По ту сторону бесконечности

Глава четвертая

Когда слезы высохли, я встала и пошла домой. Попробовала провернуть старый бабушкин трюк – отвлечься на окружающую обстановку. Ремешки шлепанцев трут кожу между большим и указательным пальцами ног при каждом шаге. Царапины на ладонях и коленях горят. Дорожки в кондоминиуме, «вымощенные» фальшивыми камнями цвета розоватой мякоти непрожаренного тунца, контрастируют с беловато-голубым виниловым сайдингом на домах.

Все что угодно, лишь бы не чувствовать то, что чувствую.

Но тщетно.

Руки тряслись. Почему-то мне было страшнее, чем в тот раз, когда я случайно изменила реальность и в итоге потеряла собственную мать.

Я поняла, что объем истинной свободы воли, которая доступна жителям Земли, можно сравнить с чайной ложкой звездной пыли, рассыпанной во Вселенной. Люди используют ровно столько, сколько нужно для того, чтобы то, что я знаю об этом мире, работало. Настоящий акт свободы воли можно оценить по одному критерию: спас ли он жизнь или привел к смерти (как вариант, радикально повлиял на качество человеческой жизни). В этот раз я использовала свою свободу воли так, как никогда раньше. Я изменила кое-что существенное. Я спасла мистера Фрэнсиса. Не его жизнь, а ее качество.

Я пошла быстрее, травмированная лодыжка ныла при каждом шаге, но эта боль была ничем по сравнению с дикой танцевальной вечеринкой в моей голове. Мозг никак не желал привыкать к масштабным изменениям, которые повлек за собой мой поступок.

Мир в целом предсказуем, как океанский прилив. Люди тоже. Они рождаются, вырабатывают определенные моральные принципы, подвергаются воздействию средств массовой информации и развлечений, которые либо заставляют их сомневаться в себе, либо подтверждают, что нужно было следовать инстинкту. По сути, все мы нерешаемое уравнение с двумя переменными: тем, кто мы есть, и тем, что мы переживаем.

Но сегодня в бассейне я сделала очень важный выбор. Использовала крошку из мерной ложки звездной пыли, что закончилось космическим сдвигом эпического масштаба, который теперь с грохотом укладывался в моем мозгу, событие за событием и за событием. Я была похожа на самую любопытную тетушку в мире, вечно сующую нос куда не просят, и теперь страдала от последствий изменения будущего всего человечества.

Я свернула за угол на свою дорожку, чувствуя, как воспоминания о будущем ворочаются в основании моего черепа. Страх бежал по венам, паника гудела в груди, а я ждала, когда все уляжется. Сделала вдох, но его хватило бы лишь для того, чтобы надуть самый маленький шарик.

Дверь под номером 23 захлопнулась за мной, больно стукнув по пятке. Я зашагала по полу, роняя капли на искусственный паркет, зажав уши исцарапанными, окровавленными руками, не в силах заглушить рев перекатывающихся шариков, не в силах вытрясти его из головы. Волны океана знаний

(кроме одного факта)

(слепого пятна, пустого места)

привыкали шуметь в новом ритме.

И все потому, что я вмешалась, спасая мистера Фрэнсиса. И мое вмешательство привело к определенным последствиям.

Я проявила свободу воли. Я изменила реальность.

Страх душил, как набившаяся в рот вата. Зудел под ногтями.

Я думала, что поступаю правильно, но все изменила.

Как?

Буря внутри моего черепа наконец стихла. Волнение улеглось, и на смену ему пришла… легкость?

Я застыла на месте, ошеломленная: в мире – моем мире – что-то изменилось. Из кухни доносились привычные негромкие звуки: ровный гул холодильника, тиканье часов, похожее на щелканье метронома. Самые обычные домашние звуки, а в моей груди расцветала радость от соприкосновения с совершенно новой реальностью.

(Мы с Ником влюбимся друг в друга.)

Влюблюсь?

Я?

Меня сложно было назвать романтиком. В какой-нибудь другой жизни – может быть, но чтобы в этой? Я слишком много знала о слишком многих вещах. Я бы портила все приглашения на выпускной. Оценивала бы стоимость каждой безделушки, подаренной на День святого Валентина. Предвидела бы каждый поцелуй. Мысль о том, чтобы соединить меня и романтику, казалась неестественной, дикой, но все же вызывала приятную дрожь. Все мои нервные окончания подрагивали от одной этой возможности, впитывая результаты перестановки шариков и приноравливаясь к завихрениям судьбы.

И вот оно, свершилось. Я крепко ухватилась за конец этого нового будущего.

Я видела, как Ник опускает глаза, рассказывая родителям обо мне. Я была просто наблюдателем, светильником на потолке, но теперь я неслась сломя голову в мир, где стану частью «нас».

Я прижала пальцы к щекам, сдерживая улыбку, в которой грозили растянуться губы. Перед глазами все плыло, я задыхалась, опьяненная обилием возможностей.

Я. Десембер Джонс. Влюблена.

Это было почти невозможно представить. Я была молчаливым зрителем, пока миллионы людей покупали цветы, писали письма и заходили на сайты знакомств, ведомые слабой надеждой обрести счастье. Я знала, сколько часов потратил на это мой дядя, сидя за старым компьютером, теперь выключенным и спрятанным в коробку где-то в подвале нашего жилого комплекса.

Не я. Я таким никогда не занималась.

А теперь все это – обо мне. Обо мне?

Любовь была довольно легкомысленной эмоцией. Она, казалось, обещала то, чего я так хотела. Комфорт. Стабильность. Возможность в конце концов крепко стоять на земле. Но мое тело все еще не могло расслабиться. Час назад Ник был лишь неяркой фигуркой спасателя на моем ненадежном внутреннем радаре. Теперь же он внезапно стал играть главную роль в спектакле моей жизни.

Мне нужен был воздух. Я дернула задвижку, отодвинула дверь и опустилась на диван на крыльце, лицо покалывало, мозг гудел. Это не я. Это все было настолько не про меня.

Я была человеком, который мог рассказать вам о любви. Что волки и альбатросы моногамны. Я могла бы объяснить, что, когда вас переполняет «гормон любви» окситоцин, уменьшаются головные боли. Что мы надеваем обручальные кольца на безымянные пальцы, потому что древние греки считали, что от этих пальцев идет «вена любви» – прямо к сердцу.

Я судорожно втянула воздух. В шестом классе моя учительница, миссис Риццо, сказала моему дяде Эвану, что в стрессовых ситуациях я «спокойна как удав» (дядя еще пытался пошутить, парировав, что удавы проглатывают добычу целиком). Сейчас же я чувствовала себя полной противоположностью удаву – я была перепуганным кроликом. С мягкой шерсткой. Уязвимым для чужих мыслей и чувств. И почему-то решила сыграть в Купидона, а мой мозг спешил меня уверить, что впереди ждет бескрайнее волшебное будущее – и более того, вполне реальное.

Я взбиралась все выше на воспоминания о будущем, которые все еще занимали свои места, смакуя их, замирая на каждой ступеньке воображаемой лестницы. Наша история будет состоять из кокосов и цветов пиона, летних поцелуев и осенних объятий, глубоких разговоров и, наконец, правды о моем мозге и о том, как он работает.

На лице все-таки расплылась широкая глупая ухмылка. Я откинулась на потертую ткань дивана, купленного на распродаже, разбросав руки и ноги. Последние шарики падали в «банку». Но меня не покидало ощущение, что я что-то упускаю.

Может быть, дело в том, что мы с Ником еще не знакомы? Я, конечно, играла на своем поле и имела преимущество – причем такое, что это было даже нечестно.

Многие люди моего возраста постоянно думали об отношениях. Выясняли свои предпочтения, может быть, мимолетно влюблялись. Но не я. Я редко фантазировала и не совершала импульсивных поступков, потому что всегда знала, что произойдет дальше. Я никогда не оценивала людей по тому, привлекают ли они меня в плане эмоций. Я всегда считала, что это не про меня, и не забивала голову. Пусть о таком думают обычные подростки. Я закинула ноги на журнальный столик, лодыжку окатило новой волной боли. Я вздохнула. В ближайшем будущем меня ждали антисептическая мазь и бинт.

Я встала, перешагнула через дядин бак с компостом и закупленные оптом мешки с землей и вернулась в дом. Порывшись в ящике с мелочами в поисках аптечки, я постаралась отвлечься от тревожных мыслей. Оставшиеся кусочки мозаики укладывались в голове и…

Я уронила тюбик с мазью.

Последний образ настолько не вязался с остальными воспоминаниями о будущем, что я сначала не поверила. Не захотела верить.

И все же, охваченная ужасом, смотрела, как последний шарик опускается в мою банку памяти с тихим, угрожающим щелчком.

В этом шарике я увидела Ника, лежащего на земле, в щербетно-оранжевой футболке. На лице искреннее удивление, сверху на нем что-то тяжелое, щека вдавлена в землю – и кровь, много крови, а потом его родители и младшая сестра, сложившаяся пополам в рыданиях на его похоронах. И я,

(мое сердце)

стыдливо раскрытая, в синяках, разорванная на куски.

Здесь, в доме номер 23, я упала на пол, ударилась бедром, втянула воздух рвано, словно разучившись дышать. Мне казалось, что я вдыхаю углекислый газ, а выдыхаю кислород, будто растение – ведь этим растения занимаются?

Что же я наделала?

Я собиралась полюбить Ника.

Ник должен был полюбить меня. А потом умереть.

И у меня не было возможности это изменить.

Я закрыла глаза и прижалась щекой к прохладному полу.

Однако это не значило, что я не попытаюсь.