Письма профессора Льва Моисеевича Цейтлина

1

Здесь и далее имеется в виду прошлый XX век.— Ред.

2

Как написал в предисловии проф. Виктор Данченко, Льва Моисеевича Цейтлина связывала с семьёй Самуила Ефимовича Ланде многолетняя сердечная дружба, основанная также на очень тесном творческом содружестве в вопросах методики скрипичной игры, педагогики, редактур классических произведений, а также довольно частых просьб Л. М. к своему другу иногда заменять его в работе с учениками — всё же они жили в разных городах. Цейтлин всецело доверял ему эту работу. Борис Ланде — сын Самуила Ланде, рассказывает, что Цейтлин очень любил у них бывать, чувствовал себя там совершенно дома, любил и баловал детей Бориса (Бобу) и младшую сестру Марию (Машу), и вообще рассматривался семейством ленинградских друзей в качестве члена семьи.

С. Е. Ланде (1907—1975) был учеником проф. Марии Гамовецкой в Ленинградской Консерватории. Гамовецкая была ученицей проф. Сергея Коргуева — бывшего ассистента Леопольда Ауэра. Впоследствии Коргуев стал полным профессором Петербургской Консерватории. Таким образом Ланде был наследником школы Ауэра, что, быть может, также сближало его с Л. М. Цейтлиным. Жена С. Е. Ланде — Надежда Зиновьевна Ланде (урождённая Пикус) — была театральной художницей и работала в Ленинградском Малом оперном театре.

Нужно отметить, что визит в Ленинград, судя по письму, был последним визитом Цейтлина в качестве профессора-консультанта ленинградской Консерватории, так как уже в августе того же 1948 года проф. Л.М. Цейтлина из этой Консерватории уволили. Но и это было только началом — как гонений на евреев вообще, так и на профессора Цейтлина в частности.

3

Главное управление учебных заведений при Комитет по делам искусств.

4

Бельские — родственники Цейтлина. Ефим Бельский — «Фима» — племянник и ученик Цейтлина в Ленинградской Консерватории. Впоследствии был многолетним артистом Оркестра Ленинградской Филармонии.

5

ЛОЛГК — аббревиатура — Ленинградская ордена Ленина Государственная Консерватория.

6

Л.М. Цейтлин, быть может, ощущал здесь «третий глаз» — опасался возможного вскрытия письма. Так увольнение с должности постоянного консультанта Ленинградской Консерватории с 1946 года, он чрезмерно деликатно называет «переменами». Совершенно очевидно, что он полон горечи от необъяснимой для него в этот момент вопиющей несправедливости: «не думаете ли вы, что это очень нехорошо — за несколько дней до начала занятий (почти без предупреждения) делать такие перемены».

7

Л. М. Цейтлин договорился о переводе своего ученика Я. М. Милкиса в Ленинградскую Консерваторию в свой класс, но из-за своего увольнения дал знать Милкису, чтобы он не приезжал в Ленинград. Подробнее о Якове Милкисе в примечании к письму 6‑му.

8

Дмитрий Михайлович Цыганов (1903—1992). Профессор Московской Консерватории. Ученик чешского педагога Гаека в Саратове и Александра Могилевского в Москве. Окончил МГК в 1922 году — от себя, в связи с отъездом Могилевского заграницу. Был организатором и первым скрипачом квартета им. Бетховена в течение сорока лет. В 1922 году Дмитрий Цыганов был приглашён Л. М. Цейтлиным в организованный им ансамбль солистов, получивший название «Персимфанс» — первый симфонический ансамбль без дирижёра, просуществовавший до 1932 года. Цыганов занимал в этом ансамбле место на втором пульте, вместе с проф. К. Г. Мострасом. За первым пультом сидели сам Цейтлин и А. И. Ямпольский.

С 1935 года Цыганов — самый молодой профессор Консерватории. Д. М. Цыганов был крупной личностью, эрудитом в области музыкальной литературы: скрипичной, камерной, симфонической, оперной и фортепианной — от классики до ультрамодерна.

Надо полагать, что Цейтлин достаточно высоко ценил Цыганова — во-первых пригласив его в состав избранных московских солистов в «Персимфанс», во-вторых давая возможность Цыганову выступать с «Персимфансом» также и в качестве солиста. Если учесть, что с «Персимфансом» выступали такие мировые звёзды, как С. С. Прокофьев, Эгон Петри, Жозеф Сигети, Мирон Полякин, Наум Блиндер, Натан Мильштейн, Владимир Горовиц, Артур Рубинштейн, то нет сомнений, что Цейтлин относился к Цыганову-профессионалу с должным уважением, ценя его качества солиста и ансамблиста.

Мне довелось провести в классе Д. М. Цыганова 13 лет (с 1950‑го по 1963‑й). За эти годы я слышал от своего профессора много рассказов о Цейтлине. Даже самая первая пьеса, над которой начал со мной работать Цыганов — Концерт Мендельсона — хранила аппликатуру и другие пометки, которые, по словам моего профессора, принадлежали в основном Цейтлину. Я помню также рассказ Цыганова, со слов Цейтлина, бывшего с 1908 по 1917 год концертмейстером оркестра Кусевицкого, об исполнении Фрицем Крейслером в Москве Концерта для скрипки Бетховена. Цейтлин поделился именно с Цыгановым этими бесценными воспоминаниями, буквально такт за тактом, эпизод за эпизодом!

В своём классе Цыганов неизменно отзывался о Льве Моисеевиче с большим уважением. Данная ремарка Цейтлина мне непонятна. Конечно, я не мог быть в курсе внутренних интриг в Консерватории, да и начал заниматься под руководством Цыганова в октябре 1950 года, но скорее всего это была государственная политика антисемитизма, результатом которой было значительное сокращение количества евреев во всех музыкальных учреждениях, и как первый этап — сокращение всех «совместителей», каковым был Л. М. Цейтлин в ЛГК. Имя Цейтлина упоминается в «документе 17 авг. 1942 года», подписанным Александровым (см. в конце всей публикации).

9

История «освобождения от преподавания», как деликатно выразился Лев Моисеевич Цейтлин, в действительности было изгнанием из Консерватории неугодных профессоров в связи с начавшейся охотой на «космополитов и формалистов». Шебалина сняли с поста директора МГК и заодно изгнали из Консерватории вообще. И, разумеется, изгнание даже самого Шостаковича никак не зависело от будущего директора А. В. Свешникова. Это была настоящая «чистка» по приказу властей. Пока только изгнание с работы. Очень часто в те годы за этим первым актом следовал второй — арест. Так что все изгнанные так или иначе ощущали ледяное дыхание самого страшного… Подобные акты властей описаны во многих мемуарах и публикациях. Следующее письмо Л. М. Цейтлина совершенно точно отражает мир человека, начавшего чувствовать это, вышеописанное ощущение изоляции от мира, и страха человека, испытавшего только что невероятное унижение после «освобождения» его от работы в ленинградской Консерватории и свою собственную беспомощность.

10

Это письмо — самое трагическое по характеру из всех десяти, публикующихся здесь. От предыдущего письма его отделяют лишь 11 дней. Но какая разница в настроении автора письма! Вероятно, из осторожности он адресует письмо жене своего друга — Надежде Зиновьевне. Внезапное прекращение писем из Ленинграда, откуда профессора только что «вычистили», и так нуждавшегося в этот момент в сочувствии и дружеском участии, возможно, навело Льва Моисеевича на мысль об аресте друга? Поэтому, быть может, он и адресует письмо жене Самуила Ефимовича Ланде. С другой стороны, он всё же думает, что что-то могло произойти и в самой семье, что не дало возможности им написать в это тяжёлое для него время. Понятно, что люди в его положении обладали особой чувствительностью к контактам с окружающими друзьями и знакомыми.

11

Всеобщее молчание показалось Цейтлину симптоматичным и зловещим. И всё же его предчувствие относительно возникших внезапно проблем внутри самой семьи его друзей оказалось правильным. «Мой отец внезапно тяжело заболел — он попал в больницу по поводу прободения с последующим перитонитом застарелой язвы желудка, которой страдал всю жизнь. Отец выжил чудом благодаря искусству замечательного хирурга Татьяны Оскаровны Карякиной, а также пенициллину. Этот процесс выживания занял почти полгода»,— рассказал Борис Ланде.

12

Владимир Николаевич Парашин — скрипач, ассистент Л. М. Цейтлина в Ленинградской Консерватории. Парашин пользовался доброй репутацией как человек и как педагог. Но он обладал прямотой высказываний и личной порядочностью, что, как известно, в то нелёгкое время было довольно опасным качеством характера. После изгнания Цейтлина над его ассистентом также стали сгущаться тучи, но в Консерватории его всё же оставили.

13

Большинство людей, попавших в ситуацию уволенных, испытывало ту же самую реакцию — панику. Внезапно оказалось, что многолетние «друзья» оказались не друзьями, а иногда и не́другами. Паника охватывала всех, кто прошёл через изгнание с работы. Слишком часто это бывало прелюдией к аресту.

Нельзя также забывать, что 1948 год начался очень страшно — 13 января был убит Соломон Михоэлс. Так что для страхов, даже у самой элитарной интеллигенции было более чем достаточно самых веских оснований. Л. С. Цейтлин стал ощущать и физически последствия своего увольнения — у него повысилось кровяное давление — для этого было слишком много причин, помимо чисто медицинских. Это было естественным следствием огромного стресса, пережитого им за эти последние 10—11 дней. Впоследствии, именно гипертония привела его к преждевременной смерти — спустя почти три с половиной года.

14

Рафаил Соболевский (род. в 1930 г.) скрипач, ученик Л. М. Цейтлина с детских лет в Центральной музыкальной школе в Москве (сначала эта школа называлась «Особая детская группа»). Большую роль в развитии таланта юного скрипача сыграл также ассистент Цейтлина Каюм Байбуров.

Соболевский обладал большим скрипичным талантом — превосходным звуком, отточенностью фразировки, тонким вкусом и значительным художественным воображением. В то же время его игре сопутствовало странное свойство — впечатление от его выступлений часто бывало обратно пропорциональным величине зала, где ему в данный момент приходилось играть. Чем был меньше, камернее зал, тем более сильное впечатление производила его игра. В больших залах, каким-то необъяснимым образом его игра теряла свою силу, масштаб и даже особые тонкости игры, так выгодно отличавшие его исполнение от многих соучеников и коллег — все эти достоинства странным образом блекли, если не исчезали вовсе. Вторым отрицательным моментом его игры, была ненадёжная память, о чём здесь упомянул его профессор. Мне доводилось слышать игру Соболевского в классе проф. Цыганова, к которому он перешёл вскоре после смерти Цейтлина в 1952 году. Исполнение Соболевским в классе таких сочинений, как «Фантазия» Шумана-Крейслера, Концерт Венявского № 2 ре-минор, Концерт Сибелиуса, Концерт № 2 Вьетана, «Мазурка» Заржицкого а также пьесы «Фонтан Аретуз» Шимановского и «Цыгана» Равеля было, пожалуй, несравнимым ни с одним из исполнителей этих пьес, которых мне доводилось слышать в Москве в те годы.

Вершиной успеха Соболевского была завоёванная им вторая премия на Конкурсе им. Жака Тибо в Париже в 1953 году (первая была присуждена Нелли Школьниковой).

Описанное Цейтлиным выступление Соболевского на отборе для Конкурса им. Яна Кубелика в Праге, явилось примером ненадёжности его музыкальной памяти. Те, кто слышал тогда его выступление, даже рассказывали, что Соболевскому пришлось вообще остановиться и посмотреть в клавир ф-ой партии, чтобы восстановить в памяти место, где он споткнулся. Такая же грустная история произошла с ним в 1959 году на Конкурсе им. Королевы Елизаветы в Брюсселе. Во второй части Концерта Сибелиуса он забыл посредине пассажа, и ему пришлось остановиться вместе с оркестром, чтобы заглянуть в партитуру, после чего он продолжил своё выступление. Увы, такие проблемы с памятью посещали его и в годы работы солистом Росконцерта. В начале 1970‑х Соболевский эмигрировал в США. Некоторое время он преподавал в Университете гор. Сиракюз, дважды успешно сыграл сольные концерты в Карнеги Холл в Нью-Йорке, получив хорошие отзывы в прессе. К сожалению, его дальнейшая карьера в силу ряда причин не получила развития.

15

Стыс, Рита. Скрипачка, ученица школы им. Столярского в Одессе и проф. Мостраса в Московской Консерватории. Впоследствии не проявила себя в качестве солистки и свою профессиональную жизнь провела в оркестре Большого театра.

16

Юлиан Ситковецкий (1925—1958). Ученик проф. А. И. Ямпольского. Один из самых выдающихся молодых скрипачей-виртуозов конца 40‑х — начала 50‑х годов. Его преждевременная смерть в возрасте 32 лет была большой потерей для советского скрипичного искусства. Описываемое проф. Цейтлиным выступление Юлиана Ситковецкого, вероятно не принадлежало к числу его удач.

17

О выступлении ученика проф. Эйдлина Михаила Ваймана (1926—1977) на отборочных прослушиваниях говорила вся музыкальная Москва. Тот факт, что он произвёл исключительное впечатление как на публику, так и на жюри, не имел большого значения для властей. В Комитете по делам искусств был разработан свой план — ставка делалась на Игоря Безродного, скрипача исключительно одарённого и одного из самых выдающихся студентов А. И. Ямпольского. Безродный был фаворитом властей благодаря своей более «благозвучной» фамилии, хотя его отец Семён Ильич Безродный был еврейского происхождения, а мать русской, всё же само звучание его имени было предпочтительнее для правительственных чиновников в то «невыносимо-нелёгкое время нашего бытья» — время зрелого сталинизма и свирепой антисемитской политики.

Игоря Безродного — студента 3‑го курса Московской Консерватории наградили Сталинской премией, как было сказано — «за выдающиеся успехи в концертно-исполнительской деятельности». В 1950 году его даже готовили в качестве замены самому Давиду Ойстраху. Безродный вместо Ойстраха был послан в Лондон на фестиваль советской музыки в Дни культуры СССР. Он исполнял там новый, недавно написанный Концерт для скрипки с оркестром Дмитрия Кабалевского. Несмотря на громадный исполнительский талант Безродного, попытка заменить им Давида Ойстраха оказалась полностью несостоятельной и после ещё одной такой же попытки — теперь уже во Франции — власти от дальнейших шагов по замене Ойстраха отказались из-за неосуществимости подобной идеи. Очень обидно даже и сегодня, что нормальное соревнование молодых талантливейших скрипачей принимало уродливый характер отчётливой расовой политики.

18

Юрий Силантьев, скрипач, ученик проф. А. Я. Ямпольского. Как видно, сам Силантьев мало интересовался карьерой солиста-скрипача, так как уже в это время активно занимался изучением партитур и дирижёрской техники. Впоследствии — известный дирижёр Эстрадно-симфонического оркестра Всесоюзного радио.

19

Ольга Пархоменко (род. 1928 г.). Ученица проф. Бертье в Киеве и Давида Ойстраха в Московской Консерватории (с 1950 года). На это прослушивание Пархоменко приезжала ещё из Киева. На финальном туре с оркестром она произвела очень большое впечатление, выступив с Концертом для скрипки Хачатуряна. Её артистизм, тонкость передачи колорита концерта, особенно в медленной части, завоевали ей сразу как симпатии москвичей, так и уважение профессуры. Её трудно было сравнивать с другими скрипачками её поколения, потому что она обладала яркой индивидуальностью и нестандартностью своего таланта интерпретатора: большим темпераментом, тонким лиризмом и совершенной передачей своего артистического замысла на концертной эстраде. И всё же из этой группы скрипачей она была исключена и не поехала в Прагу. Впоследствии лауреат нескольких международных конкурсов и солистка Украинской Филармонии.

20

Нелли Школьникова (род. в 1928 г.). Ученица Ю. И. Янкелевича. Проходила неоднократно через многие прослушивания к международным конкурсам, но получила разрешение принять участие в международном конкурсе только в 1953 году. Нелли Школьникова с блеском выиграла первую премию на Международном конкурсе им. Жака Тибо в Париже. Она обладала высококачественным полным и красивым звуком в те годы, а также феноменальной чистотой и филигранностью виртуозной техники. Её исполнение Каприса Паганини № 17 едва ли имеет какие-либо аналоги в дискотеке ХХ века.

В 70‑е годы её перестали выпускать заграницу. В 1982 году ей, наконец разрешили гастроли в Западном Берлине, откуда она не вернулась. Она поселилась в Австралии, где начала преподавать в Мельбурне. Потом работала почти два десятилетия в Университете штата Индиана, после чего окончательно вернулась в Мельбурн. Школьникова — одна из выдающихся женщин-скрипачек середины ХХ века.

21

Леонид Коган вероятнее всего вообще не хотел принимать участия в этом конкурсе, понимая, что «расклад» на премии сделан давно в Комитете по делам искусств и ему там места нет. Играть для проформы ему, вероятно, не хотелось, хотя за два года до этого, на международном фестивале молодёжи в Праге Коган, Безродный и Ситковецкий — все трое получили первую премию.

В 1945 году на Всесоюзном конкурсе Леонида Когана не допустили даже до финального прослушивания. Так что печальный опыт участия в конкурсах был ему хорошо знаком.

Несмотря на это, А. И. Ямпольский продолжал с ним упорно работать и когда через два года, в 1951 году, настал тот час, когда без Когана невозможно было обойтись — он был послан на Международный конкурс им. Королевы Елизаветы в Брюссель, где его ждал настоящий триумф и Гран при этого конкурса. Он стал сразу всемирно известным скрипачом. В дальнейшем его мировая карьера развивалась успешно. Он стал одним из самых известных виртуозов мира второй половины ХХ века.

22

В итоге группа советских скрипачей после распределения премий на Конкурсе им. Яна Кубелика в Праге выглядела так, как и задумывалось в Комитете по делам искусств: 1‑я премия — Игорь Безродный, 2‑я премия — Виктор Пикайзен, 3‑ю получил английский скрипач Алан Лаудей, 4—5 поделили Михаил Вайман и Марина Яшвили.

23

Эта политика постепенного «выдавливания» был характерной и эффективной не только в музыкальных учреждениях, но и в театральных, издательских, литературных и даже медицинских. Это была государственная политика постепенного «освобождения» от присутствия людей еврейского происхождения во всех сферах творческой или иной другой практической деятельности.

24

Как видно, Цейтлин был целью весьма важной — его постепенное исключение и выживание из Консерватории вело также и к «освобождению» его ассистентов, а не наоборот, как это могло показаться тогда самому Льву Моисеевичу. Лишение его своей кафедры было очень сильным ударом, так как именно Цейтлин в 1921 году привлёк к работе в Консерватории А. И. Ямпольского. Интересно в этой связи отметить, что в это время зав. кафедрой марксизма некто К. В. Трошин, откровенный антисемит, во всеуслышание заявил: «Ямпольский занимается дома и не появляется в консерватории. Очень хорошо! Лучше бы он вообще никогда не появлялся здесь. И Ойстрах тоже». Но тут Трошину, дали понять, что всё это так, но Ойстраха трогать никак нельзя. Две неудачных попытки замены Ойстраха заграницей не принесли успеха и советские власти поняли, что на данном этапе Ойстраха заменить никак невозможно. Стареющий профессор Л. М. Цейтлин был принесён в жертву этой политике — «освобождения от некоренных элементов». Кстати, интересно отметить, что и проф. К. Г. Мострас попал в проскрипционные списки «евреев» (см. в конце публикации «Документ 17 августа 1942 г.»), хотя был греком по происхождению.

25

Проект издания 6 Сонат и Партит для скрипки соло в редакции Цейтлина мог бы быть исключительно важным как для советской исполнительской школы, так и для изучения этого цикла студентами. К сожалению, этот проект не состоялся. В конце 50‑х годов вместо этой работы Цейтлина была выпущена редакция цикла 6 Сонат и Партит под редакцией проф. К. Г. Мостраса. Она не завоевала себе сколько-нибудь устойчивого места в исполнительской практике, несмотря на её неоднократные переиздания в Москве. Вероятно и потому, что с начала 60‑х началась тенденция обращения к подлиннику, то есть к баховскому манускрипту, на основе которого ещё в 20‑е годы была выпущена всемирно-известная работа Карла Флеша с его редакцией баховского цикла.

26

Яков Миронович Милкис (род. в 1928 г.). Один из ведущих скрипачей прославленного Оркестра Ленинградской Филармонии. Он был членом оркестра в течение лучших лет этого коллектива — с середины 50‑х по начало 70‑х.

Начал заниматься на скрипке в одесской муз. школе у Ильи Штейна. В мае 1941 года выдержал конкурс и поступил в школу им. Столярского, но даже не начал там заниматься из-за начавшейся войны. В эвакуации в Ташкенте занимался почти три года с проф. Ленинградской Консерватории Эйдлиным. Приехав в Москву в 1944 году, в следующем — 1945‑м Яков Милкис окончил Музыкальное училище при Московской Государственной Консерватории в классе Льва Моисеевича Цейтлина. Затем ему пришлось поступить в Одесскую Консерваторию, так как по семейным обстоятельствам он должен был вернуться в Одессу. Оттуда он приезжал на уроки к Цейтлину в Москву.

Он исключительно высоко оценивает метод занятий с ним Цейтлина, принесший молодому скрипачу первоклассное звукоизвлечение — как во владении вибрацией левой руки, так и в технике ведения смычка (см. также отрывок из его книги в заключительном очерке «Л. М. Цейтлин»). Важнейшие качества техники звукоизвлечения могли быть использованы далеко не каждым студентом. Но лучших из них всегда можно было безошибочно определить по красоте звукоизвлечения, прекрасного скрипичного «тона», именно как учеников Цейтлина. Яков Милкис в дальнейшем прошёл большую жизненную и творческую школу — был концертмейстером оркестра в Куйбышеве (Самаре), Театре оперы и балета в Алма-Ате, наконец, в оркестре Ленинградского Малого оперного театра — МОЛЕГОТа. Работая там, часто приглашался в Оркестр Ленинградской Филармонии и в 1957 году был принят, как постоянный член оркестра. Проработал там в лучшие годы этого оркестра. В начале 1970‑х эмигрировал в Канаду, где занял пост концертмейстера Симфонического оркестра Торонто. Одновременно с этим состоял профессором местного университета по классу скрипки. Перу Я. Милкиса принадлежит превосходная книга воспоминаний «О жизни, музыке и музыкантах», где живо описана культурная жизнь города на Неве, а также много страниц посвящено его главному учителю — профессору Льву Моисеевичу Цейтлину.

27

Шафран, Даниил Борисович (1923—1997) — один из выдающихся советских виолончелистов. Ученик Я. Штримера, в 14‑летнем возрасте заявил о себе, как о будущей звезде советского виолончельного искусства.

28

Это письмо рисует Л. М. Цейтлина как человека широких интересов во всех областях исполнительского искусства, в том числе и театрального. В это время — начало 50‑х — вышли книги как самого К. С. Станиславского, так и воспоминания актёров его театра. Интерес Цейтлина к системе Станиславского не случаен, так как в работе актёра в условиях сцены, как и в исполнительском процессе музыканта на эстраде есть много общего.

29

Трудности со струнами для скрипачей, альтистов, виолончелистов и контрабасистов разрешались только с помощью производственных мастерских Большого театра, где они делались. Остальные фабрики, пытавшиеся производить струны для профессиональных нужд, не могли качественно идти ни в какое сравнение со «струнами Большого театра» и даже для учебных нужд были практически непригодны. Таким образом, московские «струны Большого театра» были прекрасным подарком для музыкантов.

30

На сегодняшнего читателя этот абзац письма Цейтлина может произвести комическое впечатление, или даже специально написанным для «чужих глаз», которые в переписке того времени никогда не исключались. И всё же, как это не покажется странным, Лев Моисеевич Цейтлин был совершенно искренен в своём письме. Пожалуй, он только не учёл, что ко времени написания этого письма, идея «мировой революции» для Сталина была скорее идеей Троцкого, хотя и в ретроспективе истории, вполне разделявшаяся всем ленинским окружением.

Кроме того, наивность Цейтлина отчётливо проступает во фразе: «Сильное впечатление на меня произвело отношение всей нашей планеты к величайшему гению и его идеям». Откуда Лев Моисеевич Цейтлин, не имея никаких связей с заграницей, или в лучшем случае имевший возможность прочитать о юбилее Сталина в какой-нибудь газете «Юманите» (что тоже едва ли!), мог знать о реакции в мире на юбилей Сталина? Конечно, он расценивался всеми мировыми лидерами и как недавний партнёр в мировой войне, и как руководитель одной из сверхдержав, но всё же наивность советского человека была действительно тогда безграничной. В своей вере в Сталина Цейтлин был не одинок. Даже арестованные деятели науки и культуры, впоследствии часто писали в своих воспоминаниях, что были уверены в том, что «Сталин не знает» обо всех незаконных репрессиях. Такова была обстановка в последние годы сталинского правления.

31

«Добывание» путёвок для достаточно высокопоставленных профессоров обычно лежало на секретарях учреждений, где они работали. Как видно из письма, Консерватория совершенно не интересовалась состоянием здоровья своего профессора и не приложила никаких усилий для обеспечения его необходимой путёвкой в один из подмосковных санаториев.

32

Елизавета Борисовна Брюхачёва — супруга Л. М. Цейтлина, пианистка, многолетняя зав. кафедрой аккомпанемента — «концертмейстерский класс» — Московской Консерватории.

33

Наташа — дочь Л. М. Цейтлина и Е. Б. Брюхачёвой.

34

Яков Милкис рассказывает, что Цейтлин относился к нему на протяжении всех лет их тесного общения с исключительной, отцовской заботой и любовью. Отец Милкиса ушёл добровольцем в армию, несмотря на свой непризывной возраст — около 51 года — и погиб в 1944 году. Узнав об этом, Цейтлин, помимо чисто профессионального уважения к своему ученику, испытывал к нему особое чувство как к человеку, потерявшему патриота-отца.

35

В те годы в СССР никто не знал точной нумерации концертов Моцарта. Только в 80‑х годах в Нью-Йорке было напечатано факсимильное издание партитур всех пяти концертов Моцарта. Долгие годы после войны четыре из них находились в хранилище Ягеллонского Университета в Польше. До Второй мировой войны все четыре оригинальных партитуры, написанных рукой самого Моцарта, принадлежали Берлинской государственной библиотеке, судя по штампу на страницах нот. Во время войны эти четыре партитуры были спрятаны в хранилище Ягеллонского университета. Рукопись Концерта № 5 принадлежит Библиотеке Конгресса США в Вашингтоне. Касаясь желания Л. М. Цейтлина помочь своему студенту как можно быстрее, поражает его готовность, несмотря на большую занятость, отправить размеченные ноты для скорейшего изучения материала концерта своим учеником.