Первозданная

Да, абсолютное.

Как говорили греки, в красоте скрыт ужас. Примерно с таким ощущением и окидываю каждый миллиметр белых как кипень изгибов девушки. В ней нет натренированных и переработанных зон, но нет и грамма лишнего жира или намека на целлюлит. При том, что Сатэ далеко не худенькая и не модельная, ее «апотеций» изумителен. Меня обуревают странные противоречивые эмоции. Я внезапно осознаю, кто она.

Первозданная.

Мощный источник женственности. Настоящей, соблазнительной, живой и манящей. Скрытой за неприметной одеждой, не нуждающейся во внешней подпитке. Просто созданная самой природой идеальная структура. Которую не испортили, а сохранили в первоначальном формате. И меня в какой-то момент пугает это благоговение перед ней…

Отгоняя наваждение, протягиваю руки и начинаю путешествие от самого основания шеи. Вырисовываю узоры на безупречной глади, растворяясь в ощущении блаженства от бархатистости и нежности ее кожи. Пальцами обвожу ключицы, впиваясь взглядом в приоткрытый рот, ожидая реакции, как манны небесной. И как только касаюсь розовых вершинок прекрасных полушарий, получаю вознаграждение в виде судорожного всхлипа. Вижу, как ее ладони лихорадочно комкают ткань простыни, и Сатэ в забытье сжимает колени, пытаясь унять пульсирующее желание.

Мои губы смыкаются на одном соске. Целую, обвожу языком и слегка покусываю. Ее стоны отражаются в моем теле мощными потоками. Я слежу за тем, как она мечется в агонии, так и не раскрыв глаз. Повторяю действия и со второй стороной, после чего мучительно медленно, подразнивая, оставляю бесконечное количество поцелуев на всем теле, будто художник, закрашивающий полотно перед собой. Дохожу до низа живота и цепляю бока белого хлопка, ладонями приподнимаю ягодицы, чтобы стянуть последний барьер. И удивляюсь, когда Сатэ в сопротивлении вся съеживается. А потом резко приподнимается и, тяжело дыша, обращает ко мне затуманенный взор.

Наши взгляды смыкаются.

— Мне интересно, какой ты будешь в любви, Сатэ? — вырывается непроизвольно. — Сможешь всецело отдаться или как сейчас станешь дерзить и драконить…

Девушка немного расслабляется и все же позволяет снять с себя белье. Но теперь садится, внимательно глядя на меня, будто обуздав на какой-то миг свою страсть, и тихо отвечает:

— Еще хуже… Но я буду сопровождать это обожанием и поцелуями.

Внутри все обрывается. Сука, как же адски режет!

Ее темперамент, интеллект, чувство юмора… Да, именно такой она и будет: подшучивать, дразнить, кокетничать, соблазнять, давать и брать…

Женские руки обвивают мою шею, выражая однозначное требование новой порции ласк. Она сама тянется к губам, но при этом так серьезно заглядывает в глаза, будто проникает в самую душу, переворачивая, устанавливая собственные правила. Разве мог я такое позволить? Нет. В этой игре есть один ведущий.

Присаживаюсь на матрас, сгребая ее в охапку и перемещая на свои колени, давая почувствовать, насколько я возбужден. Заметно дергается, когда ей в бедро упирается тот самый «цокольный этаж», что рождает мою улыбку. Не подводит. Принимает вызов, и смело перемещает нежные руки вниз — плечи, грудная клетка, пресс. Изучает, анализирует, слегка ероша темную поросль.

И ведь, мать его, бьет все это время током обоих. Сплошное безумие.

Сжимаю челюсть, когда своеобразное путешествие закономерно завершается на животе.

Сатэ застывает. Прослеживаю за ее взглядом, в котором непонятно, что — испуг, удивление?.. Она смотрит вниз, будто видит какое-то величие и не может справиться с потрясением. Умираю, как хочу прямо сейчас войти в нее этим самым величием. Но вместо этого просовываю ладонь между нами и проворно нахожу потаенную эрогенную зону, накрывая ее пальцами и делая пару неспешных круговых движений.

Девушка резко вскидывает голову и смотрит расширенными глазами, приоткрыв рот. Но моментально тонет в неге, прикусив губу, когда надавливаю сильнее и ускоряю ее разрядку. Без сил падает на мою грудь, прикасаясь лбом к разгоряченной коже, и всхлипывает прямо в меня, в самое сердце, рождая странное чувство эйфории от того, что я повелеваю ею.

Тонкие пальцы в неконтролируемом порыве вцепляются в мое запястье на уровне ее пупка, и буквально через пару секунд она взрывается.

Ярко. Красиво. Выгнувшись. Отдаваясь мелким конвульсиям. И в то же время — весьма скромно прижимаясь ко мне через пару секунд.

Даю ей успокоиться, а сам распускаю собранные на затылке волосы, позволяя им приятной тяжестью падать на спину.

— Господи, — слышу приглушенный вздох. — Как хорошо…

Девушка заторможено шевелится, и тянется лицом ко мне, пока я целую ее плечи и прохожусь мелкими взмахами по позвонкам. Ощущение, что готов вечно прикасаться к ней.

— Сатэ… — устанавливаю зрительный контакт. — С тобой я предохраняться не буду. Услышала меня? Хочу ощущать тебя всю. А после мы обязательно примем все меры.

Девушка вдруг трепыхнулась так, будто ее попытались резануть без анестезии. В изумрудных глазах зажегся недобрый огонек, а в следующую секунду она накинулась на мой подбородок с мелкими болезненными укусами.

— Вот дикарка, — вырвалось у меня с шипением.

И что конкретно так разозлило ее?..

Я позволял ей бесчинствовать, чтобы понять, как далеко она может зайти. Но когда эти губы опустились на мою шею и коснулись кадыка, вбирая в себя выступ гортани, зубы непроизвольно сжались от бессилия. Откровенная ласка заставила тело напрячься и отдаться каждому импульсу, вызванному невероятной женщиной в моих объятиях.

То, как сильно я хотел ее в эту минуту, невозможно было сравнить ни с чем, что было испытано мною за все годы. Растворить. Сожрать. Просто не оставить ничего. Ни капли.

Она все же пробудила во мне зверя. Первобытного животного, которому неведомо ничего, кроме инстинктов.

С непроизвольным рычанием, вырвавшимся из горла низким рокотом, я оторвал Сатэ от себя и буквально швырнул на постель, после чего молниеносно вскочил на ноги, не обращая внимания на пелену перед глазами от необузданного желания. Резкими движениями перевернул ее на живот, подтянул к себе, запихивая под нее подушку, чтобы приподнять так, как нужно было мне. И зафиксировал девушку в этом положении, с каким-то придыханием уставившись на ее спину. Протянул ладонь, вновь пройдясь по выступающим вереницей костяшкам и удовлетворенно хмыкая от того, как Сатэ выгнулась.

Впился пальцами в нежную кожу на талии и резко вошел в нее, чувствуя нереальную тесноту, от которой сносило крышу. Буквально зажмурился от чистого кайфа и сделал еще несколько быстрых движений.

Отрезвила меня отчетливая тонкая дорожка, нитью тянувшаяся по моему бедру. Слишком горячая и темная. В ужасающей догадке перевел взгляд на напряженные плечи, а уже после — заметил, что Сатэ слишком неестественно притихла, подобрав руки под живот.

Застыл и шумно выдохнул. А потом сделал глубокий вдох в тщетной попытке обуздать накатившую ярость.

— Идиотка! — выплюнул через стиснутые зубы.

И медленно вышел из нее.

Больше всего хотелось задать ей хорошую трепку. Выпотрошить, растерзать и наказать за ложь. Но мне внезапно стало противно от самого себя. Я виноват не меньше. Ведь всё в ней кричало о невинности. Как я мог не догадаться? Как позволил провести вокруг пальца?.. Зачем она это сделала?!

Покинул комнату, чтобы набрать ванну. Понятия не имею, что правильно в таких случаях, но горячая вода не повредит точно. Ноющие мышцы должны хотя бы немного отойти от боли.

С примесью отторжения замечаю кровь на своей плоти и гневно отрываю бумажное полотенце, стирая доказательство собственной оплошности. Смотрю на себя в зеркало, испытывая потребность что-нибудь разбить. Сублимирую негативную энергию, сжимая края раковины. Меня душит это бешеное чувство вины перед ней.

В эту секунду я искренне ненавижу ее всеми фибрами души.

Когда ванна наполняется до середины, закрываю кран и возвращаюсь в спальню. Сердце разрывается от жалости, когда вижу Сатэ, примостившуюся на краю и прижавшую ноги к груди. Подойдя ближе, замечаю дорожки беззвучных слез и со скрежетом сжимаю челюсть. Когда беру ее на руки, она не сопротивляется, но и не выказывает признаков жизни.

Аккуратно опустив ее в воду, захожу следом, устраиваясь за спиной. Благо, размер позволяет нам обоим свободно уместиться. Перекидываю волосы Сатэ через железный бортик, а ее саму лежа помещаю на себе. Болезненно морщусь, когда она слишком безвольно опускает голову набок, медленно свисая в сторону. Слезы продолжают течь, но она не издает ни звука. Каждое подрагивание кончиков ее мокрых ресниц отзывается горечью где-то глубоко.

Разве так должно было быть?..

— Ты как? — задаю тупейший вопрос.

Мне просто надо было что-то сказать в этой гнетущей тишине.

— Вполне неплохо, — поникший шепот. — Но я не хочу об этом говорить, Тор.

Мое имя из ее уст. Сегодня оно звучит печальной мелодией. Наряду с лютым негодованием во мне просыпается нездоровая нежность. По-хорошему, ее бы послать ко всем чертям за наглую попытку обмана. Но мне совершенно не хочется, чтобы первый опыт запомнился ей таким. Тихонько поглаживаю ее, желая предать забвению причиненную неосторожностью боль. И очень надеюсь, что ее состояние вызвано лишь физическим дискомфортом, а не сожалением.

Потому что весьма внезапно я не хочу, чтобы она жалела об этом. Несмотря ни на что.

— Мы поговорим об этом потом, — произношу с тяжестью. — Обязательно.

Я позволил ей набраться сил, задумчиво разглядывая заалевшую вокруг нас воду. Сделанного не воротишь, но исправить ситуацию вполне еще можно. Ладони равномерно опускаются и поднимаются, рисуя прямые линии от начала ее бедер до плеч.

Моя злость внезапно начинает усиливаться, когда я с досадой осознаю, что хочу ее даже сейчас. Ведь всё ранее происходящее должно было оттолкнуть, верно? Я же никогда не питал слабости к неопытным девицам!

Неопытным!

Сука!

Разве неопытные так ведут себя?! Или я был слишком слеп, чтобы заметить ее скованность, или Сатэ очень старалась убедить меня в искушенности. С какой целью? Опровергнуть мое заявление о том, что таких видно за версту?..

Рывком встаю, вытягивая обмякшее тело, и слышу, как девушка охает от неожиданности. Дергаю пробку, позволяя потоку с шумом стекать в водосток, и одновременно включаю воду, регулируя температуру. Когда она мне кажется приемлемой, подставляю Сатэ под напор душа, омывая кожу.

И внимательно слежу за эмоциями. Жду чего-то, на что способна только она. Но эта бестия молчит, потупив взгляд. Стесняется? Серьезно? Поздно пить боржоми, кобра. Поздно.

Прямо в таком мокром виде снова беру ее на руки и несу в спальню, опуская на постель. Напрягаюсь, когда замечаю в зеленых глазах страх. Борюсь с бешеным желанием злорадно усмехнуться и напомнить, кто именно затеял это представление. Поражаюсь спектру негативных качеств, которые во мне пробудила Сатэ. Примитивности своего естества, перекрывающей истошные сигналы разума. И перечеркнувшей нажитые за годы принципы в отношении противоположного пола. Разве раньше я на кого-либо так давил? Целовал с таким нажимом, пытаясь подчинить? Для меня женщина была равной. А над ней будто пытался доминировать. Может, именно потому, что такого отпора никогда не получал? «Ломались», это да. Но она-то не «ломалась». Она воевала! Не только со мной. В первую очередь — со своим нутром. И в конечном итоге подставила нас обоих!

Пока девушка стыдливо тянулась к покрывалу, я тяжело задышал, словно одержимый, вновь воспламенившись от такого простого движения. И затем навис над ней, заводя ее запястья над головой и фиксируя руки, лишая возможности шевелить ими.

— Посмотри на меня, Сатэ, пока я еще в состоянии говорить.

О, да, ее характер не мог не проявиться в этой ситуации. Угроза подействовала моментально — зелень во взоре вспыхнула, подожженная лишь парой слов.

Мы вели борьбу на ментальном уровне, пожирая друг друга глазами. А потом она начала брыкаться подо мной, и мне пришлось бедрами зажать ее колени.

— А вот теперь мы действительно поиграем…

Зловещий шепот дрожью проносится по ее телу, и даже в полумраке я отчетливо вижу табун мурашек на коже. Меня завораживает это зрелище, и я зависаю, пока та вновь не станет гладкой…

В голове нещадный гул, кровь кипит от неудовлетворенного желания.

Знаю, Сатэ будет бороться, думая, что хочу наказать.

Идиотка.

Конечно, сейчас всё обстоит иначе. И рядом с ней я попросту не могу быть собой. Во мне бушует дьявольская мощь, жаждущая превратить ее в прах.

Почему?..

У меня этих «потому что» не счесть. Но главное — это ее взгляд. Слишком. Все в нем слишком. И глубины, и дерзости, и непокорности, и соблазна, и праведного огня. Она обжигает. Мне это нравится, но я не люблю оставаться в долгу. И никак не возьму в толк, для чего эта борьба, если можно покориться и получить заслуженную награду в виде наслаждения?

Хочу взять и распластать её, изгнать внутренних демонов. Распять, заполнить собой. Познать каждый уголок тела, а, может, и души. Как пойдёт. Но сначала прикоснуться к ней вновь и застыть, чтобы вобрать каждую вибрирующую клетку, отклик из глубин этой космически необъятной сущности.

Вновь увидеть удовольствие в глазах этой бестии.

Дать ей это самое удовольствие.

Хочу быть автором каждого её вздоха, стона и крика.

Стать учителем, раскрывающим ей самые сокровенные тайны женского тела.

Хочу вознестись с ней, парить, а потом долго падать в бездну.

Услышать восхищение, искреннюю благодарность, преклонение.

То, что между нами произойдет…будет взрывом, в который выльется вся копившаяся за это время страсть. Мы освободимся, я знаю. Жить в этих оковах становится просто невыносимо. Напряжение душит горло.

Держаться, держаться, держаться.

Чтобы не убить ее.

Медленно приближаю к ней лицо, не размыкая взглядов. Настороженно наблюдает, почти не дышит. Прикасаюсь к губам, вкладываю в поцелуй весь арсенал нежности, на которую способен, чтобы дать понять — я не хочу делать больно. Через какое-то время Сатэ начинает отвечать мне, и я ослабляю хватку, а потом и вовсе освобождаю ее запястья, чтобы почувствовать тонкие пальцы на своей шее в ту же секунду. Девушка обвивает меня, и наша ласка закономерно углубляется.

Когда отрываюсь от нее, она уже довольно расслаблена. Не теряя времени, вновь осыпаю безупречную кожу поцелуями, уделяя особое внимание гордо вздымающейся груди удивительно красивой формы.

— Ты не просто пахнешь цитрусами, — тихо рычу в перерывах, — ты и на вкус такая же. Сладкая с перчинкой.

Она что-то бессвязно бормочет, зарываясь в мои волосы и изгибаясь.

Весь ее вид — сплошная эйфория. Я бы мог просто смотреть на нее. Часами.

Осторожно спускаюсь к животу, оставляя дорожки жарких чувственных прикосновений, и дохожу до гладкого треугольника. Сатэ мгновенно напрягается и подается вперед, вскидывая руки, чтобы остановить меня в беззвучной мольбе. Я перехватываю ее ладони и сплетаю наши пальцы, требовательным взглядом вынуждая ее лечь обратно. И приникаю к тому самому сосредоточению женского естества, вызывая протестующий возглас.

— Тихо, — произношу, как отрезаю. — Доверься мне.

Спустя несколько минут умелых точных ласк, в комнате раздается протяжный грудной стон. И я крепко держу ее, ловя упоительную дрожь тела.

Получаю нереальное удовлетворение, теперь уже зная, что это ее первые экстазы.

Снова прокладываю дорожку поцелуев, но в обратном направлении. Наши ладони до сих пор скреплены, и я медленно завожу изящные кисти над ее головой, пристраиваясь к девичьим бедрам. Не даю времени опомниться или осознать, просто медленно, чересчур медленно для себя, вхожу в ее лоно, стараясь не вызывать дискомфорта. Действую на подкорке подсознания, не зная, как еще подготовить девушку к принятию мужчины.

К счастью, Сатэ больше не сопротивляется, лишь внимательный взор виснет на уровне моего лица. Спустя несколько размеренных движений ее веки смежит, девушка откидывает голову, и я, словно чертов вампир, залипаю взглядом на дуге ее шеи, испытывая неимоверную потребность укусить манящую плоть. Что, собственно, и проделываю. Кусаю и целую. Снова кусаю и целую.

Двигаюсь немного быстрее, замечая, что она подстраивается под темп. Чувствую, как перемещает руки, и теперь ее ноготки бессознательно впиваются в спину.

Третьего и самого яркого финиша Сатэ достигает быстро. Я останавливаюсь и целую ее плечи, чтобы через минуту оповестить:

— Акт второй.

Открывает изумленные глаза в тот момент, как я снова вхожу в нее, слегка сдвинув обмякшее тело в бок.

Ночь была длинной, акты бесчисленными, а сопровождающие звуки — одуряющими.

Мы не говорили. Я учил — она внимала. Даже пыталась повторить что-то на мне, одаривая неумелыми рваными ласками. Окончательно убеждая меня в том, как я ошибался на ее счет… Но это было уже неважно.

А важно было только то, как мы действуем друг на друга. Сливаемся, как два оголенных нерва. Сплетаемся, не желая отпускать друг друга. Не можем насытиться. Напиться. Успокоиться.

Позы сменяли друг друга, силы иссякали и возвращались, а я все равно не был готов отпустить ее. Сжалился лишь под утро, взяв измученное тело в ванной последний раз. После чего оба стояли под струями душа, и я тонул в новых для себя ощущениях, когда Сатэ доверчиво приникла к моей груди, восстанавливая дыхание.

— Наверное, не сможешь ходить пару суток, — промычал ей в затылок, укладывая на постель и прижимая к себе. — И мне ни капли не стыдно. Заслужила.

Услышал, как она хмыкнула, прежде чем провалиться в сон.

С ее появлением в моей жизни я слишком часто ловлю себя на мысли, что «а вот это происходит со мной впервые». И это так. Странным образом в тридцать с лишним лет стал открывать новые грани самого себя. И собираюсь понять, что с этим делать. Но сначала мне нужны ответы на очевидные вопросы, которые я собираюсь задать Сатэ.

Только вот, пробуждение застает меня одного в холодной постели.

И ее нигде нет.

Девушка просто исчезает. Из моего дома. Из моей жизни.

Часть II. Abyssus abyssum invocat. «Бездна взывает к бездне»

Глава 14

«Если что-то и может вылечить тебя, так это место, откуда ты родом». Адриана Трижиани «Жена башмачника»

Я считаю, у каждого должно быть убежище, в котором можно зализать раны, спрятавшись от всего мира. Для меня им стал дом тети, куда я подалась весной прошлого года. Безработная, разбитая, потерянная. Мне были бесконечно рады, лишних вопросов не задавали, не лезли в душу, но странным образом постепенно притупили мою боль.

Я была первой племянницей, особенной для них, всегда желанным гостем в небольшой квартире в Аштараке. Меня окружили любовью и заботой, заполняя пробелы прошлых лет, прожитых в Ереване без родителей. Это бесценно.

А я любила дачу в Сагмосаване, небольшом селе подальше от города. Это был отчий дом папы, который около десяти лет пустовал. Бабушки не стало, когда мне было семь, она слишком рано ушла из жизни в свои неполные пятьдесят, не сумев побороть рак. Дедушка прожил без нее в этом уютном гнездышке почти пятнадцать лет, но потом его забрал к себе мой старший дядя. Тетя с мужем, конечно, ухаживали за строением, как могли. Сад цвел, приносил плоды, да и в огороде росла всякая взращенная культура.

Мне было приятно находиться там. И через пару месяцев я окончательно переехала в дом. Моих скудных сбережений, в принципе, хватало, поскольку ела я мало, да и большинство продуктов приносили многочисленные родственники, желавшие проявить внимание. А потом к своему очагу на радостях вернулся дедушка, составив мне компанию. Жизнь стала чуть легче, беззаботнее. Рядом со старшими всегда так.

Мы много говорили. Я часто замечала слезы ностальгии на его глазах, но он всегда сдерживался и отворачивался. Вот такие у нас мужчины… Дедушка Айк приучал меня к труду, учил выращивать овощи, подолгу гулял со мной по окрестностям. Словом, заполнял пустоту внутри, не давая скатиться еще ниже. Ведь я могла. Действительно могла.

Неподалеку находился монастырь Сагмосаванк, куда я ходила каждый день, даже в плохую погоду. Примостившись у самого края обрыва, смотрела на ущелье и придавалась своим невеселым мыслям. Это место неописуемо красиво. Оно сакрально, и от него веет каким-то волшебством. Мне часто не хотелось уходить, но нахождение дома ждавшего деда обязывало.

Спустя полгода после моего приезда из Еревана, когда мне исполнилось двадцать девять, я пришла к выводу, что надо бы взять себя в руки. Но никаких действий не предпринимала. Не получалось.

Может, у меня была своеобразная депрессия, не знаю. Но я вплоть до звонка бывшего начальника не понимала, что делать дальше со своей жизнью. Апатия, безволие, потеря концентрации — все это сопровождало меня на протяжении года. Никогда не думала, что стану таким овощем. Ранее бившая во мне энергия иссякла.

И все почему?..

Потому что я полюбила. Так, как любят единожды. И при всем при этом прекрасно осознавала, что чувства этому мужчине не нужны. А навязываться — это не в моих правилах. Одна ночь, перевернувшая сознание, — это все, что останется от Торгома. Я знала.

Почему я на это пошла при таком раскладе? Не могла иначе. Зато теперь понимала, насколько тактильные ощущения важны в отношениях. Торгом мог ничего не говорить — да и не говорил, по сути. Но каждое его прикосновение было дороже миллиона пустых слов. Я вбирала в себя взгляды, дыхание и запах, прощаясь, чтобы запомнить навсегда.

Я уходила, приказав слезам застыть. Решение было принято, последствий я не боялась, видимо, не до конца представляя, как это больно. Мне казалось, оставшись, я подпишусь на более плачевное и мучительное существование рядом с ним…

Разве могла я тогда предположить, что столкнусь с Адонцем буквально в первые же дни своего возвращения?.. Спустя такой промежуток времени, в течение которого, как казалось, буря внутри улеглась?..

Что каждая наша встреча станет сродни катастрофе? Для меня. Нутро разрывало, беспощадно ныло, расщепляло. А я шла с гордо поднятой головой, делая вид, что всё в порядке. Никак иначе. Не с ним.

Да и сейчас, очередной раз пройдя возле него в коридоре, непроизвольно вытягиваюсь струной, хотя меня штормит не по-детски. Дохожу до женского туалета и закрываюсь в кабинке, позволяя себе приглушенный стон. Мое состояние — это еще один «плюс» становления женщиной. Цикл протекает адски, иногда даже обезболивающие не помогают. Да еще и обильнее, чем раньше. И где все эти умники, которые утверждали, что «после замужества все легче», имея в виду, что половая жизнь налаживает работу организма?

Голова кружится, слабость подкашивает, да и выгляжу мертвецом. Но пытаюсь взять себя в руки, стоя у раковины и разглядывая унылое отражение в зеркале. Внезапно дверь соседней кабинки открывается, и представшая картина повергает меня в ступор.

Вышедшая Луиза, державшая в руках тест на беременность, находится в трансе, неотрывно разглядывая кусок пластика. В том, что это именно тест на беременность, я не сомневалась ни капли, а вот ее вид меня действительно огорошил.

Раскрыв рот, я пыталась что-то произнести, но не успела. Девушка побрела к выходу, не соображая, что творит. С тестом в руках! Я кинулась следом и вышла в смежный с мужским туалетом коридор ровно к тому моменту, чтобы увидеть застывший на лице пассии Арзуманяна ужас. Потому как перед ней, вытирая салфетками ладони, стоял ее отец…

Моментально оценив сложившуюся ситуацию, выхватила злосчастный тест из рук оцепеневшей Луизы и твердо произнесла:

— Спасибо за помощь, конечно, но дальше я справлюсь сама.

Не знаю, кто из нас был в большем шоке — я или девушка.

В следующую секунду он внезапно исчезает из моих пальцев, я резко поворачиваюсь и ошалело смотрю на сжатые губы материализовавшегося рядом Адонца. Ну, прекрасно!

— Поздравляю, — процедил мужчина сквозь стиснутые зубы, рассматривая отчетливо проступившие полоски, после чего поспешно вернул мне ненавистный «диагност».

Затем воровато взглянул в глаза, будто не решаясь сказать что-то большее.

Меня передернуло. Обида затопила, заставила захлебнуться от подкатившей весьма ощутимой горечи. Так вот, каково его мнение… Мужчины, знавшего, что был первым…

Я отвернулась и проскрежетала короткое:

— Благодарю.

После чего, когда тот прошел мимо, уставилась на удаляющуюся мощную спину с приступом неукротимой ярости.

— Что-то не очень ты и рада, — несколько растерянно изрекает Сергей Гарегинович.

— Это предварительный результат, его еще надо подтвердить… — выдаю на автомате.

Нахожу силы взглянуть на отца Луизы и улыбнуться, а сама сгораю от стыда. Именно поэтому сбегаю, пряча тест в карман.

Единственный четко работающий закон — закон подлости! Всегда! Где еще могла развернуться такая фееричная сцена, если не перед туалетом, куда в перерыв стекаются сотрудники?..

Захожу в кабинет и наливаю себе воды, выпивая залпом.

— Что такое? — обеспокоенный голос Лили.

— Голова кружится, пойду подышу. Есть не хочу, поешь без меня.

Спускаюсь вниз и, выбрав скамейку под тенью деревьев, плюхаюсь, смежив веки. К паршивому физическому состоянию прибавляется клокочущий сгусток гнева с примесью разочарования. Руки потряхивает. Мелко-мелко. Как же я уязвима на самом деле, Боже мой!

— Можно? — робкий вопрос заставляет резко распахнуть глаза.

Луиза хмурится, виновато закусив губу. Но не решается приблизиться.

Я отодвигаюсь, жестом приглашая присесть. Девушка тут же занимает место рядом со мной и окидывает серьезным взглядом.

— Спасибо.

Киваю.

— Он не заслужил вот так узнать о том, что станет дедушкой.

— Именно поэтому я так и поступила. Сергей Гарегинович очень хороший человек, — соглашаюсь с ней, припоминая наши беседы в прошлом, когда он приходил к бывшему шефу.

— Хочешь, кое-что покажу? — Луиза заставляет ожить экран телефона, не дожидаясь моего ответа. — Это я до ринопластики.

Фотография заставляет рот раскрыться в неподдельном изумлении. Перевожу взор с ее лица на смартфон и обратно.

— Это…охренеть просто…

У меня нет иных слов. Два разных человека.

Девушка захихикала и откинулась на спинку скамьи, уставившись на небольшой фонтан.

— Вот именно это я и видела во взгляде каждого, кто на меня смотрел. Будто диковинка, непонятный зверек. Аж до двадцати лет, когда врачи все же разрешили мне сделать операцию. Теперь боюсь, что ребенок родится с таким же агрегатом…

— Но тебя же любили. Вон, какой самовлюбленной вымахала.

Луиза хмыкнула и доверительно уставилась на меня.

— Это уже после того, как приобрела аккуратный носик вместо горной вершины. Наверстываю упущенное. А то до этого только и знала, что зубрить и зубрить. Не выходила из дома без надобности, жила монашкой. Думаешь, почему такая умная?

— Исключительно благодаря природе, — теперь уже смеюсь я.

— Да, во всех смыслах, — подхватывает собеседница, широко улыбаясь, а затем вздыхает. — Теперь надо думать, что делать…

— То есть?.. — подаюсь вперед в испуге. — Ты же не…

— Нет, конечно, — фыркает возмущенно. — Хотя, этому придурку так и скажу, что иду на аборт. Мстя моя будет страшна. Я же знаю, что он сделал это специально, лишая меня права выбора. Придется все же выйти за него. А меня ждала долгая стажировка за границей.

Я поняла, что, несмотря на праведный гнев, ее голос, когда она говорила о Роберте, был пропитан любовью.

Так приятно слышать…

— И чего ты отказывалась раньше? — хмыкаю. — Вы же сохнете друг по другу.

Луиза горько усмехается и с грустью смотрит на залитую солнцем площадку, где бегают детишки туристов.

— Тебе не понять. Красивым с рождения людям не понять этот комплекс неполноценности. Я ведь с детства любила его. Считала, что недостойна такого красавчика. Роб мой сосед, знаешь? — вновь поворачивается ко мне и задорно вскидывает бровь. — И всегда оказывал знаки внимания. А я грубила, отталкивала, думала, жалость. Никчемная дружба. Зачем она мне, если я мечтаю о любви? Пока не легла под нож. Восстановилась, стала уверенней, ловила восхищение в мужских глазах. И заявила Арзуманяну, что он козел, ценящий только внешность. Обвинила, что не замечал раньше.

— Бедняга… — сокрушаюсь искренне.

— Да. Сколько лет длится моя война… С собой. Как будто не могу до конца поверить в то, что и он меня всегда любил, как утверждал постоянно.

— Теперь понимаю, почему ты была так категорична ко мне. Это не просто ревность.

— Да, Сатэ, — впервые произносит мое имя, — это дичайший страх, что рядом с любимым находится кто-то лучше.

Трудно поверить в услышанное. Не спешу с ответом.

— Мне стало легче только, когда увидела вас с Тором.

Опускаю взгляд в бессилии. Надо же, мы не настолько хорошие актеры, как мне казалось. Смысл отрицать очевидное?

— У вас почти так же, — уверяет Луиза. — Вы больные. Добровольно отказываетесь от этого счастья.

— Ну, ты-то опытнее, тебе виднее.

Смеемся, окончательно забыв о вражде.

— Реакция на твою «беременность» была красноречивой. Я ему потом расскажу, пусть пока немного помучается… — уж с этим я соглашаюсь со злорадством, не перебивая. — Надеюсь, на нашей скорой свадьбе произойдет ваше воссоединение, — девушка поднимается. — Должна же я как-то отплатить тебе за сегодняшнее. Кстати, верни-ка тест. Мне еще сюрприз благоверному делать. И не забудь руки помыть…

С улыбкой отдаю его и провожаю взглядом удаляющийся стройный силуэт. Возможно, Луиза, исходя из собственной ситуации, верит в положительный исход нашей с Адонцем истории. Я — нет. Пусть и видела растерянность и злость на его лице, когда мужчина узнал о псевдобеременности, но это ничего не меняет. Он просто до сих пор считает себя обманутым, и ему нужны лишние поводы, чтобы в этом удостовериться. Мешать ему не стану.

Когда перерыв подходит к концу, встаю и ковыляю к зданию, чувствуя отчетливое головокружение. Только неимоверной силой воли заставляю себя держаться и идти вперед, не привлекая лишнего внимания. Но в какой-то момент цепляюсь за стену, чтобы не потерять равновесия. В такие минуты искренне сокрушаюсь, что родилась женщиной. Вот уже полтора года, как делаю это с неподдельным сожалением.

— Сат? — Артур, мой коллега, приближается, с беспокойством окидывая слегка сгорбившуюся фигуру. — Тебе плохо?

Вот. То, чего я хотела меньше всего. Как я не люблю такие неловкие ситуации…

— Все в порядке, это из-за солнца, я перегрелась на улице. Иди-иди…

— Но…

Пресекаю возражения парня вскинутой вперед ладонью, строго качая головой. Благо, тот кивает и уходит, исчезая за дверью кабинета. А я выдыхаю и потихоньку прихожу в себя.

Кажется, действительно легче. Раньше меня весьма забавляла законная возможность женщин брать больничный во время критических дней. Не представляла, зачем, потому что никогда это не доставляло мне такого масштабного дискомфорта. А теперь не смешно. Совсем.

— Из-за солнца не беременеют, Адамян.

Меня подхватывают под локоть и мягко ведут к кабинету. Я так ошарашена внезапной помощью и репликой, сказанной нарочито безразличным тоном, что первые несколько секунд подчиняюсь инерции. Когда до измученного сознания доходит смысл фразы, резко выдергиваю руку и отстраняюсь.

— Беременеют и от Святого Духа, Адонц. Не твое дело.

И разворачиваю к нему лицо, намереваясь поставить точку.

— Повторяю: не приближайся ко мне.

Сталь его глаз режет на куски, заставляя непроизвольно поежиться. Я и предположить не могла, что когда-нибудь увижу во взгляде Торгома такую гамму эмоций. Заостренные черты, в которых читается затравленность, обреченность. Боль потери. Как у меня в свое время.

Неужели я ему, правда, небезразлична?.. Или все же это игра моего воспаленного воображения, пытающегося выдать желаемое за действительное? Во всяком случае, не могу выдержать его тяжелого взора.

Ретируюсь, оставив мужчину в одиночестве.

Если ему просто «нехорошо», то мое состояние не измерит ни один алгезиметр.

И я начинаю ненавидеть себя за эту слабость.

Глава 15

«Она любила его. Не так, конечно, как в самом начале их знакомства.

Но и не меньше. А просто иначе, по-другому.

Не как прекрасного принца и недосягаемую мечту, а как до боли родного, до мельчайшей черточки знакомого близкого человека». Олег Рой «Письма из прошлого»

Это закономерно, что коллектив должен сидеть за одним столом, когда он попадает на свадьбу одного из коллег. Но никак не логично, что меня поместили рядом с главой финансово-экономического департамента. Я понимаю, что Луиза очень постаралась. Даже приготовила дурацкие таблички с именами, чтобы рассадить гостей. На секунду мысль о том, что невеста потратила кучу денег на деревянные указатели, чтобы «приклеить» нас с Адонцем, меня умиляет. Но когда я думаю о том, что должна просидеть весь вечер рядом с мужчиной, один запах которого сводит меня с ума, становится не по себе.

Унизительное рвение покинуть место, сулящее мне неумолимо приближающееся моральное крушение, было купировано бдящими молодоженами. С досадой я вернулась и присела на стул, игнорируя оживленный разговор ребят. Они, в отличие от меня, были свежи и бодры, потому что приехали сразу в ресторан, а я почему-то очень хотела увидеть и церемонию венчания, поэтому побывала и в церкви, где из-за огромного количества людей нечем было дышать. Конечно, август — не самый идеальный месяц для свадьбы. Стоявшее на улице пекло являлось существенной помехой. Но сроки поджимали, и все было организовано за несколько недель. Положение Луизы не оставляло выбора.

Но до чего же красиво всё вокруг… Вкус у нее был безупречный. Я наслаждалась праздником, позволив себе эту передышку до прихода Адонца. Прохлада от работающего кондиционера, легкий салат, поглощаемый мною с аппетитом, шутки коллег — всё это вкупе помогло поднять настроение. Я прислушалась к дебатам за столом, непринужденно закинув ногу на ногу. Тема была достаточно интересной, но изъезженной, — измены. Спор накалялся, оппоненты разбились на два лагеря, а я посмеивалась, отпивая воду.

— Так улыбаешься, будто знаешь, что тебя не настигнет такая участь! — Лиля, слишком остро реагирующая на все, что касается отношения полов, раздраженно фыркнула.

Я никогда не обижалась на ее эмоциональные высказывания. Она просто такая — говорит, потом думает и извиняется за резкость.

— Может быть, — заключила, отставив бокал.

— Реально не боишься измен?

Потрясенный вопрос Ромы заставляет меня залиться смехом. Да, такая вот чокнутая я. За всем этим весельем, сидящая ко входу в зал спиной, не улавливаю, когда именно появляется Торгом. Вокруг столько людей, что это не особо удивительно. Даже мои собеседники не замечают его приближения. И я спокойно выдаю то, что не должна была бы, по-хорошему, произносить при нем.

— Не боюсь, Ром. Что такое измена? Разве их нельзя избежать? Уверена, что в состоянии быть и хорошей любовницей в том числе.

— Да Вы опаснее, чем я думал, — ошпарил издевательский голос сверху, обладатель которого, небрежно поздоровавшись с присутствующими, опустился на уготовленный ему «трон» — так надменны были его движения. — Самодостаточные женщины не только чертовски соблазнительны, но и весьма жестоки. При случае, знаете ли, без зазрения совести могут разбить сердце.

Дружное хихиканье.

Все мои рецепторы мигом считали внешние стимулы и забились в восторге, отказываясь повиноваться здравому смыслу. Я учуяла аромат его благородного и слишком богатого терпкими оттенками парфюма. Уловила тяжелый взгляд металлически поблескивающих глаз, открыто бросающих мне вызов. Почувствовала его вкус у себя на языке, словно мы целовались часами напролет ровно до этого момента. Ощутила ласковое прикосновение к своей обнаженной коже, будто дуновением ветра пронесшегося по телу.

Так реалистично. Боже.

— Значит, будьте осторожнее, господин Адонц, — медленно проговариваю, приподняв бровь.

Он делает вид, что оттряхивает правую сторону пиджака, что ближе ко мне, и шепчет так, чтобы услышала только я:

— Как скажешь, ведьма.

Прихожу в замешательство от игривого тона, не понимая причин поведения Торгома. Сейчас он был похож на заигрывающего мужчину, будто страдавшего амнезией, напрочь забывшего о нашем совместном прошлом.

Настороженно отстраняюсь и придвигаю стул ближе к трапезе, давая себе обещание не поддаваться провокациям. Совсем как тогда.

— У тебя интересная точка зрения, — вновь обращается ко мне заинтригованный Рома.

— Самоуверенная, — резюмирует Лиля.

— Возможно. Я не люблю думать о будущем, — признаюсь честно, пропуская мимо ушей еще одно колкое замечание, — но одно знаю точно. Если мужчина мой, он — лучший. А если я принадлежу ему — достоин этого без сомнений. Потому что, поверьте на слово, я способна сделать человека счастливым. У меня нерастраченный потенциал. О каких изменах в таком случае может идти речь? Что мешает каждому уважать себя настолько, чтобы не рассматривать таких тривиальных исходов?

— Сейчас не то время, вокруг тысячи соблазнов, — подруга непреклонна.

— Хорошо, Лиль, — не имею желания никого переубеждать, я это уже проходила. — У каждого свой выбор. На этом и закончим.

Жар тела Адонца мешает сосредоточиться на нити следующего за этим бурного обсуждения. Мы с ним единственные не участвуем. У нас беззвучный поединок, хотя даже не смотрим друг на друга. Уровень моей выдержки заметно снижается.

Спустя минут десять объявляют танец невесты. Пользуясь этим, хватаю смартфон и встаю под тенью дальней колонны, откуда открывается отличный обзор. Основной свет гаснет, остается освещенный центр, куда мощными потоками стелется плотный туман. Когда дым накрывает большую часть узорчатого пола, льется мелодия.

От неожиданности практически роняю телефон, в последнюю секунду успев поймать его одеревеневшими пальцами. Нет, ну, конечно, Луиза — личность неординарная. Но…чтоб настолько?..

Вздрагиваю.

Глубокие слова совершенно неподходящей такому случаю чувственной песни «Es kulam» группы Dorians, или же ощутимое присутствие личного змея-искусителя прямо за мной, но на меня находит редкостное оцепенение. Настолько захватывающее, что руки безвольно опускаются, и я забываю о намерении снять видео. Нереально искрящая запредельными смыслами атмосфера окутывает пространство.

«Я молчу, ты молчишь, и мысли молчат.

Дай мне свою руку, свое сердце, счастье мимолетно.

Дождь ли или снег, тебя не забуду,

Любовь придет и останется с нами…»

Первый куплет подошел к концу. Я была потрясена разыгравшейся передо мной сценой — плавно двигающаяся Луиза, чей взор направлен исключительно на Роберта. Все ее взмахи отражают текст с невероятной точностью. В них боль. Отчаяние пережитых страданий. Облегчение. И надежда.

Знают ли собравшиеся их историю? Или посчитали девушку чокнутой выпендрёжницей, пытающейся таким способом выделиться среди среднестатистических традиционных невест?

«Я буду плакать, плакать из-за тебя,

Так сильно буду плакать, без тебя плакать…»

Припев повторился несколько раз, заставив меня затаить дыхание, когда в какой-то момент, не выдержав, Арзуманян сделал несколько стремительных шагов к своей уже жене. Едва уловимым жестом та заставила его остановиться в паре метров, чтобы закружиться и продолжить «монолог». Во взгляде мужчины — непередаваемая мука… Сколько лет это продолжалось?.. Неужели так можно любить? Разрушая. И чтобы воскресить могло только прикосновение любимого человека?..

Да. Как я…

Горячие пальцы внезапно сплетаются с моими холодными, смыкая наши ладони. А та, в которой был гаджет, просто сжимается сильнее. Непроизвольно откидываюсь назад и прижимаюсь всем корпусом к Торгому, не соображая, как это может выглядеть со стороны. Для меня сейчас это самое естественное состояние — тянуться к любимому человеку в такой трогательный, даже интимный момент. Как всегда, обоих пронзает миллионами острых сладких иголок. На грани сумасшествия.

«У вас почти так же… Вы больные…», — вспоминаю утверждение Луизы.

Вся превращаюсь в комочек нервов, полностью отдаваясь странным ощущениям, намертво затмившим крики «SOS» сознания.

— Ты — яд, душа моя.

От противоречивого заявления, выданного с надрывом, голова идет кругом. Гигантские мураши одолевают всю меня. Веки так и просят, чтобы их прикрыли, завершая картину моего наслаждения. Но я не могу оторваться от танца… Будто девушке напротив нужна моя поддержка.

«Ты скромна, я умру за тебя в твоих чистых глазах.

Любовь придет, ты не плачь, мне поверь.

Дождь ли или снег, тебя не забуду,

Любовь придет, останется с нами…»

Мы с Адонцем продолжаем жаться друг к другу, пользуясь мраком и удивлением гостей, внимательно следящих за действиями умалишенной для большинства невесты. Я так хорошо понимаю её… И так горжусь тем, что она сотворила маленький шедевр, подвластный постижению лишь единиц… Близкий разбитому нутру каждого, кто испытал подобное.

«Я буду плакать, плакать из-за тебя,

Так сильно буду плакать, без тебя плакать…»

— Пойдём со мной.

Это не просьба. Его твердый рык. Предупреждение. Безысходность. Жажда.

Метка выдержки стремительно падает к нулю.

Он нуждается во мне!

Господи, как противостоять этим чувствам?..

Песня заканчивается. Я неотрывно наблюдаю за тем, как Луиза направляется к мужу и буквально рушится на его грудь. И с запозданием понимаю, что это не часть представления. А самый натуральный обморок…

Когда страсти немного поутихли, часть приглашенных, что сочилась завистью, открыто злорадствовала, мол, нечего было так безумно двигаться. Да и танец был «беспонтовый», неподобающий невесте. Таких хлебом не корми… Если что-то выше их сознания, значит, это неправильно.

— Все в порядке, — подошедший Арзуманян потихоньку приобретал признаки жизни. — Через пару минут она выйдет в зал.

Наши ребята облегченно вздохнули и разбрелись по помещению. Ведущий объявил во всеуслышание, что невеста просто перенервничала и скоро вернется к гостям.

Я постояла немного, морально поддерживая шефа, дожидаясь, пока мы останемся наедине, миновав поток учтивых родственников, стремящихся узнать у него подробности. Адонц все это время находился на расстоянии, разговаривая с какими-то знакомыми. Но я постоянно ощущала на себе тяжесть невидимой слежки. Наш гештальт никак не закроется.

— Родители уже знают, что она беременна? — шепчу, наклонившись к нему.

— Пока нет, но я предупредил врача. Попросил не разглашать. Легко скинуть все на нервы и погоду.

— А что он сказал? Есть какая-то угроза?

— Нет, — Роберт вздыхает, — нет, слава Богу. Подготовка измотала ее. Луиза хотела безукоризненную свадьбу.

— У нее получилось, — ободряюще улыбаюсь. — Танец меня потряс.

— Меня тоже, — отвечает глухо.

Оба замолкаем. Интересно, это когда-нибудь проходит? Сожаление об утраченном зря времени в постоянной борьбе? Или остается с тобой на всю жизнь, напоминая о том, что все могло быть иначе, если бы…

Ах, это «если бы».

Если бы Торгом любил меня. Если бы ему нужна была я, а не утоление телесного голода. Если бы у нас был шанс…

— Подышим немного воздухом? — Лиля тянет меня за локоть.

— Пойдем.

На живописной территории находим укрытую деревьями маленькую беседку, где и устраиваемся подальше от любопытных глаз.

— Странная свадьба, — изрекает подруга.

Наблюдаю за тем, как она раздраженно откидывает волосы назад, затем обдувает ладонями пылающее лицо. Бесспорно, в эти дни даже вечером на улице душно. Но явно не настолько.

— А что странного? — интересуюсь осторожно.

— Все так неожиданно. Поспешно.

— Но ты и сама догадывалась, что у шефа кто-то есть. Уже давно, причем.

— Да, но, — девушка вздыхает, пряча взор. — И танец дурацкий какой-то. Обморок ее. Неровно всё как-то.

Внутри поднимается неприятная волна протеста. Не могу уловить причин поведения Лили, зная, что она весьма лояльный человек.

— Тебе так не кажется? — вдруг смотрит в упор.

— Нет. На вкус и цвет…

Криво ухмыляется.

— Ну, конечно. У тебя на всё свои ответы, мнение, другой взгляд.

Озадаченно хмурюсь. Внимательно рассматриваю полюбившуюся за эти месяцы хохотушку, силясь понять, что с ней могло произойти.

— Лиль, ничего не хочешь мне рассказать?

Испуганно округляет глаза и как-то неестественно поправляет платье, мечась от одной стороны к другой.

— С чего ты взяла?

Чую неладное, слишком напряжен ее голос. Но не смею давить.

— Показалось. Не хочешь вернуться в зал?

— Нет, — очень резко.

Мысленно прошу терпения у всех Высших сил. Что же происходит с этой девушкой?..

Но друг на то и друг, чтобы поддержать, когда тебе плохо.

— Я принесу тебе воды. Со льдом, да?

В затравленной позе считываю некое облегчение.

— Да. Спасибо, Сат.

Бреду по дорожке ко входу, лавируя между небольшими кучками курящих и болтающих, и улыбаюсь знакомым лицам. Их не так уж и много среди огромного количества гостей. Статус и состояние обеих семей обязывали провести грандиозное торжество. Помнится, раньше я мечтала о шумной свадьбе. Особенно, после того, как младшая сестра весьма скромно выходила замуж с ограниченным числом приглашенных. Просто с нашей стороны почти некому было прийти…

— Куда вы пропали? — интересуется Артур. — Невеста уже вернулась.

— Лиля хочет посидеть немного во дворике, — наливаю в ее стакан минералку и накидываю побольше льда. — Скоро вернемся.

Разворачиваюсь и спешу на улицу, по пути окидывая мимолетным ищущим взглядом многочисленную толпу. Это происходит непроизвольно. Я хочу видеть его на уровне подсознания. Но не нахожу.

Веселье в самом разгаре, танцы возобновились, поэтому на улице практически никого не осталось.

Я почти дошла до нашей беседки, когда боковым зрением уловила какое-то движение. Повернулась на автомате и совершенно внезапно усмехнулась. Горько. Отхлестала себя изнутри за глупые надежды, глядя на то, как эффектная брюнетка самозабвенно прижимается ко рту Адонца. Зачем я продолжала стоять на месте, причиняя себе еще больше вреда? Может, чтобы наказать за наивное предположение о том, что этот мужчина что-то чувствовал ко мне?

По закону жанра я могла сжать стекло, чтобы оно треснуло. Могла уронить стакан, разбив его. Могла развернуться и уйти, повинуясь зову гордости. Могла закатить сцену ревности… Хотя, нет. Последнее — не смогла ба. Кто я такая?

Но вместо всего перечисленного приросла к земле, стиснув зубы в бессилии. Как же я ненавидела Торгома в этот момент. Буквально полчаса назад этот человек исступленным шепотом звал меня с собой.

Замена, видимо, вовремя подоспела. Иначе потом мне было бы больнее. Я ведь готова была поддаться. Готова была!

«Странно, в жизни столько не целовался. Не признавал этот изживший себя вид прелюдий. А твои губы, Сатэ, готов любить, как самую вкусную сладость на земле…», — всплыли его слова в ту самую ночь.

Скольким ты говорил то же самое, любовь моя?..

Очнулась только в тот миг, когда поблескивающие в темноте светлые глаза внезапно встретились с моими. Он вскинул голову, нежно заканчивая поцелуй. Прищурился. И сильнее прижал к себе девушку.

Я широко улыбнулась.

Отсалютовала водой.

Медленно развернулась и зашагала к Лиле.

Тело мое было вытянуто струной, прекрасное, облаченное в шикарный наряд. Но душа плелась следом на избитых коленях, вот-вот грозясь издать последний вздох.

Глава 16

«Среди миллионов женщин вам нет-нет да и попадется на глаза одна, которая выворачивает вам душу». Чарльз Буковски «Истории обыкновенного безумия»

Насыщенный день давит переизбытком лиц, поздравлений, улыбок. Отец официально отошел в сторону, переоформив фирму на старшего сына. Никто не ожидал, что это произойдет так скоро. Но все же…

Иногда поражаюсь, откуда у меня столько родственников и друзей. Застолье дома — это святое. Пропускать его — криминальное преступление, весьма ощутимо наказуемое со стороны постаравшейся мамы. Неисправимая женщина. Столько лет прошу перенести любое торжество в рестораны, категорически отказывается.

— В семье должны быть нерушимые годами традиции, сынок! Иначе мы оставим после себя пустой звук, — один из железных аргументов хранительницы нашего очага.

Благодаря этому мы сидим за огромным столом, заставленным всевозможным яствами, подшучиваем, смеемся, придаемся воспоминаниям.

— Странно, как бежит время, — удивляется Вардан, мой сосед и близкий друг, — еще вчера озорными пацанами бегали по улицам. А сегодня дяденьки-переростки. И все на подбор: бизнесмены, депутаты, важные структурные шишки. Конченые циники, одним словом. Безнадежно потерянные.

— Так, понятно. Уберите от него все бутылки, — хохочет Миша.

— Ты-то как раз самый конченый из нас, чего лыбишься! — парирует тот.

— Ничего подобного, — вмешивается мама, — в отличие от остальной вашей оравы, мальчик хоть остепенился. Отцом скоро станет. А вы? Здоровые бугаи, но никак определиться не можете…

Мы с Варданом переглядываемся и красноречиво косимся в сторону «мальчика».

— Кстати, когда Милена рожает? — родительница не забывает между делом наполнять тарелки гостей.

— Скоро уже. Вот девятый месяц пошел, — пожимает плечами.

Ну и правильно, ему-то что? Он свое дело сделал. Остальное Мише не особо интересно.

— Мария Лаврентовна, огромное спасибо, все было очень вкусно, — искренне благодарит Сармен, приподнимаясь. — Нам всем уже пора, нас заждались, есть сюрприз для Тора.

Изначально мы так и договаривались, что посидим часик, а после отправимся в какой-то новый бар. Но сюрприз?

Прощаюсь с многочисленными гостями, которых развлекают папа с младшим братом. Целую нежную материнскую щеку, еще раз оглядывая стол. Непробиваемая женщина! Чисто с армянским колоритом обожает издеваться над собой — я ведь насчитал девять видов всяких пирожных, кусочков тортов, трубочек. И это только выпечка. Она же вообще не спала двое суток!

— Ничего, вот приведешь мне невестку, станет легче, — смеется, читая мысли.

— Не приведу, заканчивай провокационные демонстрации, — дразню, выходя следом за остальными.

— Говорю же, конченые циники, — качает головой Вардан. — Внаглую матери сказать, что внуков не дождется от тебя. Камикадзе.

Убежден, что это лучше, чем пойти на поводу семьи и бл*дствовать, как Миша. Ярый пример современного ценителя института брака. И ведь знаю, что сам далеко от него не ушел, поэтому и возразить нечего.

Элитный бар, открывшийся недалеко от мэрии, кишит народом, бóльшая часть довольно поддатая. Оно и не удивительно, одиннадцатый час близился к концу. Я с интересом рассматривал танцующих, огибая липнувших к нам девиц. Сплошные обдолбанные малолетки, качественно прожигающие жизнь. Даже противно от них, не выношу этот сопливый контингент.

Двигаемся непосредственно к стойке и усаживаемся. Парни делают заказ и перекидываются с барменом несколькими словами, после чего тот выуживает телефон из кармана брюк и кому-то звонит. Понимаю, что это и есть сюрприз, когда разодетая в латекс танцовщица довольно проворно для человека на высоченных каблуках запрыгивает на блестящую столешницу, приземляясь на филейную часть.

— Который? — спрашивает, выгибая искусственную яркую бровь.

— Этот, — похабно отвечает Миша, указывая в мою сторону.

— Серьезно, бл*дь? Это все, на что была способна ваша скончавшаяся фантазия? — я бесконечно удивлен идиотским поступком. — Мне тринадцать?

— Да, заткнись ты. Наслаждайся. О ней легенды ходят, все девчонку переманить пытаются.

Смотрю на друга и бессильно качаю головой. Он-то реально восхищен. Музыка сменяется, свет в зале направлен на диву, слышится гул. Она начинает плавно двигаться, не забывая с соблазнительным вызовом смотреть мне в глаза.

Ну, хорошо. Допустим.

Скрещиваю руки на груди и внимательно слежу за танцем. Общего восторга не разделяю, но не признать, что талантлива, не могу. Поэтому позволяю прикасаться к себе, не нарушая творческих задумок. Спустя несколько минут проворно опускается на меня, профессионально натираясь промежностью о мою ширинку.

— Расслабься, — шепчет на ухо, обвивая шею, — твой друг оплатил всё. Сегодня я в твоем распоряжении.

Хватаю ее запястья и осторожно отдаляю от себя.

— Ошибаешься, ты в распоряжении того, кто за тебя заплатил.

Снимаю с себя ее полуголое тело и практически швыряю в объятия Мише, не сомневаясь, что это его идея.

— Тор, ты ох*ел? — хмурится. — Что не так?

— Натяни свой подарок себе на причинное место, — пожимаю плечами, делая глоток весьма крепкого спиртного.

Миша злится, хватает девчонку за руку и действительно уводит куда-то в сторону, видимо, к каким-то приватным кабинкам.

— Надеюсь, он оставит ее в живых, — ухмыляется Вардан, пересаживаясь на соседний стул.

— Даже если оттр*хает ее до смерти, это его проблемы, — безразлично пожимаю плечами.

— Что-то случилось между вами? — интересуется осторожно.

— Я просто устал с ним возиться, Вард. Никак не повзрослеет, дурь в башке, будто ему пятнадцать.

— Ну, как известно, «мой брат не всегда прав, но он всегда мой брат», — изрекает Сармен прагматично, — Миша наш общий крест. Только, если по-честному, таким неадекватным он стал как раз после женитьбы. Не пойму фокуса. Вроде, все должно быть наоборот.

— И не поймешь, пока не женишься, — гогочет Вардан, ударяя того по плечу.

Смеюсь, вторя друзьям.

С удовольствием выпиваем, общаясь на различные темы весь следующий час. Женские тела попеременно появляются и исчезают, понимая, что никто из троих сидящих не испытывает к ним интереса. Миша отсутствует. Кажется, кроме него, остальные переросли эти мимолетные и не особо безопасные приключения.

— Жора, ты молодец, — обращаюсь к бармену, — выпивка — вышка!

Уверен, что загляну сюда еще много раз. Прошу его повторить и тянусь к вибрирующему в кармане телефону.

— Да, — отвечаю обреченно, уже не зная, какую ложь выдать бедной женщине.

— Сынок, — голос заметно дрожит. — Извини, что отвлекаю в такой день… Миша рядом?

— Нуне Григօрьевна, что случилось? — внутри все неприятно холодеет.

— У Милены преждевременные схватки… Состояние тяжелое… — замолкает на пару секунд. — Прошу тебя, пусть Миша приедет. Я больше часа не могу дозвониться.

— Скоро будем.

В бешенстве вскакиваю и направляюсь по темному коридору к приватным помещениям. Нет времени выяснять, поэтому поочередно распахиваю все двери и за четвертой нахожу того, кто нужен. Миша с блаженным видом откинулся на красный диван, позволяя проворно двигающейся между его бедер голове предоставлять хорошо оплаченные услуги.

Меня передергивает. Вне себя от ярости, хватаю ее за волосы и отвожу в сторону. Бросаю салфетки со стола в грудь ничего не соображающему кобелю и рявкаю:

— Быстро оделся! Я вызываю такси и жду на улице! — поворачиваюсь к ошалевшей девице. — Пошла вон отсюда!

Повторения не требуется, она испаряется.

— Бл*дь! Тор!..

— Твоя жена там, возможно, умирает, чтобы произвести на свет сына, — шокирую его, пресекая все возмущения. — Будь мужиком, Мшо! За*бал!

Выхожу, хлопнув дверью с такой силой, что та только чудом не слетает с петель. В двух словах описываю ситуацию Вардану с Сарменом и предлагаю им отправиться домой, учитывая, что в роддоме столпотворение ни к чему. Оплачиваем счет и отправляемся в ночную тьму, ожидая заказанные по разным направлениям машины.

Всю дорогу мы напряженно молчим. Путь кажется длиннее, чем на самом деле. Даже думать не хочу, что может случиться с несчастной девушкой. И более чем уверен, если бы не выходки ее непутевого мужа, возможно, она сейчас не была бы в таком состоянии.

Среди напряженно выхаживающих в темноте у здания фигур узнаю несколько лиц. Здороваемся, разведываем обстановку.

— Паршиво всё, — вымученно выдыхает отец Милены, жадно затягиваясь, распространяя дым вокруг себя. — Какие-то осложнения. Женщины лучше опишут.

Замечаю, насколько бледен Миша. И будто становится еще белее, когда, войдя в помещение с напуганными женщинами, встречается взглядом с тещей. Тут без слов. И так понятно, что она с ним сделает, придя в себя.

Направляюсь к Нуне Григорьевне, опускаясь на корточки:

— Что говорят?

— У нее анатомические и хронические проблемы, сынок. Огромные риски и для ребенка, и для матери. Но особенно для Милены, девочка очень слаба и истощена.

— Понятно.

Вывожу друга на воздух и отвожу подальше к скамейкам за воротами. Он нервно прикуривает сигарету, сжимая ее между подрагивающими пальцами. Оглядываю его, будто видя впервые. Раньше Миша действительно был сдержаннее. Никак не возьму в толк, в чем конкретно причина перемен. Может, слишком ранний кризис среднего возраста?

— Я виноват, — сокрушенный вздох.

— Бесспорно, — даже не собираюсь утешать в этом плане.

И снова долгое молчание, приправленное чужими разговорами во дворе роддома. Голова нещадно гудит после выпитого алкоголя. Хочется немного размяться, походить. Но оставлять горе-отца одного будет неправильно. Поэтому начинаю массировать виски, прикрыв глаза.

Не думаю, что Миша понимает уровень надвигающейся трагедии, если что-то пойдет не так. Я-то хотя бы имею двух племянников, знаю риски, многое слышал в оба раза, когда рожала сестра. Не верю, что друга что-либо способно изменить. Разве что — в плохую сторону.

В общей сложности мы находимся на территории комплекса до шести утра. Но когда нам сообщают, что в ходе экстренного кесарева сечения удается сохранить обе жизни, облегченно улыбаюсь, чувствуя, что усталость как ветром сдуло. После всех неутешительных прогнозов это звучит невероятно.

— Милена, конечно, в тяжелом, но стабильном состоянии. А малыш крепкий, всё обошлось, — плачет Нуне Григорьевна, обнимая непутевого сына.

К счастью, моя миссия окончена. Удовлетворенный, поздравивший всех, вызываю такси и уезжаю домой. Квартира встречает привычной тишиной и покоем. Откидываюсь на покрывало и несколько минут моргаю в потолок.

Усталость, недосып, перенапряжение, остатки алкоголя в организме. И дикая неуемная жажда по конкретному человеку. Несмотря ни на что. Наверное, я в полнейшем неадеквате, потому что никак иначе не могу объяснить свой следующий поступок.

На улице давно посветлело. Очередное такси довезло до пункта назначения и исчезло со двора. Я окинул взглядом новостройку и приблизился к подъезду.

Но потом резко остановился и в недоумении стал изучать кнопки домофона.

Как же глупо.

Через стиснутые зубы просачивается поток нецензурщины.

Что со мной происходит? Откуда эти идиотские импульсивные порывы? В кого я превращаюсь?

Со свистом вышибаю воздух из легких и разворачиваюсь, чтобы уйти.

В тот же момент звучит характерный писк датчика, и дверь распахивается, являя ту, ради которой я и притащился сюда в семь утра.

Уму непостижимо, как такое возможно…

Оба застываем. Нас разделает жалких два метра. Грудную клетку распирает желание схватить ее в охапку и вдохнуть едва уловимый запах цитрусов.

Но зелень этих невероятно глубоких глаз наполнена чем-то таким, что сдерживает меня.

Злится, кобра моя.

Моя ли?..

Одергиваю себя, пытаясь урезонить впечатление и последствия вопиющего поступка.

— Без пяти семь. Не рановато ли для похода на работу? — спрашиваю, изучающе окидывая ее внешний вид.

Вновь и вновь подмечая, как изменилась девушка.

Во взгляде Сатэ начинает плескаться недобрый огонь. А по моему телу разливается приятное тепло от предвкушения надвигающейся перепалки.

Господи, и откуда в ней столько колкости, просто клад сногсшибательных реплик. Я же знаю, что не играет. Она вся такая — сотканная из борьбы, огня и вызова.

И. Мне. Это. Нужно. Очень. Срочно. Точка.

Плевать на остальное! Демоны, так долго сдерживаемые мною, вырвались на свободу. Я сошел с ума, определенно. Она свела меня с ума. Довела до этой неадекватной кондиции…

Стремительным движением сокращаю расстояние и зарываюсь в густые распущенные волосы, резко потянув растерянное лицо на себя. Я был в миллиметре от вожделенных губ, когда получил весомый удар под дых. Не боль, а скорее, удивление, некий эффект неожиданности заставили меня отпрянуть.

— Ты спятил, Адонц, — эмоциональный словесный плевок разгневанной бестии.

— Да, — мой ошалелый ответ.

— Так лечись!

— Я за этим и приехал, — снова тянусь к ней, словно в бреду.

— Нет! Не прикасайся, хватит играть со мной!

Этот отчаянный вопль отдается скрежетом внутри. Отрезвляет весьма внезапно. Воспаляет очаги гнева, когда-то рожденные непониманием и несвойственным мне чувством горечи от предательства. Именно так, по сути, я и воспринимал ее исчезновение тогда. Очень долго не признаваясь в этом.

— Это я играю с тобой? Да, Сатэ? — выговариваю тихо, подавляя в себе бешеную решимость испепелить девушку, настолько высока концентрация поднявшейся ярости.

Надвигаюсь, хищно рассчитывая шаги, чтобы не дать ей уйти. И загоняю в бетонный угол.

Я вижу мелькнувший страх в распахнутом взоре. Вижу. Отчетливо. Но меня вновь и вновь поражает та воинственность, с которой Сатэ отстаивает себя. Вроде бы, и слов не произносит, а поза, взмах ресниц, выражение глаз — все это заводит, бесит, распаляет. Она не дает шанса нащупать слабые места!

Самодостаточная. Это очень много. Наверное, главное качество для сознательного человека. У неё был другой уровень, за что я уважал её всегда. И одновременно именно это и выводило меня.

И сдерживаться всё сложнее.

С ней запредельно непросто. Запутанно, каверзно, извилисто.

Я хотел. Пытался держаться подальше, не лезть в прошлое, не испытывать судьбу, не оспаривать решения Сатэ. Но она не помогает мне в этом рвении. Ни х*ра между нами не перестало искрить, не ушло наваждение. Всё стало хуже!

И мне нужны ответы.

— Разве не ты играла, заставляя меня заблуждаться в своей опытности? Проведя со мной ночь и исчезая с концами? Пытаясь доказать, что я идиот!

Когда ее веки опускаются, складывается впечатление, что она просто набирается сил перед очередным броском. Но стоит им разомкнуться… Сатэ поднимает на меня полный страдания взгляд, в котором звенят слезы, и меня жестко скручивает. Я холодею, и весь огонь внутри гасится, словно подоспевшей оперативной командой пожарных. Меня откидывает неведомой силой, и теперь между нами вновь достаточно пространства. Озадаченно рассматриваю девушку, впервые видя проявление беспомощности.

Казалось бы, это именно то, чего я хотел секундой ранее. Но мне ее неприкрытая боль не приносит удовлетворения. Только мучительное сожаление. И Сатэ добивает следующим заявлением:

— Значит, Тор, ты действительно идиот. Я никогда не играла. Не умею. Скрывала, потому как понимала, что ты отступишь, если узнаешь, что связался с девственницей — открыто говорил, что тебя роль и обязательства «особенного» отталкивают. А я не хотела этого… — ее голос срывается, и моя челюсть сжимается в бессилии. — Ушла, потому что не потянула бы последствий. Ты не веришь в моногамию, не ручаешься, что завтра точно так же не захочешь другую, не даешь глупых обещаний и гарантий. Ты честен, я бесконечно ценю это.

На ее щеке образовывается одинокая блестящая дорожка. Как завороженный, слежу за мокрой линией, загибаясь под тяжестью сказанных слов. И понимаю, что снова теряю ее, так и не обретя. И что она права во всем, и по-другому никак.

Пропасть между нами никуда не исчезнет, мы слишком разные.

— Прекрати эти метания, Адонц, — серьезное твердое требование. — Потому что между мужчиной и женщиной я признаю только один формат отношений, ведущий к браку.

— Если так, почему же ты отдалась мне?

Ее печальная нежная улыбка, вдруг тронувшая розовые губы, своим посылом разрушает какие-то блокады под ребрами.

Сатэ вытягивает руку и проходится кончиками пальцев по моей щеке. Импульсы тут же рождают всплески удовольствия, приправленного мукой.

— А ты и сам знаешь, Адонц. Только это ничего не меняет.

Девушка отнимает ладонь. Чувствую резкую пустоту. И напряженно наблюдаю, как она уходит, садится в подъехавшую минутой ранее машину какой-то автошколы и исчезает.

Раньше я думал, что принадлежать — пусть и на короткий срок — Сатэ будет мне. И когда мы насытимся, устав друг от друга, каждый сможет пойти своей дорогой, оставив в памяти другого незабываемую вспышку, что в жизни становится исключением из правил. Иного исхода я не видел. Мы оба понимали, что это лишь роковое влечение.

Но так мне лишь казалось.

Она ворвалась в мою жизнь, перевернула сознание своей неординарностью и сделала единственно верный шаг — ушла. Потому что я действительно ничего не могу дать девушке, чтящей брак и хранившей невинность до такого возраста. Я бы не сделал ее счастливой своими либеральными взглядами на отношения.

Я бы убил в ней все чувства.

Глава 17

«Есть мужчина, которого легче проклинать, чем любить.

Но именно он и становится самой пагубной зависимостью…» Неизвестный автор

Я с беспокойством наблюдаю за бледной Лилей, клюющей носом перед монитором. Около недели после памятного свадебного вечера она держится отстраненно, вызывая всё больше подозрений. Мне хотелось бы ей помочь, но не знаю, как именно подступиться. Пристрастие подруги к молчанке очень напрягает.

— Что будешь пить? — Рома обращается к ней, указывая на различные вариации спиртного.

— Ничего, спасибо, — тут же отвечает, угрюмо вздохнув.

Беру в руки нож и начинаю разрезать торт на аккуратные кусочки. Процесс требует сосредоточенности, поэтому, не сразу замечаю, что на меня бесшумно надвигаются нежданные гости в виде загорелых Роберта и Луизы.

— С днем рождения! — выкрикивают в унисон, заставив вздрогнуть.

Откладываю сталь и направляюсь к ним с широкой улыбкой. После теплых объятий мне вручают пакет с кричащей надписью известного бренда.

— Я думала, вы еще на отдыхе.

— Прилетели ночью, — Роберт встаёт у стола и помогает Роме, наполняя бумажные стаканчики. — Решили заскочить на часик, когда увидели напоминание в «фейсбук». Кстати, где все? Вы никого не позвали?

Я отрицательно качаю головой, откладывая подарок, и снова кошусь в сторону Лили, безучастно сидящей на своем месте. Нет, она, конечно, еще с утра меня поздравила, но была слишком отстраненной.

— Так не пойдет, ну! — наигранно гундосит начальник, — хотя бы наш департамент созовите…

— И юридический! — вставляет Луиза заговорщически. — Займусь этим прямо сейчас!

Ну, вот! А хотела по-тихому отметить чисто своим отделом… Даже толком не подготовилась. Не имела никакого желания распространяться о дне своего рождения в рабочих стенах. Вечером намечалось веселье с подругами и родственниками, а здесь, пусть я и нахожусь в приятных нейтральных отношениях со всеми сотрудниками, мне не с кем толкать тосты, кроме уже собравшихся.

— Чего запаниковала? — Арзуманян опустошил бутылку коньяка, внимательно разглядывая меня.

— Угощений мало, я не рассчитывала на большое количество людей. Надо сходить в магазин…

— Адамян, что за «армянский синдром нехватки»? Лишь бы всего побольше, даже если основную часть потом выбросишь. Никто не собирается нажираться. Успокойся. Фрукты, конфеты, торт, напитки, выпивка. Культурно и лаконично.

Я окинула придирчивым взором расставленные яства и пришла к выводу, что шеф прав. Откуда мне, вообще, знать, сколько человек присоединятся? Может, никто и не придет. Сезон отпусков, в конце концов.

— А вот и мы! — Луиза с веселым возгласом впорхнула в комнату, неся какие-то сладости.

Следом прошествовали человек пять из вышеупомянутых структур. Кажется, каждый внес свою лепту, захватив или вино, или кушанья. Сразу же забурлил оживленный разговор, во время которого я старалась уделить внимание всем, передавая тарелки с тортом.

— Отнеси кусочек Тору, Сатэ, — Луиза подходит вплотную и, подхватывая чью-то нетронутую порцию, кладет ее мне в руки. — Сходи.

— Нет.

— Перестань, — шикает приглушенно, — он на месте, я заходила.

— Захотел бы — пришел бы сам, — отрезаю безапелляционно, вспоминая наш последний разговор. — Спасибо тебе за старания, но это ни к чему. Мы с ним всё выяснили, нас ничего не связывает.

Да уж, если бы так оно и было. Только вот, слова всегда даются легче действий и истинных чувств.

— Ну, ок. Тогда тем более — иди, тебе же нечего бояться. Просто отнеси высшему руководству именинный пирог. Разве ты так не делала раньше?

Стискиваю зубы и одновременно поджимаю губы, понимая, что эта упертая зараза не отстанет. Еще и провоцирует умело, аж грех не поддаться.

— Луиза, — выговариваю предостерегающе.

— Хорошо, — девушка забирает тарелку и делает шаг в сторону. — Тогда отнесу я. Скажу, что ты передала привет. Как думаешь, он тебя посчитает трусихой или трусихой? Или же трусихой?

Хорошо, что наш разговор никто не слышал, потому что стоял гул голосов и смеха. Иначе я провалилась бы сквозь землю от стыда.

— Дай сюда! — почти рычу. — Сейчас вернусь.

Не зря я считала, что эта пигалица нуждается в порке. До чего же своенравна! Пусть и нравится мне, всё равно выводит из себя.

Поднимаюсь по ступеням на нужный этаж и дохожу до двери Адонца. Мне необходимо несколько долгих секунд, чтобы обуздать скачку сердца и натянуть маску спокойствия на лицо. После чего стучу по дереву, дожидаясь пару мгновений, и вхожу в помещение, не поднимая взгляда.

Меня сразу же окутывает какая-то пробирающая до костей аура, вызванная щекочущими нос потоками стойкого парфюма, а также ощутимой прохладой, созданной работой кондиционера.

— Здравствуйте, господин Адонц, — проговариваю вполне сносно и торопливо кладу угощение на свободный край столешницы. — Это…

— Прекрати, Сатэ, — усталость в голосе заставляет меня вскинуть голову и посмотреть на него. — С днем рождения, кобра…

Совершенно неожиданно он встает и выуживает откуда-то сбоку букет пионов. Точно таких же, как тогда. Словно это те же цветы, которые остались в машине, дожидаясь своего звездного часа.

Я застываю, прирастаю к полу, не могу пошевелиться. Воспоминания обрушиваются слишком нежданной сбивающей волной, унося далеко. Да, может, полтора-два года это и не такой большой срок, но они для меня сродни вечности. И я помню всё, что с ним связано. Вновь и вновь задаю себе вопрос: а что, если бы он тоже смог полюбить?.. Вдруг мой уход поставил крест на предполагаемом развитии событий? Что было бы, проснись я утром в его объятиях?..

Тебя бы отчитали и отправили домой. Он же сказал: я этого не хотел.

Как всегда, этот правдивый внутренний шепот возвращает к суровой реальности. Где мужчина, ставший моим погасшим солнцем, стоял в шаге, не решаясь подойти ближе.

Льдинки в его глазах обдавали меня холодом, который должен отталкивать. Заставлять бежать. Они беспощадны, в них нет и грамма милосердия. А я стою, будто меня некуда больше ранить.

— Я хотел бы пожелать тебе обрести надежного спутника жизни…

Бьет наотмашь.

Заставляю себя приподнять уголки губ. А у самой внутри образовывается бездна.

— И понимаю, что ты никогда не найдешь человека, который будет тебя полностью достоин. Ты слишком… Сат. Ты — мощь.

Его слова стóят мне подавленного истерического хохота. Дрожу, вытягивая руки к протянутому букету.

— И ты тоже меня не достоин?

— Я не достоин тебя в первую очередь, — наши пальцы соприкасаются, давая совершенно обратный эффект.

Горько усмехаюсь. Какая привычная взрывная реакция. И какой контраст со сказанным.

Тяну пионы на себя и вдыхаю яркий запах.

— Спасибо. За то, что на миг мне показалось, будто я особенная. Пусть это и обман зрения. Ведь ты ко всем так относишься. Ко всем, с кем спал.

— Сатэ, не надо…

Предостережение отскакивает рикошетом, соприкоснувшись с моим разъедаемым кислотой нутром. Мне внезапно хочется выплеснуть яд горечи, который он каждый раз ненароком увеличивает своими болезненными репликами. Лучше бы молчал. Ненавидел. Но не это. Не сожаление.

— Скажи, — игнорирую полыхнувшие языки пламени в таких родных, но одновременно чужих глазах, — ты хотя бы дождался, чтобы мой запах выветрился из твоей постели? Мало ли, какие ревнивые у тебя пассии…

Да, веду себя глупо, вновь поддаваясь импульсивности. Противоречу себе, поднимая эту тему раз за разом, а сама прошу его отстать…

Но мне так больно!

— Чего ты хочешь, Сатэ? М-м? — надвигается с агрессией. — Объясни мне, бл*дь!

Резко разворачиваюсь и бегу к выходу.

— Куда?! Стоять!

— Пошёл ты, дрессировщик хренов!

Идиотка! Боже, какая ты идиотка, Сатэ! Чувствительная истеричка. Это возрастное, или ты всегда была такой, просто латентной больной?

— Какая прелесть! — Луиза встречает восхищенным возгласом, завидев цветы в моих руках.

Только сейчас соображаю, что всё же забрала пионы. Лучше бы швырнуть ему в лицо. Надо же, вшивый джентльмен. Откуда только узнал, что у меня день рождения? Хотя, чего это я. Оттуда же, откуда узнал мой новый адрес, куда явился три дня назад.

— Больше никогда так не делай, — холодно предупреждаю. — Никогда. Мы — не ты и Роберт. Нас не надо сводить, Луиза.

Опешившая девушка делает шаг в сторону, пропуская меня вперед. И я прохожу к вырезанной из пластиковой пятилитровой бутылки таре, любезно предоставленной мне уборщицей. С остервенением запихиваю тяжелую охапку рядом с розами, подаренными нашими ребятами. Забрызгиваю пол стрельнувшими струями воды, будто вымещая злость на несчастных растениях.

Выпрямляюсь и медленно вдыхаю. Затем выдыхаю. И снова по кругу.

Когда сознание мало-мальски проясняется, мне становится противно от своей грубости. Я возвращаюсь к столу и пытаюсь искренне порадоваться, принимая очередные поздравления.

В конце концов, мне исполнилось тридцать. Неужели я не смогу, как и раньше, держаться на силе воли? Разве я когда-нибудь была слабачкой?..

Когда импровизированные гости расходятся, улавливаю подходящий момент и шепчу Луизе «извини» в раскаянии. Та лишь понимающе кивает и ободряюще улыбается.

И снова в помещении остается только наша команда — Артур, Рома и Лиля. Последняя пытается помочь мне убрать остатки былой роскоши, но я отгоняю ее подальше, замечая, как она едва заметно пошатывается. Еще один конспиратор. Попробуй, пойми её тут.

Кое-как уговариваем девушку уйти, и спустя десять минут отправляю подругу домой на такси. Остаток дня проходит вполне прилично — с огромным количеством звонков, но всё же я успеваю и поработать. К шести часам почти умиротворенная я выхожу на улицу, подставив лицо лучам садящегося солнца.

Жизнь еще в подростковом возрасте подбила меня радоваться каждому мгновению. Быть благодарной за всё, что имею. И я позволяю себе искреннюю улыбку, жмурясь и продолжая путь.

Я научусь жить с этой тоской. Я смогу. Наверное…

— Красотуль?

Шутливый тон до боли знакомого голоса застает врасплох. Моментально чувствую подступившие слезы радости и неверия.

Медленно поворачиваю голову и жадно впиваюсь в глаза, зеркалящие мои собственные. Такие же зеленые, но чуть крупнее. Он же у нас парень большой, у него так и должно было быть.

— Ну, иди ко мне… С днем рождения!

Раскрывает объятия широко-широко, несмотря на зажатый в ладони букет любимых ромашек. И где только достал это великолепие? Позволяю себе врезаться в него с разбегу, не сдерживая счастливого визга.

— Эдгар! — расцеловываю его, дрожа от переизбытка эмоций. — Родной!

— Тише-тише, — смеется, едва ли не падая от напора моих телодвижений.

— Ты приехал! Ты приехал! Эдгар!

Мне хочется спросить, как так получилось, где родители, сестра, племянница, но горло сдавило спазмом, и я смогла только крепко-крепко прижаться к его плечу, изголодавшись по братской любви.

Я ждала этого дня так давно! Слишком долго, если учесть, как мы друг в друге нуждались. Но больше не хотелось выяснять отношений, обвинять, злиться — словом, тратить время на такую ерунду. Лишь бы Эдгар больше не отворачивался от меня…

— Это ещё кто такой? — раздается возмущенно у моего уха.

Нехотя слегка отрываю голову, чтобы взглянуть на нарушителя момента.

Голубые глаза, превратившиеся в злобные щелки, действительно вонзились в нас с братом и нагло рассматривали, находясь на небольшом расстоянии. Адонц явно слышал этот вопрос.

Спешу вернуться в уютную теплоту и, расположившись поудобнее, небрежно бросаю:

— Не знаю. Наверное, какой-нибудь новый сотрудник. Может, поборник нравов.

Говорю так, чтобы это долетело до ушей Торгома. Пусть это меня и не красит, но я получаю колоссальное изощренное удовлетворение, представив, как вытягивается в эту секунду его лицо.

А когда спустя несколько мгновений слышу феноменальный визг тормозов резко сорвавшейся с места машины, ни капли не сомневаюсь, что это он.

Да, Снежный Король, иногда и у тебя, оказывается, отказывает выдержка.

Опять же, пусть это ничего не меняет, но мне приятно.

Приятно, что я что-то значу для тебя. Что-то, что ты пытаешься спрятать. Но оно всё равно продирается к свету…

Глава 18

«Она не хотела борьбы, упрекала его за то, что он хотел бороться, но невольно сама становилась в положение борьбы». Л. Н. Толстой «Анна Каренина»

Обычно, время рассматривают с двух сторон. Сторонники первой теории утверждают, что оно лечит. И возникает резонный вопрос: когда именно ждать результата? Вторые же — что оно лишь притупляет эмоции, выветривает начальный толстый губительный слой, за которым идут пласты потоньше. И они не так смертельны. Главное — пережить исходный этап.

Ну же, человек, ты же венец творения. Что за дурацкая привычка портить самому себе жизнь? Зачем ты идешь каменистыми путями саморазрушения? Откуда столько спеси и отрицания?

Чего и сколько тебе нужно, чтобы принять реальность?.. Размеренно, мудро. Ведь на кой тебе тогда мозги?

Эти ни к чему не приводящие внутренние манифесты сопровождают меня с тех пор, как я приняла свои чувства к Торгому и поспешно исчезла. Ну, подумаешь, одна из миллионов женщин, которым суждено жить с грузом неразделенной любви. Что, теперь надо сделать из этого знамение, чтобы с ним шагать до конца дней? Нет, конечно. И ведь я почти приручила своих гадких демонов… Смогла себя убедить за год затворничества в том, что я справилась. Отпустила. Человек он такой — свободолюбивый, честный. Ты сама свой выбор сделала, зачем травить душу мужчине?

Помнится, Эйнштейн как-то сказал, что, готовясь к войне, её предотвратить невозможно.

О, какая неповторимая мысль.

И мы тому ярое подтверждение. Жесткий игнор и постоянные провокации теперь стали неотъемлемой частью наших «отношений». И хочется и колется. У обоих. Вроде бы, сошлись на том, что отстаём друг от друга. А эта болезненная зависимость, ненормальная и до ужаса маниакальная, она не отпускает. То самое наитие, когда-то через прикосновение швырнувшее обоих в водоворот, не желает убраться восвояси. И это только усугубляет положение. Ни ему, ни мне нет покоя. И общего будущего тоже.

До окончания отпуска Арзуманяна мне приходится быть исполняющей обязанности. Стоит ли описывать, что происходит, когда ввиду рабочих моментов мы пересекаемся с Торгомом? Это пусть и редко, но всё же имеет место быть.

Но самый опасный момент случается в последний день. Напряженный, полный негатива и разбора неудачных полетов. Когда нас вызывают на совещание, я вполне собрана и профессионально сосредоточена. Но стоит в ходе обсуждений юристам обвинить наш отдел в провале судебного процесса по выплате неустойки со стороны недобросовестного подрядчика, — увы, и здесь меня не миновало «проклятие» тендеров по строительству, — внутренний предохранитель опасно щелкает. На мою браваду, сводящуюся к тому, что с больной головы на здоровую такое не стоит переносить, глава финансово-экономического департамента вставляет свои колкие замечания, приводя меня в неукротимое бешенство. У нас возникает короткая перепалка, во время которой я внезапно понимаю, что выгляжу посмешищем. Не стоит тягаться с акулой. Адонц меня положит на обе лопатки. И даже если я права, всё равно докажет обратное. Принципиально.

Выхожу от Генерального секретаря с вселенской досадой, заставляющей поджимать губы. И направляюсь прямиком в архив, где хранятся папки с делами пятилетней давности. И тендер по приобретению проектно-сметной документации, и тендер по первому этапу строительных работ. Пусть меня и не было здесь, когда они проводились, да и нынешний, результат которого вынудил обратиться в суд, тоже не я вела, но общая ситуация и вызов, брошенный мне сволочами на совещании, обязывает разобраться во всём.

Руки и спина загибаются под увесистыми папками, но я осиливаю эту ношу и выхожу из пыльного помещения, пару раз чихнув. Вопреки всеобщему мнению о том, что хранилище находится на цокольных этажах, наше занимает территорию двух верхних. Хорошо, что крыши не текут. И плохо, что в старинном здании, являющемся памятником архитектуры, не было предусмотрено лифтов. С потугами преодолеваю широкие длинные ступени, встречая на пути пару знакомых мужских лиц, предлагающих донести бумаги вместо меня. Отнекиваюсь, мол, справлюсь. И продолжаю осторожные шаги.

По закону подлости натыкаюсь на Адонца за пару пролетов до вожделенной цели. Воздух сгущается. Этот мерзавец имеет наглость надвинуться в мою сторону. Я отступаю на шаг и с трудом выставляю балласт вперед, создавая преграду, некий бортик.

Торгом продолжает наступление, гипнотизируя колючим, ежистым взором насмешливо поблескивающих глаз. Сопротивляюсь. Он уже слишком близко, надавливает корпусом на внешние края папок, заставляя обратную сторону неприятно врезаться в мой живот, вызывая дискомфорт. И в тот самый момент, когда, озверев от нелепой выходки, я собираюсь открыть рот, выдав пару язвительных замечаний, дабы стереть эту саркастическую ухмылку с очерченных губ, Адонц вырывает папки из моих рук и разворачивается, молча выполняя услуги носильщика. Бегу следом, едва успевая за широкой поступью на своих каблуках. И сдерживаюсь из последних сил, благодаря двум-трем выжившим нервным клеткам. Они вопят о том, что своими фразами я добьюсь только очередной ненужной перепалки.

— Несказанная щедрость с Вашей стороны — потратить две минуты своего драгоценного времени на меня!

Ответом на мою реплику служит грохот приземлившихся на стол бумаг, что больно режет слух. Ребята озадаченно наблюдают за нами, и это немного отрезвляет.

— Спасибо, господин Адонц.

Лишь кивает и с непроницаемым выражением лица ретируется. Но у двери останавливается и разворачивается, вперив в меня свой хищный взгляд.

Я бы спросила, зачем он это делает — лезет ко мне без надобности. Но ведь и я такая же. Не остаюсь в долгу…

— Надеюсь, впредь ваш отдел будет внимательнее. Хочу, чтобы к утру мне принесли заключение с основными моментами тендера. Ваша точка зрения тоже имеет значение.

Задыхаюсь от накатившей злобы.

— Да неужели?! Что-то я не заметила этого часом ранее…

— Держите себя в руках. Не забывайте, где работаете. Здесь не место для эмоций.

Гад. Ненавижу. Как он смеет меня отчитывать?!

Демонстративно становлюсь к нему спиной и хватаюсь пальцами за первую попавшуюся папку, вцепившись такой мертвой хваткой, что костяшки заныли. Зато этот отвлекающий маневр позволил держать язык за зубами.

Когда Адонц ушел, мне пришлось объяснять коллегам, что произошло. В отсутствие нашего начальника, который лучше всех владел информацией по этим закупкам, нас просто обвинили в некомпетентности. Видимо, сегодня кому-то надо было сорваться. И именно на нас.

На предложение разобраться всем вместе я отрицательно качаю головой, заявляя, что это дело принципа. Даже если придется здесь ночевать, я добью каждый лист, каждую никчемную деталь, чтобы понять, как произошел такой промах.

Ближе к семи, когда здание окончательно опустело, я выключила кондиционер и открыла окно. Люблю вечерний шум — щебет играющих детей, всплески воды в фонтане, звуки клаксона, смешавшиеся с гулом голосов. Немного разминаюсь, прохаживаясь по комнате и разговаривая с братом.

Эдгар, он особенный. Не потому, что он моя кровь, нет. Считаю, что таких мужчин сейчас почти нет. У него всё в меру, даже нотки цинизма. Куда без этого? Помню, с самого детства выгораживала его перед родителями, не выносила, когда брата ругают. Он рос задиристым хулиганом, вечно ввязывался в драки, возвращался домой в перепачканных и разодранных вещах, а я, как могла, пыталась скрыть эти факты. Затевала стирки, штопки, починки. Чтобы мама с папой, пришедшие после дежурств, не огорчались и не выясняли отношений. Не подлежащие восстановлению футболки всегда прятала, чтобы потом купить похожие — иначе зоркие глаза родительницы вычислили бы пропажу.

Странно, но в переломный момент нашей подростковой жизни, когда мне было шестнадцать, а ему — пятнадцать, именно Эдгар стал моей опорой. Каким-то образом он сумел поднять во мне боевой дух и не дать разрушиться под натиском постигшей нашу семью беды. Брат повзрослел в один миг, перестав пропадать с друзьями в сомнительных местах. Был рядом, просто рядом. Мы чаще молчали, но когда было совсем невмоготу, и я беззвучно рыдала, чтобы не напугать маленькую Диану, только-только пошедшую в первый класс, он находил волшебные слова поддержки. И я верила. Так отчаянно верила.

Угроза потери самого близкого человека катастрофически невыносима. Особенно для девочки моего возраста. Особенно в нашей дружной семье. Мы с Эдгаром ведь уже были «большими» по сравнению с младшей сестрой. Нам популярно объяснили, что и как будет происходить в ближайшие месяцы. И как нужно себя вести, чтобы не тревожить маму…

И мы старались, очень-очень старались…

Слишком рано научились ценить каждый миг.

Может, благодаря этому сегодня я вижу в Эдгаре достойного мужчину, готового создать свою собственную семью? И никак не могу нарадоваться тому, что он приехал. Пусть я и не являюсь единственной причиной этого долгожданного визита.

Арминэ. Так зовут миловидную кареглазку, заколдовавшую моего брата. Хвала создателям социальных сетей, в пучинах которых образуются пары. И, видимо, некоторые — настолько крепко, что такие вот парни готовы бросить всё в одной столице и отправиться в другую, чтобы познакомиться поближе и обговорить детали свадьбы. А уж мысль о том, что через пару месяцев сюда съедется вся моя родня, просто бьется фейерверком. Я увижу маму с папой, сестру с племянницей, по которым так изголодалась…

Наверное, столько лет молчания между нами стоили такого громкого воссоединения. Повод просто потрясающий. Жаль только, что Эдгар хочет девочку забрать, а не самому переехать…

— В общем, я задержусь. Вы отдыхайте. И привет от меня Арминэ.

— В котором часу за тобой заехать? — не отступает он.

— Не раньше десяти, — сдаюсь, тоскливо прикидывая примерное количество непочатых листов.

— Хорошо, буду.

Как давно я не чувствовала этой опоры. Неподдельной заботы родного человека, которому важно, чтобы тебе было хорошо… Одно дело — общение на расстоянии, другое — вот эти, казалось бы, незначительные поступки. Но как они незаменимы!

Чувствую прилив сил и с воодушевлением окунаюсь в разложенные протоколы, смету, договоры. Тщательно выстраивая хронологическую цепь, расставляю просмотренные документы, медленно подходя к развязке. Время от времени по номеру ввода ищу какие-то хвосты в mulberry, всё той же несовершенной системе электронного управления, где потерять что-то явно легче, чем отыскать.

Спустя еще два часа сокрушенно роняю голову на вытянутые ладони. Обидно, конечно, но судя по полученной картине, из-за несоблюдения сроков подачи заявки на выплату, мы и проиграли суд…

— Ты и здесь всё взяла на себя… Ничему жизнь тебя не учит. Я знал, что найду тебя на рабочем месте.

На столе появляется умопомрачительно пахнущая какой-то свежей выпечкой цветастая коробка. Я, вперившись в неё уставшим взглядом, прислушиваюсь к клокочущему от радости нутру. Он здесь. Беспокоится.

Поддаюсь минутной слабости, когда крепкие пальцы опускаются на мои напряженные плечи, размеренно массируя ноющие мышцы. Превращаюсь в желе, отказываясь прерывать момент своими высказываниями. Веки смежит от затопившей неги.

— Ты сильно похудела, тебе надо питаться, — железным тоном.

Я даже не старалась, это произошло само по себе. И плевать. Но, по ходу, не ему.

— Давай, Сатэ, в этой кондитерской очень вкусные сладости.

Я не имею сил отвечать. Сижу с закусанной губой, чтобы не застонать в голос от ощущений, подаренных этими старательными руками. Не могу думать о еде в такой миг. Пусть говорит, что хочет, лишь бы еще чуть-чуть…вот так…чувствовать его так близко.

Но спустя минуту молчания приятная тяжесть исчезает. И, придвинув ко мне второй стул, Адонц усаживается рядом, деловито раскрывая коробку и с помощью салфетки выуживая оттуда покрытый шоколадной глазурью эклер. Я просто слежу за его действиями, не в состоянии пошевелиться.

Почему он всегда печется о том, что я работаю больше других, считает, что меня не ценят, пытается вразумить. Думает, я не умею себя отстаивать. Но это ведь не так. Я знаю свой предел.

— Ты…ты, что, собираешься меня кормить? — выдаю вымученным придыханием поражающую догадку.

— Я давал тебе шанс сделать это самой. Ешь, душа моя.

Дрожь проносится по телу от двоякости ситуации. От этого обращения, переворачивающего всё, перечеркивающего негативные впечатления, заставляющего плавиться.

— Пока не съешь хотя бы это, я не уйду. Считай, заглаживаю свою вину. Если бы не я, тебе не пришлось бы сидеть здесь в бумагах, к которым не имеешь отношения.

Непроизвольно раскрываю рот, и Адонц спешит этим воспользоваться, аккуратно всовывая кончик угощения. На автомате откусываю, всё еще не соображая, что это происходит наяву. Вкус качественного шоколада на языке рождает бурю удовольствия. А, может, это его взгляд, неотрывно следящий за моими слабо двигающимися губами? Чувствую, что испачкалась, но не решаюсь облизать их, понимая, как это будет выглядеть. А потянуться за салфеткой не могу. Парализована.

Кто мы друг другу? Два сумасшедших. Отталкивающих. Притягивающих. Неспокойных. Борющихся.

К чему ведет наше противостояние? Только к моему крушению.

Но сейчас это меня не волнует. Я заслужила порцию дорогого счастья. Плата велика, но и аромат его дороже последствий.

— Я хочу тебя поцеловать, — говорит тихо, с хрипотцой, пока я вновь откусываю поднесенный эклер.

Меня затапливает щемящая нежность от того, как это было сказано. Подкупает, что он осторожничает, не берет натиском, как раньше, а считается со мной.

Дожевываю под пристальным взором Торгома. Любуюсь глазами, покрывшимися стальной коркой. Я их так полюбила… Лед и огонь. Два полюса, которые попеременно отражаются в них, сводя меня с ума.

— Не помню, чтобы тебе раньше требовалось моё разрешение, Адонц, — проговариваю медленно, понимая, что хочу этого не меньше.

Не спешит, получив своеобразное приглашение. Вместо этого заставляет доесть, удивляя своими действиями. Я всё же тянусь к салфетке, чтобы вытереться. Но он пресекает это движение. Подаётся вперед и подхватывает меня, усаживая себе на колени.

— Такая легкая… — укоризненный шепот. — Совсем как птичка.

И мне хочется разрыдаться от своего тщедушия, немощности и хилости всех попыток казаться равнодушной. Провала миссии «Ты стойкая». Ничего подобного…

Горячие губы касаются моего рта, вбирая в себя остатки шоколада. Меня выворачивает наизнанку, и это вынуждает вцепиться в ворот белого поло, покрывающего мощное тело.

Сколько раз я запрещала себе думать об этом наслаждении? Сколько времени прошло с последнего поцелуя… Как долго я ждала…

И когда это, наконец, происходит, теряю остатки выдержки и не сдерживаю хрупкий стон, который он тут же ловит. Плоть к плоти, сильнейшее безумие, перекрывшее даже то, что было между нами тогда… Обоюдный голод, жажда, стремление слиться, не отпускать…

Будто я задышала только в эту секунду, столько месяцев находясь в фазе «заморозки». И это при том, что легкие разрывало от нехватки воздуха. А я и рада задохнуться в его объятиях.

Перемещаю подрагивающие пальцы на его напряженную шею, хочу чувствовать кончиками жар кожи. Увериться, что и с ним та же напасть — рушение барьеров.

И когда, забывшись, приступаю к исследованию уже ключиц, пробравшись в небольшой вырез, мой телефон начинает трещать…

Зная, что оставив звонок без ответа, навлеку больше бед, резко выхватываю смартфон из-под бумаг и выдаю севшим голосом:

— Да, Эд.

— Сатэ? — помешательство брата. — Всё нормально?

Прочищаю горло и произношу более сносно.

— Заработалась. Ты уже приехал?

— На парковке у здания напротив.

— Хорошо, я буду через пять минут.

Завершаю вызов и падаю лбом на лоб Торгома. Колотит.

Бедром чувствую показатель боевой готовности мужчины, и усмехаюсь, опустив взгляд на белые летние брюки в районе внушительной выпуклости.

— Белеет парус одинокий…в тумане моря голубом…

Больно сжимает мою талию, словно тисками. Вынуждает немного отстраниться и посмотреть на него.

Какой-то мрачный, пугающий, слишком сосредоточенный.

— Что? — вырывается непроизвольно.

— Скажи, — яростная требовательность. — Скажи, что к тебе никто не прикасался…

И с запозданием до меня доходит, что это проявление первобытной ревности.

С губ слетает нервный смешок, потому что я не могу в это поверить.

Адонц! Человек, не просто утверждающий, что свобода — это наше всё, а живущий по букве законов либеральности, вдруг предъявляет мне претензии?

Понимает ли он, что это значит?

Я готова смеяться взахлеб, растворяясь в этом счастье. Я ему далеко не безразлична…

Сдерживая явный триумф, накрываю своими его окаменевшие ладони, заставляя ослабить хватку. Знаю, что утром кожа будет украшена синяками, но разве это важно?

Не сразу, но Торгом подчиняется, теперь мне чуть легче дышать.

— Конечно же, прикасался, — трусь щекой о его щеку, слыша, как щелкнули зубы, сжатые в жестком неконтролируемом порыве.

Наверное, это очень плохо, и уж однозначно — неадекватно, но я кайфую от его реакции. Вот такое примитивное чувство.

— Еще как прикасался, — продолжаю дразнить, добираясь до губ, чтобы прошептать в них, — он же и впутал меня в этот чувственный мир, сделал женщиной…

В результате обработки информации я слышу облегченный, полный отчаяния, будто вытравленный выдох.

— Кобра! — хватает меня за плечи, не давая запечатлеть поцелуй. — Какая же ты… Сатэ! Когда я увидел положительный тест в твоих руках, будто сдох на месте. Этот мужик с цветами на улице… Вообще, все, кто бросает на тебя взгляды… Я не хочу никого видеть рядом с тобой.

Не совсем то я хотела бы от него получить…

— Я поняла, Тор. Поняла. Сама мысль, что могу обойтись без тебя, непростительна, да?

Вскакиваю, не давая ему опомниться. Нельзя требовать от человека того, чего сам неспособен дать. Я вновь разочаровалась, поняв истинную причину его поведения.

— Позволь только уточнить, это до тех пор, пока сам не наиграешься? Хочу узнать свой срок годности.

Перехватывает мое запястье у шкафчика, когда пытаюсь достать сумку, и грубо рвет на себя, отчего я не просто врезаюсь, а буквально рассыпаюсь ему на грудь, пылая негодованием.

— Не испытывай меня, душа моя. С тобой я и сам не знаю, какую черту могу перейти.

— А, по-моему, Адонц, — делаю тщетные попытки вырваться, — ты уже перешел её. Пусть ты единственный мужчина в моей жизни, но я-то далеко не эту роль играю в твоей! Чувствуешь разницу? Отпусти! Меня ждет брат! Тот самый «мужик с цветами»! И я не хочу объяснять, почему задержалась.

Оказавшись на свободе, еще раз окидываю его яростным взглядом, подмечая растерянность на мужественном лице.

— Спасибо за всё. Сегодня ты меня очень удивил. Твоя предрасположенность к методу кнута и пряника — это тяжелый контраст для обычной среднестатистической девчонки. Сначала усомниться в моей компетентности при всех, заставить принять этот вызов, дотащить эти чертовы папки, а потом принести мне пирожные! Браво! Даже не знаю, сколько ещё смогу выдержать.

Ухожу, не закрывая за собой дверь. И так взвинчена, что забываю попрощаться на пункте охране, вызывая недоумение сотрудников. Когда на противоположной стороне небольшой площади замечаю знакомую арендованную машину, замедляю шаг, придавая себе напускного спокойствия. Не хватало еще вызвать подозрения Эдгара. Ему и так не понравился Торгом в тот день.

Уже к ночи, лежа в своей постели, позволяю себе воскресить в памяти наш разговор. Прокручиваю его снова и снова. И не понимаю, показалось ли мне, или всё же…у Адонца это не просто плотоядное влечение?..

И у нас есть шанс?..

Глава 19

«— Ты только представь, как они обрадуются, если мы не придём.

— Да, надо идти». Анекдот / Неизвестный автор

Утро следующего дня выдается весьма неспокойным. Возвратившийся Роберт с головой окунается в тот же ворох бумаг, справляется весьма быстро, после чего решительно покидает нашу комнату, надолго запершись в своем кабинете. К нему приходит Луиза, которая, видимо, после какого-то неприятного разговора пулей вылетает в коридор, едва ли не плача.

Тихо стучу и, услышав короткое «Да», вхожу к начальнику, отмечая, как напряженно сжата челюсть. Он не поднимает головы, что-то сверяя перед собой.

— Вчера Адонц сказал, что будет ждать…

— Знаю, Сатэ, — перебивает в нетерпении. — Спасибо, ты очередной раз прикрыла меня, вляпавшись в то, что тебя не касается. Я очень благодарен, правда. И теперь сам разрулю это, не переживай.

Топчусь, закусив губу в нерешительности.

— Это же вина юридического отдела, правда?

Тяжело вздыхает, подняв на меня темные глаза, в которых читается праведный гнев.

— Нет, исключительно моя.

— Потому что Луиза тогда хотела Вам насолить, чтобы был повод повздорить, и не отправила документы вовремя?

Брови его в изумлении ползут вверх. Несколько секунд смотрит на меня с примесью досадливого восхищения.

— Ты постоянно напоминаешь мне о том, что не стоит тебя недооценивать.

— Ерунда. Просто я знаю, какие между вами были отношения тогда. Сопоставить факты не так сложно, я же тоже просматривала даты электронной переписки. И вчера была так взвинчена, что перепутала числа, подумав, что вина действительно на нас. Но на самом деле… Вы всё правильно сделали. Это их упущение.

Обреченно вздыхает.

— Её упущение. Точнее, мстительная натура.

— Вы возьмете всё на себя, — делаю верный вывод.

— Да.

— А что Вам грозит?

— Не беспокойся. Максимум — лишат пары-тройки премий, припомнят в будущем при удобном случае…

— Я так понимаю, Луиза хотела во всём сознаться, но Вы не дали ей этого сделать?

Тихий смех разбавляет атмосферу кабинета. Начальник в неверии качает головой, задорно улыбаясь мне.

— Ему с тобой повезло, Адамян.

Нет надобности уточнять, кому. Благодаря истории с тестом, уже почти два месяца Роберт в курсе положения вещей. Арзуманяну ведь пришлось разъяснить всё Адонцу, мне об этом сказала Луиза, вызывая шок при мысли, что двое мужчин говорили на такую тему.

— Мне с ним тоже, — фыркаю, усмехаясь в ответ.

— Черные тучи, повисшие над нами, скоро рассеются, не думай.

— Я и не думаю. Всё усложнилось исключительно из-за отсутствия нашего доблестного шефа, — открыто улыбаюсь, — но теперь он на месте, нам нечего бояться.

— Спасибо тебе.

Ну, разве не прелесть? Куда уж моему бывшему начальнику до этого прекрасного руководителя? Под таким покровительством я готова работать хоть вечность.

— Сатэ, постой, — останавливает, когда я уже схватилась за ручку. — У меня четыре приглашения на благотворительный вечер. Мы с Луизой обязаны присутствовать, поскольку организаторы — наши соседи и близкие друзья. Это их дебют в созыве подобного мероприятия. Мне будет приятно, если ты придешь с кем-нибудь.

Боюсь уточнять, с кем именно.

Видимо, читает мои мысли, потому что нехотя произносит:

— У Тора свои приглашения. Так уж вышло, что они все между собой знакомы, много лет ведут деловое сотрудничество.

Моргаю пару раз, после чего киваю.

Значит, Адонц пойдет туда с кем-то ещё… Какая хорошая тактика — вести действия на несколько фронтов. Вчера высказывался мне, но на пиршества ходит с другими?..

Что ж.

— Вы обещаете не говорить ему, что я тоже пойду?

— Если ты этого хочешь, конечно, не скажу.

— Прекрасно. Спасибо.

Начальник выуживает из кармана кожаное портмоне, сложенное пополам, и извлекает оттуда две элегантные карточки темного цвета. Я забираю их и снова поднимаю на него глаза.

— Пусть Луиза тоже не знает, пожалуйста. Исходя из альтруистических соображений, она проболтается.

— Однозначно. Не то, что проболтается, а пойдет и заявит прямо.

Прыскаю со смеху от ворчливого тона, приправленного озорными бесенятами во взгляде Роберта. До чего ж они забавные ребята.

Убегаю, морально готовясь к предстоящему бою. И уже зная, что сегодня, скорее всего, сделаю окончательный выбор для самой себя.

* * *

Таксист демонстративно вздыхает, сетуя на затор, образованный вереницей машин, направляющихся к тому же зданию, что и мы.

Пропускаю мимо ушей несколько беззлобных, но неприятных фраз, с интересом рассматривая величественную усадьбу перед самим домом. Хотя, вряд ли это помещение жилое. Скорее, какой-то выставочный зал, музей.

У самых ворот, да и у ступеней входа модных дам, галантно протягивая им руки, встречают разодетые в исторические костюмы швейцары. Мужчины в париках с яркой неестественной улыбкой помогают слабому полу дойти до дверей, и тут же возвращаются за новой порцией разодетых в пух и прах женщин на высоких каблуках.

Признаться, меня их вид, скорее, обескуражил и рассмешил. Зачем так издеваться над людьми? Середина сентября в Армении это тот же жгучий август. И пусть сейчас почти девять вечера, но в этом районе города духота несусветная. Даже мне в наряде с открытыми плечами весьма жарко. Каково же им в этих дурацких бирюзовых костюмах с рюшками? Да еще и в постоянном движении…

— Благодарю, — сочувственно улыбаюсь молодому парню, замечая испарину на лбу.

Когда доходим до пункта назначения, я незаметно впихиваю ему в ладонь пачку бумажных салфеток. Учитывая национальную любовь к опозданиям, ему еще долго придется бегать туда-сюда, и не будет времени на такую мелочь.

Широкая улыбка служит лучшим вознаграждением.

Интересно, сколько им платят за эту клоунаду?

Заметно нервничая, переступаю через порог, чтобы попасть в какой-то нереальный мир утонченности, невычурной состоятельности и лоска. Меня на какой-то момент просто лишает дара речи убранство, раскинувшееся перед глазами. Кажется, я очутилась в сказке о Золушке…

Неспешно бреду вдоль стены, рассматривая картины, которые, скорее всего, являются оригиналом. К своему стыду, искусством никогда не увлекалась, и из мировых шедевров едва ли узнаю пару-тройку работ, чего уж говорить о современных художниках…

— Вот зараза! — слышу восклицание рядом.

Луиза хмурит брови и одновременно радостно улыбается, что весьма забавляет. Конечно же, она сразу догадалась, что факт моего пребывания был скрыт от неё намеренно. Говорю же, эта девушка далеко не глупа.

Я с долей светлой зависти окидываю её точеную фигурку в изумрудном облегающем платье. И не скажешь, что новоиспеченная Арзуманян на третьем месяце беременности.

— Ты потрясающе выглядишь, — искреннее заключение.

— Переводишь стрелки, — понимающе хмыкает. — Ты тоже. Даже слишком. Не отходи от меня ни на шаг, иначе придется предотвращать дуэли. Я не хочу, чтобы такой человек, как Тор, скончался на тридцать пятом году жизни…

— Настолько безнадежный стрелок? — подхватываю с деланым беспокойством.

— С чего ты взяла?.. Просто его расстреляют все те, кто поспешит с тобой познакомиться. А он не даст.

— Лучше расскажи мне, какая сегодня программа? Я же толком ничего не знаю.

Не стала уверять её в обратном, решив сменить тему. Благодаря чему была одарена щедрой информацией. Семья, организовавшая сие мероприятие, очень родовита и богата. Её члены являются приверженцами всего классического, поэтому нас ждал аукцион, где будут распроданы все эти картины, продемонстрированные в зале, а также некоторые предметы старины и даже пара фамильных реликвий.

— Но самое интересное, — продолжает Луиза увлеченно, — они пошли против правил, и сначала нас ждет концерт, еда и напитки. После чего уже будут сами торги…

— Бетховен? Бах? Чайковский? Штраус?..

Девушка смеется над моей гримасой «воодушевленности».

— Нет. Комитас, Бабаджанян, Хачатрян, современные композиторы Григорян и Мансурян. И многие другие.

— О, Арно Бабаджаняна я люблю, — восклицаю искренне.

— А вырученные средства пойдут в фонд помощи семьям погибших солдат.

Эта тема, она, безусловно, самая болезненная в моей жизни. Сердце бьется в тисках тоски и сожаления, но я беру себя в руки.

— Очень великодушно…

— Ну, пойдем? Я ужасно голодна, в соседнем помещении уже накрыты наши столики. Я так поняла, ты сидишь с нами.

Послушно иду следом, останавливаясь почти на каждом шагу, поскольку, кажется, Луиза знает всех здесь находящихся.

«Соседнее помещение» — не что иное, как концертный зал среднего размера, в котором имеется внушительная сцена с белым роялем дорогостоящего вида.

С любопытством рассматриваю маленькие столики на четыре персоны, отмечая, как приятен глазу выбор цвета скатерти и иных аксессуаров. Пока моя спутница разговаривает с очередными знакомыми, пытаюсь подсчитать их количество. И когда цифра близится к сотне, бросаю это гиблое дело.

— И они все придут? — обводя взглядом пространство, спрашиваю девушку, когда та освобождается.

— Обязательно. Такое не пропускают. Это редкий, канувший в лету, формат светского общения. К тому же, — переходит на заговорщический шепот, — эту старуху все побаиваются. Попасть к ней в немилость… Практически все состоят с ними в тех или иных материальных отношениях, они ведь владеют сотнями различных бизнесов.

— Короче, — подытоживаю весело, — если бы мы находились в Англии восемнадцатого века, они были бы герцогской семьей, следующей по власти за королем…

— Ты вот шутишь, а это так и есть. Деньги играют самую главную роль. Они — показатель всего…

— Ну, тогда, я точно попала не в то место. У меня двадцатилетняя ипотека с бешеным процентом и нищенская зарплата. Питаюсь далеко не лобстерами и мясом крокодила. Меня тут же вычислят по цвету крови. Прикинь, она не голубая, а красная.

— Ненавижу тебя, Сатэ, ты слишком хороша.

Взрываюсь звонким хохотом, забывшись, где нахожусь.

Впрочем, он тут же обрывается, стоит взгляду наткнуться на входящего под руку с какой-то красавицей Адонца.

Душа рвется на части, когда узнаю в ней ту самую брюнетку. То есть, версии с сестрой, подругой, коллегой или приятельницей отметаются сразу.

Столько всего хочется высказать, проорать, затоптать ногой. Врезать ему, в конце концов. Но я равнодушно отворачиваюсь, всем своим видом запрещая Луизе какое бы то ни было комментирование.

Устраиваюсь поудобнее, открыв бутылку воды и плеснув щедрую порцию в красивый стакан. По образовавшемуся за спиной шуму я понимаю, что явились и организаторы, которым все спешат выказать почтение. Ну и пусть, мне плевать. Я их не знаю, они меня тоже. Так что, до самого начала развлекательной части буду глазеть на рояль, игнорируя сборище богатеев позади. Что с успехом и проделываю.

— Ну, здравствуй, Адамян, — Роберт с лучезарной улыбкой присаживается рядом, — еле прорвался. Но потерял Луизу на поле сражения.

— Не разочаровывайте меня, уважаемый начальник. Я думала, Вы верный соратник…

Смеется над моим подтруниванием. Завязывается непринужденный шуточный разговор, благодаря которому я расслабляюсь и привычно закидываю ногу на ногу.

— Здравствуйте, — прерывает нас мелодичный женский голос.

— Добрый вечер, — присоединяется вторящий ему басящий мужской.

Нехотя разворачиваюсь к ним и вежливо, но весьма кисло отвечаю.

Перехватываю взгляд Адонца, направленный на моё частично оголенное бедро в вырезе платья, открытое взору посторонних благодаря перекинутому правому колену. Небольшой участок кожи венчает подвязка с золотистыми тонкими цепями и извивающейся змеёй. Её черный обод, на котором и держатся эти украшения, скрыт под тканью, поэтому бижутерия кажется невесомой и смотрится не только пикантно, но и весьма изящно.

Да. Моя маленькая слабость, купленная онлайн по совершенно случайной ссылке почти два года назад, когда он стал называть меня коброй.

Вспыхиваю, замечая, как темнеют его глаза из-за расширяющихся зрачков. Совсем не по-доброму.

— Тейминэ. Сатэ, — тут же справившись с собой, холодно представляет нас друг другу.

— Как ты, Тея? Давно не виделись.

Кажется, Арзуманян искренне рад встрече. Что меня почему-то раздражает.

— Спасибо, Роб, в порядке. Как сам? Ты у нас теперь образцовый семьянин!

— Это точно. Привет всем, — Луиза появляется вовремя.

По нерадушному тону понимаю, что она не жалует эту жгучую мадам. И облегченно вздыхаю, потому что не пережила бы ещё одного радостного возгласа в её адрес.

Да, Боже, ревность меня душит. Злобно. С особым акцентом на горло, перехватываемое невидимыми цепкими клешнями.

— А тебя поздравляю со скорым материнством, — приторно, с безупречной улыбкой, напоминающей сияющий унитаз своей искусственной белизной.

Выражение лица Луизы ничего хорошего не предвещает.

Она аккуратно опускается на стул, демонстрируя всю надменность и высокомерие, за которые я её сначала и невзлюбила, а теперь готова была аплодировать стоя.

— Очень-очень скорое. Здорово, правда, что фигура никак не меняется? Хорошо, когда природа так щедра. А ты еще сидишь на своих диетах и ходишь по всем этим фитнес-центрам?

Тейминэ ядовито улыбается, а из её глаз будто сочится токсин ботулизма^[3].

— Ну не ко всем же она так благосклонна, милая. Хотя, вспоминая тебя с прежним носом, признаю, что уж лучше останусь без таких подарков судьбы… До новых встреч.

— Сука. Бл*дская рожа твоя тупая… Так бы и врезала, тварь, — высказывается, не церемонясь, Луиза, когда парочка отходит на приличное расстояние.