящаяся к браку и детям. Ей просто нужен соответствующий спутник.

— Так это, — протягиваю насмешливо, — я сплошной кекс особенностей.

— Поразительно, — кривится брезгливо. — Без рода и племени. Какая-то выскочка и даже не в его вкусе…

— Ну почему же? Я из племени короваи^[5]. Есть одна фишка у нас, людей любим, — делаю паузу, — есть. Можно и без предварительной обработки.

Информация, видимо, не особо её впечатляет.

— Надеюсь, ты понимаешь, что это продлится недолго? Быстро надоешь.

— Ну, куда мне до тебя, такой понятливой, улучившей момент, чтобы сообщить об этом лично. Всех так любезно оповещаешь? Или страх заставил подсуетиться? Опасность почуяла?

Искусственный желчный хохот рассекает воздух и бьет по барабанным перепонкам. После целой вереницы классической музыки это звучит мерзко.

— Не хватало ещё тягаться с деревенщиной.

— Оу, — появляется Луиза, — если столица России для тебя деревня, то боюсь предположить, из какой дыры вытащили тебя. Свали в закат, а? Ну, надоела уже. Может, какой-нибудь несчастный согласится всё же, чтобы ты прибрала его к рукам. А то столько лет вертишься у Тора под ногами, а толку никакого.

— Так ведь дура, не следую твоему примеру, милая, — делает шаг вперед по направлению к ней. — Не додумалась залететь.

Я надеялась, Луиза её убьет. И будет скандал. Опять по моей вине. Признаться, эта перспектива не пугала, я даже помогла бы спрятать тело. А лучше — оставить на съедение стервятникам. Её сородичам.

Меня так потрясло поведение этой девушки, что я жаждала крови. Раньше думала, что такие сцены бывают только в фильмах или книгах. Забываю, что и те, и те списаны с жизни. Как можно опускаться до такого уровня?..

— Правильно говоришь, Теюшка, не додумалась. А всё почему? Мозг нужен для этого. Не хочу обижать тебя, правда, но ты и так не блистала, а тут ещё ботокс, филлеры, силикон, вечное голодание на диетах. Просто никаких шансов на просветление.

Боже, какая прелесть. Запишите меня к Луизе на курсы.

Думаю, они еще долго соревновались бы в красноречии, но баттл испортил Роберт, обеспокоенно взирающий на нас. Стоило ему приблизиться — все умолкли.

— Всё в порядке?

— Да. Пойдём. Сат? — вопросительно смотрит на меня.

— Мне надо позвонить. Я сейчас вернусь.

— Тейминэ? — с нажимом приглашает Луиза.

Та нехотя проходит вперед, и они вместе возвращаются в зал.

Я набираю Эдгара, и интересуюсь, как проходит их поездка. Они с Армине и семьей её сестры отправились в живописный Дилижан, и у меня не было времени нормально поговорить с ним.

В какой-то момент замечаю движение рядом. И оборачиваюсь, не прерывая звонка. И, перестав дышать, наблюдаю, как Тейминэ и Торгом выходят, направившись к одной из машин у ворот.

— Я перезвоню тебе утром, Эдгар, извини, неудобно говорить. Пока…

Отнимаю от уха и с силой сжимаю ни в чем неповинный телефон, как только брюнетка притягивает мужчину к себе за талию, проявляя инициативу. И целует! Чтоб её!

Резко вдыхаю, едва ли не задохнувшись от большого потока кислорода. И выдыхаю. Отчаянно, рвано. Прогибаюсь телом, вся пронизанная остротой этой убийственной ревности. И продолжаю себя мучить, наблюдая, как они лобызаются…

— Не каждый членоносец есть мужчина, детка, — врывается в мои внутренние стенания чужой женский голос. — Но Торгом действительно настоящий мужчина. Не упусти его.

— Что? — разворачиваюсь в откровенном изумлении.

Чтобы встретиться с той, что была моей копией лет на сорок старше.

Снова дыхание спирает. Узнаю её сразу.

Чувствую прилив лютой ненависти.

И внезапно понимаю, какую «старуху» все побаиваются.

И к кому на мероприятие я попала ненароком, желая этой встречи меньше всего на свете…

Глава 20

«Моя самая главная победа стала для меня самым разгромным поражением». Неизвестный автор

— Вам-то лучше знать, правда? Кто настоящий мужчина, а кто — недостойный слизняк… — огрызаюсь, не веря своим ушам и глазам. — За тридцать с лишним лет только улучшили навыки распознания, уверена.

Смотрит внимательно. Не спешит ответить. А я делаю попытку нормализовать работу легких. Иначе умру сейчас он перенапряжения.

— Хорошо, что ты выросла такой гордячкой. Наша…

— Черта с два! — перебиваю неистово. — Нечему радоваться! Никакая я не ваша. И к такой злобной женщине отношения не имею.

Надменно усмехается.

— Твоё рьяное отрицание ничего не изменит, Сатэ. Более того, ты на меня слишком похожа…

— Я похожа на свою мать, не заблуждайтесь.

— А та похожа на свою. Не находишь, что всё логично?

— Не нахожу, Элеонора Эдуардовна, — произношу с отвращением, — ни капли.

— А я рада тебя видеть, детка.

Хватаюсь руками за голову и истерично смеюсь, поражаясь этому лицемерию. Меня прорывает. Может, это состояние аффекта после романтических сцен с Торгомом. А, может, во мне слишком долго копился этот разрушающий яд… Я выплескиваю весь груз обид, горечи и непонимания, скопившихся за столько лет.

— А я была бы рада Вас видеть примерно лет пятнадцать назад, когда, закрываясь в ванной, тайком плакала, умирая от страха навсегда потерять больную раком мать! Потому что некому было меня утешить! Тогда, знаете ли, шанс у Вас еще мог быть! Но, о чем это я? Вы же вычеркнули её из своей жизни, посчитав моего отца недостойной «партией», отбрасывающей тень на громкую фамилию! Боже мой, да Вы хуже, чем я представляла. После стольких лет сметь сказать мне, что я ваша кровь?

Замолкаю на пару секунд, чувствуя жжение в груди от нехватки кислорода.

— И что ужаснее всего, мама ведь настояла, чтобы её первую внучку назвали в Вашу честь! Я долго не могла прийти в себя от этой новости. И до сих пор против, чтобы моя прелестная девочка носила такое недостойное имя…

— Сатэ, — моё плечо ощутимо сжимают. — Остановись…

Вздрагиваю от неожиданности и гневно взираю на посмевшего притронуться ко мне Адонца, не ожидая его увидеть здесь и сейчас.

— Как вовремя! — шиплю язвительно. — Что такое? Забыли на столе ключи, сумочку, что-то еще? Так проходи молча и не лезь. Тебя там ждут, поторопись.

Предостерегающе сузив глаза, Торгом давит сильнее, пытаясь привести меня в чувство.

Сбрасываю его ладонь и почти кричу, срываясь:

— Ненавижу ваше гнилое видение мира. Моральную нищету. Цинизм, граничащий с горделивой вседозволенностью. Я счастлива, что не росла среди таких, как вы оба. Лицемеры… Не знаете, чего хотите. Мечетесь от одного к другому, причиняете боль и страдания окружающим, лишь бы самим было хорошо… Потому что носите в себе какие-то идиотские неписаные законы…

— Сатэ… — рычит мужчина.

— Пошёл к черту! К ней! К кому угодно! Не трогай меня!

Наша борьба взглядов завершается его внезапным уходом. Только, как ни странно, не на улицу к той, что обслюнявила его минутами ранее, а куда-то вглубь коридора, где находятся уборные.

Совершенно забываю о том, что нахожусь в полумраке не одна. И издаю тихий вымученный стон. Я в шоке от себя самой.

— Ты его задела. Нельзя так с мужчинами.

— Боже, замолчите! Отстанете Вы от меня, в конце концов?! — воплю в ужасе.

Заметно побледневшая женщина после этой реплики молча возвращается в зал. Не испытываю ни грамма сожаления. Наоборот, останься она ещё — непременно высказала бы чего похуже. Многолетние раны настолько глубоки, что их не излечить. Признаю, что это детские травмы, с которыми стоит поработать, чтобы отпустило хотя бы немного. Соответствующие услуги оказывают сплошь и рядом. Но зачем? Пока эта дьяволица не попала в поле зрения, всё было замечательно. Главное, чтобы ей на старости лет не взбрело в голову наладить связь. Мама-то точно простит. А я не смогу. Вспоминая её слезы, боль и тоску… Нет.

Очень долго стою в опустевшем помещении совсем одна, потерянно озираясь по сторонам. Минута сменяется очередной минутой. Накативший на меня ступор постепенно отпускает… Лихорадочное сердцебиение приходит в норму, и сознание светлеет. На подкорке внезапным набатом бьет одна единственная мысль: Торгом вернулся. Вернулся сюда, отпуская брюнетку в свободное плавание — машины нет на том месте.

Он пришел за мной. Ко мне. Ради меня.

Я знаю.

И я почему-то сразу забываю об инциденте, выбившем почву из-под ног.

Семеню к мужскому туалету и застаю Адонца прислонившимся к гранитной плите, в которой высечена раковина, смотрящим в своё отражение с абсолютно отрешенным выражением лица.

Встаю рядом, добиваясь, чтобы обратил на меня внимание.

— Подсади-ка, — отрываю его пальцы от холодного камня и перемещаю на свою талию.

Словно в трансе, повинуется и помогает мне сесть на поверхность. И смотрит. Немигающе. В самую душу. Ищет ответы, а у меня их нет. У самой вопросов вагон и маленькая тележка.

Между нами привычный апокалипсис.

Что такое теория большого взрыва в сравнении с этой затягивающей бездной, где воздух трещит и искрится, грозя взорваться мириадами осколков.

Всё слишком остро. Мы два психически больных пациента затерявшейся лечебницы. Прекрасно понимающие, что никто не поможет.

Раскрываю ноги и подтягиваю мужчину к себе так, что оказывается между моих бёдер. Сама же тянусь к диспенсеру, висящему на стене сбоку, и срываю бумажное полотенце. Подношу его к крану, активируя сенсорный датчик, чтобы смочить прохладной водой.

Торгома, конечно же, мои действия заставляют озадаченно хмуриться. Но молчания он не нарушает.

А я спокойно прикладываю влажную целлюлозу к его лицу и аккуратно обтираю губы, щеки, подбородок. Неторопливо, размеренно, с особой тщательностью. Чтобы стереть следы чужого пребывания там, где скоро буду я.

Позволяет мне хозяйничать с легким хищным прищуром.

— Почему ты не уехал с ней? — спрашиваю, не глядя на него, сосредоточившись на своём очень важном занятии.

— Сатэ… — всё, что выходит у него.

Выкидываю использованное полотенце в урну и подношу руки к его влажной после проделанных манипуляций коже. Пальцы порхают по ней, чувствуя покалывание от пробившейся к вечеру небольшой щетины.

Мне действительно безразлично, кто заходит и выходит. Что подумают, что скажут. Кем выгляжу в такой позе с мужчиной в туалете. Какие ассоциации вызывает эта сцена.

Существенно значим только ответ, который затягивается.

Лёд в глазах напротив тает с каждым моим прикосновением, подобным электрическому разряду. Голубизну затапливает дикое зарево, и это вызывает во мне неконтролируемую дрожь.

— Господи, кобра… Я схожу с ума по тебе. Пылаю, пылаю… А ты не гасишь. Только распаляешь, подкидывая дров. И ведь сгорим оба!..

— Я готова принять тебя как погибель.

Это сильнее всего, что я могла сказать. Больше, чем признания в любви.

— Не говори таких слов, — яростный рык загнанного зверя. — Не произноси фраз, неспособных ничего изменить! Только сделать хуже!

— Помнишь, — перехожу на лихорадочный шепот, приблизив свои губы к его рту, — ты говорил, что являешься скорпионом даже по факту рождения?

Трётся кончиком носа о мой нос, и от этого внезапного проявления нежности меня затапливает волной эйфории.

— Так вот, Адонц, а я — лев по всем фактам. Моё — оно моё. И точка. И чтобы отстоять и защитить свою территорию…поверь, я пойду на всё. Либо ты со мной всецело, либо мы с этой секунды чужие. Окончательно.

Вопреки сказанному, приникаю к его устам с отчаянной надеждой. Сердце рвется из груди, будто ломая напором ребра. А я самозабвенно отдаю себя во власть любимого человека, рассыпаясь на атомы от губительной тяги к запретному источнику.

Чувствую, как непрошенные слезы беззвучно скатываются по щекам. И отрываюсь, прислонившись лбом к его лбу.

— И пусть, слышишь, пусть это будет по-твоему. Даже если на определенный срок. Но только мой. По-честному. Твоя единственная.

Замирает, словно перестав дышать, когда кривая реальность озвучена вслух. А в следующую секунду широкими ладонями смахивает соленую влагу с моего лица.

— Глупая… — сипло, мучительно. — Ты хоть понимаешь, что предлагаешь? Чтобы я сломал тебя, Сатэ?

— Ты не сломаешь больше меня самой, Тор. Я уже несколько лет ломаюсь, чтобы, в конце концов, дойти до этой точки, в которой смогу стать собой. Быть откровенной со своим нутром. Познать себя настоящую. Через эти чувства…

— Ты бредишь, кобра, — приподнимает пальцами мой подбородок, заглядывая в заплаканные глаза. — Я и так совершил ошибку, поддавшись очевидному обману первый раз. И, как ты верно подметила, просто не вынес, что после всего смогла обойтись без меня… Но с тобой так нельзя, душа моя.

Зажмуриваюсь и мотаю головой. Не хочу слышать то, что последует за этим.

— Нам нельзя быть вместе, ты же понимаешь это лучше меня. Храбришься, соглашаешься на сроки. А что потом? Кем я буду после этого, если приму твою жертву? Душегубом, конченым ублюдком, эгоистом! Который не преминул воспользоваться твоей слабостью? Для меня всё имеет свой закономерный исход. Я такой. Я не вижу себя в длительных отношениях и браке. Мне четвертый десяток, Сатэ, не тешь себя надеждой, что я изменюсь. И тебе я не этого желаю.

— Какой же ты идиот, Адонц! — смеюсь истерично. — Правда, считаешь, что так поступаешь правильно? И это лучше именно для меня? А, может, ты просто не можешь принять ответственность? Слова и поступки — ну, никак не вяжутся. Липнешь ко мне, пытаешься подмять под себя, а потом резкое философское озарение — нам нельзя быть вместе. Так зачем ты это начинал, вообще, мудак!

Лопнула брешь моей выдержки. Я утонула в глубине этого смертоносного разговора.

Мне так больно, Господи. Так больно…

Исступленно отталкиваю ставшее тяжким бременем мужское тело и проворно спрыгиваю, убегая от Торгома.

Туфли причиняют дискомфорт, я сбрасываю их, чтобы скорее убраться отсюда. И, ничего не видя перед собой из-за стойкой пелены, вылетаю на улицу, буквально скатываясь со ступенек босыми ногами.

— Вам помочь?

Оборачиваюсь на предложение, еле узнав в парнишке того самого работника, которому одолжила салфетки.

Благослови тебя Боже… Как ты вовремя…

— Здесь есть такси? — срывающимся голосом. — Мне срочно надо уехать!

— Да, за воротами. Я провожу.

Очень быстрым шагом покидаю территорию усадьбы и влетаю в салон машины, дверь которой передо мной учтиво открывает тот же швейцар. Ничего не соображаю. Только уехать поскорее, забиться куда-нибудь, чтобы свободно утопиться в унижении…

Предательское слабоволие! Как же я посмела так пасть, считая откровение победой! Почему не допустила мысль, что он разгромит меня?! Глупая! Глупая! Тысячи раз глупая! С кем ты тягалась…

Как там говорили? У каждого наркомана своя история, в начале которой его что-то сломало? Чувствую себя именно наркоманкой, очередной раз обещающей завязать. Прекрасно знающей, чем чревата эта зависимость, но вновь отдающейся потребности, погубившей меня.

Не помню, как назвала адрес, как мы доехали, как расплатилась перечислением на карту. Это всё отдаленными нереальными картинками мелькало в голове, когда, встав перед новостройкой, я расхохоталась, поняв, что оставила сумку с ключами в зале.

Лучшее завершение столь незабываемого дня…

Глава 21

«Я столько слов для тебя храню,

А до этого дня молчу, грублю, хамлю.

Мне кажется, нас ждёт полёт,

Который для двоих как бездны водород…» Неизвестный автор

Сидя на скамейке, окидываю безразличным взглядом пустой двор. Время перевалило за полночь, и это нормально, что на улице безлюдно. Кроме того, здесь ещё и половина квартир не обжита. Комплекс сдали совсем недавно, а знакомый брокер помог оформить документы на ипотеку очень оперативно. Выбора просто не было, я не могла вернуться в дом дяди, стесняя их, как и раньше. Пришлось просить двоюродного брата стать гарантом, без которого двухкомнатное жилище мне светило было только из ближайшей галактики.

Ветер обдувает кожу, и мне становится холодно. Но продолжаю упрямо раскачиваться, не собираясь вставать.

Я очень надеялась, что Луиза и Роберт привезут мои вещи, только не была уверена в том, что они знают мой адрес. А как узнают — понятия не имею. Мой старый смартфон разрядился десять минут назад, и, пожалуй, я поспешила, когда объявила логическое завершение дня перед дверью подъезда. Всегда может быть хуже. Всегда.

Жаль, что я до сих пор не видела своих немногочисленных соседей, не подружилась ни с одной семьей. Некому было доверить хранение запасных ключей. Правда, у Эдгара они были. Но Брат вернется только к завтрашнему вечеру.

Обхватываю себя руками, чувствуя озноб. Вообще-то, на улице не так уж и прохладно. Во всём виновато моё моральное состояние и характерный для района колючий ветер.

Опускаю голову, продолжая раскачиваться. Волосы падают на лицо, закрывая от внешнего мира. Это создает мнимое ощущение защищенности, будто я в коконе и недосягаема. Как в детстве. Я в домике.

Все же, странная штука, эта наша жизнь. Она как бы одна, а сценариев на квадратный метр — тысячи непохожих. Точно так же, если взять любую картину и повесить на стене, попросив каждого прохожего описать, что на ней изображено, мы получим миллионы различных интерпретаций. Отсутствие идентичности. Никогда не будет два одинаковых рассказа. Детали всегда будут отличны.

В моем возрасте и с моей национальной принадлежностью, пожалуй, я уже должна была иметь минимум двоих детей. Причем, школьного возраста. Выйти замуж, наладить быт, крутиться белкой в колесе. Работать, конечно же. Может, родить третьего. Это ведь стереотипная роль, уготованная мне ещё предками. Циркулирующая по венам в составе ДНК.

Совру, если скажу, что таких вариантов не рассматривала. Я же девочка. Я люблю детей. Я хочу быть любимой.

Но на пути мне не встречались мужчины, с которыми я желала бы воплотить этот замысел. И такое бывает.

Вроде, не уродина. Не совсем глупа, как могло сегодня показаться. Особых вредных привычек — кроме язвительности, которую рождают единицы людей, — не имею. Работаю, совершенствуюсь… Никому не мешаю. Наверное.

Что же я такого сделала в прошлых перерождениях, что в этом своём воплощении, будучи просто девушкой по имени Адамян Сатэ, вынуждена прогибаться под тяжестью дум в первом часу ночи на скамье пустынного двора? Без обуви, с потекшим макияжем. Продрогшая, уставшая, растерзанная?

Пардон, не так. Что же я сделала, чтобы заслужить роковую любовь в лице мужчины, который меня просто хочет. Без всяких ненужных ему последствий.

А, вновь пардон. Хотел. Больше не хочет. Зачем ему такая увесистая ответственность — я со своими моногамными замашками. Вон, сколько полигамных девиц среди него. Современных, без последствий. Красивых, сногсшибательных, легких, без груза богатого внутреннего мира.

Усмехаюсь. Я, правда, когда переезжала, нисколечко не понимала, что Армения тоже продвинута в этом плане. Это я осталась старомодной.

Блокирую все мысли об Адонце, иначе могу разрыдаться вновь, и это добьет меня. Не хочу вспоминать о своем сегодняшнем падении. Могу только надеяться, что об этом никто не узнает. Как ни крути, Торгом порядочный человек.

Я выживу. Как-нибудь соберу себя. Я сильная.

Повторяю эти слова, словно мантру.

Раз за разом.

Визг тормозов рассекает ночную тишину, и я морщусь, неприятно ежась. Вот зачем так водить, а?

Продолжаю раскачиваться, никак не реагируя на громкий хлопок закрываемой двери. Но когда до ушей доносится стук от резких шагов, вскидываю голову.

И тут же вскакиваю, бросаясь прочь. Не соображая, что делаю себе хуже, почти раздирая босые пятки. Добираюсь до детского футбольного поля, огороженного невысокой деревянной стеной. Недолго думая, закидываю ногу, игнорируя треск разрывающейся ткани в районе выреза. Спрыгиваю и бегу дальше.

Я действительно не отдаю себе отчета в том, насколько это глупо выглядит со стороны. Инстинкт самосохранения велит мне держаться подальше от Адонца, следующего за мной.

Я не хочу его видеть! Не хочу!

Падаю ничком на траву, запутавшись в длинном подоле. Издаю нечеловеческий вопль отчаяния, впадая в бешенство от своего везения.

Меня бережно переворачивают, молча осматривая на предмет сохранности всех конечностей.

— Я просто не верю своим глазам! — шипит злобно, прощупывая ноги от щиколотки вверх. — Тебе реально тридцать, а не тринадцать? Ну как можно быть такой дурой! Рассекать босиком землю! Что за детский сад!

Возмущенно подаюсь вперед всем корпусом, скидывая с себя обжигающие руки.

— Объясни мне, ты реально собиралась провести всю ночь во дворе одна?! Еще и с отключенным телефоном? Ты настолько без царя в башке?

— Какого хрена ты меня отчитываешь?! Я тебя звала?! У тебя других дел не было?! Чего притащился в другой конец города? Не надоело строить из себя героя?

Схлестываемся взглядами, испепеляя друг друга. Хорошее освещение позволяет видеть выражение лица человека напротив. И оно мне не нравится. Совсем.

Подбираю колени, собираясь встать. И ловлю его взор на оголенном бедре с прекрасно сохранившейся на месте подвязкой. Чего не скажешь о целостности платья, порванного вплоть до края черного кружевного белья, выглядывающего из-под ткани.

Замираю и сглатываю, когда по-звериному хищно оскалившись, резко выпускает воздух и потрясенно качает головой. Понятия не имею, что творится в его черепной коробке, но расширенные зрачки, вздувшиеся вены и нервная игра ноздрями далеко не к добру.

— Вот так будешь смотреть на тех, кого тр*хал и тр*ахаешь, Адонц. К сожалению, я тоже в списке первых, но это, как мы выяснили сегодня, больше не повторится. Уходи.

— Дура! — взревел он вдруг, сжав кулаки. — Мы с тобой не тр*хлись!

Это заявление отозвалось болезненным сжатием диафрагмы. То есть, он даже это решил вычеркнуть?..

Взбешенно перекатываюсь на колени, чтобы быть с ним на одном уровне, и бью ладонями по крепкой груди в неконтролируемом порыве отомстить за сказанное.

— О, так тебе память отшибло! Как ты смеешь!

Перехватывает мои запястья и блокирует, лишая возможности шевелиться. Но мне невдомек, я брыкаюсь дикой кошкой.

— Тебе отшибло! — отплачивает той же монетой и сильно встряхивает, пытаясь привести в чувство. — Я бесконечно рад, что тебе не с чем сравнить. Но от незнания своего страдаешь, ещё и вслух высказываешь! Мы с тобой, душа моя, занимались любовью! Займемся прямо сейчас. И потом. В самых изощренных, недоступных твоей неокрепшей психике позах, местах и даже обстоятельствах.

— Занимались любовью?.. — повторяю тупо, хотя от последних обещаний кровь в жилах стынет.

Почему-то из всего речевого потока мой мозг выхватывает только это выражение, которое ему импонирует.

Растерянно моргаю, позволяя севшему на пятую точку Адонцу расположить моё оцепеневшее тело себе на колени. Да так близко, что я животом чувствую его железный торс.

— Ты победила. Ты права во всём, — произносит сокрушенно, поместив одну ладонь на подвязку и поглаживая кожу подушечками пальцев.

Ничего не понимаю. Я запуталась. Отгоняю волну радостной надежды. Мы это уже проходили.

Тем временем, нагло шефствуя, Торгом ведет рукой вверх. И как только чувствую жар на краю кружев, инстинктивно пытаюсь сжать бедра и вновь скинуть его с себя.

— Поздно! — рявкает. — Ты свой выбор сделала, когда предлагала мне эту сделку.

— Ты от неё отказался, — чеканю сквозь сжатые зубы. — Я тебе не игрушка, чтобы подстраиваться под настроение — хочу, не хочу. Всё кончено. И будет забыто. Убери свои руки немедленно! Кому я гов…

Обрушившись нещадной лавиной на мои губы, пресекает сопротивление и рождает ответную реакцию. Моментально. Именно это явление еще тогда заставляло видеть себя развратной грязной девкой. Заняться самобичеванием, тонуть в стыде. Но теперь, спустя столько времени, я понимаю одну простую истину — когда человека любишь, у тебя круглосуточно всё кипит от желания чувствовать его. Ближе. Как можно ближе. Чтобы даже мельчайшие атомы, все эти чертовы нейроны втрескивались друг в друга, образовывая единую безупречную систему…

На этом наша с Адонцем схожесть заканчивается. У одного — похоть, у другого — жизненно необходимая потребность. Похоть утолишь с любой, там никаких диагнозов. Второй же случай неизлечим. Как ни крути, мы с ним в разных палатах, корпусах и вселенных.

Я отвечаю на поцелуй, позволяю ему властвовать. Отдаюсь невероятному наслаждению. Но тревожные звоночки никуда не деваются. Поэтому осторожно отстраняюсь и внимательно смотрю ему в глаза:

— Не надо, пожалуйста. Не усложняй моё существование.

Глава 22

«Мужчину, который ни во что не верит, спасет женщина, которая верит в него…» Розеншток-Хесси Ойген

Интересно, конечно. Почему же ты не подумала об этом, когда усложнила мою жизнь?..

Задаю ей этот безмолвный вопрос, пристально глядя в умопомрачительные глаза. Живые, манящие, ни на что не похожие. Оказывается, как редкое исключение, они могут отражать слабость. Сатэ и слабость. Надо же, какой оксюморон.

И ощущать бы мне себя сволочью за то, что я есть причина этой слабости. Но нет. Ее шанс на размеренное существование окончательно был упущен. Отныне обостренное угрызение совести я ставлю последним в списке тех чувств, что испытываю к этой девушке.

Конец всем благим намерениям.

— Ты замерзла, тебе надо в душ.

Она была бы не Сатэ, если бы не попыталась препятствовать тому, чтобы я взял ее на руки.

Борьба и какие-то угрозы, шипением слетающие с припухших от поцелуя губ, сопровождали весь путь до машины, где, кое-как сдерживая эту бессменную дикость, я вытащил ее сумку и туфли. В том же формате открыл дверь ключом от домофона и вступил в опрятный подъезд.

— Этаж и номер квартиры, — произношу требовательно.

— А там, где ты нашел мой адрес, не указаны были и эти данные?

— Хватит язвить, кобра. Я сейчас начну стучаться в каждую дверь. Поверь на слово!

Шантаж возымел действие. Сузив глаза, но, никак не поубавив гонора, выдала нужную информацию.

Когда мы оказались в доме, Сатэ возобновила ожесточенные боевые действия, настаивая, чтобы я отпустил ее и убирался ко всем чертям.

— В принципе, я так и собирался сделать изначально. Пока ты не стала растворившимся в ночи босым недоступным абонентом, которого все ищут…

— О, ну, конечно же, и ты, посчитав себя самым достойным, решил исправить ситуацию! Больше же некому было!

— А разве я не самый достойный? — аккуратно опускаю ее на кафель в ванной. — Раз уж ты готова спать со мной без обязательств…

На мгновение она изумленно застыла от намеренной грубости. Опустила веки и вздохнула. Мнимая капитуляция. Это была подготовка к броску. И в следующую секунду мою щеку опалила очень звонкая пощечина. Затем и вторую. Позволив ей выплеснуть первую волну гнева, я перехватил тонкие запястья, и очередной раз за вечер дернул на себя, пытаясь урезонить эту бестию.

— Теперь понимаешь, что именно ты мне сегодня предлагала? — выговариваю зло.

— То же самое, что предлагал мне когда-то ты!

— Тогда обстоятельства были другими…

— Серьёзно? Тебя они даже не интересовали, мудак ты хренов!

— Продолжай в том же духе, душа моя. И, возможно, сегодня ты изучишь пару новых поз… Пройдешь ускоренную программу.

Воспользовавшись замешательством девушки от откровенной пошлости, подаюсь в сторону, чтобы включить воду. Затем тяну собачку платья вниз, рывком стаскивая пострадавший наряд. Он падает у её ног темным облаком, заставив Сатэ вздрогнуть от неожиданности.

Со странным смешением эмоций наблюдаю, как она прикрывает грудь, скрестив руки, хотя эту красоту и так прятал бюстгальтер.

Даже сознавая, что пугаю её, не могу остановиться. Я доведен до предела, до точки, откуда пути назад попросту нет. И пока я не удовлетворю свои желания, не успокоюсь.

Начинаю раздеваться сам, держа её в напряжении, не прерывая тяжелого зрительного контакта. Когда дохожу до последней пуговицы рубашки, Сатэ сдавленно выговаривает:

— Прекрати! Прекрати это, Адонц.

— Ответственности я никогда не боялся, — игнорируя ее просьбу. — Я всего лишь хотел, чтобы ты избежала плачевной участи обычной любовницы. Не спорю, я сам изначально добивался такого сценария, но по мере того, как узнавал тебя, понял, что ты не заслуживаешь этого. И что самое интересное, ты и сама, Сатэ, с первых минут позволяла событиям медленно, но верно развиваться в этом направлении.

Повесив рубашку на свободный крючок, чтобы утром было, в чём уйти, я вновь обратился к ней:

— Говоришь, я тебя не сломаю? Ты и сама в этом хороша? Пожалуй, так оно и есть. Я таких сильных и упрямых девушек еще не встречал. Уверяешь, что вынесешь последствия? Бросаешь вызов, называя трусом? Хм… До сих пор считаешь себя бессмертной, душа моя?..

Под молчаливый протест, читающийся в её затравленном взгляде, перехожу к ремню.

— Бесспорно, всё это в тебе меня цепляет. Женщины, побывавшие в моей постели за этот период, были суррогатами, от которых я не смог получить и тени до одури срывающего крышу блаженства. Какое пафосное слово, не находишь? Но подходит лучше всего для описания этого чистого кайфа, адской жгучей удовлетворенности всем, что ты мне дала!..

Дернув ширинку вниз, снимаю брюки вместе с боксерами, помещая к рубашке.

Сатэ резко отворачивается, встав ко мне спиной. Не желая видеть представшую перед ней картину. Совершенно не осознавая, что это стратегическая ошибка.

Я протягиваю руку и провожу кончиками пальцев по позвонкам, рождая не только дьявольски пробирающие импульсы по всему телу, но и полет в прошлое, в тот миг, с которого и началась эта странная, перевернувшая жизнь история. Непростая, полная мучительных вопросов и приправленная новыми для меня открытиями.

Даже сквозь шум воды, так беспардонно растрачиваемой нами впустую в данный момент, я слышу её судорожный вдох. Он отражается во мне тягучей сладкой волной долгожданного удовольствия. Какая отзывчивая, страстная натура у этой бестии.

Одним молниеносным движением притягиваю её к себе, схватив за талию, опоясывая всю. И когда наши тела соприкасаются, когда ощущаю её нежную безупречную кожу прижатой к своей, сознание мутнеет, добровольно впадая в морок.

Убийственно.

— Я бессилен перед этой ментальной и физической зависимостью, — шепчу ей на ухо, отбросив волосы на одно плечо. — Скажи, где от тебя лечат?.. М-м?

— Если бы это было возможно, Адонц, — вторит мне, — я и сама бы хотела излечиться от тебя.

Улыбаюсь, водя носом по мягкой мочке, получая порцию её мурашек, которых осязаю сам.

— Знаю, Сат. У меня стойкое впечатление, что я, того не подозревая, осквернил храм. И теперь будто проклят, — стискиваю её сильнее, обхватив обеими руками, будто коконом, и зарываюсь в пышные волосы, — я казался себе иудой. Когда проснулся и не застал тебя, до меня дошло, что я натворил непоправимое. Я ведь догадывался… Но отбрасывал очевидные знаки, слишком хотел тебя, кобра.

Опускаю голову и прохожусь дорожкой мелких поцелуев по её плечам, перематывая ленту дней, проведенных в самобичевании.

Кажется, она так впечатлена моим монологом, что не в состоянии произвести и мельчайшего звука. Лишь только подрагивает от собственного желания, полыхающего, как и во мне.

— Я тебя так ненавидел… Ты перевернула мне душу, заставила поверить в собственную падкость, видеть себя мерзким соблазнителем, посягнувшим на святыню… — разворачиваю её лицом к себе и пропускаю удар сердца, заметив слезы в яркой зелени глаз. — Был уверен, что тобой, скорее, движет стремление доказать мне, какой я идиот.

Сейчас они совсем другие. Радужка темнее, цвет — насыщеннее, зрачки расширены, а длинные ресницы отчаянно дрожат.

— Но себя я ненавидел больше, Сатэ. Я был тем, что собственноручно распял Христа в твоём лице. Погубил чистую, божественную девочку…

— Замолчи, — закричала она неистово, накрыв трясущимися ладонями мои губы. — Это не так! Далеко не так!

Первые крупные слезинки скатились по щекам, привлекая взгляд. Я дождался, пока они стекут к подбородку, чтобы поймать их и рассматривать, будто драгоценность.

— Как ты жила всё это время, душа моя? Где ты была? В каком углу плакала из-за случившегося?.. Расскажи мне, Сатэ. Я ведь ждал тебя… Я искал. Но ты оборвала все концы. Уволилась, уехала, отключила телефон… Очень жестоко. Я, грешным делом, сначала думал, может, ты всё же забеременеешь, а? — шепчу прямо ей в пальцы у своего рта. — Наверное, потерял рассудок, мечтая о том, чтобы ты вернулась и огорошила меня этим фактом. Даже не представляя, что буду делать потом, учитывая, что не стремился ни к чему подобному…

Теперь в её взгляде светится необъятная нежность. Такая всепоглощающая, что внутри поднимается ответная теплота. И я осознаю, насколько хрупок этот редкий момент между нами. Когда оба беззащитны и морально обнажены.

— Ты не имела никакого права так поступать.

— Я не могла иначе. Не осилила бы этой роли рядом с тобой тогда, Тор.

— А теперь послушай меня внимательно, — обхватываю ладонями её лицо, — даю слово, что пока нам обоим это нужно, мы друг у друга будем единственными. Но пойми и прими, что большего я тебе обещать не могу. Я не верю в долгосрочность чувств…

— Я знаю, — кивает коротко.

— И даже если потом я возненавижу себя с новой силой, сейчас я уже не в состоянии отказаться от того, что произойдет.

— И не надо…

И мне срывает тормоза от этого голоса, полного противоречий, но звенящего мольбой. Накрывает дикой необузданной потребностью почувствовать её всю…

Стремительно срываю белье с груди, чтобы в следующую секунду застыть в изумлении, даже сквозь пелену топящего желания разглядев нечто абсолютно неожиданное. Приводящее в бешенство.

— А это ещё что такое?..

Глава 23

«…Давай помолчим.

Мы так долго не виделись…» Андрей Дементьев

— Не выношу татуировки, это выглядит дешево! — выплевывает яростно. — Как ты посмела сотворить такое со своим безупречным телом?!

Отворачиваюсь очень резко и делаю шаг в кабинку, оставляя разгневанного мужчину позади себя.

Подставляю лицо под напористые струи, позволяя стереть остатки макияжа. Горячая вода вызывает приятные мурашки, скатываясь нескончаемыми потоками с макушки до пят.

Кроме мастера тату, Адонц — первый, кто видит результат моего отчаянного необдуманного поступка, продиктованного сумасшедшей безысходностью и попыткой как-то увековечить внезапную запоздалую любовь. Которую, как была уверена на тот момент, потеряла, даже не обретя. Мне так хотелось оставить след этих чувств где-то помимо своих мыслей, дать им осязаемую форму…

На первом этаже жилого дома, в котором находилась квартира Мари, действовал популярный салон под кричащим названием «Черный Будда». Я всегда проходила мимо с какой-то опаской, потому что даже вывеска и затемненные стекла вызывали неведомый озноб. Никто из нас двоих никогда не видел входящих-выходящих из этого помещения.

Это, правда, произошло случайно. И очень символично. Я возвращалась под утро после той памятной ночи, буквально выползая из такси. Меня штормило и колотило так, что я не удержала равновесия, распластавшись ровно через три шага, когда машина уже выезжала со двора. Голова нещадно кружилась, тело ломило от устроенного Тором марафона, в течение которого я иссякла. Не зря чувствовала, что он выпьет меня до дна, так и вышло. Несмотря на то, что это был мой первый раз. Первый и единственный. И я дала себе обещание, что последний. Я никогда не смогла бы прикоснуться к кому-то другому.

Пока лежала на холодном асфальте, обдуваемая колючим пронизывающим ветром, думала о том, что очередная страница жизни сегодня перевернута. Стала женщиной в руках любимого мужчины, понимая — это действительно всё, что он мог мне дать. Точка.

— Ты пьяна? — раздался чей-то голос где-то рядом.

Разлепив потяжелевшие веки, отрицательно покачала головой.

После чего худощавый парень среднего роста помог мне подняться на ноги, бережно придерживая за спину. И очень настойчиво повел к зданию. Я, было, подумала, что это работник стоматологического кабинета, что красовался напротив. Так сказать, давший клятву Гиппократа. Но, нет. Мне открыли дверь именно тату-салона. Выбирать не приходилось. На тот миг всё было одно.

Горячий чай, проявление простого человеческого участия, неспешный ни к чему не обязывающий философский разговор, и я уже лежу на кушетке, придерживая руками низ бюстгальтера, скрытого под задранной кофтой, чтобы предоставить Шагену, мастеру, доступ к своему солнечному сплетению.

Мы листали альбом его работ, когда из него выпал сложенный вчетверо лист бумаги. Парень раскрыл его и с обыденным «А, латынь» отставил в сторону, как ненужный мусор. Я же, словно в трансе, потянулась и вчиталась в строки с переводом. Когда увидела эту фразу, меня переклинило… Заметив мой взгляд, Шаген предложил перенести мысль на кожу…

Всё прошло успешно, я даже не чувствовала физической боли. Зато у меня было напоминание о том, что я живая. Я способна любить. Клеймо вечности.

— Сведёшь её.

Безапелляционный тон режет слух, возвращая на грешную землю из туманных воспоминаний.

В мою квартиру, где я стою под душем, а в спину мне дышит разъяренный дракон.

— Нет, — кидаю коротко, выдавливая щедрую порцию геля для душа на ладонь.

Принимаюсь намыливать тело, начиная с лица.

Но в следующую секунду мое занятие грубо прерывают, смывая водой пену, чтобы видеть глаза, глядя в которые жестко требуют:

— Да.

— Нет.

Отчетливое злобное рычание говорит о том, что Адонц на опасной грани. Таким я его никогда не видела.

— Ты испортила свою безупречную кожу… — повторяет.

— В этом мире нет ничего безупречного, Тор. И я никогда не была. И не буду.

Бьет кулаком по белой стенке, добиваясь глухого стука, потонувшего в шуме напора.

И потом наши взгляды смыкаются.

Это немыслимо.

То, как нас швыряет из одной плоскости в другую.

Не сговариваясь, врезаемся губами друг в друга, вкладывая в поцелуй всю свирепость, бушующую в обоих. Это длится часами. В моем представлении. Всё онемело, дышать нечем, пар продолжает валить клубами.

— Унеси меня в спальню, — прошу его, отстранившись.

Тор тут же выключает воду и подхватывает меня на руки. Вздыхающую, обомлевшую, ничего больше не соображающую опускает на покрывало, активируя сенсорный ночник.

Тусклый свет самого слабого уровня падает на него, и я любуюсь им снизу вверх с ракурса, обусловленного лежачей позой. Его мужественной красотой, каждой резкой чертой. Глазами, ставшими моей погибелью.

Я не хочу с ним бороться. Я устала.

— Знаешь, что я тебя люблю?

Застывает, подобно греческой статуе. Божественный в своем природном начале — мощи нагого тела, внимательном выражении сосредоточенного лица.

Мне сейчас не нужны ответные признания. Достаточно того, что он мой. Здесь. Хотел и хочет моей близости.

— Иди ко мне, — молю, еле шевеля пересохшими устами. — Я очень скучала.

Не ожидала, что он тут же рухнет на меня, с каким-то отчаянным сдавленным стоном прижавшись лбом прямо к каллиграфической строчке у сердца.

— Почему ты такая, Сатэ? За что ты мне дана? Зачем тебя сотворили такой первозданной! Вскрывающей мне вены одним чистым взглядом?..

Вплетаю свои пальцы в его темные волосы, наслаждаясь тем, что происходит в эту минуту. Я хожу по какому-то острому краю, и он причиняет мне боль и счастье одновременно. Не могу поверить в щедрость этой искаженной реальности.

— Поцелуй меня, Тор.

Совершенно мокрые, прижатые друг к другу, морально истощенные, тяжело дышащие. Мы неизлечимы, знаю.

Когда он не спешит выполнять эту просьбу, я с силой отталкиваю его и заставляю скатиться с меня, ложась на спину, а сама устраиваюсь сверху, тут же приникнув к жизненному источнику. Когда воздуха становится катастрофически мало, прерываю неистовый поцелуй и выпрямляюсь, рвано дыша. Мы поменялись ролями, теперь он снизу наблюдает за мной.

— Что она значит? — вдруг спрашивает, проведя подушечкой большого пальца по татуировке, вызывая мою дикую реакцию.

— Abyssus abyssum invocat, — произношу, сглотнув. — Бездна взывает к бездне.

— Твою мать, — шипит потрясенно. — Твою мать…

Стекающая с моих волос вода буквально затапливает обоих, будто находимся под водопадом. Тор удерживает мой взгляд, не позволяя шевелиться. И продолжает гладить строчку. От первой буквы к последней. И так по кругу. О чем-то размышляет, сузив глаза.

— Нравится положение? Хочешь остаться сверху?

Задыхаюсь от порочности, сквозящей в его голосе. Не знаю, когда привыкну к таким откровениям.

— Нет, — выдаю весьма возмущенно.

Начинает тихо смеяться, притягивая к себе.

— Не ожидал. Мне казалось, ты хочешь власти надо мной.

— Пошел к черту, Адонц, — выговариваю ему в шею, понимая, что дразнит меня. — Власть — это твоя прерогатива.

Моё тело в считанные доли секунд оказывается подкинутым, чтобы приземлиться на влажные простыни. Теперь я подмята под него, он на своём месте. И это устраивает обоих.

Ладонь накрывает край моего нижнего белья, затем опускается к подвязке. Возвращается обратно, и он аккуратно стаскивает безнадежно мокрую ткань, минуя украшение на бедре.

— Совершенно верно, кобра, — касаясь золотой змеи, завораживая интонацией. — Власть — прерогатива мужчины.

— Шовинист, — улыбаюсь, наблюдая, как его голова опускается к моей груди. — На самом деле, Адонц, ты не веришь в равноправие полов, сколько бы ни распинался. Ты всегда главный…

Застывает в миллиметре от острой вершинки. А потом смотрит мне в глаза исподлобья.

— Но ты любишь оспаривать это, да, душа моя?

Озноб одолевает прямо до костей, так много скрытой угрозы в этом вопросе. Никогда нам с ним не будет просто.

В следующую секунду я забываю о философских проблемах, потому что его умелые ласки выбивают всё, кроме одного желания — чувствовать близость любимого человека.

Всполохи огня одолевают низ живота, и мне практически больно от того, как остро всё ощущается. Удовольствие от каждого его прикосновения не сравнить ни с чем. Эти губы везде. Они убивают меня сладкой мучительной смертью. Я задыхаюсь, не успеваю прийти в себя, как тут же получаю новую порцию волн экстаза.

Любая попытка как-то ответить, пресекается им, будто сегодняшняя ночь моя. И потемневшие глаза, нависшие над моим лицом бездонными омутами, обещают, что потом я смогу отплатить ему той же монетой. Он меня научит…

Но не сегодня.

Потеряв счет времени, сосредоточившись на языках пламени, на которые похожи его пальцы, трогающие меня в самом сокровенным месте, вновь опускаю веки и непроизвольно затаиваю дыхание за секунду до того, как меня уносит очередным взрывом.

Не дает опомниться, накрывая своим телом, и одновременно с неистовым поцелуем входит, вырывая из глубин дикий крик, тонущий в его же губах.

— Прости, — шепчет, неверно истолковав мою реакцию. — Постараюсь быть нежнее.

Мне все равно, что несёт Тор, я ничего не понимаю.

Растворяюсь в эйфории. Стойкое наваждение, будто плыву где-то за переделами земли, бороздя космические просторы.

Потому что мы едины. Та самая безупречная система. Совершенный механизм. Мужчина и женщина, кожа к коже, дыхание к дыханию.

Пальцы сплетены, сжимаются всё крепче и крепче с каждым толчком. Или же, это я своими сжимаю его ладони от переизбытка эмоций. Не знаю, куда деться от надвигающейся нещадной вспышки. И Торгом ускоряется, подводя меня к черте…

— Я тебя люблю… — шепчу, инстинктивно стремясь быть ещё ближе, подаваясь вперед, сгорая в ярком пожаре.

Меня разрывает, я не замечаю, что плачу.

— Люблю… — повторяю, выгибаясь навстречу.

И потом меня поглощает тьма мощного исступления.

* * *

Утро наступает внезапно. От звонка будильника. В смятой постели.

Непонимающе вглядываюсь в телефон, учтиво поставленный на зарядку. Не мной. Отключаю функцию и вздыхаю, понимая, что нужно собираться на работу.

Но не это меня тревожит.

Горькое чувство одиночества. Потому что я не ощущаю тепла мужского тела. И мне даже не надо поворачиваться, чтобы удостовериться. Я знаю, что одна.

Я не буду накручивать себя, не буду.

Мысленно повторяю себе эту фразу, стаскивая белье с кровати. На автомате закидываю его в стиральную машину и иду в ванную, совершая все гигиенические ритуалы и убирая вчерашний наряд.

Я заснула практически сразу, как мы оба достигли пика. И проспала вплоть до этого момента, поэтому не знаю, когда именно Адонц ушел. Больше ничего не напоминает о его пребывании здесь.

Только стойкий аромат парфюма. Но ведь он выветрится.

Привычно выпиваю стакан воды с лимоном, делая неспешные глотки. Очень стараюсь отогнать навязчивое желание разрыдаться.

Я не буду накручивать себя.

Привожу комнату в порядок за пару минут, затем надеваю легкое платье и собираю буйные волосы в высокий пучок, не представляя, что ещё можно сделать с ними после того, как они высохли естественным путем в беспорядке.

Обвожу взглядом пространство, позволяя воспоминаниям на какое-то время затмить разум.

Я не буду накручивать себя.

Отхожу от туалетного столика.

И рушусь.

Оседаю на ковер у кровати, облокачиваясь спиной о твердую поверхность, и подтягиваю к себе колени, обхватив их руками. Чтобы в следующее мгновение отдаться неминуемой истерике.

Кажется, я переоценила свои силы.

Это слишком больно. Представлять, что вот так однажды он может просто уйти. И не вернуться.

— Такой вариант я, конечно, не рассматривал…

Когда над головой раздается голос Торгома, я начинаю реветь ещё больше, проклиная себя за эту слабость.

— И до какой кондиции ты успела дойти? — теперь он устраивается рядом со мной. — Подумала, я тебе мщу?

Обнимает меня за плечи и позволяет спрятаться на своей груди, будто маленькой обиженной девочке.

Это так глупо, но ничего с собой поделать не могу. Во мне за столько времени накопилось неимоверное количество запутанных клубков, которые сейчас душат, разросшись.

— Нет, — вылетает со всхлипом. — Просто сорвалась. Прости, Тор, теперь я понимаю, насколько это жестоко. Уйти без объяснений…

Слышу размеренный стук его сердца, и понимаю, что так и выглядит роковая любовь. Она врывается в твою жизнь внезапным завораживающим вихрем, который на самом деле — сметающий всё на своем пути смерч. Ты ничто перед лицом этой стихии. Смирись.

Но я же так не умею. Это не моя песня.

— От тебя пахнет ванилином, — шепчу, придя в себя.

— Собственно, поэтому я и отсутствовал.

Приподнимаюсь с его диафрагмы и с неким чувством стыда заглядываю в обеспокоенные глаза.

— Чтобы искупаться в ванилине?

Взгляд смягчается, в нем зажигаются веселые искорки.

— Ты неподражаема, Сат.

Висок обдает жаром мимолетного поцелуя, и я окончательно успокаиваюсь.

— Ты знала, что на ближайшие несколько кварталов у вас нет ни одной приличной кондитерской? — возмущается делано. — Я проколесил долбаных полчаса, пока нашел что-то стоящее.

— Что за маниакальная потребность меня откормить? — ворчу, нехотя освобождаясь, потому что работу никто не отменял.

Не позволяет встать, вновь притягивая к себе. Одной рукой придерживает за талию, второй обхватывает щеки, фиксируя заплаканное лицо.

— Ты мне нравилась в своем первозданном виде. Твоё тело и сейчас, конечно, идеально, но я хочу то, что было раньше.

— Наверное, многие бы девушки мечтали, чтобы их попросили потолстеть, — улыбаюсь, упиваясь его близостью.

— Просто прийти в форму. Свою. Не эту, что диктует мода. Таких много. Ты не вписываешься в стандарты. Давай сохраним тебя в оригинальном формате.

Закусываю губу. Как же он мило сейчас выглядит с этими нелепыми требованиями.

— Мы не опаздываем?

— Минут десять на завтрак точно имеется, — отвечает, отнимая руку и глядя на часы. — Я бы вообще никуда не пошел, и тебе бы не позволил. Но сегодня важный день.

На трапезу уходит больше запланированного, потому как в процессе поглощения еды мы неминуемо тянемся друг к другу. Какая-то вечная жажда. Неиссякаемая нужда.

По дороге, открыто рассматривая его профиль, а также сильные пальцы, уверенно сжимающие руль, я прихожу в дичайший восторг от этой картины. Ловлю время от времени его затуманенный многообещающий взгляд. Но не рискую прикасаться. Движение в столице по утрам и так неспокойное, не хочу отвлекать.

Когда в обед Адонц просит зайти к нему, я, пытаясь не выдать себя, выхожу и спешно направляюсь к его кабинету. Как минимум, я ожидала, что он набросится на меня с поцелуями. Как максимум — что это произойдет с порога.

Но, это ведь моя русская рулетка.

Торгом был сосредоточен на чем-то в мониторе, и, когда увидел меня, действительно оживился. Да, я отметила тот же голод во взгляде. Да, меня сразу пробрало от ответного желания. И, да, я могла бы подойти и поцеловать сама.

Если бы не заметила пачку «Постинора» на столе.

— Первую надо выпить в течение сорока восьми часов, так сказали в аптеке. Но я почитал отзывы, там написано, предпочтительно за двенадцать часов. Мы как раз укладываемся.

Похвальное рвение не стать отцом.

Оцепеневшая, наблюдаю, как мужчина наполняет стаканчик водой из кулера. И с одной таблеткой в руках идет ко мне. Я на автомате беру и выпиваю её. Без эмоций. Не могу поверить в то, что он смог об этом вспомнить, позаботиться о последствиях. Нежелательных последствиях, простите. Я-то забыла. Как и в прошлый раз. Мне было не до этого со своими внутренними страстями. Просто повезло, что я не забеременела. Сейчас пришло четкое осознание, насколько это хорошо.

Одергиваю себя, напоминая, что это мой выбор. Сколько можно метаться в поисках того, чего нет? Согласилась же на такие условия, вот и живи спокойно, наслаждайся любимым человеком. Засунь эту ноющую тупую боль подальше, она тебе не поможет.

И я выдыхаю, позволяя накрыть свои губы неспешным нежным поцелуем.

Несмотря на то, что меня бросает из одного состояния в другое, я счастлива. Я смогу. Смогу не быть эгоисткой и отпустить его, когда это понадобится.

Наверное.

Глава 24

«В любви особенно восхитительны паузы. Как будто в эти минуты накопляется нежность, прорывающаяся потом сладостными излияниями». Виктор Гюго «Человек, который смеётся»

Луиза не могла пройти мимо, не кинув в меня хотя бы один многозначительный веселый взгляд, когда мы пересекались в коридорах. Это уже не говоря о том, что она настойчиво требовала рассказать, «как всё прошло», стоило ей завидеть мою «тушку» тем утром. Ну, отрицать очевидное не имело смысла. Это же по их наводке Адонц поехал следом за мной. На мой вопрос, почему же они с Робертом не сделали этого сами, наглая пигалица ответила в своем репертуаре, что беременным женщинам нечего ловить ночью на улице. Занавес.

За прошедшую неделю у нас с Торгомом больше не получилось встретиться. Своё свободное время я проводила с братом и его будущими родственниками, налаживая отношения. Мы уже обговаривали детали скорой помолвки, и это было довольно занимательно. На работе и у меня, и у Адонца был завал. Даже в перерыв не выйти. А «светиться», вновь бегая к нему, я не хотела.

Боевой, так сказать, дух поддерживали через переписку. Я то глупо улыбалась, то млела, то столбенела. И, естественно, не оставалась в долгу.

Оказывается, это очень сложно — не прикасаться друг к другу. Проходить мимо и делать вид, что вы чужие. Бороться с порывами броситься следом и хотя бы просто прижаться к родному плечу.

Конечно, время от времени у меня в голове проскальзывала мысль, что, будь мы обычными влюбленными, я бы давно познакомила Торгома с Эдгаром, не ограничивая встречи. Но сразу же отметала её, напоминая себе, что у нас не тот формат. И что потом? В нашем обществе, а тем более в таком возрасте, любые связи подразумевают стремление к женитьбе. А я не хотела усугублять положение еще и вопросами посторонних.

Да, это мой выбор. Я привыкну.

Постучав, вхожу к начальнику, отрывая от бумаг на столе.

— Я хотела спросить, если утром задержусь, это не проблема? Хочу проводить брата в аэропорт.

— Не проблема, Адамян. Флаг тебе в руки.

С улыбкой выхожу как раз к тому моменту, чтобы застать сгибающуюся на ходу Лилю, спешащую к туалету. Бегу следом, непроизвольно сжимая кулаки с нехорошим предчувствием.

Тактично выжидаю какое-то время, а потом ступаю в помещение и тихо зову её.

— Всё нормально, — жалобный стон прерывает речь. — А, может, и нет.

— Лиля, давай, я отвезу тебя к врачу?

Естественно, я была готова к тому, что она упрямо откажется. Поэтому, когда подруга ответила, даже оторопела.

— Да, пожалуйста. С тобой я поеду, Сат. Лишь бы больше никто не узнал…

Всхлип, превратившийся в тихий плач, заставил всё внутри похолодеть.

Она уже несколько недель ходит странная, и никак не может открыться.

Что же такого ужасного могло с ней произойти?

— Лиль, я сейчас всё улажу с Арзуманяном, возьму твою сумку и вернусь, хорошо? Никому не скажу. Ты пока приведи себя в порядок…

Врать Роберту не стала, просто попросила не распространяться, пока не станет ясно, что с ней.

— Мне нужно к гинекологу, Сат, — шепчет на ухо, когда садимся в такси.

Звоню жене дяди, которая работает акушеркой, и прошу посоветовать, куда лучше отвезти подругу. На моё удивление, называет координаты не своего учреждения, а частной клиники. Говорит, там всё сделают экстренно и в лучшем виде. И я озвучиваю адрес водителю, попутно вводя его в приложении.

Лиля молчит, у неё болезненный вид, который вызывает не столько жалости и участия, сколько раздражения и злости, что девушка себя довела.

Спустя час прохожусь взад-вперед по полупустому коридору, успев изучить всю информацию на стендах. Половая жизнь, беременность, контрацепция, прерывание беременности, кормление грудью, детское питание, развитие… Не этаж, а кладезь инструкций.

Когда рыжая голова показывается в проеме двери, несусь к ней со всех ног и выжидающе смотрю в глаза.

— Воспаление матки, — провозглашает безжизненно.

— Но как?

— Нередкое последствие после аборта.

Меня оглушает. Я молча подхватываю ее за локоть и вывожу на улицу, где мы посещаем ближайшую аптеку, чтобы купить прописанные антибиотики и всякие препараты для снятия симптомов.

— Мне сказали отлежаться хотя бы пару дней. Я попросила открыть больничный.

— Лиль, — спрашиваю в лоб, встав напротив. — Ты поговорить не хочешь?

Вспоминая ситуацию с Мари, пытаюсь избежать трещин в отношениях с новым другом, к тому же и коллегой. Если там я выжидающе молчала, то здесь пойду напролом.

Тупит взор и долго стоит, не моргая.

— Ладно, — сдаюсь, — сейчас вывозу такси до твоего дома.

— Подожди, Сат, — просит вдруг. — Поговорим немного.

Послушно киваю, и мы отправляемся в кафетерий при клинике. Сначала убеждаю её поесть, чтобы принять лекарства. А уже потом, пригубив мерзкий кофе, жду рассказа.

— У нас с мужем проблемы. Каро стал отстраненным. Я сначала думала, что это измены. Но потом узнала, что он давно планирует переезд в Курск, там живет его родной дядя. Говорит, здесь нет будущего.

— Так многие думают. И меня отговаривали… — вспоминаю с грустью. — И сейчас не могут поверить, что я репатриантка.

— Ты и поймешь меня. Я не хочу уезжать… Я довольна своей жизнью и возможностями. Меня не интересует перспектива нажить чуть больше денег и быть вдали от родных, от друзей…

Лиля замолкает и хмурится, комкая края салфетки.

— Последний раз я сказала, если хочет, пусть едет один. Мы с того дня не разговариваем. Он оскорбился, видите ли, что жена не поддержала его гениальную идею. И ведь, правда, усиленно готовится к отъезду. И когда я узнала, что беременна, запаниковала. Подумала, как я буду с тремя детьми одна?

— Вы же не разводитесь!

— Не разводимся. Пока. Но там Каро найдет мне замену. И очень быстро.

— Прекрати, Лиль, — перебиваю, накрыв её ладонь. — Поговори с ним нормально.

— Я струсила, Сат. Только, когда вышла из…когда убила своего ребенка…осознала, что натворила. И теперь получила такое наказание.

Девушка была на грани нервного срыва, считая себя виноватой. Я, конечно, не часто сталкивалась с теми, кто избавлялся от «плода», но не думаю, что они испытывают схожие чувства. Просто здесь подстегивают и семейные обстоятельства.

Как могла, пыталась утешить её и уговорить на цивилизованный разговор с мужем. Услышала много откровений о том, что жизнь с ним в браке оказалась тяжелее, чем предполагалось. Страсть, нежность, любовь притупляются, оставляя место бытовой повседневности…

Я не воспринимаю такую версию, не могу войти в состояние эмпатии, потому что в своей семье видела другое. Мой живой пример — мои родители. Но, конечно же, версия Лили — сплошь и рядом.

Когда усаживаю её в такси, а сама бреду по улице, размышляя, в голову лезут мысли о нашей с Адонцем гипотетической совместной жизни.

Интересно, кто кого убил бы первым?..

Может, оно и к лучшему, что всё так?

Отсутствие Лили отразилось на мне во всей красе. Я добровольно вела все её незаконченные тендеры, задерживаясь на работе. Как всегда, они были объемными, сверка ценовых предложений и сопоставление описаний предложенных товаров с обозначенными техническими характеристиками занимали много времени. Она отсутствовала не два, а уже пять дней, и именно я настояла на этом, аргументируя, что так девушка быстрее придет в себя. Без лишних нагрузок и постоянного сидячего положения, что и усугубляло часто её боли в нижней части живота и пояснице.

Как-то странно совпало, но и у Адонца дел было невпроворот, у нас до сих пор не получилось ни одного свидания. Что и усиливало тягу к оному. Несколько раз мы договаривались о встречах в различных местах по вечерам, но неизменно всё провалилось либо из-за меня, либо из-за него. Я утешала себя тем, что после возвращения Лили будет легче. Иначе я умру от неудовлетворенной потребности быть рядом с Торгомом.

Маниакальная зависимость поражала своей нездоровой масштабностью. И радовало только то, что и он страдает так же. Пару раз даже не удержался, пробуя зажать либо у себя, либо у нас в кабинете, когда я была одна. Но получал от ворот поворот. Только этого не хватало, чтобы нас застукали на работе.

В тот день, когда Лиля вернулась с нормализованным цветом лица и готовностью трудиться, произошло несколько событий, перевернувших мою жизнь.

Опять.

Будто мало было всех прежних испытаний…

Часть III. «Постулаты постулатов»

Глава 25

«…а потом появляешься ты, и летят к чертям

постулаты мои, хронология и режимы.

И такое чувство, что Господь создавал тебя

по частям из того, что особенно мной ценимо…». А. Сеничева

С каждым разом, стоило нам с этой бестией пересечься, я всё больше и больше чувствовал невосполнимую ничем и никем потребность обладать и властвовать, но никак не разделять. А получалось именно последнее, поскольку я делил ее с работой, с родственниками и всем прочим. Все это мешало нам вот уже две недели, и мы никак не могли встретиться, чтобы попытаться облегчить прожигающий нутро жар хотя бы немного.

Скорый уход из Министерства, чтобы посвятить себя фирме полностью, требовал усердного труда, поэтому и мне препятствовали обстоятельства. Самоотдача доходила до абсурда, иногда возвращался домой к ночи. И неминуемо думал о том, как прекрасно было бы застать Сатэ в своей постели, такую податливую, но одновременно дико непокорную, хотя и отзывчивую на ласки.

Не девушка, а пламя. Стоит только поверить в то, что ты его обуздал и приручил, оно непременно разгорается, полыхая ярче, грозясь обжечь.

В ней сочетается несочетаемое. В одну секунду из мягкой потерянной лани она способна превратиться в свирепствующую львицу. У нее настолько необузданный характер, что это лишает дара речи. Иногда хочется просто стоять и смотреть. Впитывать эти жесты, мимику, тон. Очень импульсивная и страстная натура.

И, черт возьми, я наслаждаюсь всем. Как никогда. Даже самой примитивной провокацией, приводящей меня в бешенство. Такие эмоциональные качели — что-то новое.

Не считаю и никогда не считал себя трусом. Но не могу объяснить эту растущую тревогу, предчувствие надвигающегося апокалипсиса, что сулит появление этой девушки в моей жизни. Она опровергает постулаты, так давно и глубоко чтимые мною. И это значит только одно — у нее определенно есть влияние на меня. И это не есть хорошо…

Сатэ тогда спросила, пробовал ли я быть с кем-то, не блокируя мысли о совместном будущем. Ответ был очевиден, я не скрывал, что не рассматриваю долгосрочных отношений. Но в этот момент почуял опасность. Потому что на миг — на ничтожный миг — позволил сделать это с ней в главной роли. Весьма неожиданно…

Не могу поверить, осознать, принять и переварить, что такое бывает в жизни — когда всё переворачивается вверх дном исключительно после одного прикосновения. Это вопиюще. Два взрослых человека, неспособных противостоять такому беспрекословному натиску. Как? Вот, как? Что за неисправный или же сверхмощный магнит между нами?

Для циничного мужчины, признающего ценность женщины как сексуального партнера, но не более, встретить кого-то, в одночасье пошатнувшего веру в этот принцип, чревато тяжелыми последствиями, которые я вижу только сейчас.

Разве мне было дело до того, кто и какие взгляды бросает на тех, с кем я сплю? Разве я стремился подчинять женщин? Разве я их, бл*дь, ревновал когда-либо?

Сейчас я одержимый параноик. Чуть не убил парнишку на вечере, когда тот пригласил Сатэ на танец. А эта подвязка? Мне казалось, все мужское внимание обращено к оголенному бедру этой соблазнительной бестии. Я с трудом поборол желание сорвать провокационный аксессуар. А история с ее братом и цветами? Тест на беременность? И плюс на всё готовые самцы вокруг, которых она, кажется, не замечает. Но я-то вижу, как бедственна эта ее способность быть в центре. Всегда. Отличиться репликой, улыбкой, смехом, жестом.

Это и привлекает, и выводит из себя.

Словно зверь, одним словом. Как я в него превратился? Не так. Как эта девушка меня в него превратила?..

Стук в дверь отвлекает от затянувшегося психоанализа. Она распахивается, и в помещении резко становится наэлектризовано. Воздух сгущается. Голод по ней, словно стоящий на бессменной страже, тут же проявляет свою активность.

Положение усугубляет тот факт, что Сатэ чем-то взбешена. У нее в такие моменты невероятно блестят глаза, похожие на сигнальные огни. А я — утопленник с потерпевшего крушение корабля, который ориентируется по этому маяку.

Стремительно приближается и какое-то время молча смотрит на меня. Переводит взгляд с глаз на губы и обратно. И так несколько раз по кругу. Соскучилась, но зла.

Вспоминаю фразу «Казнить нельзя помиловать» из «Страны невыученных уроков» — советского мультфильма моего детства. Интересно, куда она поставит запятую сейчас?

Ситуация настолько забавляет меня, что, откинувшись на спинку кресла и расслабившись, позволяю себе широкую улыбку, наблюдая за ее метаниями. Отъезжаю от стола, намекая на пустующее почетное место на своих коленях. Чтоб ей было легче сделать выбор.

Раздраженно фыркает и закатывает глаза, не поддавшись дерзкой провокации.

— Когда ты собирался мне сказать, что уволился?

В голосе звенит неподдельная обида, и это меня немного отрезвляет.

— И тебе привет, душа моя.

— Какого хрена, Адонц! — взрывается. — Почему я узнаю это от Роберта, демонстрирующего приказ о своем назначении на твою должность!

— Сюрприз. Знаешь, кого назначат начальником вашего отдела?

— Плевать я хотела!

— На саму себя?

На секунду застывает, нахмурившись и подобравшись.

— Это, типа, блат? Оплата труда, когда спишь с начальником департамента? — срывается на яростный крик.

Опять же, любая была бы рада этой новости и открывающимся перспективам. Но это же Сатэ!

Встаю и угрожающе надвигаюсь, сурово проговаривая:

— Во-первых, с начальником департамента спит Луиза. Ты спишь с бывшим начальником. Спала. Два раза. Буду премного благодарен, если это приобретет систематический характер.

— Очень уместно, Адонц! — взвинчено огрызается.

Заключаю брыкающуюся нимфу в объятия, и вновь — неизменно — вдыхаю запах чистоты, приправленный цитрусовыми нотками. Поняв тщетность попыток отстраниться, затихает, продолжая тяжело дышать.

— Во-вторых, это ж как надо себя не любить, чтобы не признать очевидного — ты самая достойная кандидатура.

— Да, конечно! Я новый сотрудник, работаю всего полгода! Это всё выглядит подозрительно, не хочу таких раскладов…

— Это не мы с тобой решаем. Безусловно, ты можешь отказаться, когда тебя вызовут и предложат должность. Но в таком случае выставишь себя не в лучшем свете, тебя попросту посчитают дурой.

На какое-то время воцаряется тишина, нарушаемая только усиленным сердцебиением Сатэ.

— Ты, правда, не имеешь к этому отношения? — спрашивает натянуто.

— Я никогда бы не стал подставлять тебя таким образом, бросая тень на репутацию. Пусть и считаю способнейшей и умнейшей, но достичь высот ты должна сама. И у тебя это получается.

Облегченный вздох.

— Я совершенно не понимаю, почему ты мне ничего не сказал, Тор!

— Не думал, что это так важно…

Воспользовавшись тем, что я потерял бдительность, поглаживая ее волосы, лишает меня близости своего тела, резко высвободившись.

— Потрясающе! — язвит, рассекая воздух руками. — Не важно, что ты уходишь?

Приподнимаю бровь, будучи слегка дезориентированным такой бурной реакцией. Тем более, что совсем не этого мне хочется, когда она рядом, и ее грудь так зазывно поднимается и опускается.

Вот, сука! Я реально озабоченный!

Злость на самого себя выливается в холодный тон, которым спрашиваю:

— А ты не перегибаешь палку?..

Отшатывается. Скорее, в неконтролируемом порыве гнева, чем из чувства оскорбленной невинности.

И ретируется так же внезапно, как и появилась.

Стою посреди комнаты добрых минуты две, пытаясь переварить сцену. Идиотскую и нестоящую того причину очередного столкновения. И не могу найти логического объяснения.

Пора бы признать, что когда она рядом, все горит огнем.

Подхожу к креслу и слышу какой-то шум из коридора, что вызывает внезапное беспокойство. Спешу к источнику и подтверждаю звонки обостренной интуиции.

На полу лежит мертвецки бледная и безжизненная Сатэ, вокруг которой возятся несколько человек. Но больше всех наводит смуты конкретно один — незнакомый мне мужчина примерно моего же возраста. По тому, с какой нежностью и отчаянием он к ней обращается, лапая девушку, чтобы вернуть в сознание, четко ощущается, что они очень хорошо знакомы. И в его глазах отнюдь не братские и даже не дружеские переживания.

Помимо страха за ее жизнь испытываю ярый приступ самой примитивной и болезненной ревности. Что и сподвигло меня в следующую секунду броситься к ней и собственническим движением вырвать из чужих рук, ласково называя ее имя. Жест противником был идентифицирован, но далеко не принят, о чем свидетельствовали полыхнувшие во взгляде языки убийственного пламени. В этом типе было что-то отталкивающее. Демоническое.

— Успокойтесь, товарищи, — снисходительно подтрунивает сотрудница департамента медицинской помощи детям, имени которой я не помнил, — всего лишь вазодепрессорный вид синкопального состояния.

Словно по команде, все «особо одаренные» утопили ее в испепеляющих взорах, ничего не поняв. Нашла время умничать, твою мать! Она цокнула и поднесла вонючий ватный диск к ноздрям Сатэ, после чего пояснила:

— Обморок у нее обычный, она же Вас увидела и испугалась, я как раз стояла у двери нашего кабинета, когда Сатэ упала.

Последнее уточнение было адресовано незнакомцу, и эта информация меня добила. Но рвение выяснить, что он с ней сделал, было отложено, стоило Сатэ закашляться. С нереальным облегчением я непроизвольно сжал ее сильнее, но потом опомнился и ослабил хватку, помогая принять сидячее положение. Она медленно приходила в себя, непонимающе уставившись на меня.

— Сат?

Девушка вздрогнула и повернулась на мужской голос. На лице отразилась невероятная гамма эмоций от испуга до радости и еще чего-то, что я не распознал. А потом она протянула руку и дрожащей ладонью провела по его щеке.

— Ты реальный? Это, правда, ты, Мовсес?

И когда этот ублюдок блаженно улыбнулся, наслаждаясь ее касанием, меня окончательно переклинило…

* * *

Трель от настойчивого звонка в дверь была слышна даже через шум воды. Сначала решил не обращать внимания, поскольку никого не ждал и очень спешил, но этот противный звук продолжал проникать в мозг.

Да уж, сегодня не мой день, явно. Хотя и люблю пятницу, но с самого утра все пошло не так. И это раздражение, постепенно переросшее в злость, требовало выхода.

Обмотав полотенце вокруг бедер, приготовился четвертовать недоноска, никак не отнимающего палец от кнопки вот уже несколько минут. Я ему не позавидовал бы. Так резко дернул на себя ручку, что та чуть не пала жертвой моего гневного припадка.

И остолбенел, когда на меня свалилась неожиданная гостья.

Успев поймать ее, ошеломленно уставился в расширенные от ужаса зеленые глаза, которые были единственной открытой частью лица.

— Что за…на хрен… — вылетело из меня непроизвольно.

Сатэ выпрямилась, швырнула сумку на пол, закрыла дверь и тщательно прокрутила ключ в замке. А я пытался отойти от шока, рассматривая ее одеяние.

— Ты сменила религию?

Смежит веки, затем виртуозно закатывает глазные яблоки, мол, что за тупость.

Не совсем понимаю, что происходит.

А потом она вдруг скидывает с себя дурацкий длинный плащ, из-под которого до этого виднелся подол черной юбки.

И у меня вмиг перехватывает дыхание от этого зрелища. И в теле рождается соответствующий отклик, подстегиваемый бурной фантазией.

— Я скучала, — делает шаг ко мне, — очень.

Все мысли улетучиваются. Уже и плевать, что я и так опаздывал. Плевать, что еще днем я чуть не задушил ее за очередное проявление дерзости.

Восторженно прохожусь по стройной фигуре в наряде танцовщицы живота, отмечая каждый соблазнительный изгиб. Полная грудь в расшитом камнями и стразами лифе выглядит еще притягательнее, схоже украшенный пояс юбки обтягивает низ живота, от которого идут два выреза, полностью оголяющие ноги при ходьбе.

Сатэ скидывает обувь, внимательно глядя на меня. Кладет ладонь на мою влажную грудную клетку и толкает, вынуждая сделать шаг назад.

— Не помешаю? — вопрос провокационный, конечно.

Повторяет свои действия. Я зачарованно подчиняюсь, что помогает ей в считанные секунды довести нас до спальни.

Слишком увлеченный созерцанием её кожи, которая для меня не иначе как наркотик, упускаю момент, когда начинает играть восточная мелодия.

Оставляя вуаль на лице, Сатэ снимает с головы достаточно широкий шифоновый черный платок и, полностью раскрыв в руках, пропускает его между нами, создавая хрупкий параллельный барьер. Затем разворачивается ко мне спиной и делает резкий выпад назад, ударяя ягодицами по моему торсу, вынуждая упасть на постель. После чего, плавно покачиваясь, плывет по комнате, выключая свет и включая оба ночника. Помещение тут же приобретает соответствующее «оформление», и в полумраке все чувства обостряются.

Я уже до одури хочу её.

А когда девушка соблазнительно выгибается, исполняет колдовские ритуалы своим божественным телом и не прерывает напряженного зрительного контакта густо подведенными, таинственно поблескивающими изумрудами, и вовсе наполняюсь яростным желанием прекратить эту пытку.

Тем временем Сатэ медленно приближается, поочередно выставляя то одно, то второе бедро, вырисовывая какие-то восьмерки. Длинные светлые волосы и сжатый в пальцах платок живут своей жизнью, легким покрывалом разлетаясь вокруг нее, благодаря умелому управлению.

Доходит вплотную и дразнит, увиливая, не позволяя прикоснуться к себе, когда тянусь к ней. Задевает мое плечо, обжигая мимолетным касанием, требуя, чтобы я лег. Отползая к изголовью кровати, принимаю полулежачее положение, облокачиваясь спиной о деревянные доски на стене, что являлись частью декора. И наблюдаю.

Неотрывно слежу, впитывая исходящий призыв. Такой открытый и честный. Радуюсь, что постепенно эта бестия раскрепощается рядом со мной. Истинная женщина, понимающая, на что способна.

Её глаза — это нечто. В них столько адского огня…

Она — порок. Она — чистота. Она — бездна.

Разворачивается ко мне спиной и опускает голову вниз, образуя мостик. И поражает своей гибкостью, достав макушкой до самого ковра. При этом постоянно трясет грудной клеткой, приковывая внимание к красивым полушариям.

Я нахожусь у той черты, когда готов рычать. Сорваться с места и швырнуть её на постель, чтобы «отблагодарить» за столь изысканный умелый танец, и показать, как опасен результат, которого девушка добивалась. Перевозбужденный и до этого долго воздерживающийся мужчина. Которому сорвало крышу от этого представления.

Но Сатэ продолжает меня мучить. Подходит очень близко, чтобы прошептать:

— Я сейчас.

И на короткое время исчезает в коридоре, чтобы вернуться с какими-то плотными длинными кусками ткани, похожими на пояса.

С интересом жду, как же они будут использованы в действии. Девушка подкидывают их вверх, добиваясь, чтобы оба приземлились свободными концами на мой живот.

Мне нравится эта игра. Её инициатива и стремление доставить мне удовольствие.

Но когда каким-то непостижимым образом этим самым поясом одна моя кисть оказывается плотно привязанной к доске при помощи выемки между деревом и стеной, чувствую тревожные звоночки где-то внутри. Как же у нее получилось так загипнотизировать меня?

— Хочу тебя… — и это произношу далеко не я.

Она шепчет мне в губы через разделяющую нас вуаль.

Вздрагиваю от толики развратности, которой никогда не замечал в ней раньше. Это странно, но мне нравится.

Медленно обходит кровать и проделывает то же самое со второй рукой. Достаточно умелые узлы, однако. Даже вызывает дискомфорт.

И снова исчезает на какой-то короткий промежуток времени, подпитывая моё любопытство.

Чтобы вернуться в комнату уже полностью одетой в повседневные джинсы и майку, уже без всех аксессуаров и даже с собранными волосами.

И заставить похолодеть меня от одной фразы:

— Это было легче, чем я думала…

Глава 26

«— Знаешь, как быть счастливой с мужчиной?

Не жди многого». к/с «Тайны Хейвена» (Haven)

— Скажи-ка, любовь моя, — окидываю комнату в поисках его телефона. — Куда ты собирался сейчас на ночь глядя?

Отыскиваю смартфон на тумбочке рядом с ним. Подхожу и беру в руки, затем подношу к лицу Тора, и экран моментально оживает с помощью Face ID. Отскакиваю подальше, хотя он и прикован к стене. Мало ли.

Хищно улыбаюсь, ловя его испепеляющий и полный убийственного обещания взгляд. Конечно же, Адонц все понял. Чертовски умный парень.

Посылаю воздушный поцелуй, провоцируя мужчину еще больше. Да, тихая ярость в нем плещется через край.

А не надо было меня выводить.

— О, ты смотри-ка! — восклицаю на входящий вызов. — Кто это у нас? Как вовремя! Так, отклонить. Заблокировать контакт.

Отшвыриваю гаджет к его ногам, выполнив нужные действия.

Сама же остаюсь на месте, рассматривая прекрасное поджарое тело напротив.

Господи, еле сдержалась, пока танцевала. Умирала, как хотелось к нему прикоснуться.

— Знаешь, что бесит больше всего? — усмехаюсь. — Что ты бы после меня пошел на встречу с ней! Пошел бы!

Не жду ответа, он очевиден.

Сегодня был очень тяжелый день. Сначала эта история с увольнением, затем воскресший из мертвых Мовсес, завидев которого в коридоре, я впервые в жизни испугалась настолько, что потеряла сознание. Он — моя отдельная боль. Я уже два года виню себя в его смерти. А он жив! Господи, жив!

И совершенно неуместная реакция Адонца на ситуацию. Презрение и гонор по отношению к незнакомому мужчине. Мое изумление от их словесной стычки, свидетелями которой стали посторонние…

И когда я попросила Торгома успокоиться и оставить нас с Мовсесом наедине для разговора, он ушел. Но ушел так, что я еле поборола желание броситься следом. И пошла к нему позже, тихо проскальзывая в открытую дверь. Очень кстати, оказывается. Чтобы услышать, как Адонц договаривается о встрече с Тейминэ.

У меня от злости кровь застыла в жилах. Не то, что я ему не доверяю. Это просто выше меня и всех доводов разума, любого трезвого звоночка о достоинстве и прочих доблестях, которыми я не обладаю, когда дело касается его!

— Я заеду домой, мне надо переодеться. И к десяти буду у тебя, Тей. Договорились.

После этой фразы я вышла так же тихо, как и вошла. И кипя от ярости, вернулась в наш кабинет. В течение последующего рабочего дня этот несносный мужчина ни разу не установил контакта. Ни разу не поинтересовался, как я, кто это был днем…

Сгорала от неподавляемой ничем ревности.

И совершенно неожиданно мне в голову пришел план мести…

Я буду не я, если Адонц сегодня увидится с ней. Через мой труп, однозначно. А это было не за горами, учитывая, что собиралась сделать.

Сложным был именно момент с привязыванием рук. Я помнила, что кровать простая, не к чему приковать Торгома. Но все остальное сложилось единым пазлом само по себе.

— Я говорила, что очень ревностно отношусь ко всему, что мое? — напоминаю, продвигаясь к двери под его нечеловеческим от гнева взором.

— Ты мне за это ответишь.

Его шипение льется музыкой для меня, пусть и вещает о тяжелых последствиях.

— Я знаю, — соглашаюсь с искренней улыбкой. — Но сначала тебе надо освободиться. А для этого, Адонц, как минимум — сломать доску, потому что я очень долго тренировалась, как завязать узлы намертво…

— Сучка… — глухой стон.

— Так уж и быть. Не буду озвучивать все то, что думаю о тебе.

Удовлетворенная, ухожу, так ни разу и не услышав просьбы развязать его. Я так и думала. Гордость не позволила.

Конечно, расплата будет жуткой. Этот мужчина не простит откровенного издевательства.

Но как сладка была месть! Эйфория перекрывает даже чувство страха перед ним!

Сажусь в подъехавшее такси и набираю двоюродной сестре.

— Через час буду готова, можешь заехать за мной.

Получаю подтверждение на том конце и отключаюсь, позволяя огням ночного города полностью захватить мое внимание.

Медленное осознание того, что я натворила, отзывается ознобом, пробежавшим по спине. У меня случилось помутнение рассудка — не иначе. Только сейчас потихоньку отхожу от разрушающих эмоций.

Когда я такой стала? Почему моя жизнь превратилась в замысловатый сценарий, написанный нетвердой рукой сумасшедшего любителя, из-за которого меня гоняет от одной грани к другой?..

Сдерживая крик отчаяния, стискиваю зубы. Закончу с Мариной и поеду к Тору с извинениями. Однозначно.

Что за неуравновешенная тридцатилетняя женщина вселилась в меня?

Впрочем, сейчас не до нее.

Вхожу в квартиру, бросаю сумку с вещами на пол и иду в комнату, на ходу стягивая майку. У кровати останавливаюсь и очередной раз с сомнением разглядываю разложенный на ней непривычный наряд. С обреченным вздохом облачаюсь в кожаные брюки и идентичный топ без бретелей, подразумевающий отсутствие бюстгальтера. Чувствую себя неописуемо дико, рассматривая отражение в зеркале.

Любезно предоставленный сестрой комплект сидит впритык и облегает тело второй кожей. Потому что Марина на пару размеров меньше меня, и я — пусть Адонц говорит, что хочет — никогда не была и не буду миниатюрной со своим ростом и внушительными формами. Странно видеть себя в таком порочно-соблазнительном образе. И думать о том, что должна щеголять в таком виде…

Но данное слово надо сдерживать.

Вляпалась я, конечно, согласившись на мольбы этой шантажистки. «Мне больше не к кому обратиться», «Моя дипломная работа от этого пострадает», «Никто, кроме тебя, не поймет». И еще много подобных фраз, которыми она меня «мариновала» почти месяц. И глаза эти огромные… Вот же ж…

Открываю шкаф и достаю коробку с туфлями на очень высоком каблуке, что из серии «Боже, как красиво, но я на них просто постою и припрячу». Обуваю, снова уставившись на серебристую гладь, с которой на меня весьма ошалело поглядывала вызывающего вида девица. Еще и с боевым раскрасом после импровизированного выступления.

— Охренеть просто…

Пространство наполняется мелодией входящего звонка, и я спешу ответить.

— Мы тебя ждем внизу, белый седан.

— Иду, — слегка раздраженно, уже предчувствуя нехороший исход затеи.

Лишь бы все скорее закончилось, и я смогла поехать к Тору. Надеюсь, он не станет расчленять меня с особой жестокостью.

Открываю дверь и с криком отпрыгиваю назад, лицезря Адонца собственной персоной. С вытянутой вперед рукой в сантиметре от кнопки звонка. С покрасневшими запястьями. И глубокой на вид ссадиной на щеке.

— Не понял…

Режущий тон после минутного ступора, во время которого я уже успела мысленно сдохнуть, подтверждал все догадки.

Мне конец.

— Скажи-ка, любовь моя, — копируя мою фразу и интонацию, — куда собралась на ночь глядя в таком виде? На подработку?

И наступает. Заставляет пятиться.

— Знаешь, какой единственно верный ответ? — голос звенит от леденящей душу ярости. — Что ехала ко мне заглаживать инцидент, поскольку поняла всю степень своей вины. Теперь скажи, ты направлялась ко мне, душа моя?

Сглатываю и киваю на автомате.

Криво ухмыляется, а потом и вовсе скалится по-звериному.

— Почему-то не очень убедительно…

Продолжаю синхронное движение назад. Я знаю, что скоро будет некуда. Поэтому и пытаюсь взять себя в руки.

— Я, правда, должна была поехать к тебе. Просто не сразу.

— Неужели? Дай-ка, угадаю. Сначала — на панель?

У меня вырывается нервный смешок. Он попал в яблочко, сам того не подозревая.

Итак, я уперлась в стену, испытывая первобытный ужас.

Благо, Адонц остановился в паре метров, не повторяя дешевых сценариев, вертевшихся в моей голове. Там он уже прижимал меня весом своей туши к холодной поверхности, грубо требуя объяснений.

Но мой любимый мужчина превзошел все ожидания.

Сначала я выслушала поток приглушенных отборных матов, с которыми — увы — невозможно не согласиться. Потом почувствовала себя товаром на витрине, который разглядывают с особой скрупулезностью. Завершением стал режущий слух до чертиков неприличный вопрос:

— Знаешь, что такое болезненный «стояк»?

Меня передернуло. Я не неженка, просто непривычно слышать это в свой адрес.

— Вижу, понимаешь, о чем речь. Так вот, это состояние сейчас преследует меня наряду с желанием прикончить тебя. Пока не решил, что перевешивает. Еще и ты в образе заправской путанки. Очень символично.

Совершенно неожиданно заливается каким-то странным смехом, потерянно проведя пятерней по волосам. А я начинаю подрагивать от напряжения, как кролик, которому перед смертью дал надышаться удав.

— Потрясающе! Я просто не могу поверить в происходящее. Всё, что связано с тобой, — это нечто, бл*дь, из ряда вон выходящее. Как ты дожила, вообще, до такого возраста целой и невредимой?

— Молитвами? — выдаю тихое предположение, легонько пожав плечами, чем провоцирую еще больше.

— Да, по ходу, молишься ты усердно. Чего не скажешь о работе мозга. Чем думала, когда такое вытворяла? — фыркает раздраженно. — Хотя. Не отвечай. Сейчас я в таком неадеквате, что всё равно ничего не смогу воспринять…

— Блин! Сат, ну куда ты делась!

Я так и застонала в голос, услышав возмущенный возглас Марины.

Та остановилась на пороге гостиной и вмиг онемела, увидев Адонца.

Торгом тоже с интересом изучал худощавую фигуру сестры в джинсах и какой-то длинной кофте. Переводил взгляд с меня на неё, видимо, не понимая, как сопоставить наш внешний вид, если обе собрались в одно и то же место…

Я не знала, как реагировать на сложившуюся ситуацию. И тут же в сердцах припомнила автора-любителя, который сегодня в ударе! А страдаю я.

— Здрасьте… — выдохнуло горе луковое, будто до этого и не дышало.

Адонц вскинул бровь и красноречиво хмыкнул.

— Мы…нам надо… Я, может, помешала? — и указала на дверь. — Зайти позже?

Вот коза! Предательница! Крыса на тонущем корабле!

— Нет, ну что Вы. Это я, кажется, помешал. Кстати, чему именно помешал-то? Куда нацелились?

Грозно скрестив руки на груди, приковал испуганные глаза Марины к себе, словно гипнотизируя и требуя отчет.

Я знала, что эта точно расколется. Но вмешиваться — себе же хуже.

— На Церетели…

Я разразилась диким хохотом, поражаясь тупости сестры. Взять и ляпнуть такое сходу! Мать вашу! Сказать мужчине, что в двенадцатом часу ночи мы едем на улицу, где стоят проститутки, — это в репертуаре Марины, конечно! Особенно, когда этот самый мужчина пару минут назад предположил, что я примерно в такое место и собиралась.

Думаю, очередной раз за сегодняшний день Адонц пережил шок. Его рот непроизвольно раскрылся, он, было, что-то хотел произнести, но резко захлопнул. Ошеломленно повернулся ко мне и вновь прошелся по кожаному одеянию, постепенно сатанея.

— Ты ей кто, вообще? — довел бедную девушку свирепым тоном до неестественного цвета лица.

— С-сестра…

— Так это у вас семейное? То есть, никаких шансов на просветление?..

— Ну, хватит, — пришла я в себя, обрубая затянувшуюся трагикомедию. — Я сейчас всё объясню.

— Неужели? Где-то я такое слышал.

Торгом, правда, был на грани срыва. И я понимаю, почему Марина впала в такой стресс. Черная футболка с треугольным вырезом, скорее, выставляла напоказ все эти мускулы, которые сейчас были в боевой готовности. Венки, которыми была испещрена кожа, вздулись. Взгляд — кусок металла, от которого доносится скрежет. Хрясь-хрясь. Тон — убийственный. И вся поза — угрожающая, опасная. Если мне не по себе, что ж тогда говорить об изнеженной сестре?

— Марина. Торгом, — решила не вдаваться в подробности разбора личностей. — У нее дипломная работа на тему «Проституция: уголовно-правовой и криминалистический аспект». Ей пришло в голову, что для практической части обязательно всё надо увидеть воочию. Прощупать, исследовать на месте.

— Прощупать… — повторил Тор в ступоре. — Какое похвальное рвение… Конечно, вас там обязательно прощупают…

— Мы едем с её молодым человеком, всё под контролем.

Пытаюсь казаться серьезной и продемонстрировать своим напускным спокойствием, что ничего изрядного в этом нет. Но, как только произнесла всё вслух, сама пришла в ужас.

В конец охреневший от происходящего Адонц уставился на меня, как на умалишенную.

— Как вы себе это представляете, мне интересно? Ты в роли проститутки, а она?

— Они будут в машине, наблюдать и слушать через входящий вызов на громкой связи. Записывать разговор. Делать видео.

— Зачем? — взревел он, заставив обеих подпрыгнуть.

Я посмотрела на Марину. Ну, давай, твой выход, детка.

— Для дипломной… Обращение с такими девушками — это важный аспект… — проблеяла та. — Некоторые преступления с этого места и начинаются…

Совершенно не убедительно. Даже для меня. А Торгом — юрист! Теперь я еще больше не могу поверить в то, что согласилась.

— Какая прелесть, — звучит его голос обманчиво ласково, — дурдом по вам плачет. Еще и по твоему парню.

Вот тут-то будущий специалист и оскорбился. В её глазах вспыхнуло негодование, которое следом отразилось и в жестах. Марина вскинула ладонь тыльной стороной вперед и абсолютно твердо, словно не она только что была в шаге от обморока, отчеканила:

— Характер социального эксперимента Вас не касается. Все детали обговорены с научным руководителем, который ничего критического не заметил. В случае непредвиденных обстоятельств, я могу связаться с нужными людьми. Но до этого не дойдет. Мой жених, — сделала она акцент на этом моменте, — мастер спорта по боксу! И нам пора! Я Вас даже не знаю! Еще стою тут отчитываюсь…

— Ты реально пойдешь? — Торгом отмахнулся от неё, обратившись ко мне.

Испытующе. Предостерегающе.

— Я обещала.

Сказала, как отрезала. И вместе с сестрой пошла к выходу. Дождалась, пока потрясенный Адонц выйдет следом. Закрыла дверь и спустилась по лестнице, не желая ехать с ним в лифте. Так же молча села в машину, поздоровалась с Паруйром, напряженно вглядывающимся в лицо Марины. Он тоже, кстати, был не в восторге от идеи. Просто его пассия сумасшедшая! Как говорится, взяли, что было.

Абсурдность ситуации признавала и я. Но, опять же, слово надо держать!

— Этот мужик едет за нами, — спустя время оповестил парень, — часто поглядывая в зеркало заднего вида.

— Пусть едет, не обращай внимания, — отвечаю отрешенно.

Я и так знаю, что Тор где-то поблизости, каждая клеточка моего тела вибрирует, не позволяя расслабиться.

— Сат, а кто это? — немного обиженно интересуется Марина, повернувшись ко мне с переднего пассажирского кресла.

Какое-то время просто смотрю ей в глаза, не понимая, что именно могу ответить. Я так расстроена и напряжена, что силы разом иссякли. Ощущение, что из меня хорошим таким ударом выбили весь дух.

— Понятно, — еще обиженнее мямлит сестра. — Ты помнишь, что и как надо делать?

Вздыхаю и отворачиваюсь к окну, подперев щеку.

— Помню.

У нас было два варианта сценария — плохой и хороший. Всё детально обговорено, все алгоритмы расписаны.

Даже рада, что Адонц рядом, это вселяет чуть больше уверенности в положительном исходе. Но стоит подумать, какой разговор нас ждет потом… Бр-р-р…

У дороги стоят девушки разных возрастов и типов внешности. Когда вижу, что одеты они обыденно и выглядят в большинстве своем любительницами беспробудно баловать себя крепкими напитками, бросаю в Марину испепеляющий взгляд и не могу удержаться от реплики:

— По ходу, я здесь единственная отчаянная проститутка!

Паруйр останавливается в паре метров от места «сходки», и я выхожу, заметив, что машина Адонца тормознула с противоположной стороны. Марина звонит мне, я принимаю вызов и кладу телефон в карман микрофоном вверх, надеясь, что она не забудет отключить свой — не спугнуть бы «клиентов» случайным громким звуком из ниоткуда.

Уже не по себе только от того, как жрицы любви пожирают меня дикими взорами. Господи, надеюсь, здесь не будет «Это моя территория, пошла вон», как в фильмах. Во избежание инцидентов становлюсь чуть подальше. И скрещиваю руки на груди, мол, я есть само спокойствие.

Черта с два! Колотит от мысли, как грязно это всё.

— Когда устроишься на работу, первая зарплата пойдет на возмещение моего морального ущерба! — бубню раздраженно, зная, что на том конце меня прекрасно слышат.

Все мысли разом улетучиваются, а под ложечкой начинает неприятно сосать от чувства тревоги, когда появляется первый автомобиль.

Господи, лишь бы не ко мне…

Нелепо, конечно, я ведь, наоборот, за этим и встала сюда. Но мне вдруг становится страшно.

К счастью, подъехавший ограничивается девушкой, что стоит второй по счету. Когда после короткого разговора та садится, и они исчезает во тьме, я вздыхаю с облегчением. Спустя время то же самое происходит с той, что стоит ближе ко мне.

Я немного расслабилась, подумав, авось…

И тут слишком быстро проехавший внедорожник резко тормозит чуть ниже меня и начинает сдавать назад, будто передумав. Когда, поравнявшись со мной, корпус останавливается, непроизвольно смотрю вдаль, ища поддержки в лице Торгома. Но мне его совсем не видно.

Затемненное стекло опускается.

Не дышу.

— Свежая?.. — скорее, утверждение.

На меня смотрит дядька, который, годится в отцы, и от этого факта передергивает. Не знаю, на что я рассчитывала, но мне противно.

— Какой расклад?

Сглотнув, отвечаю, как обговаривали с Мариной.

— Дороже стóишь, еще не так потаскана.

Я так понимаю, это можно воспринять в качестве комплимента?

— Что умеешь?

Вопрос вгоняет в ступор. И когда мужчина снисходительно перечисляет разновидности разврата, я точно краснею. Потому что, внимательно посмотрев мне в глаза, он вдруг качает головой и…уезжает. Кажется, я показалась ему скучной. Впервые этот факт меня неимоверно радует!

В течение последующих десяти минут я наблюдаю, как кого-то забирают, а кто-то возвращается обратно. Количество девочек сохраняется. И некоторые даже общаются между собой.

С включенными на всю громкость динамиками на обочину съезжает низкая спортивная машина. Она медленно колесит вдоль колонны тел, и мужские голоса, не стесняясь в выражениях, обсуждают каждое. Естественно, я не остаюсь обделенной. На этот раз тупо злюсь от поведения мажоров, которые похабно проходятся по мне. Их трое, и всем не больше двадцати.

— Сколько берешь?

Стиснув зубы, озвучиваю сумму.

— Если на всю ночь, скидки полагаются? — смешок.

— Я так не работаю. Максимум на час. И один человек, — как учила сестра.

Противный хохот просто оглушает.

Самый развязный покидает салон и обходит меня, хмыкая.

— Не гони, здесь места на двоих хватит, — указывая на мои ягодицы.

И неожиданно бьет по ним так, что я подпрыгиваю.

Его дружки вновь смеются, а я сжимаю кулаки, чтобы не одарить подонка звонкой пощечиной, что было бы неуместно, учитывая, кем сейчас являюсь в их глазах.

— Двойной тариф. И ты обслуживаешь нас троих всю ночь.

Он сказал это беспрекословным тоном и открыл заднюю дверь, указывая на сидение. Был уверен, что я не откажусь.

— Нет! — выплюнула ему в лицо.

Совсем молоденькие черты исказила кривая злая ухмылка.

Парень отправился к ближайшей девушке под удивленные возгласы товарищей, перекинулся с ней несколькими словами, и та пошла следом за ним, устроившись в машине.

— Твоя подружка согласилась тебе помочь. Садись.

— Я сказала, нет.

Отхожу на шаг и презрительно щурюсь.

Видимо, это его оскорбляет, потому что мажор делает резкий выпад и хватает меня за руку, буквально швыряя к капоту. Теряю равновесие, не удержавшись на высоте каблуков, и оседаю у колеса. И это меня так бесит, что тут же вскакиваю, замахнувшись. Но не успеваю воплотить задуманное.

Появившийся Адонц, словно тряпичную куклу, хватает того за шкирку и отбрасывает в сторону. И подходит ко мне, обеспокоенно ощупывая лицо и плечи. Он меня потом убьет, конечно. Но сейчас я чувствую трепет от этой защиты.

— Эй! Мы уже договорились… — опомнился пострадавший.

— Не надо, — кладу ладонь на запястье Торгома, когда он дергается, — это еще ребенок. Глупый и пижонистый.

Обдает меня холодом ледяных глаз. Осуждающе. Желваки ходят ходуном, дыхание обжигает, демонстрируя всю степень ярости.

— А я уже ее снял! — рычит в ответ Адонц, не гладя на парнишку.

И уводит меня ошалевшую.

— На сколько? — не унимается тот.

— По ходу, навсегда!..

* * *

— Стриптиз в программу входит? — Тор останавливается у двери в ванную, пропуская меня вперед. — Или по отдельной плате?

Первые слова после долгого напряженного молчания всю дорогу до моей квартиры. Я даже почти заснула, устав от насыщенности прошедшего дня. С Мариной разговор был короткий — он просто кивнул им с Паруйром, пожелав спокойной ночи. И усадил к себе, пылая явственным бешенством.

В принципе, к этому моменту почти ничего не изменилось. Ярость и сейчас искажала его черты и читалась в позе, просто у меня не было сил на нее отвечать. Тем не менее, я уставилась ему в глаза и сняла одежду в несколько движений. Около минуты стояла перед ним обнаженной, но потом не выдержала этого испытующего взгляда, пожирающего мое нутро различными оттенками эмоций — от вожделения до настойчивой потребности расчленить.

Да, это неприятно. Но я заслужила.

— И что мне с тобой делать, бедовая ты моя? — выдает с хрипотцой.

— Понять и простить? — паясничаю вновь.

Красноречиво выгибает густую бровь. Затем отталкивается от косяка и тянется к крану, регулируя температуру и напор воды.

— Еще одна твоя маниакальная потребность — помыть меня, — слежу за его действиями, будто под гипнозом.

Мне всё в нем нравится. Каждое движение, пропитанное грациозностью хищника. Решительность, мужественность, даже доля опасности.

А когда, поддев майку со спины, срывает с себя футболку, и вовсе затаиваю дыхание. Так же быстро справляется с джинсами, ступив в душевую кабинку. Разворачивается и подает мне руку. Медленно принимаю ее, чтобы в следующий миг ощутить тесноту окружающего нас светлого пространства.

Устало вздохнув, внезапно кладу голову на его грудную клетку и окольцовываю мужскую талию. Больше ничего не хочу.

— Ты красивый, Тор.

Не знаю, зачем это говорю. Разве мужчинам делают комплименты такого рода?

Чувствую, как мышцы Адонца застывают. А потом он касается моей макушки мимолетным поцелуем.

— День был тяжелый, — шепчет, — но ночь тоже будет полна откровений.

И начинает намыливать мои волосы.

Отстраняюсь и удивленно таращусь во все глаза. Пока стекающая пена не попадает на слизистую, вынуждая зажмуриться. Широкая ладонь размазывает ее и по моему лицу, отмывая боевой раскрас.

Немею от интимности момента. Просто позволяю делать всё, что считает нужным, а потом укутать меня в полотенце, предварительно отжав волосы, и отнести в постель.

И я так благодарна ему за понимание и заботу. За то, что сдерживает свой праведный гнев, видя мое потухшее состояние.

— Ты разломил доску? — спрашиваю тихо, прикоснувшись к его рассеченной щеке.

— Желание поскорее добраться до тебя было очень велико.

Хмыкаю и устраиваюсь поудобнее, склонив голову ему на плечо. Нас действительно ждет долгий разговор. Сегодня только это.

— Как узнала, что у меня вечером встреча? — момент истины.

Оба смотрим в темноту ночи через окно.

— Услышала, когда пришла к тебе. Переклинило…

— До такой степени? — очень тяжелый раздраженный вздох. — Сат, нам с ней надо было просто поговорить. Поставить точку.

Молчу, переваривая сказанное. И вдыхаю его запах.

— Не столько сам инцидент, сколько твое недоверие — вот что меня бесит. Я же дал тебе слово.

— Это сложно, Тор, — качаю головой. — Я научусь, наверное. Научусь реагировать не так остро. Потому что совсем не реагировать тоже не смогу. И дело не в моем доверии. Оно у тебя есть.

— И в чём тогда дело? — спрашивает уже чуть мягче, и нежно касается моего виска.

— В страхе потери, думаю. Я же никогда не любила. Для меня это ново, а инструкций не прилагается.

Что он мог ответить? И сам все прекрасно осознает. Верно подметил как-то, со мной очень сложно. Из крайности в крайность, не могу относиться к этому с легкостью и обыденностью, мол, так и должно быть. Нет. Мой мужчина. И чужая женщина. Как быть спокойной?

— Это, конечно, было оригинально, — хмыкает, и я понимаю, что тема почти замята. — Такой зажигательный концерт, но плачевный конец.

Хихикаю, переместившись ему на колени в поисках теплых объятий. И незамедлительно получаю их, плавясь от наслаждения.

— Вот зачем ты меня всё время драконишь, м-м? Я же не железный. Мне хотелось свернуть тебе шею. Особенно после Церетели. У вас вся семья такая? Расскажешь мне о них?

И я рассказала. О родителях, которых боготворю, которым старалась всегда соответствовать. О брате, который женится скоро. О младшей сестре Диане, которая давно замужем и имеет дочку. О дедушке и доме в Сагмосаване, где и была всё время своего отсутствия. Пришлось раскрыть и ситуацию на благотворительном вечере. Да, эта женщина действительно моя бабушка. Но всего лишь биологически. В свое время они отказались от мамы, потому что та выбрала в мужья моего безродного и нищего отца. Банальная вещь. И за эти годы никто из них не проявил инициативу в восстановлении связи.

Самый сложный период — онкология мамы. Нам просто повезло, что, будучи врачами, родители вовремя поняли и спохватились. Болезнь переходила уже в третью стадию. Но ее удалось спасти! Тяжелая реабилитация, плачевное состояние после химиотерапии — мы все это пережили. Стойкость папы, который перенес боль скоропостижной смерти своей матери от аналогичного недуга. Он так отчаянно боролся за свою жену, что все вокруг аплодировали стоя. Мои самые-самые…

Ну, собственно, и мой переезд, обусловленный сумасшедшей любовью к родине. Наша с братом размолвка. Учеба, работа, становление меня как полноценной личности.

Я всё говорила и говорила, обнажая душу, объясняя, что именно ломая эти стереотипы в себе, смогла принять и любовь Мари, и отношения Гаи. Я не хотела лезть в чужое грязное белье, и между мной и ими остались теплые отношения. Но именно из-за этих «сложностей перевода» и произошел следующий шаг — я отдалась ему и сбежала.

— Я думала, мы больше никогда не увидимся. А если и так, то ты меня давно забыл. Одна из многих…

Торгом довольно печально рассмеялся и укусил мочку моего уха, вызывая дрожь в теле. Но вместе с тем, у меня все же было ощущение, что осадок никуда не денется. Эта история обоих потрепала.

— Есть полотно мироздания. И ты на нем, первозданная. Ты не можешь быть одной из многих, Сат. Ты уникальна.

Только вот, ты все равно меня не любишь, подумала с грустью.

И чтобы не удариться в меланхолию, потребовала ответного рассказа о его семье. Об отце кое-что знала из прошлого общения. Торгом объяснил, что тот решил отойти от работы, что и стало причиной его собственного увольнения из Министерства. Теперь их детище полностью на нем. Я не упустила момент вставить пару комментариев о том, что надо было мне рассказать раньше, за что получила шлепок по причинному месту.

Потом Адонц рассказал о матери. Так, что я затаила дыхание. С нежностью, благодарностью, благоговением. Женщина посветила себя детям и мужу, отказавшись от карьеры, но ее никогда не воспринимали как простую домохозяйку. Изысканная и утонченная, она воспитала их подобающе, привив любовь ко всему высокому. Их тоже было трое детей — старшая сестра Татев, сам Торгом и младший брат Тельман.

Его рассказ о семье был насыщенным и теплым. И пока я впитывала нотки ностальгии, до меня внезапно дошло, почему, имея потрясающий образцовый очаг, этот мужчина не верит в институт брака. Он попросту думает, что не сможет так же — не достигнет этого уровня, провалит миссию. Не зря же разорвал помолвку в свое время…

Заснули мы ближе к утру, и я с удовольствием проснулась прижатой к его груди к полудню. Пожалуй, это были лучшие выходные в моей жизни: много смеха, много любви, страсти, откровений, чувственных улыбок. Немного ссор, посторонних факторов в виде его и моих телефонных звонков и один минус — скоротечность времени…

Я бесповоротно влюблялась в него снова и снова. Восхищалась.

Мы безнадежно сближались.

Но никто не обещал, что это счастье будет безоблачным.

Глава 27

«Чуть ночь, мой демон тут как тут,

За прошлое мое расплата…». Борис Пастернак «Магдалина»

Я хотела, но Торгом не дал мне рассказать о Мовсесе. Помимо неуместной ревности в нем плескалось какое-то другое чувство, заставившее предупредить об опасности:

— Кем бы он ни был для тебя, будь осторожна. С ним что-то не так.

Возможно, так оно и есть. Человек, прошедший войну, не может остаться прежним…

Мовсес. Моя личная трагедия. Его могила была у меня внутри с того момента, как мужчину объявили в списке без вести пропавших в октябре 2020 года. Спустя пару месяцев — в числе погибших.

Мы познакомились в начале моей карьеры специалиста по государственным закупкам, когда он пришел на один из тендеров в качестве потенциального поставщика. Приятный, вежливый и грамотный. Словом, такие производят впечатление на женщин.

Но, к сожалению, не на меня.

Кроме дружеских чувств, как ни старалась, ничего к нему не испытывала. А ведь он очень красиво пытался… Вплоть до предложения руки и сердца.

Я корила себя за бесчеловечность, но не могла смотреть на него иначе. И эта отстраненность привела к тому, что Мовсес время от времени исчезал из моей жизни, а потом снова появлялся. Складывалось впечатление, что ходил налево, где его обслуживали по полной программе, а потом в результате сравнительного анализа он все же приходил к выводу, что любит меня. Почти жена, черт возьми, которая вынуждена встречать мужа после очередной любовницы. И все начиналось по новой — режим Хатико у здания после работы, цветы, обещания любить и носить на руках…

А что я?.. Не цепляло. Как всегда. Может, таких настойчивых раньше и не было, но желающие привлечь внимание имелись и до того. Никто цели не достиг.

Смешно, когда думаю о том, что Адонц меня даже и не добивался. Все было непринужденно. С ним у нас это произошло как-то само собой. За неимением иных исходов.

Вопреки мнению, что девочки любят плохих мальчиков, я его к этой категории не отнесла бы. Хотя… В сравнении с остальными, наверное, он все же плохиш. Циник, жесткий руководитель, целеустремленный и властный. Но разве это качества плохого мальчика?.. Нет. Самоуверенного и достойного мужчины.