Первозданная

Конечно, Торгом намекнул, что мое общение с Мовсесом нежелательно, но давить не захотел. И хорошо, потому что я не стала бы обещать того, что не выполню. Этот привет из прошлого был двояким: с одной стороны, я испытала неимоверное облегчение, понимая, что зря себя обвиняла, но, с другой стороны, как мне быть с тем, что его чувства никуда не делись?..

И я опять иду на встречу, рассчитывая на то, что это не будет воспринято как свидание. Естественно, ошибаюсь. Как только вижу букет красных роз в руках Мовсеса, сердце сжимается от какой-то неуемной тоски, мне опять больно, будто он вернулся — и стало хуже, хотя должно быть наоборот. Его карие глаза полны надежды и обожания, но это вызывает во мне только отторжение. Он целует щеку, придерживая за талию, и это, словно, длится непозволительно долго…

Почему я терплю? А разве я могу иначе? Человек прошел такие ужасы, защищая мою родину, и выжил — по его же словам — исключительно благодаря мыслям обо мне. Я ему обязана. И я чувствую себя виноватой.

— Расскажи мне всё-всё, — просит Мовсес, когда мы устраиваемся за столиком. — Куда ты пропала? На работе никто не сказал, что ты еще в Армении.

Осознание того, что и он меня искал, приводит в ступор. Хорошо, что адрес дяди и адрес Мари никому не был известен, потому что… Потому что мужчина нашел бы. И я вдруг четко поняла, что не хотела бы его видеть. Адонца — да, я бы прыгнула ему на шею. Это несравнимо.

— Никто и не знал, где я. Мне хотелось спрятаться, — отвечаю осторожно. — Много всего навалилось, желание работать там пропало, вот и уехала к родственникам. А когда ты вернулся?

Внимательно слежу за тем, как дергается его голова при этом вопросе, отмечая, что задела какую-то неправильную тему.

— Сатэ, — голос Мовсеса леденеет, а глаза наполняются пугающей меня яростью. — Давай договоримся, что мы не затрагиваем вопросы, связанные с войной? Во-первых, многое я тебе просто не имею права рассказывать, а, во-вторых, не имею желания вспоминать. Просто знай, что, пока лежал в больнице — в те редкие моменты, когда приходил в сознание — я всегда звал тебя. Только твой образ помог мне выжить. Я очень хотел, чтобы ты меня дождалась, — берет меня за руку, — и ты дождалась.

Дождалась?! Ой, ли?

Тело пробирает мороз. Кожа ладони, к которой он самозабвенно прикасается, поглаживая, горит от неприятия этого действия. Мне противно ощущать на себе чужое присутствие, но я не могу выдернуть свои пальцы. Боюсь обидеть…

Постепенно этот демонический огонь в его взгляде гаснет, уступая место прежнему слепому обожанию и благоговению. Отчего я вся превращаюсь в напряженный сгусток нервов.

— Ты сохранила кольцо?

Я ждала этого вопроса, правда. Но все равно не была к нему готова.

— Оно у меня, — подтвердила севшим от переизбытка эмоций голосом. — Я…

Странная удовлетворенная улыбка, похожая на оскал, расплылась по широкому мужественному лицу Мовсеса.

Я должна ему сказать, что верну украшение, но язык отказывается повиноваться, когда мужчина смотрит такими преданными глазами…

— Это ведь можно считать ответом?

Спазм душит горло, и я начинаю кашлять. Резко отнимаю свою руку, чтобы прикрыть рот. Ощущение, что сейчас задохнусь от тяжести, давящей на грудную клетку. Прошло два года, и он действительно считает, что я его ждала… Лелеяла надежду на то, что жив и вернется?..

Это треклятое кольцо… Я ведь даже не приняла его! Он просто впихнул мне коробочку за день до своих сборов, после которых не вернулся… Как произнести «нет» в лицо человеку, отправляющемуся на войну? Никак. Я и промолчала тогда.

Мужчина пододвигает стакан воды и обеспокоенно рассматривает раскрасневшиеся щеки. В этот момент звонит мой телефон, и я переворачиваю его дисплеем вниз, чтобы собеседник не увидел имени абонента. Но этот жест не остается незамеченным.

— Ответь, — указывая бровью на смартфон, — вдруг что-то важное.

— Я перезвоню, — отрицательно качаю головой.

И тут он молниеносно хватает вибрирующий гаджет. Я таращусь на него в ужасе от такой бестактности. А его следующая фраза заставляет заскрежетать зубами от злости:

— Торгом — это тот неадекват из Министерства? И что у вас с ним?

Бешеным усилием воли подавляю в себе возмущенный крик. Будь на месте Мовсеса кто-то другой, уже получил бы от меня добрую порцию выпадов.

— Верни мой телефон и больше никогда не смей так делать, — спокойно выставляю руку вперед в ожидании.

Опять скалится, но послушно отдает его, и я сразу прячу тот в сумку от греха подальше.

Ситуация набирает опасные обороты. Я на подсознательном уровне чувствую, что в чем-то Торгом был прав — Мовсес сильно изменился, я не узнаю эти дикие повадки. Раньше он был вежлив и обходителен, никогда не проявлял неуважения к моему личному пространству.

Но я, естественно, списываю это на то, что человек прошел невероятные испытания. Не могу винить его или осуждать. Поэтому и пытаюсь сгладить случившееся:

— Что ты делал в Министерстве в тот день? — отпиваю кофе в поисках успокоения.

— Были некоторые вопросы, надо было увидеть кое-кого…

Расплывчатый ответ меня весьма настораживает.

— Странный выбор места, где надо кое-кого увидеть.

Пронзает своими темными глазами, будто прожигая брешь. Но это больше не пугает. Раздражает. Я не отвожу взгляда, прямо смотря ему в лицо.

— Ты ни капли не изменилась, Сат, — улыбается довольно, — строптивая, любишь копать под истину, ищешь ответы…

— А должна была? Что ты ожидал увидеть?

Мне кажется, голос выдает этот неконтролируемый негатив, и я ничего не могу с собой поделать. Палка о двух концах. Да, я хочу быть с ним вежливой, поскольку благодарна — как и всем участникам 44-дневной войны — за стойкость и мужество. Мы все им обязаны. Но одновременно меня отталкивает его поведение и надежда на совместное будущее, и я не знаю, как именно сказать, что ни тогда, ни сейчас у нас ничего не может быть.

— Нет, не должна была, — снова берет меня за руку, вызывая беззвучный протест. — Я не верю своему счастью. Если бы я туда не пришел, возможно, так тебя и не встретил бы…

— У нас слишком маленький город и страна в целом. Встретил бы. Когда-нибудь…

Я позволяю ему это прикосновение. Выслушиваю, иногда задаю вопросы. Мы общаемся около часа, и я понимаю, что иссякла. Этот человек как энергетический вампир. Он просто высосал из меня все соки, и я хочу попасть домой, чтобы отмыться.

С трудом отпускает меня, противясь просьбе не провожать. Не хочу.

Доезжаю до дома и в трансе выхожу из такси, бредя к подъезду. В задумчивости останавливаюсь у крупной урны и абсолютно сознательно погружаю в неё букет.

Этим цветам не место в моей обители…

* * *

Адонц был прав. Меня вызвали к высшему начальству и предложили должность Арзуманяна. Она действительно открывала новые перспективы, но вместе с тем прибавляла и без того высокую ответственность. Моя команда мне нравилась, но внезапный новый уровень пугал. Думаю, это нормальная реакция сознательного человека.

Я согласилась. И меня тут же погрузили в водоворот бесконечных совещаний, где приходилось вникать в суть даже тех вопросов, что не касаются непосредственно отдела. Много воды, мало конкретики. Не мой стиль работы. Подбадривало только присутствие Роберта, который неизменно улыбался мне, поддерживая.

Скорый приезд семьи на помолвку брата будоражит и требует сил на подготовку. Я понимаю, что моя квартира мала, спальных мест катастрофически не хватает, поэтому в срочном порядке следует закупиться хотя бы раскладным диваном. Но у меня тупо не хватает времени на то, чтобы выбрать и заказать доставку.

Как-то разом навалилось столько всего, к чему я, видимо, не совсем была готова. Должность подразумевала полную отдачу, ещё во многое надо было вникнуть, поэтому часто задерживалась до позднего вечера. Отношения с Торгомом тоже нуждались во внимании, и я пыталась совместить приятное с полезным — изредка он «похищал» меня на ужин, который непременно заканчивался бурным всплеском страсти. Завораживало и смущало, что между нами ничего не меняется. Это безумие укрепляло свои права на нас.

Мало. Всего было мало. Этих встреч урывками, ночей, которые, казалось, так быстро кончаются. Мне всегда хотелось больше. До боли.

Плюс Мовсес, который просил новых «свиданий», а я еще не отошла от впечатлений первого… Не представляла, как вести себя с ним.

Всё это снежным комом накапливалось и грозилось задавить своей неподъемной тягой. И в какой-то момент я не выдержала и сбежала от этой реальности.

Дождь лил настолько интенсивно, будто нацелившись устроить второй всемирный потоп. Я стояла на крыльце и потягивала чай, согреваясь. Никогда не любила осень. Никакого «очей очарованья». Середина октября была теплой и солнечной. Кто ж знал, что стоит мне уехать на выходные — все так круто изменится, и я даже не смогу выйти на прогулку к любимому Сагмосаванку?

Дом еще не отапливался, и внутри стояла неприятная прохлада. Я предпочитала находиться лицом к лицу со стихией, поэтому устроилась на старенькой кушетке, закутавшись в плед. Видимо, монотонный звон капель в какой-то момент убаюкал меня, заставив свернуться клубочком и глубоко заснуть.

Разбудило меня поглаживание по волосам. Я поняла, что в полудреме принимаю желаемое за действительное, вот и не спешила просыпаться до конца. Лежала и наслаждалась ощущениями умиротворения. Ставшими слишком редкими.

— Время от времени меня стала посещать одна мысль…

Резко распахиваю глаза и вижу перед собой Торгома. Сердце нещадно таранит ребра в порыве радости.

Перемещаю голову на колени рядом сидящего мужчины и снова опускаю веки.

— Какая? — шепчу, боясь разрушить момент.

— Что ты всегда была со мной и для меня, но мы где-то разминулись, и теперь снова встретились, чтобы ты мне напомнила, кто я. Разнесла вдребезги всё, что я успел понять до этого…

Губы трогает слабая улыбка.

— Звучит заманчиво, Адонц. Как ты меня нашел?

— О, это было не так сложно. Учитывая твой рассказ о доме и фразу «Абонент вне зоны доступа», пищавшую в ухо со вчерашнего вечера.

— Извини, я хотела побыть одной.

— Думаю, побыла вполне достаточно. Теперь побудем одни вдвоем.

— Куда ж я денусь, — бурчу под нос.

— Какая гостеприимная хозяйка, однако.

Несмотря на спокойствие, его голос казался мне довольно странным. Будто мужчина пытается скрыть раздражение или же…

— Тор, что не так? О чем ты подумал?.. Что я снова…

— Нет, — перебивает резко, осторожно приподнимая за плечи, чтобы наши глаза были на одном уровне. — Просто злился и злюсь. Ты могла предупредить.

— Я тебе написала.

— Если бы я так поступил, тебе этого было бы достаточно?

— Не знаю… Наверное.

— Ложь. Наглая ложь! — ухмыляется. — Ты бы нашла мена раньше, чем я успел бы пересечь черту города.

Я закусила губу, чтобы не рассмеяться. Чертовски верно подмечено. Ненавижу недосказанность.

— Что с тобой происходит, душа моя?

Хороший вопрос. Сама задаюсь им.

— Я… Наверное, я просто устала.

— Мне уехать? — внезапное предложение серьезным тоном, который не вяжется с тем, что он говорил в самом начале.

На секунду я представила, что Торгом сейчас встанет и уйдет. Дыхание перехватило от дичайшей волны страха.

Я обняла его так крепко, как только могла. Боясь потерять.

— Не уходи. Это последнее, чего я хотела бы.

— А первое?..

Люблю это. Когда он зарывается в мои волосы и дышит так жадно, будто не может насытиться. Нуждается во мне, как и я в нем.

— Чтобы ты держал меня вот так и не отпускал, Адонц.

Никогда. Хотела сказать, но не могла. Зачем обязывать человека?..

— И ты собиралась провести все выходные здесь одна? Без меня? — укоризненно.

— Но ты же пришел…

И вновь тянусь к его губам, словно к самому источнику. Обхватываю ладонями лицо Тора, и жар мужской кожи опаляет мои холодные пальцы.

Зачем в моей жизни столько сложностей? Почему я не могу быть легкомысленной идиоткой, не углубляющейся в каждую деталь?

Как всегда, все мысли вылетают из головы, как только меня подхватывают на руки и несут в дом. Маниакальная потребность ощутить друг друга берет верх над всеми другими инстинктами. И я задыхаюсь под этим натиском…

Он — лучшее, что есть во мне. Он пробудил всё настоящее, что таилось внутри. Он стоит всего, что я прошла.

«Я люблю тебя», — говорили мои поцелуи.

И на какой-то миг мне показалось, что его ласки отвечали: «Я тебя тоже…».

Глава 28

«Не могу я от вас отказаться.

Я вас сам выдумал. На вас же глядя». Федор Достоевский «Бесы»

Бывает такое, утром ты встаешь с постели с ярко выраженным чувством тревоги, четко зная, что сегодня произойдет что-то… Однозначно плохое. Ничего не помогает унять это ощущение.

Вот сегодня оно возникло у меня повторно за последние годы…

В квартире стояла суета, моя большая шумная семья сновала туда-сюда, шутила и нервничала. Брат с отцом потягивали кофе, уже полностью одетые и готовые к выходу. Чего не скажешь о сестре с мамой, над которыми усердно колдовали визажист и стилист.

Маленькая Эля с любопытством рассматривала традиционные корзины со сладостями, коньяком и фруктами. Детские пальчики то и дело касались всех деталей, после чего она театрально вздыхала и с благоговением сверкала глазами.

— Не рано тебе еще о таком мечтать, малышка? — подхватываю ее на руки и зацеловываю, вызывая восторженный визг.

— У меня уже два жениха есть в садике!

— Какое заявление! Хорошо, что твой ревнивый папа этого не слышит! — подает голос Диана из спальни. — Учись, тетушка. Проведи Сатэ мастер-класс, дочь.

Корчу возмущенную рожицу, но, оказывается, процесс запущен, и он необратим, поскольку во взгляде слишком юной сердцеедки рождается опасный огонек значимости. Ее попросили чему-то научить взрослую тетку!

Эля задумчиво накручивает мой светлый локон себе на тонкий пальчик, я делаю вид, что готова сосредоточенно слушать ее, а саму распирает на хохот.

— Надо обижаться и не разговаривать, — первый бесценный совет, — чтобы за тобой бегали.

Послышался приглушенный смешок Эдгара.

— Как долго? — спрашиваю якобы серьезно.

— Пока он не заплачет…

К брату присоединился отец, прыснувший со смеху.

— И что потом? — еле сдерживаю себя.

Ребенок смотрит на меня, как на беспросветную дуру. Она отбрасывает мою прядь, которую теребила до этих пор, и, снисходительно склонив голову, поднимает ладони в эмоциональном жесте:

— Выйти за него замуж!

— Какая же ты сладкая! — заливаюсь в ответ и снова целую ее щечки.

Раздается звонок в дверь. С племянницей на руках выхожу в коридор и открываю.

Оба застываем, глядя друг на друга. Это был последний человек, которого я ожидала увидеть на пороге своего дома.

— Мовсес? — не удерживаюсь от глупого вопроса.

— Привет.

Мужчина внимательно смотрит на малышку, а та непроизвольно прижимается ко мне еще теснее. Я бы на ее месте тоже испугалась бы незнакомца с таким тяжелым взглядом темных глаз.

— Можно войти?

Напрягаюсь и растерянно хлопаю ресницами. Он же нагло делает шаг в квартиру, не дожидаясь ответа.

— Мне кажется, нам давно пора бы поговорить… А ты все время чем-то очень сильно занята.

— Ты выбрал самое неподходящее время, поверь.

— Сат? — брат выходит, услышав мужской голос. — Все в порядке? Кто это?

Теперь обстановка накаляется еще больше. Мысленно я уже вопила во всю глотку, поражаясь идиотскому стечению обстоятельств и проклиная свое везение.

— Эдгар. Мовсес, — сразу же представила их друг другу, осознавая, что давний ухажер сейчас взорвется от накатившей бессознательной и неуместной ревности. — Мой брат. А это…

И мир просто рухнул на мою голову, будто расплющив остатки нервных окончаний, оставив после себя зычную пустоту, когда вместо меня свой статус озвучил Мовсес:

— Будущий муж. Так я вполне вовремя. Мы можем об этом поговорить, дружище?

Эдгар переводит на меня ошеломленный взгляд, встречаясь с моими расширенными от ужаса глазами. Все слова, звуки и даже стоны отчаяния застряли в горле, купируя дыхание.

Разве может быть что-то абсурднее этого?

— Сатэ? — брат приподнимает бровь, напоминая, что ждет моего подтверждения.

Я в ступоре хлопаю глазами и чувствую, что во мне поднимается волна протеста, смешанная с набирающей обороты злобой…

Передаю Элю в руки любимого дяди и делаю знак, чтобы нас оставили вдвоем. Мовсесу такой расклад явно не по душе. Он хмуро смотрит вслед удаляющемуся собеседнику.

У нас принято, конечно, что парень в первую очередь говорит с братом понравившейся ему девушки, чтобы получить одобрение на дальнейшее общение. Но Эд уже по одной моей реакции понял, что я против.

Ой, как против…

— Погоди секунду, — выставляю ладонь вперед, давая понять, что дальше идти ему нельзя.

Сама исчезаю в спальне и быстро нахожу то самое кольцо.

Возвращаюсь и вручаю его мужчине.

— Ты тогда не дал мне ответить. Тебе легче было уходить с надеждой. Но и тогда, и сейчас я говорю — нет. Однозначное.

Пространство вокруг вибрирует от накала.

Стойко выдерживаю хлесткий взгляд карих глаз, вздернув подбородок.

Не собиралась я калечить жизнь нам обоим из жалости! Ни два года назад, ни тем более сейчас. Да, я столько времени чувствовала необъяснимую вину, думала, если бы ответила «да», его это могло бы удержать… Я же была уверена, что мужчины нет в живых…

Ведь многих спасали именно мысли о возлюбленных? А Мовсес, кажется, действительно меня любит, раз мой образ помог ему выбраться из комы. Но любовь эта выглядит болезненной и далекой от чувств, на основе которых строятся отношения. Даже если бы в моей жизни не было Торгома, — что я представляю теперь с ужасом, — находиться рядом с этим человеком в качестве жены не смогла бы никогда.

Но, как выясняется, у Мовсеса свой взгляд на ситуацию. Сжав кольцо в ладони и окинув меня снисходительным прищуром, он вдруг стремительно шагает по направлению к гостиной. Я кинулась следом, но не успела воспрепятствовать.

— Здравствуйте… — вежливый кивок. — Могу я поговорить с Вами наедине?

Я готова была провалиться сквозь землю от стыда и в сто крат увеличившейся злости. Меня заколотило с нечеловеческой силой, даже дыхание сперло, будто кто-то сжимал горло…

А дальше все происходило, как в замедленной съемке немого кино. Отец кивнул, затем велел мне выйти. А исчадие ада, заварившее весь этот сумбур, плотно прикрыло дверь.

Я стояла у стены подальше, пытаясь унять звон в голове от бешеного пульса. Меня разрывало от переизбытка негатива и отвращения. Эдгар, оставивший Элю в спальне с матерью и бабушкой, вернулся и уставился на мое хмурое лицо.

— У тебя с ним…

— Нет! — перебила я, выкрикнув слишком резко. — Никогда! Нет и не будет!

— Чего тогда так кипишуешь? Разве мы позволим, чтобы тебя обидели? Дадим от ворот поворот, пусть катится…

— Эдгар, — вновь прервала брата, тяжело вздохнув, — все сложнее, чем кажется. И язык у него подвешен, он сможет убедить папу дать ему шанс.

— Это ты будешь решать, Сат.

— Если бы Мовсес принимал мои решения, не стал бы в течение пяти лет добиваться несбыточного результата! А теперь еще и после войны…комы… Я не знаю!

Кажется, он тоже был потрясен. Темные брови взлетели, образовывая морщины на широком полотне лба. Эдгар потерянно склонил голову и потер ладонью шею, раздумывая.

— Сат? А он…нормальный?

Опускаю веки, наконец, готовая принять очевидное.

— Думаю, не совсем…

Даже до участия в войне Мовсес вызывал у меня стойкое ощущение одержимого безумца. Торгом прав, этот мужчина опасен, и сегодня я в этом убедилась. Только эта опасность не физическая, а именно психическая.

— Ясно. Иди, одевайся, через десять минут выезжаем. А с ним разберусь сам.

Очередной вздох, и я спешу в спальню, где заканчивали сборы мама с Дианой, провожая приглашенных специалистов. В некой прострации забираю платье и иду в ванную, гадая, что же происходит за закрытой дверью гостиной. Мне не страшно. Совсем. Мне неловко. Противно от сложившейся ситуации. Неприятно, если учесть, что я делаю кому-то больно своим отказом. Человеку, который гнался за этим столько времени… И если изначально я была готова быть вежливой и поддерживать дружеские отношения в силу всего, что Мовсес сделал для родины, то в данную секунду я отчетливо поняла, что никакой дружбы между нами никогда не выйдет.

* * *

Дача родителей Армине находилась очень близко к храму Гарни^[6]. Перед началом всех положенных церемоний влюбленные решили провести фотосессию, заранее наняв профессионального фотографа. Благо, туристический сезон близился к концу, и народу было не так много — не было нужды разгонять всех со ступеней, как это обычно и бывает.

Я вызвалась сопровождать их по целому ряду причин. Очень неприятных. Мне надо было остыть. Во-первых, уход Мовсеса, на лице которого светилась победная улыбка. Во-вторых, некая отчужденность папы. В-третьих, неожиданные гости, коих я никак не ожидала встретить…

Была одна фраза, врезавшаяся мне в память, что-то типа напутствия матери своей дочери перед свадьбой, когда та просила никогда не рассказывать ей о ссорах с мужем, аргументируя тем, что дочь-то простит его потом, а она — нет. Что-то подобное я испытала, увидев Элеонору Эдуардовну. И язык не повернется назвать эту женщину бабушкой. У меня была одна бабушка, о которой я сохранила теплые — пусть и короткие — воспоминания из детства.

По одному только мимолетному взгляду на маму я отчетливо поняла одну вещь — она простила, приняла и была рада встрече. Далеко не первой. Судя по тому, как малышка Эля потянулась к прабабушке, семейство имело достаточное количество рандеву. За моей спиной.

Злюсь ли? Нет. И прекрасно понимаю, почему от меня скрывали это событие — счастливое воссоединение. В отличие от остальных, я слишком требовательная, мне сложно простить такие ошибки, которые причиняли всем боль. Моя родительница как дочь вполне может и даже должна простить свою мать. Но я?.. Увольте. Моя детская психика еще пятнадцать лет назад дала клятву не иметь ничего общего с такой жестокой женщиной. Хорошо, может, я далеко не мудрая и не повзрослела, как того требуют годы. Но это мое нутро, мои чувства и мои принципы.

Естественно, я не собиралась устраивать сцены или скандалы на торжестве. Никогда бы так не поступила с любимым братом. Пусть наслаждаются организованным для них праздником. А поговорить о нелицеприятных вещах мы всегда успеем.

Поэтому с вполне спокойным выражением лица вхожу в украшенный фонариками, гелиевыми шарами и прочими побрякушками двор, где нашу счастливую пару встречают одобрительным гулом. Нахожу в толпе маму и со скрытой печалью наблюдаю, как та отводит глаза. Вечер обещает быть интересным…

С любопытством осматриваюсь, пока действующие и будущие родственники приветствуют Эдгара и Арминэ. Нам говорили, что у них уютный дом, но я не думала, что все будет настолько круто… Будто я нахожусь в каком-то итальянском дворике — все красиво, по-простому, но со вкусом. Мне нравится освещение, разложенные вдоль друг друга ряды деревянных столов, ломящисях от яств, прекрасный сад, окутывающий это пестрое великолепие и придающий какую-то волшебную нотку всему вокруг. Я очень довольна увиденным. Люблю, когда люди оправдывают ожидания. Сказали — сделали.

— Дочь?

Оборачиваюсь на голос, засмотревшись импровизированной танцевальной площадкой. Судя по инвентарю, будут конкурсы…

— Мам, не надо. Все в порядке.

Она на пару секунд застывает, не решаясь подойти ближе, поэтому я сама порывисто обнимаю ее за плечи и искренне улыбаюсь.

— Мой брат счастлив. Плевать на все остальное. Он заслужил незабываемый праздник.

Сжимает меня сильнее, ощущаю, как трепыхается материнское сердце. Наверное, от облегчения?

— Ты тоже заслужила, моя девочка, — зарывается в мои непослушные волосы, словно я маленькая, — как я хочу, чтобы и ты светилась любовью…

Как ты не видишь, мама? Я же свечусь. Меня распирает.

— Пойдем, Сат. Там, кстати, тобой парочка парней из их родственников интересовалась… Говорят, впечатлила их еще с прошлого приезда Эдгара.

— Мам! — предостерегающе.

— Молчу! — вскидывает ладони вперед, сдаваясь.

Вместе проходим к пиршеству, усаживаясь за столы. Я вспоминаю, что так и не помыла руки, поэтому, разведав путь, лечу к летней кухне и совершенно не вовремя застаю за тем же занятием седовласую женщину. Поворачивает голову в бок, смерив меня сканирующим взором.

— Здравствуй, Сатэ.

— И Вам не хворать.

— Надеюсь…твоими молитвами.

— Уж точно не моими.

Красноречиво хмыкает и отходит в сторону, уступая мне место. А сама тянется к полотенцу, не переставая разглядывать.

— Прекратите, пожалуйста, — цежу сквозь зубы. — Вы не в музее. Если мама Вас простила, это не значит, что все вокруг поступят так же…

— Как прекратить? Ты у меня красавица такая. Еще больше расцвела с того аукциона. Вы с Торгомом помирились?

Охренеть, мать вашу! Светская беседа — ни меньше, ни больше.

— Элеонора Эдуардовна, соблюдайте дистанцию и не портьте вечер Эдгара.

Разворачиваюсь и выхожу на улицу, отряхивая мокрые пальцы.

Да, бабуля решила не терять времени и сразу всех брать в оборот. Ее подавляющая аура не может оставить равнодушной. Столько лет стояла в стороне, теперь как бы наверстать, да?.. Не на ту напоролась, мадам. Ни твой характер, ни твои деньги, ни просьбы родной матери — ничто из этого не поможет мне смягчиться.

Демонстративно направляюсь к папиной родне, состоящей из дедушки Айка, тети с мужем и двоюродного брата — на помолвку ограничились лишь ими. Протискиваюсь к любимому старику. Обожаю его запах — будто веет чем-то давно забытым. Табак, дюшес, крем для бритья. Он же до сих пор разводит смесь и наносит щеткой на лицо, прямо как во времена СССР. Прислоняюсь к его плечу и дышу. Как в детстве.

Приносят ароматный шашлык, и я внезапно понимаю, что слишком голодна. Какое-то время за столом царит полушепот, обусловленный процессом поглощением еды. Зато потом… Шутки, пляски, песни… Сплошное веселье. В перерывах между выплясываниями, наблюдаю за Эдгаром и Арминэ. Официальный момент позади — он окольцевал любимую девушку. Они так смотрят друг на друга! Боже, как это прекрасно…

— Красотуль?.. — брат присаживается рядом и целует в щеку, обдавая легким запахом коньяка. — Чего сидим?

— Завидую вам молча…

Восприняв мои слова по-своему, крепко сжимает ладонь.

— У тебя все будет… Даже лучше будет, не переживай…

Усмехаюсь и немного поворачиваю голову, разглядывая его профиль.

Я же завидую по другой причине. Когда он прикасается к своей женщине, я вижу этот ответный трепет. Нежность между ними. Открытость. Я хотела бы так же без раздумий демонстрировать свою любовь, но разве я могу?.. У меня все скрытно, даже Марина, видевшая Адонца, осведомлена, что это все под семью замками для окружающих. Потому что у нас все не так…просто. Не так правильно. Не так, как у всех.

— Папа сказал, парень хороший.

Ударившись в раздумья, не сразу понимаю, о чем речь. А когда до затуманенного сознания доходит, застываю в недоумении.

— В смысле?

Эдгар слишком занят тем, что улыбается невесте. Он даже не соображает, что параллельно говорит со мной на очень важную тему.

— Дал добро, чтобы за тобой ухаживал Мовсес. И не будет лезть в остальное. Ответ за тобой.

— Эдгар, черт возьми, ты же знаешь, что я не хочу! — выпаливаю раздосадовано, вырвав руку и подрываясь с места.

Меня накрыла нехилая такая паника. Вот почему тот улыбался утром! Я думала, молчание отца — верный признак того, что потенциальному жениху было отказано с учетом моего желания! А сам Мовсес лишь решил не сдаваться…

Господи! И что мне теперь делать?!

— Сат? — брат приближается, почесывая лоб.

— Иди к Арминэ, Эд.

Не хочу об этом говорить. И настроение улетучилось.

Домой. Замуроваться и размышлять.

— Мам, — зову, подойдя к ее столу, — я возвращаюсь.

— Как?

— Ну, мне же утром на работу, а сваты вас уговорили остаться у них с ночевкой. Чем раньше уеду — тем лучше.

Она смотрит на изящные часики на своем запястье и согласно кивает.

— Да, пока доедешь, уже будет полночь… Но кто тебя отвезет?..

— Такси, мама!

Забывают, что мы не в Москве. Пытается ещё что-то возразить, но я отмахиваюсь. Меня начинают уговаривать сидящий за столом гости, в том числе — хозяева дачи, уверяющие, что места много, а утром кто-нибудь сможет отвезти в город.

— Можешь поехать со мной. Я тоже собиралась уезжать, мой водитель ждет.

Поднимаю голову очень медленно. Сантиметр за сантиметром. И окидываю снисходительным взглядом зеленоглазую ведьму. Хорошая попытка. Думает, я не стану при всех отказывать, чтобы не вызвать пересудов? Плохо Вы меня знаете, Элеонора Эдуардовна. Да оно и понятно — откуда-то? Мы с Вами видимся второй раз в жизни…

— Мне в другую сторону. Не утруждайтесь.

Открываю приложение, игнорируя десятки сообщений и пропущенных вызовов, оповещения о которых светятся на экране. Мне не до того было… Заказать такси оказалось весьма затруднительно. В такое позднее время, да еще и в воскресенье сложно вызвать машину в столицу.

— Не упрямься. Поехали вместе, — подходит со спины настойчивая женщина спустя двадцать минут.

— Я лучше пешком, чем с Вами, — даже не стала смотреть на неё.

— Породистая, — хмыкает. — Самая породистая из моих внуков. И первая.

Раздраженно сворачиваю вкладку, бесясь из-за возникшей затяжной проблемы.

— Можете благополучно скинуть меня с вершины этого рейтинга. Не впечатлило.

Наконец, судьба сжалилась надо мной — мой заказ приняли. Я стала спешно прощаться со всеми, желая покинуть мероприятие, которое продлится еще очень долго — может, даже до утра. С одной стороны, как-то дрянно чувствую себя, ведь реально сбегаю. С другой же — а как иначе, если всё веселье погасло махом? Смысл сидеть и своей кислой задумчивой миной всех пугать?

Как отрезало, честное слово. Будем считать, своё я отгуляла, пару часов не покидая небольшую площадку с танцующими. А работа — прекрасный предлог. В иной раз я бы отплясывала до утра, но не в этой ситуации. Не могу поверить, что папа и брат меня так подставили…

Автомобиль чуть быстрее положенного колесил по дороге, рассекая ночную тьму. Водитель то и дело бросал взгляд назад, хмурясь. Кажется, его так же, как и меня, раздражал факт преследования. Вот же ж неугомонная бабка! Всё равно нашла способ сделать по-своему!

— Странный какой-то, — бурчит коренастый лысенький дядя, — никак не объезжает, будто подсел на хвост.

— Это…кажется, по мою душу. Не обращайте внимания.

Легко сказать! Саму-то колотит. Тридцать лет жила себе без неё, а тут встретились — и на тебе, приступ гиперопеки для внучки-переростка…

Что за нестандартная полоса в моей жизни? Вроде, всё шло своим чередом, и опять в один день столько потрясений. Неужели нельзя бить меня головой об стенку порционно?..

Ответ пришел сам собой, когда, повинуясь порыву, я изменила адрес конечного пункта и добралась до квартиры Торгома.

— Сатэ? — его удивленный возглас, когда дверь передо мной открылась.

А я просто кинулась ему в объятия и выдохнула.

Как хорошо. Никого больше не хочу.

Он крепко сжал мои плечи, считывая взрывоопасное состояние. Мы так простояли около минуты, просто наслаждаясь друг другом, забыв обо всем остальном.

Пока нас не прервал ненавистный мне голос:

— Тор?..

Сначала я застыла, не поверив своим ушам. А затем порывисто вскинула голову и посмотрела в глаза Адонцу.

И ничего там не увидела.

Ничего.

Нет, порционно со мной не получается… Только разом. Добивать. Ломать. И разрушать.

Глава 29

«…поверишь ли ты, что когда мне будет нечем согреться, я все равно не уйду паломником к другому костру?..» Неизвестный автор

— Сат?..

Голос Адонца звучит тихо, но предостерегающе.

Я отстраняюсь и смотрю в бесстыжие глаза его бывшей любовницы. Знаю, что между ними не было близости. Чувствую.

Но меня всё равно разъедает кислота, бегущая по венам. Мне охренительно тошно. Это очень тяжелое неподъемное ощущение.

— Какой приятный сюрприз, — улыбается Тейминэ. — Неожиданный, правда…

Оглядываю идеальную фигуру в облегающем атласном платье бордового цвета, что сейчас очень модны, хотя и одета та не по сезону. Оно похоже на пеньюар. И девушка выглядит в нем чертовски соблазнительно. Особенно с бокалом вина в руках — гармонично и в тон одеяния. Со скатившейся на предплечье бретелькой. Хитрым прищуром.

Кажется, на ней даже нижнего белья нет…

Скидываю туфли, не прерывая осмотра. Коридор наполняется ощутимым запахом надвигающейся грозы.

— Мы гостей не ждали…

Ах, ты ж…сучка…

«Мы»!

Приближаюсь к ней и цепляю указательным пальцем тонкий кусок ткани, аккуратно возвращая его на законное место.

— Меня здесь всегда ждут. А ты — брысь отсюда.

На секунду перепонки будоражит какой-то создавшийся нереальный вакуум, так ошарашены присутствующие.

— Чего?! — истерический вопль. — Тор, что она себе позволяет?!

Лицо кривится в приступе гнева, накаченные — вижу теперь вблизи — губы сжимаются, грозясь лопнуть от напора. Красавица делает шаг ко мне, пытаясь отстоять территорию.

— Прекратите, пожалуйста, — раздраженный мужской голос.

— Я еще ничего не начинала! Этой выскочке надо указать её место. Думаешь, пару раз с ним переспала, уже и хозяйничать можешь?

— Пару раз? — усмехаюсь, горя, словно в кипящем котле. — У тебя так и было? Обида душит?

Багровеет, покрываясь пятнами. А где же выдержка и достоинство великосветских девиц?..

— Знаешь, что в комплектацию любого человека входит режим «без звука»? Не пробовала в действии? Очень полезная штука. Активируй и проваливай.

Поднимает темные глаза на Торгома, стоящего за моей спиной, в поисках поддержки. Но, видимо, не получив оную, яростно шипит и с грохотом опускает бокал на деревянный комод.

Разворачиваюсь, наблюдая, как ретируется уязвленная стерва. Будем считать, я отомстила и за Луизу в том числе.

— Тея, мы уже всё обсудили… Тебе лучше уйти.

— Да пошел ты! — крик раненного зверя.

А потом ее прямая спина исчезает за дверью квартиры.

Щелкает замок.

И мы остаемся стоять друг напротив друга.

Да, Адонц не стал препятствовать моей выходке. Но это же не значит, что он согласен с таким исходом…

Я вдруг опускаю руки и прикрываю веки.

Кажется, я так больше не могу.

— Мой отец сегодня дал согласие на ухаживания другого мужчины, — произношу бесцветным голосом и отворачиваюсь, обнимая себя за плечи. — Мне об этом даже думать противно. Понимаешь?

Не озвучиваю имя, предполагая, какую реакцию это вызовет. Я не знаю, зачем это говорю, и на что надеюсь. Но спину обдает холодом, потому что ответом мне служит гнетущая тишина.

— Тебе не кажется, что ситуация весьма абсурдна? Я ведь пыталась объяснить, что не хочу, но видимых причин для отказа папа не увидел. И о тебе, Тор, — стискиваю зубы, ежась, — о тебе я ведь тоже сказать ничего ему не могу!

Не пониманию, почему он молчит? Мне так плохо, я нуждаюсь в его объятиях.

— И когда я, вся потерянная, мчусь к тебе после недельного перерыва, чтобы хоть как-то урезонить это отчаяние, кого я здесь застаю?

Медленно разворачиваюсь, чтобы нырнуть в стальную глубину. Когда Адонц злится, его глаза приобретают больше серого оттенка. Опускаю взгляд на поджатые губы и дальше скольжу по вздувшимся венам.

— Кого ты застаешь, душа моя?.. — щурится, приближаясь. — Девушку, с которой ты мне так и не дала объясниться и поставить точку в прошлых отношениях? Напомнить обстоятельства?

Разговор утекает не в то русло. Я, возможно, должна быть мудрее и согласиться, но мужской тон меня задевает, срывая тормоза.

— Для этого обязательно устраивать романтический вечер у себя дома? Этого требует неписаный закон расставания с любовницей? И если бы я приехала позже, может, она уже лежала бы раздетой? Это тоже в порядке вещей?..

Торгом в ярости останавливается в шаге от меня и сверлит взбешенным взглядом:

— Что ты несешь, Сатэ?

— Очевидное.

— Неужели? Неуместный приступ ревности и попытка выставить меня кобелем — это и есть твое видение?

— А что видишь ты, Адонц? — шиплю, сократив расстояние, находясь в миллиметрах от него.

Неожиданно хватает меня за талию и притягивает к себе вплотную. Наши тела соприкасаются, и этот запрещенный прием значительно ослабевает мою агрессию. И Тор умело пользуется этим…

— Вижу влюбленную кобру, — губы опаляет безбожно горячее приятное дыхание, пуская табуны мурашек по коже. — Отрицающую надобность цивилизованного расставания… А как же утверждение «не боюсь измен, потому что в состоянии быть и хорошей любовницей в том числе»?

Задыхаюсь от возмущения, когда меня, словно нашкодившего котенка, окунают в мои же слова. Попытка вырваться приводит лишь к еще более тесному контакту, мощным разрядом бьющему по обоим.

Мы на взводе. Между нами слишком много запятых и троеточий. И меня это не устраивает.

— А кто сказал, что я боялась измены? — таю, когда мужские руки добираются до моей шеи. — И уж точно эта твоя…

— Моя?.. — грозный рык у уха.

— …эта стерва, — во рту внезапно стало нестерпимо сухо, — сюда не расставаться пришла…

— М-м?.. Ты так думаешь?

Кажется, меня уже никто не слушает. Да и самой слишком трудно говорить. Оба начинаем тяжело дышать, а крупные ладони пускаются в путешествие по бедрам. Острота на пике, и барьер в виде плотной ткани платья нам нипочем.

— Начинаю ненавидеть этот голод по тебе, — шепчу гневно.

В его взгляде вспыхивает насмешка и какое-то удовлетворение, что раздражает меня еще сильнее. Самодовольный нахал…

— Не можешь сосредоточиться на своей тираде? — издевается.

Фыркаю и успеваю увернуться от поцелуя, когда Адонц тянется ко мне.

— Да, я тоже очень скучал. Безумно. Как одержимый скучал. Веришь?

Подхватывает за ягодицы, заставляя оплести его талию, а руками цепляться за мужские плечи, и несет по коридору по направлению к спальне. Глаза в глаза. На испепеляющих и затмевающих все остальное эмоциях. Одержимые неугасающей страстью.

Меня одолевают противоречивые чувства. Я хочу поговорить, но его-то я хочу больше! Неимоверно в разы больше…

— Стена?.. — замечаю, что одной из досок так и не достает в общей композиции.

— Не напоминай, — предупреждает, бросая меня на постель и стягивая с себя майку. — Останется так, чтобы я не забывал — с тобой нельзя терять бдительность.

Рывком подается вперед и резко тянет меня вниз, схватив за щиколотки. Платье задирается, и Тор, подцепив подол, помогает снять его через голову ввиду отсутствия молний. Закусываю губу, ощущая в каждом движении Адонца какое-то звериное нетерпение. Одежда летит на пол, а я остаюсь в полусидящем положении, опираясь локтями о матрас, и мое лицо где-то на уровне его ширинки.

Пару секунд буквально таращусь на нее, никак не привыкнув к мгновенной реакции мужчины на нашу близость, а затем перевожу взгляд выше, чтобы поймать очередную насмешку в глазах, вечный вызов.

И почему это до сих пор задевает?

Вскидываю ногу и с неким раздражением легонько толкаю Торгома в торс, вызвав раскатистый смех. Молниеносно берет в плен лодыжку и снова тянет на себя, а затем внезапно наклоняется и…кусает меня за бедро.

— Ай!

— Думала, твоя выходка останется безнаказанной?

Отпускает и опускается на постель, придерживая корпус, чтобы не придавить.

Вздернув подбородок, упираю ладони в его плечи, пытаясь оттолкнуть.

— Какая именно?..

— Правильная постановка вопроса. Ведь у тебя их так много… Да, душа моя?

Все же удается выбраться, и я перекатываюсь к краю, собираясь вскочить.

— Опять провоцируешь, кобра? Почему ты не перестаешь бороться?

Мужские руки препятствуют моему побегу, оттаскивая обратно за талию. Я ощутимо врезаюсь в него спиной и замираю. Не шевелюсь. Даже перестаю дышать.

Катастрофически.

Прикосновение его разгоряченной кожи к моей прохладной вызывает ошеломительный контраст. Меня бросает в жар, и я рада, что он сейчас не видит моего лица. На нем написана полная капитуляция. А ведь я действительно хотела поговорить…

В таком положении срывает с меня белье, заставляя трепетать от накатившего возбуждения. И я начинаю ловить ртом воздух, надрывно вентилируя легкие, которые, к слову, будто готово разорвать…

Импульсы пробегают по телу, кровь по ощущениям сменяется раскаленной лавой, сжигающей сосуды.

Мне с ним всегда запредельно.

Но сегодня чувства приобретают привкус…горечи.

Ревность, гнев, любовь, ненависть, тоска — все смешалось.

Но главное — обида…

— Потому что, — шепчу, выгибаясь, когда его руки привычно опускаются к низу моего живота, — не могу смириться…

Адонц вновь занимает место победителя — возвышается надо мной, опрокинув на покрывало. Я по затуманенному взгляду понимаю, что он меня больше не слышит. Его губы исследуют мою грудь, оставляя огненные дорожки. А когда смыкаются на гордо торчащих вершинках, не получается удержать всхлипывание. Эти эмоциональные качели меня подкосили, все теперь воспринимается острее.

— …не могу смириться с тем, что ты не мой… — выдыхаю, судорожно вцепившись пальцами в густые волосы, которые попеременно то глажу, то тяну от корней.

Мужчина не отвечает, продолжая мучить меня всевозможными ласками. Я млею, таю, горю в умелых руках. И, наверное, где-то на подсознательном уровне вновь ненавижу себя за эту слабость.

На мгновение Тор прерывается, успев несколько раз довести меня до исступления. Приподнимается, и я слышу, как звякает бляха ремня. Непроизвольно подаюсь и хватаюсь за его ладони, стягивающие последний барьер. Зачем? Остановить? Поторопить?.. Сама не знаю. И когда внутренней стороны бедра касается его горячая плоть, меня охватывает дрожь предвкушения…

Но что-то меняется в тот самый миг, когда до ушей доходит звук разрываемой шершавой упаковки.

У меня внутри все отмирает, сознание вмиг трезвеет, а я вся напрягаюсь.

Картинки сменяют одна другую со скоростью, равной падению в бездну.

Я внезапно вспоминаю, как он использовал презервативы впервые из нежелания травить меня таблетками, и как тогда это отозвалось во мне — горько, с досадой.

Все должно быть не так…

Торгом входит довольно резко, я порывисто вздыхаю.

Позволяю брать себя, сама прохожусь по мощным плечам, провожу кончиками пальцев по рельефной спине, затем берусь за крепкие бока, поддаваясь напору каждого сильного толчка.

Не могу смотреть ему в глаза. Прикрываю веки и будто цепляюсь за губы Торгома, вкладывая в этот порыв всю свою любовь.

Не соображаю, сколько длится наше сумасшествие, но кажется, что вечность.

— Этого больше не будет, — произношу очень тихо, когда Адонц, наконец, укладывается рядом, тяжело дыша, и нежно притягивает к себе.

Я снова окутана им и прижата спиной к крепкой груди. В которой нещадно бьется сердце — к сожалению, не обо мне.

Все это время, пока мы были вместе, что-то неумолимо натягивалось где-то внутри, разрасталось, причиняя боль, и сегодня это что-то лопнуло, оглушив осознанием простой истины: я обманывала себя, давая эту надежду — я не выдержу таких отношений.

Мое сердце бьется о нем отныне и навсегда, что доказали прошедшие два года.

Его сердце бьется не обо мне. Не билось. Не будет.

— Чего? — целует меня в висок и зарывается носом в волосы.

Смотрю перед собой, не реагируя.

Спустя какое-то время слышу настороженное:

— Сат?

— Я так не могу, Тор.

Словно в трансе, высвобождаюсь и поднимаю свою одежду, облачаясь в нее на автомате. Тишина бьет по нервам, добивая.

Поворачиваюсь к нему и ловлю ледяной взгляд, полный раздражения, недовольства и предостережения. Будто молит — не делай глупости.

— Закономерно, что одной моей любви на двоих не хватит. Я переоценила себя — такой формат не вывезу… И чем дольше мы будем вместе, тем больнее мне будет в будущем, когда ты уйдешь. Лучше сейчас, пока я еще в состоянии собрать крупицы своего достоинства.

— Почему вдруг?

— Потому что ты не мой! — кричу, озлобленно уставившись на него. — Я попыталась с этим смириться. Но меня хватило лишь на пару месяцев. Да, черт возьми, ты был прав!

Стальная дымка его глаз режет своим холодом, в них читается непринятие. Поза хищника — каждая мышца напряжена, словно в готовности напасть.

Если бы он опроверг хоть одно мое заявление!.. Боже, если бы!

— Но это изначально было неизбежно, — осекаюсь, будто споткнувшись о собственные мысли, — если бы я не попробовала, не простила бы себя потом. А так я хотя бы знаю, что мы попытались. Честно попытались.

— А, может, это связано с нарисовавшимся женихом? — жестко, будто хлеща словами. — М-м? Мне почему-то кажется, что я его даже знаю…

Теряю дар речи, с приоткрытым ртом уставившись в искаженное яростью лицо Адонца.

— Как ты говорила? Есть только отношения, ведущие к браку? А он это и предлагает?

Вскакивает и подходит ко мне, оставаясь совершенно нагим. Склоняет голову и заглядывает в глаза, требуя ответа.

— Ты специально выводишь меня на эмоции, Сатэ? Хочешь каких-то шагов, поступков?..

— Что? — горечь затапливает все естество. — Ты действительно думаешь, что я этим пытаюсь вызвать ревность?..

— А чего, мать твою, ты добиваешься, рассказывая про другого мужика?!

Сглатываю и стискиваю зубы, лихорадочно дыша.

— Лишь поднимаю твою самооценку, признавая, что ты был прав, — шиплю, приблизившись вплотную и обостряя наш визуальный контакт. — Правда в том, что мы с тобой безбожно похожи — нам обоим нужна свобода. Но моя свобода начинается там, где ты, а вот твоя — там, где меня нет. И я так не могу! Не могу, Тор! Быть рядом с тобой, зная эти простые циничные истины!

— А рядом с ним сможешь? — идиотский вопрос.

И мне срывает тормоза от очередной обиды, от его слепоты и нежелания вникнуть в сказанное…

Резко отталкиваю Адонца и ору, закрыв лицо, чтобы выплеснуть неуемную тоску. Но не помогает. Встряхиваю головой в бьющей потребности скинуть гнет разрушающих меня эмоций. Наивная! Разве поможет?..

Спустя пару секунд обращаю к нему свой безжизненный взгляд.

— Может, и смогу! Может! — наглая ложь. — Может, он не будет предлагать мне спать с ним без предохранения с дальнейшим «мы примем меры»? Не станет впихивать в меня противозачаточные? Может, он захочет детей именно от меня?! Может, не станет целовать других при мне, незадолго до этого уверяя, что лишь мои губы пьет как сладость?! Может, он действительно любит меня? И ему нужен не просто секс без обязательств? Может, он не поставит рамки, заставив поверить, что все скоротечно?!

— Разве не ты этого хотела, Сатэ? — хватает за плечи и трясет в гневе. — Не ты утверждала, что я тебя не сломаю? Что принимаешь мои условия?

— Да! Ты сказал, пока нам обоим это нужно, мы будем друг у друга единственными! — вновь вырываюсь из его хватки. — Мне больше не нужно, ясно?! Именно для того, чтобы не сломаться! Как ты не понимаешь?!

— Раз так, — зловещий вердикт, — желаю всех благ и счастья рядом с тем, кто даст все то, чего не дал я, и чего ты, безусловно, заслуживаешь. Не смею задерживать, являясь препятствием на пути к полноценным отношениям.

Лучше бы он меня ударил.

Но я и так дернулась, будто от увесистой пощечины.

Самая тяжелая ноша — это боль разочарования, ведь тебе некого винить, кроме себя.

Я все равно надеялась, я ждала какого-то признания.

И вдруг осознаю, насколько сильно хотела, чтобы Торгом меня остановил и опроверг все эти высказывания.

Внутри создается вакуум — такая необъятная пустота, от которой уныло опускаются руки.

— Спасибо, — произношу ровно, глядя в любимые глаза. — Прости, что не послушала тебя изначально, ты же предупреждал, чтобы я не лелеяла никаких надежд. А я — дура, Тор. Дура.

Горло душит сменяющими друг друга спазмами — то сильнее, то слабее.

Я не заплачу, знаю. Больше нет. Не при нем.

Мы стоим и сверлим друг друга так люто, будто и не было между нами минут нежности и страсти.

С этого момента — чужие. Окончательно.

Не выдерживаю первой. Отворачиваюсь и покидаю комнату, направляясь к выходу.

Здесь я стала женщиной в руках потрясающего мужчины. Я знала, какой он, и принимала его таким.

Здесь мне открылся мир чувственности, познание которого стоило всего, что я пережила.

Здесь я окончательно убедилась в том, что любовь для меня — раз и навсегда. Не как у него…

Действительно дура. Подсознание всегда жило надеждой на иной исход.

Я ведь до последнего ждала, что Адонц пойдет за мной и остановит.

Но беда в том, что он даже не шелохнулся, когда я уходила из его жизни.

Глава 30

«В жизни можно распланировать все, кроме чувств. Чувства — самое непредсказуемое, а потому опасное явление». Е. Лагутина «Солнце ближе»

— Тупишь по-страшному, но не так, как раньше. Давай, за прогресс?..

Звон бьющихся друг о друга шотов отзывается эхом в голове. Я понимаю, что мне больше не надо, усталость взяла свое — сегодня повязало всего после третьей стопки, а это даже стыдно.

Вардан продолжает подшучивать над Мишей, а Сармен ухмыляется их шалости, насмешливо приподняв уголки рта. Оглядываю компашку и внезапно думаю о том, что я так и не рассказал им о Сатэ. Мы успели сойтись и расстаться, эта история длилась два года, а друзьям о ней так и не поведал…

Почему, бл*дь?

Они же были в курсе всех моих похождений, а я — их. Что же изменилось с приходом этой девушки?..

Уже уходом, пардон.

Потираю лоб, широко зевая.

Да, что-то я совсем расклеился.

Мимо прошла фигуристая официантка, и я привычно уставился на Мишу, ожидая предсказуемой реакции — свиста, похабного взгляда или порочной реплики.

Секунда, вторая, третья…

— Что изменилось? — привлекаю его внимание непроизвольно вылетевшим вопросом. — Что в тебе изменилось?

Все трое озадаченно нахмурились. Пришлось объяснить:

— Ты за последний час не посмотрел ни на кого из девушек…

Мне показалось, или друг смущен?

— Сегодня они какие-то стремные… — бурчит, наливая всем водку.

Сармен и Вардан обмениваются понимающими взглядами, и последний выдает:

— А самая красивая у тебя дома, да? Понял это только сейчас?

Бутылка с грохотом опускается на столик, взбешенный Миша поворачивается к нему и шипит:

— С каких пор моя жена для тебя стала красивой?..

— Ты, что, больной? Не для меня, а для тебя, идиот!

— Остыньте, — вмешивается Вардан. — У тебя необоснованный приступ ревности, Михаил. Человек просто намекает, что теперь ты смотришь только на нее.

— Что за бред! — нервно ведет плечами в ответ.

— А что в этом такого? Почему бы не признать?

Медленно и бесповоротно охреневаю от происходящего, следя за разговором. Миша и…любовь? Эта бесчувственная скотина разве способна на такое? Да он чуть ли не в первую брачную ночь после исполнения супружеских обязанностей пошел налево…

Нет, я, конечно, подмечал, что после рождения сына он немного осел эмоционально, нет безумных выходок, но…

— Нечего признавать! — огрызается.

— Я так и понял, — ехидничает Сармен.

— Короче, — приподнимаюсь, вытаскивая бумажник, — пошли на хрен со своими сеансами психоанализа. А я устал и иду высыпаться.

Оставляю пару крупных купюр и под возмущение и уговоры покидаю полюбившееся нам всем заведение, в котором мы бываем несколько раз в месяц. Завтра много дел, а я последние недели две не очень лажу с добротным сном.

Решаю пройтись пешком, чтобы размяться и наверняка заснуть. Пронизывающий ноябрьский ветер холодит кожу, похлестывая по раскрытым лацканам. Задумчиво преодолеваю два квартала, расположив руки в карманах брюк. Окидываю мимолетным взглядом прохожих.

Как будто кого-то ищу.

Остаток пути приказываю себе смотреть исключительно прямо и под ноги, пресекая насмешливые попытки своего предательского подсознания.

Когда приняв душ, оказываюсь в прохладной постели, меня посещает только одна мысль: как же я все же ее ненавижу…

* * *

— Дай сюда, мать твою! — вырываю шнур у оторопевшего Корюна и подключаю проектор самостоятельно. — Я тебя уволю, честное слово!

Это невыносимо! Почему этот придурок до сих пор работает у меня?

Помещение постепенно наполняется участниками семинара. И чтобы не спугнуть их, пытаюсь как-то взять себя в руки. Кажется, я превзошел собственные ожидания по степени агрессивности. Убивать и крушить — вот чего я хочу. Даже работа, всегда вызывавшая энтузиазм, никак меня не отвлекает на данный момент.

Глянув на циферблат, с досадой подмечаю, что впереди целый день, а я уже с самого утра мечтаю нажраться в стельку, чтобы отключить мозг хотя бы на каких-то пару часов.

Перестаю узнавать себя. Абсолютно. На протяжении последних недель взявшийся из ниоткуда дикарь стремительно вытесняет изнутри уравновешенного человека, коим я, как думал, всегда был.

— Я принес список, — блеет недоразумение рядом со мной.

Выхватываю лист и кладу на стол, смотрю в лицо парню, вздернув бровь и указывая на дверь. Если открою рот — не сдержусь и действительно уволю. Тот ретируется, и я, вздохнув, решительно встаю и иду к окну, наблюдая, как первые в этом году снежинки лениво кружатся в воздухе, а потом оседают на асфальт, крыши машин и магазинов, чтобы через мгновение кануть в лету, превратившись в воду.

Опять уплываю куда-то мыслями. Не замечаю, сколько времени проходит. Но когда оборачиваюсь, с удивлением подмечаю, что людей заметно прибавилось, и практически все места заняты.

В тот самый момент, когда делаю шаг по направлению к рабочему месту, в аудиторию входит…она.

Бл*дь…

Это, что, галлюцинации?

Окончательно слетел с катушек?

Но, нет…

Девушка из плоти и крови в сопровождении нескольких коллег, которых узнаю сразу, проходит дальше и размещается в самом дальнем углу.

Цепенею, понимая, что специально не смотрит на меня.

Что это, Сатэ? Очередная провокация?..

Злость, так тщательно подавляемая с момента нашего расставания, сейчас просыпается во мне с новой неведомой силой.

Без стеснения припечатываю её изучающим взглядом, пока Сатэ говорит с пришедшими парнями, и ловлю завуалированную реакцию. Может, она и считает себя сильной и стойкой, только вот, я прекрасно вижу, как ведет плечами, чувствуя мою агрессию на расстоянии.

А я в ярости.

На то множество причин. Но триггер — ее рвение делать вид, что меня в помещении нет.

Хотя, собственно, может, это и правильно?

— Давайте начнем. Кажется, все в сборе. Здравствуйте…

Отключаю эмоции и включаю мозг. Благо, сейчас работа действует на меня благотворно, слишком много ответственности. Уже спустя десять минут, войдя в привычный ритм, налаживаю контакт с присутствующими и веду стандартные курсы переподготовки. Это для них сие мероприятие проходит пару раз за несколько лет. Для меня — каждую неделю новая группа, помимо основных обязанностей.

О Сатэ не забываю, но и желание растерзать никуда не девается. Всего лишь притупляется. На время. Короткое.

Продолжает делать вид, причем весьма упорно, что я — пустой звук. Естественно, такое положение вещей меня не просто оскорбляет, а изрядно выводит из себя. К своему стыду, повинуясь повадкам застрявшей где-то далеко внутри советской учительницы с пучком на голове, продолжаю громко вести лекцию и медленно подходить к ее столу, будто хождение в процессе беседы — это норма для меня. Сам же, словно ехидная неудовлетворенная бабулька, пытаюсь подловить непутевую ученицу на том, что та витает в облаках…

И прихожу в ступор, когда вижу изящное запястье, аккуратным почерком фиксирующее суть мною вышесказанного в выданном блокноте.

Да уж, подловил, называется.

Но разве я могу так легко сдаться?..

— Думаете, Вам пригодятся эти конспекты? Я же предупредил, что материалы потом будут выданы. Лучше внимательно слушать.

Она даже не шелохнулась, лишь приостановила движение руки.

Я пялился на нее все это время, а эта чертовка даже не приподняла головы ради приличия. Вопиющее неуважение и открытая дерзость.

— Мне просто скучно, простите. Я уже изучила последние изменения… Поэтому и занимаю себя хотя бы письмом.

Скучно ей, видите ли. А голос такой…больше не мой. Я, вообще, адекватный? В каком смысле, не мой голос? Что за тупая постановка мысли.

Да потому что звучит Сатэ как-то по-чужому, отстраненно. И такого раньше точно не было…

При этом полна энергии и выглядит потрясающе. А осознание того, что она высыпается, в отличие от меня, добивает выдержку. То есть, разрыв переносится ею легче?..

— Раз изучали, может, напомните новый срок периода ожидания?

— Десять дней, — отвечает тут же.

— Каких?

— Календарных.

— Точно не рабочих?

— Точно, господин Адонц.

Киваю и возвращаюсь к презентации.

Ничего не могу с этим поделать — одновременно восхищаюсь и хочу придушить. Это же ненормально, да?

И чего пристал к девушке? Сидит же спокойно, не мешает, моего внимания старается не привлекать.

Но, оказывается, я, жуть, как хочу, чтобы она пыталась это самое внимание привлечь.

И я бы привлекся.

С досадой делаю сокрушенный выдох и понимаю, что так нельзя. И именно благодаря этой мысли последующие полтора часа оставляю Сатэ в покое. Мне трудно совладать с собственными противоречивыми ощущениями, но я признаю, что дразнить ее — это уже уровень ниже плинтуса. Что совсем не моя планка.

В конце концов, дядька, которому без пяти сорок, должен с уважением принять тот факт, что его больше не хотят.

Наверное.

Первый день семинара подошел к концу, и надо сказать, без особых происшествий. Все же мы смогли не ударить в грязь лицом, пачкая то, что между нами было, бессмысленными перепалками. Но за это, скорее, спасибо именно Сатэ…

— Я хочу кое-что прояснить.

Вскидываю голову настолько резко, что слышен хруст позвонков, на которые свалилась внезапная нагрузка. А все потому, что никак не ожидал услышать этот голос. Мне казалось, все давно ушли.

— Слушаю, — жестом приглашаю сесть на стул за ближайшим столом напротив.

Снова выбешивает меня отрицательным покачиванием, на что пожимаю плечами и жду.

Сатэ раскрывает маленькую сумочку и достает оттуда какой-то темный конверт. Протягивает мне, и я замечаю, как на мгновение вздрогнула ее рука.

— Мне это ни к чему, господин Адонц.

Выхватываю злополучный прямоугольник и раскрываю. Когда смысл текста доходит до мозга, застываю в недоумении, затем со злостью заглядываю ей в глаза:

— Это шутка такая?

Мне кажется, или на секунду в ее взгляде мелькает облегчение?..

— Это уже поинтересуйтесь у своей невесты…

И направляется к выходу.

Черта с два я тебе дам так уйти!

Вскакиваю и догоняю ее почти у двери, преградив путь к побегу.

Девушка вздыхает раздраженно и сверлит недовольным взором, мол, что тебе еще надо? Отчетливо вспоминаю моменты, когда после вот такого проявления эмоций называла меня мудаком, и ловлю себя на том, что даже скучаю по этим дням.

Точно неадекватный.

— Что все это значит? Откуда это идиотское приглашение?

— Ты издеваешься? — цедит сквозь зубы. — Мне прислала ее твоя пассия. Я вернула тебе за ненадобностью. Остальное — с ней. Разговаривай, выясняй…

Вроде и должен злиться в ответ, но я зависаю, наблюдая за ее реакцией. Сколько в ней живости и вкусной неординарной энергии…

— Бред. Я не видел ее с нашей последней ночи.

Это заявление было очень опрометчивым. В том смысле, что оба вспыхнули разом. Каждый вспомнил этот разговор.

— А это меня не касается, Адонц. Если это её шутка, как ты выразился, то советую нанять хорошего специалиста. Такими вещами не шутят. Но сначала оповести девушку, что больше нет надобности отстаивать территорию. Она свободна. Для любого рода непринужденных отношений.

— Давай, языкастая, я сам решу, что буду делать, — тихо проговариваю с предостерегающими нотками в голосе. — Не зли меня, Сатэ. Я и так пытаюсь держать себя в руках из последних сил. Ты и сама была согласна на эти непринужденные отношения. Уверяла, что готова к ним. Но, оказалось, что твоя детская психика не в состоянии воспринять взрослое видение. Да, представляешь, есть люди, которым нравится секс без обязательств. Нравится изменять своим партнерам. И…

— Кажется, ты забыл, что твоя лекция закончилась, — перебивает, делая шаг к двери, — меня моя детская психика устраивает. Твой дешевый мир порока не интересует. В отличие от тебя, Торгом, я попробовала то, что претит мне. Попробовала. А ты так сможешь? Попробовать быть верным и преданным? Вот и разница. Дай пройти.

— Попробовала и вернулась в свой мирок, где тебе предложил руку и сердце подходящий кандидат? — очень хотелось назвать вещи своими именами, но это было бы слишком гадко для ее ушей. — Этого ты хотела?

Поджимает губы и сверлит препарирующим взглядом.

— Дай. Пройти. Адонц.

Вместо этого, терпя фиаско в стремлении держать дистанцию, грубо хватаю ее за талию и притягиваю к себе, припечатав к груди. Сатэ растерянно моргает, упираясь ладонями в мои плечи, но первое время не шевелится. И в тот самый миг, когда я тянусь к ее рту с целью унять пульсирующую потребность в этой бестии, она вспоминает о непрямой функции своих конечностей. И брыкается с таким неистовством, что удерживаю ее с трудом.

— Я сказала, ничего больше не будет! — кричит, вырываясь.

— Но я такого не говорил, — подмечаю, блокируя попытки ударить меня.

— Ты пожелал мне счастья с другим мужчиной! — взревела Сатэ в отчаянии. — Так, может, правда, с ним я буду счастлива?! Отпусти!

Прихожу в себя, скидывая это наваждение, и действительно выпускаю ее из цепких объятий.

Да, молодец, Тор.

— Прости, — всё, что получилось выдавить, когда ее ладонь легла на ручку двери. — Ты права.

— А хотелось бы, чтобы нет…

Последняя фраза, произнесенная шепотом, тонет в тишине, когда Сатэ покидает помещение. Я долго стою на месте, пригвождённый тяжестью посыла.

Разве мне этого не хочется? Еще как. Но это вновь приведет в никуда.

* * *

— Не злись! Подумаешь, маленькая шалость!

Тейминэ пытается ухватить меня за шею, встав на носочки.

Грубо пресекаю эту попытку, зафиксировав ее запястья в метре от своей грудной клетки.

— Ты в своем уме? Послать приглашение на нашу свадьбу? Сколько таких экземпляров ты напечатала? — брезгливо осматриваю сиротливо валяющийся в открытом виде на полу темный предмет, на котором отчетливо видно фразу «ТоргомТеймине. Приглашаем на наше торжество…». — Повторяю: ты в своем уме?

Встряхиваю ее в бешенстве, видя, что та никак не хочет понять степень своей безответственности.

— Всего один. Для неё. Знаю, что вы расстались. Это и не могло длиться долго… Решила ей показать её место…

Резко отпускаю девушку, всерьез опасаясь, что могу навредить — никогда ещё она не вызывала во мне отвращения. Меня даже не интересует, откуда у неё информация о моем с Сатэ разрыве. Отчетливо понимаю, что Тейминэ мне противна.

Пока она победно улыбается, зазывно приподняв бровь, прохожусь взглядом по ее внешности. Безупречной, мать его. Стандартно безупречной. Навевающей скуку, ибо я знаю, как ей достались все эти прелести. Фальшивая кукла, которую я раньше считал интересной и безумно привлекательной. Невероятно. Поистине, всё познается в сравнении. Мне становится тошно от этой наигранности, от отталкивающего высокомерия и кичливости.

Браво. А ведь это был твой предел, Тор. Помнишь, — пусть и мимолетно, — тебя тоже сжирало чувство превосходства, когда ты заходил с ней под руку в элитные заведения города? Как мальчишка, которому в кайф хвастаться дорогой игрушкой, которая больше никому не по карману. Вел с ней какие-то двусмысленные беседы, оканчивающиеся одинаково — в постели одного из вас. Оказывается, она притворялась, что её всё устраивает. В отличие от Сатэ, по-честному за короткий период высказавшей свои чувства, потребности…

Абсолютно внезапно осознаю одну странную вещь: я ни разу никуда не повел её. Ни разу. Мне хотелось спрятать девушку, быть единственным, кому дано наслаждаться живым общением, смаковать каждую колкую фразу, смеяться над остроумными шутками, обсуждать какие-то сложные темы. Я категорически отказывался делить Сатэ с внешним миром. Будь моя воля — заточил бы её, словно маньяк, и никогда больше не выпускал бы.

Она для меня была ценностью.

Все остальные — увы, лишь приложением.

— А мне кажется, это ты забыла свое место, — выдыхаю устало, потеряв весь запал выяснения отношений.

— Не забыла. Оно рядом с тобой.

Разразившись искренним хохотом под недоуменный взгляд Тейминэ, качаю головой, не в силах поверить в происходящее.

— Спустись с небес на землю. Хотя бы в память о совместном прошлом. Прекрати так вести себя, пожалуйста. Это действительно жалко…

Красивое лицо девушки скривилось от ярости, она сжала ладони в кулаки, вибрируя ядом, чтобы затем выплеснуть его:

— Ты, что, сейчас реально назвал меня жалкой? Меня?! Тебе мозг там не прищемило ничем? Перед тобой стою сейчас я! А не эта дешевая выскочка!

— Так и я о том. К сожалению, стоишь ты…

Увернувшись от пощечины, отскакиваю в сторону, вздохнув.

— Не понимаю, что именно с тобой произошло за это время. Раньше считал тебя адекватным интересным человеком. И вдруг вижу истинное лицо…

С досадой обнаруживаю, что Тея собирается разреветься. Не то, чтоб испытывал угрызения совести, но ведь не хотел такого исхода.

— Ты сама виновата в том, что вынуждена выслушивать о себе нелестные слова… Я вновь прошу тебя — давай расстанемся по-хорошему. И Сатэ здесь никак не замешана. Прекрати доставать её. Мы с тобой расходились до неё. Потом по глупости пересеклись и переспали…

— А с ней не по глупости? — надрывно шепчет. — Почему ты смотришь на неё, как на богиню? Она же ничего из себя не представляет! Почему, Тор?! Разве в ней есть хоть капля моей красоты и шика? Ты на меня так никогда не смотрел!

Делаю шаг к ней, заключая плачущую девушку в объятия.

Даже если и начну говорить, что именно есть в Сатэ, разве она поймет? Ее мир ограничивается лишь внешностью и статусом…

— Ты на меня тоже не смотрела, как она, Тей. Зачем сравнивать? Признаем, что нам было хорошо, но это в прошлом. Ради себя сделай это достойно. Что на тебя нашло…

— Обида… — орошает слезами мою футболку через расстегнутую куртку, дрожа всем телом. — Простая человеческая обида. Точнее, женская. Когда понимаешь, что любят не тебя, а другую…

— Я бы не бросался такими громкими словами…

— Ты, конечно, чертовски хорош, — немного успокоившись, севшим голосом проговаривает Тейминэ, — но не настолько циничен, как хочешь казаться. Уже нет. Признай правду. И в твоей стене появилась брешь. Может, так и мне станет легче тебя отпустить.

— Какую еще правду? — отстраняюсь, нахмурившись.

Вытирая щеки ладонями, девушка качает головой.

— Я думала, — неподдельно удивленный тон, — такое только в кино бывает, чтобы герои упорно отрицали свое состояние. А еще считала тебя самым умным мужчиной в моей жизни… — фыркает насмешливо. — Обыкновенную правду, Тор. Что любишь её.

Я лишь улыбнулся этому заявлению. Ну, хотя бы утихомирилась. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

— Я искренне желаю тебе счастья, Тея. Поставим на этом точку.

— Взаимно, — шмыгнув носом. — И не вздумай звать меня на свадьбу. Рискую затмить невесту своей красотой. А теперь проваливай. Мне еще реветь над каким-нибудь фильмом, заедая горе вредной едой.

Что с неё взять? Типичная девочка девочкой.

Теперь улыбаюсь ей по-доброму и даже нежно. Больше не смею прикасаться. Зачем дразнить её?

Ухожу из квартиры, окончательно ставшей для меня чужой.

Что-то внутри неприятно ноет, заставляя раздумывать над ситуацией. Будем честны, Тея никогда не любила. Как и она для меня, я был в ее глазах лишь трофеем, который — как оказалось — девушка тайно мечтала приватизировать, чтобы набрать побольше очков перед другими, ведь ранее ни у кого это не получилось — привести циника к алтарю. Ей всегда хотелось быть на публике, демонстрировать свое положение, выставлять напоказ отношения. Меня же это забавляло, препятствий я не видел. Но это быстро наскучило.

Да и все, кто был до нее… Что у нас с ними было? Каждая ощущала мой холод, поэтому не цеплялась за что-то совместное. Мы просто приятно проводили время. Слова любви? Разве в них был вложен какой-то смысл? Девушки говорили их слишком рано, слишком заученно, будто только и ждали момента, чтобы воспроизвести романтическую белиберду.

Но ни с одной из них я не чувствовал себя настолько значимым, как это было с Сатэ. Её действительно интересовал я. Моё нутро. И она ни разу не предложила совершить вылазку в город. Не намекнула на какой-нибудь подарок. Не попыталась изменить что-то во мне.

Любила. Верю.

Наверное, это меня и пугает. Я разве могу отплатить ей тем же? Она заслуживает обожания, каждодневных неиссякаемых признаний. А я так не умею. Неспособен. И хотел бы научиться, но что это даст? Где взять гарантию, что через неделю огонь между нами не погаснет? Зачем давать человеку надежду, когда знаешь себя слишком хорошо?

Я, вроде, желаю ей счастья. Поэтому и хочу отпустить окончательно. Но стоит подумать о том, что это счастье будет обретено с другим мужчиной, и я чувствую волну бешеного протеста.

Дикарь во мне вопит: затащи её в пещеру, привяжи и не выпускай. Таскай ей тушу мамонта, разжигай костер, пляши свои ритуальные танцы.

Не отпускай.

Но я так не могу. И именно по той причине, что желаю ей счастья. Я так отчаянно хочу, чтобы она реализовала себя как женщина… А рядом со мной разе так будет?

Беда в том, что умом я понимаю — заслуживает лучшего, а глупой мышце в груди плевать на какие-то логические цепочки. Оно хочет её себе. И невозможность такого действия приводит только к одному: я ненавижу Сатэ за то, насколько она желанна.

Желанна, но не моя.

Наверное, стоило бы сказать Тейминэ спасибо за эту провокацию — я стал анализировать ситуацию объективнее. Именно поэтому весь следующий день держался вполне достойно — ни одной лишней реплики или взгляда в её сторону. А ночью даже выспался.

Заключительный третий день семинара тоже прошел спокойно. Мы выдали сертификаты, пожимая каждому участнику руку. Сатэ я не стал трогать. Мне хорошо знакомы последствия наших прикосновений, зачем мучить обоих?

— Спасибо, — произнесла она тихо и в числе первых покинула аудиторию, даже не взглянув на меня.

Сильная девочка. Взяла направление и идет по нему.

Как бы ни хотелось, чтобы она кинулась мне на шею, все же горжусь её стойкостью. Сказала — сделала. А ведь ей больно через всё это проходить…

Но весь мой доброжелательный настрой испарился, когда спустя две минуты я случайно кинул взгляд в окно возле рабочего стола.

Ах, больно ей?..

И по этой причине надо принять какой-то драный веник из рук того самого Мовсеса прямо перед нашим зданием?

Какая великолепная картина: под светом фонарей двое встретились, как в романтическом кино… Истинный мужчина ждал её с цветами, чтобы поздравить с успешным прохождением курса…

А что сделал я? Разломил ручку, не замечая, как кровь из раны на внутренней стороне ладони, куда уткнулся острый кончик пластика, закапала под ноги.

И когда Сатэ села к нему в машину, еще долго стоял так, гипнотизируя опустевшее парковочное место.

И пытался договориться с очнувшимся зверем внутри…

Отпусти ее, дай быть счастливой…

Мог ли я предположить, что звонок следующим вечером перевернет мою жизнь, окончательно открыв глаза на ситуацию и на собственную непроходимую тупость?.. Нет.

— Да? — не совсем дружелюбно ввиду паршивого настроения рявкаю в трубку.

— Привет, Тор, — как-то странно замялся Арзуманян. — Ты дома?

— Привет. Ну, допустим.

— Один?

— С каких это пор тебя волнует личная жизнь бывшего куратора, ревнивица моя?

На том конце выдерживают паузу, видимо, мысленно посылая меня в далекие дали и абсолютно не разделяя «веселья», что проявилось в сарказме.

— Тор, Сатэ с тобой?

Дыхание спирает — настолько меня возмущает этот вопрос.

— С чего такие внезапные умозаключения? Нет, Роберт.

— Хорошо, — теперь в голосе приятеля слышится неприкрытая неприязнь и что-то ещё не очень обнадеживающее. — А как тебе такое умозаключение: Сатэ пропала?

— Поясни, — цежу сквозь зубы, очень надеясь, что это шутка, хотя мерзкие щупальца страха уже подкрадываются слишком близко.

— Номер заблокирован, её не было сегодня на работе, а сумку нашли валяющейся на асфальте у подъезда. Соседка сказала, что видела, как её увез высокий брюнет. Я до последнего надеялся, что это ты, Тор.

— Не я, — отвечаю с замиранием сердца…

Глава 31

«…что-то остаться могло живое. Ибо, когда расстаются двое, то, перед тем как открыть ворота, каждый берет у другого что-то в память о том, как их век был прожит: тело — незримость; душа, быть может…» И.Бродский из «Памяти Т.Б., 1968».

Это только Адонцу я могла сказать, что способна быть счастливой с Мовсесом, в реальности же — даже в глаза тому смотрела с трудом. И никак не получалось отстранить навязчивого ухажера… Я предполагала, что это будет сложно. Однако взывала к здравомыслию человека каждый раз, когда он пытался приблизиться.

В те мгновения последней ночи мне хотелось задеть Тора, обида от сокрушительного поражения душила горло. Что это, если не поражение?.. А проигрывать надо уметь, о чем я на тот момент забыла. По-хорошему, мне стоило отблагодарить за минуты блаженства, за редкие прекрасные встречи, за внимание, за то, что был честен. А я взяла и испортила все таким уходом. Могла же красиво, правда? Ведь это не его, а моя вина. Он-то меня как раз предупреждал… Но меня переклинило, раненому сердцу не объяснишь, что это несколько унизительно — пытаться сделать больно любимому человеку…

Спустя столько недель я не перестаю перекручивать в голове наш разговор, словно на повторе. Попеременно то сожалею о том, что взболтнула лишнего, то злюсь, что ещё много чего не досказала…

— Ничего не забыла? — помогаю закрыть чемодан, запыхавшись.

Лиля садится на него, пытаясь утрамбовать вещи, чтобы было легче тягаться с замком.

— Кажется, нет.

Заканчиваем и обе выпрямляемся, вздохнув.

— Если что-нибудь вспомню, попрошу свекровь отправить — благо, машины каждый день совершают рейсы.

— Я бы не стала говорить так уверенно, через пару дней уже декабрь, а зимой с Ларсом всегда проблемы. Самолетом отправлять твои пожитки слишком дорого… Так что, подруга, хорошо подумай. До вылета еще куча времени…

Рыжая хмурится, отчего на лбу проступают морщины. Затем в своей пофигистической манере машет рукой.

— А, да черт с ним. Забуду и забуду. В конце концов, зря я, что ли, соглашаюсь с мужем, покидая свой дом? Он же обещал мне лучшую жизнь, вот пусть и обеспечивает всеми недостающими и забытыми принадлежностями.

Улыбаюсь, с притворной укоризной качая головой.

Проходим в кухню, где удрученная хозяйка с особой любовью заваривает кофе, разливая его по красивым чашкам. Молчим все это время. Все случилось слишком быстро, никто так и не понял, как Лиля изменила свое решение никогда не уезжать на «Боже, что же я без него буду делать?»…

Положа руку на сердце, я всегда знала, что этим все и кончится. Она импульсивна, но мужа любит по-настоящему. Даже если бы тот уехал без неё, девушка кинулась бы следом на следующий же день. Да и детям без отца нельзя. Расстояние — сложная штука. Мне ли не знать?

Очередное расставание бередит душу. Вспоминаю всех, с кем за эти годы успела попрощаться, и непрошенные слезы застилают глаза. Но проявлять слабость в такую минуту просто непозволительно. Мало ли, мнительная рыжая голова решит передумать. Я ведь поддержала её стремление не делить семью.

Телефон вибрирует весьма кстати. Меня пробирает злость от имени звонящего абонента, и это отрезвляет, отгоняя пессимистический настрой.

— Опять он? — морщится Лиля. — Слушай, я его боюсь. Ты же понимаешь, что у него не все дома? Вспомни только прошлый четверг! Боюсь предположить, что было бы, если бы не вмешавшаяся охрана!

Да уж… Мовсес никак не хочет понять, что у него нет шансов. Терроризирует, ожидая меня после работы у здания. И инцидент, который вспомнила подруга, был далеко не первым, просто самым ярким. Он попытался затащить меня в свой автомобиль, но я так брыкалась, что работники службы безопасности отреагировали молниеносно — оттащили его, затем проводили до такси. А потом настойчивый ухажер каким-то образом узнал о семинаре, выведал адрес, и появился с цветами… Не понимаю, откуда у него эта информация?..

— Не переживай. Я к Новому году возьму отпуск и уеду, может, это его охладит.

— Кто тебя отпустит? В отделе осталось два человека, Сат. Не тешь себя такими надеждами. Надо его отвадить, я волнуюсь, как бы этот псих не завершил свое темное дело — украдет, и пиши пропало. Может, тебе пожить временно у родственников? Или пусть двоюродный брат временно поживет у тебя, привозит и увозит?

— Как ты это представляешь, Лиль? — цокаю. — Ничего такого не будет, до этого не дойдет. Мовсес пока еще уязвлен. Надеюсь, скоро это пройдет, и он сам отстанет. Не способен этот человек мне навредить.

Она скептически приподнимает бровь, внимательно глядя мне в лицо.

— Сат, ты такая наивная. Мужчина, бредивший тобой столько лет, да еще и после войны… Серьезно рассчитываешь, что все закончится так хорошо?

— Всё, Лиль! — отрезаю резким тоном. — Тема закрыта. Ты утром уезжаешь. Давай о приятном? Кто знает, когда мы увидимся в следующий раз?..

Благо, со мной спорить не стали. Вдоволь наговорившись и все же всплакнув напоследок, мы попрощались в первом часу ночи, и я отправилась домой на такси.

Всю ночь не сомкнула глаз, переживая за неё. Лиля запретила провожать её в аэропорту, да я и не настаивала — сама не люблю эти моменты.

Я была рада, что она уступила упрямому мужу и захотела поддержать его за пределами родины. Но мне было жаль отпускать такого светлого человека. Я привязалась к ней, словно к младшей сестре. Пусть между нами и были разногласия, но мы всегда могли загладить их.

Да, моя жизнь своими периодами ассоциируется у меня с разными людьми, ставшими очень близкими. Каждый привнес свою лепту в мое становление. И сейчас я прихожу к выводу, что нельзя смотреть на события слишком категорично, деля их на черное и белое. Надо будет позвонить Гаюше, узнать, как у неё дела. Да и Мари я давно не писала…

Трель будильника оповещает о том, что пора вставать. Чувствую себя разбитой, энергия на критической отметке. У меня явные признаки астении, надо что-то с этим делать.

Завариваю большую чашку кофе и сажусь на диванчик в кухне, подмяв под себя ноги. Наслаждаюсь, не подозревая, что в ближайшем будущем эта роскошь мне будет сначала недоступна, а затем и неинтересна…

Когда на улице замечаю знакомую фигуру, стон отчаяния непроизвольно вырывается из нутра, и я закатываю глаза. Сама направляюсь к Мовсесу и начинаю разговор:

— Прошу тебя, услышь меня. У нас с тобой ничего не будет. Я никогда не давала тебе несбыточных надежд, правда? Правда. Неоднократно говорила, что способна только на дружбу. Да и то — вызывает сомнение, сможешь ли ты поддерживать приятельские отношения? Скажи, что мне сделать, чтобы прекратить эти бессмысленные преследования?

— А что мне сделать, чтобы ты наконец-то взглянула на меня другими глазами? — как-то слишком спокойно спрашивает мужчина, скрестив руки и упираясь спиной в дверь машины.

Вздыхаю с особой тяжестью.

— Ничего. Ничего, Мовсес! Если бы этому суждено было бы случиться, случилось бы давно… Прости, но ты мне как мужчина действительно не импонируешь. Я не хочу тебя обманывать. Да, я очень сильно страдала, обвиняла себя в твоей смерти, корила за что-то мифическое, но это исключительно из простых человеческих побуждений. Как и остальным, я тебе благодарна за то, что ты добровольно ушел на фронт, защищая родину, но это — братская любовь. Ты и сам все это понимаешь!

— Это из-за него?

Простой вопрос вгоняет меня в ступор. Я осознаю, что он не хочет принять информацию. Легче обвинить кого угодно. Но не признать свое окончательное поражение.

— Прощай, Мовсес. Я желаю тебе счастья…

Каким-то странным образом его рука внезапно взметается ввысь, а в следующую секунду я ощущаю острое жжение в шее. С опозданием и величайшим изумлением понимаю, что мне только что вкололи какой-то препарат.

Таращусь на него без единой попытки заговорить или вырваться. Я в шоке. Да, вещество еще не подействовало, но его поступок и так меня парализовал…

Впервые по-настоящему соглашаюсь с тем, что мне страшно. От этого звериного блеска в мужском взгляде, от кричащей опасности, что сулит его неадекватная ухмылка, от нездорового триумфа в поведении…

— Ты болен, — выдыхаю, ощущая, как постепенно немеет язык. — Болен, понимаешь?..

Я бы упала из-за внезапно ослабших ног, если бы Мовсес вовремя не подхватил меня. А затем безвольное тело было устроено на заднем сидении. Ужасно клонило в сон, но я успела почувствовать, как из кармана куртки вытаскивают мой телефон.

Он забрал его и выключил. Прекрасно осведомленный, что можно отследить сигнал.

Я не успела содрогнуться от последней мысли о том, что всё это тщательно спланировано, потому что меня окутала тьма.

Глава 32

«Когда вы достигнете конца вашей жизни, единственное, что будет иметь какое-то значение — это та любовь, которую вы отдали и получили». Адам Джексон

Агония не прекращалась. Каждая клетка тела была наполнена огнем. Что-то изнутри пожирало меня своей адской сметающей мощью. Разве может быть что-то выше боли? Может. И это что-то выжигало, не оставляло ничего светлого.

Все смешалось — день, ночь, жизнь, смерть. Я не была уверена, жива ли? Казалось, вокруг Геенна огненная. Хотя, я и этого не соображала — разве вокруг было пространство? Какой-то чересчур тесный черный пузырь, из которого невозможно выбраться.

Я брыкалась, извивалась, кричала и звала на помощь. И всё это беззвучно и бездвижно.

Руки. Меня касались чужие руки. Ненавистные, большие, грубые. Они были везде. Причиняли страдания, топили в муках, хозяйничали…

Я молила, чтобы их не стало. Чтобы собственное тело осталось моим храмом. Чтобы его не оскверняли.

Меня окунали в раскаленную лаву, втыкали в конечности болезненные иглы, сдирали кожу живьем…

В итоге, наверное, я растворилась в этой нечеловеческой боли, внутри все неустанно жгло. Нещадно.

Мне казалось, иногда я вижу просветы где-то далеко за горизонтом сознания, хотелось потянуться к ним, ухватиться и не отпускать… Но они ускользали. Едва появившись, подразнив лишь несколько мгновений, исчезали со звонким смехом.

Догони… Догони… Догони…

Боже, за что ты так со мной?..

Уныние ведь один из смертных грехов. И я погрязла в нем. Моя душа изнеможенна. Мой ум покинул меня. Я утонула в отчаянии.

Это же смерть?..

А я столько хотела успеть…

Я не целовала пухлых щек своих детей…

Не станцевала в ночной тьме с любимым человеком…

Не совершила ни одного паломничества…

Не сказала родным, как они мне дороги…

Не стала женой…

Не стала любимой…

Я не стала любимой…

Я так и не стала ею для него…

Интересно, а мы с ним удивимся? Или его не приписывают к грешникам?

Может, он покаялся вовремя?

Покаяние…

Почему мне не хочется каяться? Я ни о чем не жалею, Господи.

Прости, что подвела тебя. Раз я здесь, я действительно провинилась.

Прости.

Я пыталась жить по совести. Это же не черновик. Я же не могу стереть и начать заново… Да и не хочу. Сделаю всё так же, поверь.

Благодарю…за всё, что было.

Я была счастлива…

* * *

Не могу разлепить веки, мое тело — одна сплошная пережеванная масса. Но сейчас я хотя бы ощущаю пульсацию. Болезненную, липкую, тягучую…

Значит, я жива?

Или это очередной обман, злая шутка?

Пробую пошевелить пальцами, но понимаю, что мышцы атрофировались.

И тьма. Тьма. Тьма! Сплошная тьма!

Страх поглощает остатки надежды на лучшее.

Если я и жива, со мной однозначно что-то не так…

Почему я ничего не вижу и не чувствую, кроме этой самой ноющей пульсации?..

Задыхаюсь, спазмы сжимают горло, будто кто-то пытается покончить со мной…

И я опять отдаюсь мраку…

Снова его руки на моей коже… Он овладевает телом, ломает сопротивление, уничтожает волю… Убивает всё живое во мне. Я не хочу этих прикосновений. Они не заменят тех, к которым я успела привыкнуть…

Почему этот изверг не расправляется со мной? Неужели не удовлетворил свою похоть?..

Опять шершавые пальцы проходятся по шее, спускаются к ключицам, гладят грудь, живот… После них остаются мокрые следы, из-за которых мне холодно.

Неимоверно холодно и гадко.

Ненавижу…

Как ты мог такое допустить, Господи?.. Я молилась о его душе, когда думала, что он умер. А ты воскресил Мовсеса и отправил меня мучить?.. Почему?!

Хотела ли я в эту секунду его смерти?..

Нет. Только своей.

Несмотря на то, что он со мной делал, и даже будучи в прострации, я отдавала отчет в том, что этот человек психически неуравновешен. Я помнила его другим — милым, учтивым, иногда даже робким. И у кого в плену нахожусь сейчас? Зверь, позабывший обо всем человеческом… Но и это не только его вина. У каждого из нас абсолютно разные начальные данные, которые проявляются в той или иной стрессовой ситуации…

Вот и 2020-ый год был для всех проверкой. Война прошлась по каждому, но все были задеты по-своему. Так вот, Мовсес больше не Мовсес. Он не выдержал. Внешние факторы сотворили из него то, чем мужчина стал… Многие смогли прийти в себя, продолжить размеренную жизнь, вернуться к работе, своим семьям. А кто-то с треском сломался, не смог найти противоядия тому яду, что внедрили в него ужасы боевых действий…

Мне так жаль…

* * *

Боже, пусть он уберет эти мокрые руки… Опять они везде… Не дают уйти в полное забвение, к которому я так стремлюсь. Стоит моему сознанию поддаться зову забытья, мой мучитель тут же стальными тисками возвращает меня к действительности, где я горю. Это пламя испепеляет нутро, я больше не могу.

Ненавистные прикосновения. Чувствую их даже через мрак. Ненасытное чудовище продолжает осквернять… На моем теле не осталось ни одного участка, где не побывали бы его пальцы…

И в какой-то момент четко осознаю, как он гладит строчку в районе солнечного сплетения… Моя татуировка!

— Не трогай… — с громадным трудом безбожно севшим голосом хриплю куда-то в пустоту, не понимая, где стоит сам Мовсес. — Только не ее!

Это мое!

Хочу кричать, но у меня нет сил даже на то, чтобы раскрыть глаза.

Это мои сокровенные чувства! Моя история, мой маленький мир! Не смей проникать в него, не смей!

— Нет… — еле слышно выдыхаю перед тем, как вновь провалиться в беспробудную тьму…

Глава 33

«Глаза твои, стеклянно-блестящие, Темнее темных, изящней изящных. В них неба и солнца пленительный свет. В них тысячи радостей, В них тысячи бед. В них мысли и горести, Вопрос и ответ. В них сказки и повести, Меня только нет». Камелия Черная

Резко распахиваю веки, понимая, что близка к удушью от боли в горле. Раскрываю рот, хватая воздух. И закашливаюсь, чувствуя, как от потуг выступили слезы. Это, скорее, рефлекс — пытаться выжить. Сознательно я бы не стала спасать себя. Мне действительно легче было умереть.

Руки дрожали, когда я пыталась отвести грязные спутанные волосы от потного лица. Тело неимоверно горело, и этот жар не переставал меня терзать.

— Сат?.. — вдруг слышу голос Мовсеса сбоку. — Проснулась…

К несчастью, да.

Отвечать не спешу. Вместо этого, скрипя зубами от увеличивающейся ломки, через полуоткрытые глаза пытаюсь оглядеться. Меня хватает только на поворот влево, где стоит взволнованный похититель. А потом я рушусь на постель, завыв от дичайшего спазма брюшной полости, даже толком не понимая, что именно из органов этой области вышло из строя. В попытке как-то успокоиться, комкаю несвежие простыни, сворачиваясь в позу эмбриона.

— Мне плохо, — выдыхаю на износе, думая, что сейчас разорвусь на части.

Тишина и мрак снова давят своей тяжестью, веки смежит, и я даю волю внутренним демонам… Кричу… Всего несколько секунд, но во всю мощь, на которую меня хватает. А потом голос пропадает.

Я знаю, со мной явно что-то не так…

Мысли путаются. Вопросы жалят воспаленное сознание, и мне кажется, я схожу с ума…

— Сейчас станет легче… — матрас прогибается под тяжестью мужчины. — Потерпи…

Открываю рот, чтобы спросить, что он мне вводит, но ни единого звука. Окончательно охрипла. Мовсес фиксирует меня за плечи и обезволенную помещает на подушки.

Мне безбожно жарко, но боль медленно отступает. Делаю над собой усилие и снова немного раскрываю глаза, через тонкую черту пытаясь разглядеть своего мучителя.

— Почему… — сглатываю, борясь за каждую произнесенную букву, — ты просто не убьешь меня?..

— А еще меня называешь больным, — скалится как-то нездорово. — Думаешь, убивать так легко?

Вздыхаю, понимая, что остатки сил, которыми пыталась храбриться, изменяют мне, и веки вновь смежит.

— Ты ничего не знаешь о смерти, Сатэ.

Слышу, как чиркает зажигалкой, прикуривая. А затем удаляется — понимаю по приглушенным шагам.

Какая забота! Не хочет травить дымом?..

— Ты ничего не знаешь о смерти, — повторяет тихо, — а я с ней говорил. Шел бок о бок, не смея даже надеяться на то, что меня не зацепит шальной пулей в ночи, если смогу выжить после атак БПЛА и другой военной техники…

В теле появляется какая-то неестественная легкость, боль исчезает, но ее заменяет стойкое ощущение нереальности, будто я во сне. Стараюсь сосредоточиться на том, что говорит Мовсес. Хотя, разве это имеет какое-то значение в моей ситуации?..

— Однажды в кромешной тьме, когда мы охраняли территорию, я словил прицел в собственный лоб… Для вас это красный лазерный луч. Говорят, в такой момент жизнь проносится перед глазами. А я, Сатэ, был так спокоен, готовый распрощаться с этим миром. Знаешь, почему? Твой образ появился, стоило только прикрыть веки. И мне даже не надо было молиться. Ты была моей молитвой. Я знал, что ты просишь обо мне. Пусть и не любишь, но шепчешь мое имя, прося Господа оставить в живых…

Это правда. Но я молилась обо всех. Молилась о прекращении кровопролития, не понимая сумасшествий этого мира, не принимая факт наличия масштабного уничтожения с помощью боевых действий в цивилизованном обществе — и не только на своей родине.

Но его слова все равно слишком мучительно слышать…

— Уже зная, что в следующую секунду буду убит, я лишь подумал о своем слабоволии. Надо было быть настойчивее и брать тебя напором в свое время. А я заладил какое-то дурацкое уважение девичьего решения. Когда это мужчина предоставлял женщине права выбора?.. Сатэ, я готов был умереть, и единственное, о чем жалел, — что не сделал тебя своей. Даже о матери не вспомнил! — его внезапный жуткий смех отозвался сжатием моей диафрагмы, и если бы у меня были силы, я закрыла бы уши. — О родной матери. Не вспомнил. Совсем. Только ты! Ты! Черт возьми, я назвал бы тебя околдовавшей меня ведьмой, но в том-то и дело, что нет! Я таких чистых глаз и такого невинного взгляда никогда не видел… Скольких девушек через себя пропустил — каждая, пусть и неумело, но пыталась хотя бы немного флиртовать. А про таких, как ты, говорят «топор». Сказала — отрезала. Никакой жеманности.

Внезапно все стихает, и эта образовавшаяся тишина вызывает во мне гнетущую тревогу. И не зря… Он снова поблизости.

— Солнечная Сатэ… — его пальцы гладят меня по виску, и я содрогаюсь. — Перед лицом смерти я мысленно произнес твое имя, прощаясь навсегда. И стал палить из автомата в разные стороны, решив, раз сам умру, то заберу с собой и парочку чужих жизней…

Мовсес сел рядом, теперь взяв в ладони мои щеки, поворачивая к себе, словно безвольную куклу. Так хотелось спать, меня уносило куда-то вдаль, но мозг никак не хотел отключаться окончательно, поэтому я была вынуждена выслушивать его рассказы…

— Убить тебя? Глупая. Я же выжил только ради тебя. Вышел из комы только ради тебя. Все теперь ради тебя…

Если бы могла, обязательно усмехнулась бы…

Изнасиловал тоже ради меня?..

— Смерть очень интересная штука, моя красивая, — его дикий шепот щекочет кожу прямо у моего уха, — я, вроде, ее переиграл, но она все время смеется мне в спину, будто напоминая, что это лишь ее прихоть, — замолкает на несколько мгновений. — Тебе страшно? Почему ты дрожишь? Или замерзла?

Меня заботливо укрывают еще одним одеялом.

Но это не помогает.

Агония усиливается, тело ломит, будто прямо сейчас кто-то десятки раз проезжается по моим костям. Горю в адском пламени, снова перехватывает горло…

— Твоя ошибка, Сатэ, твоя единственная ошибка заключается в том, что ты выбрала не того человека. Но ничего, мы это исправим. Меня же не было рядом, вот поэтому это и случилось. Я прощаю тебя.

Его губы касаются моего лба. Пусть и слабо, но я чувствую их прикосновение, от которого тошнота вихрем поднимается вверх. Я в последнюю секунду успеваю перекатиться на бок — непонятно, откуда возникли силы, — чтобы меня вывернуло наизнанку на коврик у кровати. Внутренности от жуткой боли скрутило узлом, я стала задыхаться от нехватки воздуха. Глаза так и не открывались, лишь слезясь и горя еще больше.

И я была уверена, что теперь точно умираю.

И эта мысль приносила неимоверное облегчение…

* * *

Странно, правда? Я ведь так любила жизнь, так хотела оставить после себя хотя бы крошечный след в виде собственных детей. Преодолевала все препятствия, всегда придерживалась теории «стакан наполовину полон». А сейчас проклинала свой организм за то, что он борется.

Просто перестань функционировать. Я сдалась, я не хочу жить с этим клеймом. Не хочу выжить, чтобы потом в кошмарах видеть, как меня насилуют вновь и вновь.

Значит, я слаба. Прими мою волю, Боже. Просто забери душу. Подальше от этого хаоса, ростков ненависти, жалости и вселенского сожаления о таком никчемном конце. Мне некого обвинять, кроме себя. Слишком верила в порядочность, слишком легкомысленно отнеслась к предупреждениям… Не послушала совета быть бдительнее. Думала, да что мне сделает Мовсес?

Только никто из нас ни от чего никогда не будет застрахован.

Ломота будто пробралась до извилин самого мозга. Меня потряхивало от напряжения во всем теле. Я не понимала, сколько времени лежу на этой неопрятной постели, пропитанной моим собственным потом, и не знала, когда вставала последний раз. Сознание упрямо отказывалось слушаться — и не прояснялось, и не отключалось окончательно.

Просто до жгучих слез надоело это состояние овоща. Бессилие, боль, адские муки, душевные терзания.

Я приказала себе открыть глаза, что получалось с большим трудом. Если обычно это может занять лишь долю секунды, то сейчас мне потребовалось не меньше минуты. Распахнуть взор широко не смогла, но веки приоткрыла.

В комнате царила атмосфера угнетающей тишины и мрачного покоя. Мовсеса не было, и это я, скорее, почувствовала, а не видела.

Так нельзя, это не может продолжаться вечно. Ему надо лечиться. Если не мою, так хотя бы его душу можно попытаться спасти. Ведь какова гарантия, что завтра он не поступит так с другими девушками? Войдет во вкус и не остановится…

Очень медленно опираюсь на локти, стискивая зубы от того, как простреливает везде, а голову будто пронзают невидимые шпажки, деля ее на миллионы кусочков. Все равно заставляю себя встать, опираясь на все, что попадается под руки. Зрение не восстанавливается полностью, поэтому, я почти не различаю предметов перед собой, бредя на ощупь.

Кое-как добираюсь до двери, открываю ее и ступаю в коридор, ожидая, что мой похититель обнаружит эту инициативу и тут же накажет за нее. Но и здесь меня встречает полнейшая тишина.

Улавливаю какое-то движение рядом, и поворачиваюсь так быстро, как могу… И застываю на месте, уставившись в собственное отражение в огромном зеркале. На меня смотрит…ничто. Невзрачное потерянное существо в чужой короткой сорочке, которая просвечивает, являя миру голое тело. Черные круги под воспаленными глазами, изнеможенное лицо, какие-то морщины… Прищурившись, чтобы сделать фокус немного четче, склоняю голову набок и рассматриваю почти прозрачную кожу. На ней синяки, следы уколов, красные отметины…

Я противна себе.

Но не могу оторваться от созерцания бледного чудовища со спутанными волосами.

Неужели, правда, это я?..

Делаю шаг назад. Потом еще. Словно испугавшись, хочу убежать от незнакомки в отражении… Выставляю руки вперед, будто отгоняя ту, желая, чтобы она исчезла…

Не понимаю, что происходит, но в какой-то момент чувствую, как лечу вниз… Лестница длинная и широкая. Скатываюсь кубарем, слыша хруст позвонков и костей. Даже не пытаюсь противиться этому, надеясь, что сломаю шею — и дело с концом… Перекрученная, распластываюсь на последних ступенях и хриплю, выдыхая.

И, действительно, меня пронзает нечеловеческая боль, от которой и это скудное дыхание перехватывает. Перед глазами тут же темнеет, а в ушах стоит какой-то звон.

А потом, наконец, все исчезает.

Глава 34

«Часто мы разрушаем то, что любим, а после, еще сильнее любим то, что уничтожили». Хайнц Кёрбер

Распахиваю глаза. Какая-то мысль на подсознательном уровне заставила меня ожить. Причем, вернуться к жизни мгновенно. У меня нет амнезии или состояния сонливости. Удивительная для моего положения ясность.

Я понимаю, что нахожусь в больничной палате, холодные приглушенные тона стен не раздражают, как должны были бы. Сквозь жалюзи замечаю легкие просветы, через которые лучики солнца отражаются на чистом полу.

Не могу пошевелить шеей и некоторыми конечностями, и это приводит к логичной мысли, что половина моего туловища нефункциональна. Перед собой вижу подвешенную правую ногу в гипсе, тяжесть в левой руке дает понять, что и та сломана за компанию.

Странно, но я не чувствую боли. Совсем.

Пытаюсь пошевелить остальными частями, и внезапно ощущаю тепло под боком. Правая ладонь заключена в чьи-то тиски.

Сердце пропускает удар, когда, приведя пальцы в легкое движение, продвигаюсь выше и нащупываю шевелюру… Тора… Замираю, не понимая, что именно чувствую в данную секунду.

— Сат?

Все же разбудила его. Сонный и небритый, изрядно помятый, лохматый и слишком уставший Адонц приподнимается, заглядывая мне в глаза.

— Ты очнулась… — будто не верит. — Очнулась, душа моя…

Протягивает руку и касается щеки. Взгляд полон радости, облегчения и чего-то еще нового… Жалости?..

Молчу, стиснув зубы, и рассматриваю родное лицо. Мне казалось, я его больше никогда не увижу…

И мне так больно, Боже. Так больно…

— Уходи… — шевелю пересохшими губами.

Мужчина на мгновение застывает, словно не доверяя собственным ушам.

— Не понял?..

— Уходи, — повторяю с готовностью.

— Нет.

Челюсть жестко сжимается, желваки ходят ходуном. Глаза вмиг холодеют, но полны решимости.

— Больше никуда не уйду. И тебе не позволю.

Жаль, что я слышу эти слова только сейчас. Они бы грели душу, но тогда, когда я в них нуждалась. В данную минуту я ощущаю только безразличие.

— Уходите, господин Адонц. Забудьте, что мы знакомы. Я не хочу видеть Вас. Совсем. Правда.

Нахмурившись, отшатывается.

Растерянность на его лице добивает остатки какой-либо выдержки. Мне невыносимо делать это, но иначе не получается.

— Уходи, пожалуйста. Ты усугубляешь мое положение своим присутствием.

Несколько долгих минут, в течение которых он будто пытается переубедить меня своим взглядом, полным надежд и обещаний, я сжимаю ладонь рабочей руки в кулак, чтобы не закричать в голос.

Мысль о том, что Адонц видит меня в таком состоянии, убивает. Не хочу его этой жалости и сожалений. Не хочу, чтобы он думал, будто я обвиняю его.

— Просто уходи, — шепчу из последних сил и прикрываю веки.

Опять выдержка меня подводит, и тьма окутывает сознание…

В следующий раз пробуждение застает тяжелую голову утром. Я понимаю это по слишком ярким лучам, которые светятся по-особенному.

А внутри меня… Там пустота.

— Я сказала твоей матери, что надобности приезжать нет, мы за тобой присмотрим.

В палату бесшумно входит пожилая женщина, и мне на миг кажется, что это лишь галлюцинации. Но нет. Она берет стул и садится так, чтоб я, не имеющая возможности крутить шеей, отчетливо видела ее перед собой. Окидываю гостью безразличным взглядом.

— Я знаю, что с тобой прелюдии ни к чему, да и возраст, когда надо сюсюкаться, прошел давно. Так что, сразу к делу. У тебя не будет возможности самостоятельно ухаживать за собой или оплачивать сиделку. Родственников ты тоже стеснять не станешь. Хотя меня особо и не интересуют все эти факторы. Жить будешь у нас до полного восстановления.

Если бы могла, рассмеялась бы.

— И не стоит на меня так смотреть, детка, — качает головой, надменно прищурившись. — Или ты выбираешь самый жестокий вариант, Сатэ? Хочешь, чтобы я позвонила твоей матери и рассказала, как на самом деле ты оказалась в больнице? Да? Чтобы она прилетела первым рейсом, если до этого не получит разрыв сердца?

В эту секунду внезапно понимаю, что за мысль заставила меня резко прийти в себя — родители. Сложно представить их состояние… Я так трусливо и отчаянно хотела смерти… И ни разу не подумала о том, каково им будет…

— Знаешь, что им сказали?

Выдерживает театральную паузу, нагнетая обстановку. Какая все же прожженная бабка! Как умело давит на болевые точки, чтобы добиться своего…

— Им сказали, Сатэ, что ты неудачно упала… И разбила телефон. Глупо, конечно. Ты себе представить не можешь, каких усилий и сколько красноречия мне потребовалось, чтобы убедить твоих отца и мать не впадать в панику. Последний раз лапшу на уши в таком количестве я вешала твоему деду, когда уверяла его, что готова выбросить диплом и стать домохозяйкой после свадьбы. Посчитай, как давно это было.

— Я готова прослезиться, — хриплю, не соображая, зачем мне этот исторический экскурс. — Какие жертвы…

Она встает и довольно бодро подходит к столику, на котором присутствует вода в бутылке и чистые бумажные стаканчики. Наливает в один из них вожделенную жидкость и подносит мне.

К черту гордость, разве она у меня осталась?

Выпиваю всё до дна с нечеловеческой жаждой. После чего следует вторая порция.

— Пока достаточно.

С досадой прикрываю веки и пытаюсь отдышаться после интенсивного поглощения влаги. Будто вечность не пила… И стало чуть легче — чего греха таить.

— У тебя обезвоживание организма, — вновь садится на свое место. — Сломаны рука, нога, а еще ушиблена шея. Последнее в твоем случае — самое безобидное по заверениям здешних специалистов. Воротник Шанца можно будет снять уже через несколько дней или неделю. А вот кости, к сожалению, во время падения были сломаны в нескольких местах и будут срастаться не меньше двух месяцев.

Распахиваю глаза и впиваюсь в неё требовательным взглядом:

— Чего Вы добиваетесь своим монологом?

— Я ничего не добиваюсь. Всего лишь хочу, чтобы ты признала рациональность моего предложения пожить с нами. Я обеспечу тебя всем необходимым.

— Зачем? Почему вдруг?

— Ничего не вдруг. Пусть твоя мать будет спокойна на расстоянии. Она не девчонка, у нее хватает проблем со здоровьем, не стоит ее вводить в курс дела…

На секунду…на одну чертову секунду я представила, что станет с родными, если они узнают всю правду… Я бы умерла от горя. Пожалуй, эта женщина права, и ей стоит отдать должное — не каждый на ходу придумает такое. Хорошо, что семью убедили в обычном падении. Как бы я сейчас смотрела им в глаза? Как смогла бы перенести слезы и стенания? Жалость? Злость? Ненависть к Мовсесу? Откуда взяла бы силы переварить этот калейдоскоп эмоций, когда сама еще не до конца понимаю, что делать и как жить дальше?..

— Где Мовсес? — перескакиваю на другую тему.

Тонкие брови взлетают вверх, Элеонора Эдуардовна внимательно смотрит на меня и начинает медленно покачивать головой.

— Не надо тебе о нем думать. Он там, где ему положено находиться.

— Он… — шепчу, снова испытывая жажду. — Он болен. Ему нельзя в тюрьму.

— Никто и не говорил о тюрьме, — совершенно спокойный, даже безразличный ответ.

— Его поместили в лечебницу?..

— Сатэ, пусть это тебя пока не беспокоит. Надо восстанавливать организм. Всё…всё могло быть… — осекается вдруг. — Могло быть хуже. Хвала Создателю, обошлось. Мы тебя поднимем, и ты вернешься к привычной жизни. Тебе надо поесть и пройти осмотр. Я сейчас вернусь.

Могло быть хуже?.. Что это в её понимании? Убийство с расчленением?..

Впрочем, мне не дают углубиться в эту тему. Не проходит и минуты, она возвращается в сопровождении врача. Я почти не слушаю его, когда проводит осмотр и дает какие-то прогнозы. Даже не понимаю, что за специалист передо мной.

Я не могу включиться в эту жизнь по полной.

Ощущение прострации не покидает, всё вокруг абстрактно, и я кажусь себе не совсем адекватной. Почему у меня нет слез и истерик?.. Почему я не хочу выплеснуть эмоции? Почему после пробуждения я не могу обсудить произошедшее?

Изнываю от желания отогнать всех прочь и забиться в панцирь, чтобы никому не удавалось достать меня. Несмотря на внешнее спокойствие, я знаю, что внутри зреет буря. И в момент, когда всё выплеснется…переживу ли?..

* * *

— Может, всё же принести что-нибудь почитать?

— Нет.

— Хотите, выведу Вас на прогулку?

— Нет.

— Может, посмотрите что-то интересное?

— Если на сегодня план по стандартным вопросам выполнен, можно мне остаться одной?

— Вы же знаете, что я обязана находиться рядом. В противном случае меня ждет увольнение. Как и предыдущую работницу.

Да, неприятно. Совесть — единственное, что получается задеть во мне сейчас. Я не хотела быть причиной потери человеком своего заработка. Более того, пыталась облегчить трудовые будни сиделки, попросив покинуть помещение на пару часов. Кто ж знал, что в результате неуклюжего движения, когда я пыталась подсесть ближе к окну, меня ждало фееричное падение, после которого я так и не смогла подняться самостоятельно? И что эту картину застанет Её Величество Элеонора Эдуардовна?

Мадам не терпит некомпетентности. Последствия незамедлительны.

— Хочу тишину. Просто тишину.

Подкатываю на инвалидном кресле к тому самому злополучному окну. Учитывая, что половина моего тела — пусть и в шахматном порядке — не функционирует, меня обеспечили этим чудо-агрегатом.

— Сатэ, но так нельзя, Вы все время молчите…

— Пытаюсь служить примером окружающим. Но что-то не выходит.

Мое колкое замечание, думаю, задевает молодую женщину, она больше не предпринимает попыток разговорить меня.

Прекрасно.

С места, которое я облюбовала, видно лес. Голый, мрачный, неуютный. Декабрь, все же. Дебри его…манили меня. Смотрела туда и на какое-то время обретала спокойствие.

Если представить, что мое нутро — комната, будет легче сделать сопоставительный анализ. Раньше она была заполнена людьми, родными лицами, о которых я пеклась, думала, переживала, а также многочисленными событиями. Там всегда было шумно и весело, горел яркий свет, пахло вкусно и по-домашнему. Царила любовь и теплота. Сейчас…свет выключили, люди разбрелись, стоит колючее безмолвие. Моя личная комната пыток.

Тотальное безразличие ко всему вокруг. Ни одной живой эмоции. Я ни разу не плакала. Ни разу. Ни одной слезинки. У меня не получается даже злиться или сетовать на судьбу.

Все, что я могу — раз в день общаться с семьей по видеосвязи, чтобы уверить их в своем стабильном состоянии. Даже не знала о наличии актерских талантов, благодаря которым могу улыбаться так фальшиво.

— К тебе пришел Торгом, — голос хозяйки дома рассекает пространство подобно грому. — Я попрошу принести вам чай.

Она тут же удаляется, не удостоившись никакой реакции и привычно лицезря мою спину у окна. Сиделка выходит следом.

И через минуту, видимо, покончив с формальным приветствием и обменом любезностями, входит Адонц.

Присаживается в кресло у стены. Пристально изучает мой профиль. Выжидает. Терпит фиаско. И сокрушенно произносит:

— День семнадцатый.

Глава 35

«Я ставил вопросительный знак и философствовал там, где другие просто любят. И вот в результате ничего мне эта философия не дала, а только выпотрошила сердце». Генрик Сенкевич «Без догмата»

— День тридцать первый.

Привычная тишина сегодня бьет по нервам как-то по-особенному. Может, потому что после уличной суеты в канун Нового года я вхожу в это бесцветное в эмоциональном плане помещение?

— Напоминаю, Сатэ, что в молчанку ты меня не переиграешь.

Активирую экран планшета в руках и задаю риторический вопрос:

— Почитаем об очередной жертве похищения, чтобы ты уверилась, насколько беспочвенны твои безмолвные страдания?

Ни один, черт возьми, ни один мускул на ее бледном лице не дрогнул за все это время. Если бы не взмахи ресниц, когда она моргает, Сатэ можно было бы принять за статую.

Чувствую очередной прилив злости на эту упрямую дурочку, так упорно отказывающуюся жить. Собственное бессилие и немощность заставляют скрежетать зубами, и вопреки произнесенным словам, я все же почти готов впасть в отчаяние…

— «Десятого июня 1991 года 11-летнюю Джейси Ли Дугард похитили в Саут-Лейк-Тахо, штат Калифорния, во время того, как она шла от дома до остановки школьного автобуса. Несмотря на обширные поиски пропавшей девочки, ей удалось получить свободу лишь восемнадцать лет спустя».

Делаю паузу и отрываюсь от чтения, чтобы уловить хоть какое-то изменение в выражении лица Сатэ.

Тщетно.

— Восемнадцать лет спустя. Разницу чувствуешь? Не четыре дня, как в твоем случае. Восемнадцать лет спустя. Согласен, сравнивать не совсем правильно. Но все могло быть хуже. Ты же понимаешь? Господи! — на миг теряю выдержку, забыв о тактичности. — Сатэ, все могло быть хуже! Очнись же, наконец, и давай будем бороться с этим вместе!

Вздыхаю, поняв, что ничего не изменилось, и ей плевать на мои просьбы.

— «Прогресс в этом случае похищения произошёл только тогда, когда в августе 2009 года, осужденный сексуальный маньяк по имени Филлип Крейг Гарридо посетил кампус Калифорнийского университета в Беркли в сопровождении двух девушек, в одной из которых позже узнали Дугард. Их странное поведение привлекло нежелательное внимание, что привело к тому, что Гарридо и его жену Нэнси арестовали за похищение человека и по другим статьям. В конечном счете, пара преступников признала себя виновными в похищении Дугард и сексуальном насилии над ней, Филипп получил срок в 431 год, а его жена получила сравнительно мягкое наказание в 36 лет тюремного заключения. Дугард позже написала книгу «Украденная жизнь: Мемуар», о том, что ей пришлось перенести…».