Петер Альтенберг (Опыт литературного портрета)

II

Книги Альтенберга составляются из маленьких стихотворений в прозе, коротеньких рассказов, из которых наибольший занимает едва две странички. Но слово „стихотворение в прозе“ можно употребить только потому, что нет другого слова для определения этого рода литературы. „Фрейлейн Изабелла, что это за необыкновенная блуза на вас? — Это фасон „Изабелла“! — Но ручка зонта, помилуйте?! — Эта ручка фасон „Иззабелла“... — Будь самим собой... Не больше и не меньше, но самим собою будь — во всем, от крупного до мелкого“1.

Поэт всегда остается самим собою и поэтому его книга состоит не из новелл, не из рассказов, а из записей фасона „Альтенберг“. Его книга — книга фасон „П. А.“, как он часто называет себя в своих записях, так как всюду он сам действующее лицо, в одно и то же время наблюдающее, комментирующее жизнь, смеющееся и плачущее вместе с нею. Вся книга проникнута фасоном „П. А.“, — переживаниями П. А., отражением жизни в душе П. А., — смехом П. А. над жизнью и над самим собою. Можно было-бы, конечно, писать иначе но ведь, „человек с развитой индивидуальностью никогда не спросит: „что нынче, носят“? А скажет авторитетно: „Я ношу то-то“. Альтенберг это и делает, — он говорит авторитетно: Мои книги фасона „П. А.“, — и мы находим часто обаятельную, а иногда только странную красоту в фасоне „П. А.“.

„Умно промолчать, говорит П. А., несравненно художественнее, чем многословно высказаться. Не правда-ли? Я очень люблю краткую манеру письма, телеграфный стиль души. Я желал бы обрисовать человека одной фразой, рассказать душевное переживание на одной странице, нарисовать пейзаж одним словом2“! Так говорит П. А. о своем „фасоне“ в своей автобиографии. Так пишет П. А., а метод ведения этих записей кажется поэту простым: „Прислушивайся к собственным внутренним голосам! не стыдись себя самого! Пусть не отпугивают тебя непривычные звуки — только бы они были твои! Имей смелость собственной наготы!“ — Поэту кажется это до того простым и естественным, что он готов думать, что это каждый мог бы сделать, что „безделушки“ — не поэзия, что „с прогрессом внутренней культуры сердца всего человечества, сердце поэта утратит эту привилегию“3. Он говорит, что он готовит только экстракт жизни. „Жизнь души и случайного дня, выжатая до размеров 2—8 страниц, очищенная от всего излишнего — словно мясо в Либиховском тигле“ — это и есть странные записи фасона П. А.

И потому-то их нельзя назвать ни рассказом, ни новеллой, ни миниатюрой, так как все эти роды литературы имеют начало, более или менее правильное развитие действия и свой логический конец. Записи-же фасона П. А. не имеют ни начала, ни средины, ни конца, они только сон жизни, аромат ее, странный экстракт, в котором начало и конец слиты воедино. „Читателю предоставляется растворить снова этот экстракт собственными силами, превратить его в съедобной бульон, сварить его в собственном уме, — словом, разжижить и сделать удобоваримым“. Относительно всего, что написано одним, а читается другим, остается в своей силе старая мудрость: lire — c’est traduire. Но относительно экстракта жизни — записей П. А. это, быть может, более верно, чем относительно кого-либо другого: каждый сделает такой процентный раствор, в котором он нуждается, который может принять и переварить его желудок.