По ту сторону Тулы. Советская пастораль: роман

Дмитрий Бреслер, Кристина Константинова Андрей Егунов в 1920—1930-е годы

В центре биографии А. Н. Егунова — лагерная одиссея. 20 января 1933 года он был арестован по так называемому делу Иванова-Разумника[1]. Поводом для ареста стало присутствие на собраниях кружка «Осьминог», проходивших на квартире литератора Д. Е. Максимова. Егунов был на них всего несколько раз, читал отрывок из своего романа «Василий Остров»[2]. 21 апреля 1933 года он был осужден на трехгодичную ссылку и отбыл в сибирское село Подгорное в 200 километрах от Томска. Хотя Егунову удавалось бывать в Ленинграде и в 1930-е, и в 1940-е (он навещал жену, а в 1940–1941 годах даже преподавал на кафедре классической филологии Ленинградского университета, приезжая на занятия из Новгорода), вернуться в родной город он смог только в 1956 году, после второго срока, отбытого в Степлаге за «измену Родине»[3].

Спустя 20 лет странствий А. Н. Егунов ведет жизнь летописца, а не Улисса — он научный сотрудник Пушкинского дома, переводит тексты для академических изданий[4], пишет свой главный исследовательский труд о русских переводах Гомера[5]. По субботам в его комнате на окраине Васильевского острова собираются гости, молодые историки и литераторы, интересующиеся довоенной культурой Ленинграда, — Егунов был одним из немногих живых ее представителей. Он охотно рассказывает о своих современниках, но собственные художественные опыты вспоминать не любит. Судя по немногочисленным, но ярким воспоминаниям о «журфиксах на Весельной»[6], он не заводил разговоров о собственных текстах из чувства такта, хотя не уклонялся от вопросов и знал о публикации своих стихов в тамиздате[7]. Показательно, что Егунов считал важным растолковать для молодого поколения исследователей последнюю книгу стихов М. А. Кузмина «Форель разбивает лед», но собственный, не менее герметичный, текст — роман «По ту сторону Тулы» — не комментировал[8]. То же самое можно сказать и о биографии Егунова, которая во многих подробностях оставалась terra incognita даже для самого близкого круга[9].

Личный архив, сохраненный ближайшим другом А. Н. Егунова В. И. Сомсиковым, содержит большей частью свидетельства об ученых занятиях последних десяти лет[10], а также различные биографические материалы, собранные уже посмертно. Сомсиковым была составлена хроника жизни Егунова — небольшая таблица, умещающаяся на двух разворотах общей тетради увеличенного формата[11]. Интересующий нас период 1920-1930-х годов представлен в ней лишь разрозненными фактами. Так, Сомсиков отмечает, что до первого ареста Егунов преподавал на рабфаке Горного университета[12], а затем перешел на службу в Высшее военно-морское инженерное училище им. Ф. Э. Дзержинского, однако не упоминает о двух других местах работы: с 10 октября 1920 по 20 октября 1922 года Егунов числился сотрудником Института археологической технологии при Государственной академии истории материальной культуры[13], а с 8 октября 1924 года[14] преподавал на Рабфаке Электротехнического института им. В. И. Ленина. Кроме того, благодаря архивным документам известно, что с 4 июля 1924 по февраль 1927 года Егунов занимал должность научного сотрудника Института изучения языков и литератур Запада и Востока при Ленинградском университете[15], а значит, в середине 1920-х годов параллельно с преподавательской он выстраивал и исследовательскую карьеру, о которой мы почти ничего не знаем. Колонка «События. Встречи», самая объемная в таблице Сомсикова, призвана поместить Егунова в социокультурный контекст — здесь сообщается о поездке в крымский Судак, о переводах греческих романов Ахилла Татия и Гелиодора в составе домашнего переводческого семинара АБДЕМ[16], о смертях друзей-переводчиков (в 1930 году не стало Э. Э. Визеля, предположительно в 1931 — А. М. Миханкова[17]), о женитьбе в 1930 году на Тамаре Даниловой, с которой Егунов познакомился у К. К. Вагинова (Сомсиков, однако, отмечает, что после свадьбы Данилова не стала переезжать на квартиру к мужу, оставшись жить у родителей). Перечислены здесь и другие литературные знакомства Егунова (К. А. Федин, М.А. Кузмин, М. А. Волошин), близость и длительность которых подчас преувеличены.

Таблица стала основанием для биографической статьи, написанной В. И. Сомсиковым совместно с Г. А. Моревым для собрания сочинений 1993 года[18], а в 1997 году Сомсиков опубликовал статью-силуэт о Егунове в альманахе «Греко-латинский кабинет»[19]. С тех пор была совершена только одна попытка свести разрозненные сведения о жизни Егунова в единый нарратив — вступительная статья Массимо Маурицио к публикации поэмы «Беспредметная юность»[20], — однако она не много прибавляет к нашим знаниям о ранней биографии Егунова. Принципиально дополнить ее нельзя и сегодня, но если подробно изложить известное, можно сделать некоторые выводы, полезные для интерпретации романа.

2 февраля 1927 года А. Н. Егунов был уведомлен о том, что его кандидатура в аспиранты Института сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ) была отклонена — он не прошел «испытания по марксистской идеологии»[21]. В самом начале 1928 года арестован А. М. Миханков, в ноябре того же года — другой товарищ Егунова по АБДЕМ, А. В. Болдырев, после чего деятельность переводческого семинара, лишившегося половины участников, сходит на нет. В том же году проведена серия арестов в связи с деятельностью религиозных и монархических кружков: задержаны члены кружка А. А. Мейера «Воскресенье», братства Серафима Саровского и даже Космической академии наук (КАН), на собраниях которой в шутовской манере делались доклады, например, о старой орфографии, — среди задержанных ближайшие товарищи и коллеги Егунова. Руководитель группы в ИЛЯЗВ и личный поручитель Егунова И. И. Толстой[22] также был арестован и полгода просидел в ДПЗ, после чего был освобожден (по слухам, за него заступился академик Н.Я. Марр). По-видимому, эти события заставляют Егунова сменить род деятельности и отказаться на какое-то время от академической карьеры, которая в конце 1920-х годов уступает место литературному творчеству.

Впрочем, по воспоминаниям абдемита А. И. Доватура, академические интересы Егунова всегда отличались от интересов современных ему филологов-классиков и были связаны с «литературностью», а не с источниковедческой (исторической) ценностью древних текстов:

Влияние переводческой деятельности на собственное творчество Егунова существенно, но довольно специфично. Эта специфичность отражена уже в заглавии самого крупного его художественного текста, которое отсылает к роману Антония Диогена (I-И века нашей эры) «Невероятные приключения по ту сторону Фулы»[24], известному лишь в позднейшем пересказе. Егунова, по-видимому, привлекала возможность использовать названия утраченных древних памятников для собственных текстов — по крайней мере, его несохранившийся сборник «Милетские новеллы» повторяет заглавие также несохранившегося сборника Аристида «Милетские рассказы»[25]. Однако кажется, что в случае «Тулы», повторяя формулу софистического романа, Егунов не только определяет жанровую модель своего произведения или указывает читателю на источник аллюзий и реминисценций, но и ищет звукоподобия внутри античной формулы — воспринимая классический дискурс как материал для поэтических экспериментов переводчика. На русском языке (и в реалиях российской топонимики) древняя формула обретает внутренний ритм, поддерживаемый неточной рифмой: «По ту /…ну Ту…».

Летом 1928 года Егунов выбирает себе псевдоним — Андрей Николев — «по позднейшему его признанию, сигнализировавший об интересе к сатирической поэтике XVIII века»[26]. За последующие несколько лет Егунов напишет романы «Василий Остров» и «По ту сторону Тулы», упоминавшийся выше сборник «Милетские новеллы», кроме того, поэмы «В окрестностях любви», «Аничков мост», «Ифигения в Авлиде» — все произведения, кроме напечатанной «Тулы», не сохранились и сегодня известны либо по самым общим описаниям, либо по кратким фрагментам[27].

Значительным для литературной биографии Егунова стало знакомство с К. К. Вагиновым, начавшееся нетривиально:

Инициативу знакомства проявил Егунов вместе с А. Доватуром, после того как в своих стихах Ватинов употребил выражение «мы эллинисты»… Этим и воспользовались настоящие эллинисты, явившись домой к поэту, и так отрекомендовались ему, и были тепло встречены им, что переросло в дружбу[28].

Наши сведения о взаимоотношениях Вагинова и абдемитов довольно противоречивы, но в факте дружбы Егунова с Ватиновым сомневаться не приходится: они находились в тесном творческом диалоге[29], вместе занимались древнегреческим[30] и проводили время за городом[31]. Вагинов посещал собрания абдемитов, и его присутствие, вероятно, несколько упраздняло академичность переводческих занятий. Он любил совершать «пробежки по культурам»: посредством чтения, вчувствования в язык переноситься в другие эпохи, другие земли[32]. Доватур вспоминал, что языковая интуиция Вагинова была свойственна и Егунову, и, добавим мы, она так же несомненно свойственна герою «Тулы» Сергею — «пишбарышне» при дирекции Петергофских музеев. Приехав на три дня к своему другу-инженеру в тульскую деревню, Сергей воспринимает реалии советского села сквозь призму литературных ассоциаций: рабочие кажутся ему индейцами Майн Рида, а кличка собаки напоминает о древнеирландском барде.

В самом начале 1929 года А. Н. Егунов — возможно, не без влияния К. К. Вагинова — сближается с М.А. Кузминым. В сохранившихся дневниковых записях мэтра за январь-июнь 1929 года Егунов упоминается 51 раз; собственно, дневник Кузмина служит главным источником по долагерной биографии автора «Тулы».

Егунов попал в поле зрения старшего автора еще в середине 1920-х годов. В дневниковой записи Кузмина от 7 апреля 1924 года читаем: «Отправился в Academi`ю. Еле-еле выскреб. Был там платон<ический?> Ягунов »[33]. Кузмин в то время хлопотал о переиздании книги стихов «Параболы», готовившемся (и не осуществленном) в Academia, а Егунов только что перевел «Законы» для собрания сочинений Платона, выходившего в том же издательстве. После первой встречи знакомство не продолжилось, и почти пять лет в еженедельных записях Кузмина «платонический» переводчик не упоминается. Но в самом начале 1929 года имя Егунова снова появляется в дневнике и не сходит с его страниц всю первую половину года.

Судя по дневнику, впервые в квартире Кузмина Егунов оказался 13 января 1929 года, однако нам неизвестны ни повод для визита, ни лицо, оказавшее Егунову протекцию, хотя можно предположить, что и то и другое было ему нелишним. Кузмин записал: «Приходила Раткевич и потом утешительный Егунов, оставивший мне свои хорошие и увлекательные рассказы[34]. Захотелось с ним подружиться. Нужно это сделать»[35]. Кузмин читает оставленные рассказы, знакомит с ними гостей и близких (15 января — художника Е. И. Кршижановского, 17 января — Ю. И. Юркуна и О. Н. Гильдебрандт). Все последующие месяцы они ходят друг к другу в гости[36], встречаются в филармонии, пьют чай и вино, разглядывают картинки, играют в рамс, читают[37], обмениваются впечатлениями от прочитанного и увиденного[38]. Кузмин находит нового приятеля «милым» и «скромным», но «аскетическим человеком»[39], он вводит его в свой круг («Вот бы компанию: Геркен, Папариг<опуло>, Лихачев, Егунов, — по общности вкусов»[40]), возможно, у них завязываются и более близкие отношения — в некоторых записях угадываются намеки, нежность, даже тихая ревность.

Стиль салонного общения Кузмина, его манера держаться в обществе перешли к Егунову, но были для него естественны изначально. Это, в частности, отмечал В. Н. Петров в воспоминаниях о Кузмине:

Егунов был, пожалуй, единственным человеком и едва ли не единственным поэтом, в котором я замечал что-то общее с Кузминым. Эти неуловимые черты сходства проявлялись не только в стихах Егунова или его блистательной прозе, лирической и насмешливой, но и в самом стиле мышления, даже в манере говорить и держаться. Он и за столом сидел как-то похоже на Кузмина, так же уютно и с такой же естественной и непринужденной грацией. Впрочем, ни в его манерах, ни в его творчестве не было ничего подражательного[41].

Из дневника Кузмина известно, что Егунов вынашивал план романа «о кружке философов»[42], там же упоминаются заседания АБДЕМ с участием Ваганова[43], а также некий проект Егунова в издательстве Academia, которому способствовал А. А. Кроленко[44].

27 мая 1929 года Кузмин отмечает, что Егунов снял комнату в Петергофе, — любопытная подробность, если учесть, что герой «Тулы», Сергей Сергеевич, тоже живет в Петергофе, сняв комнату в июне того же года, о чем прямо говорится в 11-й главе романа. Еще через несколько дней, 11 июня, Кузмин записывает, что Егунов «уехал», — неясно, идет ли речь о переезде на лето в Петергоф или о какой-то другой поездке. Впрочем, позже выяснилось, что он «еще бегает здесь», а 17 июня Егунов заходит в гости. И на этом все — последняя запись в тетради сделана 23 июня, следующие несколько тетрадей были изъяты в 1931 году во время обыска и, скорее всего, уничтожены. Повествование Кузмина прерывается на самом интересном для нас месте — в тот момент, когда Егунов приступает к работе над романом «По ту сторону Тулы», а точнее, после того как Константин Федин, усмотревший литературный талант в непечатных рукописях филолога-классика, советует Егунову взяться за роман на актуальный сюжет.

6 мая 1929 года Федин — председатель правления «Издательства писателей в Ленинграде», с которым сотрудничали М.А. Кузмин, К. К. Вагинов, Н. А. Заболоцкий, Л. И. Добычин и многие другие, — пишет внутриредакционную записку о сборнике рассказов Егунова:

Можно предположить, что сомнения эти были связаны с некоторой фривольностью новелл[46]. В 1960-е годы Егунов рассказывал своему младшему коллеге, филологу-классику А. К. Гаврилову, о том, что Федин читал и рукопись романа «Василий Остров», но также, отдавая роману должное, не видел возможности принять его к публикации[47]. И все же по прочтении первого романа Федин предложил Егунову написать что-нибудь на актуальный «производственный» сюжет — после чего и возник замысел «По ту сторону Тулы»[48]. Чуть полнее освещает историю замысла и издания «Тулы» Валерий Сомсиков:

К сожалению, ни в дневниках, ни в переписке Федина тех лет подтверждений этим воспоминаниям не находится, хотя известно, что он принимал участие во многих «непроходимых» издательских проектах того времени и его содействие изданию «Тулы» более чем вероятно.

Петергофское путешествие не остается для Егунова единственным за лето 1929 года: в августе он побывал в Крыму — в Судаке и в Коктебеле, о чем свидетельствует письмо Максимилиану Волошину, сохранившееся в архиве писателя в ИРЛИ РАН. Приведем его текст полностью:

Крымский маршрут Егунова не до конца ясен, но в Коктебеле он, по-видимому, был не единожды и оставил это короткое письмо, уже собираясь возвращаться в Ленинград, а личная встреча с Волошиным произошла во время первого приезда в Коктебель. Приняв датировку «Тулы» (сентябрь 1929 года — март 1930 года), можно предположить, что роман начат сразу же по возвращении из Крыма, а герой романа приезжает в Тульскую область в то же время, что Егунов — в Крым.

Тетради дневника Кузмина за вторую половину 1929,1930 и первую половину 1931 года были изъяты ОГПУ в 1931 году во время обыска, связанного с не вполне ясными обвинениями в адрес Юркуна. В следующей тетради, начатой Кузминым осенью 1931 года, Егунов упоминается всего единожды, 20 октября.

Запись, впрочем, весьма примечательная: «Пришел Егунов, принес зубровки и монтаж в моем вкусе. На пейзаже Ватто сугжестивные ноги футболистов. Толковал о разных разностях»[51]. О любви Егунова к коллажной технике мы знаем также благодаря воспоминаниям Всеволода Петрова:

— Я комбинирую, — объяснил Егунов. — Например, вы помните картину Репина «Не ждали»? Там в двери входит бывший арестант, вроде меня, возвращенный из ссылки. Я подобрал по размеру и на его место вклеил Лаокоона со змеями.

Мы вообразили картину Репина с Лаокооном.

— Да, — сказал Михаил Алексеевич. — Действительно не ждали![52]

В июле 1930 года Кузмин подарил Егунову свою книгу стихов «Нездешние вечера», оставив дарственную надпись: «Милому Андрюше Егунову, который так дружески и значительно для меня возник посредине (уж не средине, а три четверти) моей жизненной дороги и, надеюсь, не улетучится из нее. Нежно любящий его М. Кузмин»[53]. На этом история их дружбы для нас обрывается.

После выхода «Тулы» Егунов отправляет экземпляры романа Максиму Горькому и Волошину. Экземпляр Горького не сохранился, но в архиве писателя содержатся два склеенных вместе листа — титульный, с названием книги, и приклеенный к нему с обратной стороны лист с дарственной надписью автора: «Дорогому Максиму Горькому с благодарностью за его „Исповедь" и "Детство". А. Николев»[54]. Уже 29 апреля 1931 года Горький делится в письме своему биографу и постоянному корреспонденту И. А. Груздеву впечатлением о романе «Николаева»[55]: нетрудно догадаться, что книга Горькому «не понравилась»[56]. Экземпляр, отправленный Волошину, сохранился в его коктебельской библиотеке, автором был сделан инскрипт: «Максимилиану Волошину с благодарностью за ясные коктебельские дни А. Николев (см. „Законы" Платона)», ниже приписка рукой Волошина: «А. Егунов СПБ Троицкая 15/17 кв. 233».

Литературный диалог между Егуновым и Ватиновым после выхода романа не прекращается. «Тулу» можно читать параллельно с «Трудами и днями Свистонова» и «Бамбочадой», выпущенными тем же «Издательством писателей в Ленинграде». «Труды и дни…» напечатаны в мае 1929 года, непосредственно перед тем, как Егунов взялся за свой роман, «Бамбочада» вышла сразу вслед за «Тулой», в конце 1931 года[57], но Вагинов, по имеющимся свидетельствам, работал над третьим своим романом со второй половины 1929 и на протяжении 1930 года[58] — одновременно с Егуновым. Обоих авторов интересует тема отражения и трансформации реальности посредством художественного дискурса, проблема «литературной субъектности» (личности, сформированной опытом потребления искусства), в текстах обоих авторов закодированы реалии близкой им литературной среды. Однако Вагинов и Егунов различны в трактовках и модальностях. Вагинов, кажется, проживает некоторую эволюцию взглядов, возможно, не без влияния Егунова.

Согласно «Трудам и дням Свистонова», «искусство — это извлечение людей из одного мира и вовлечение их в другую сферу»[59], оно иссушает реальность; Егунова же мысль о взаимововлечении сфер и миров, напротив, вдохновляет. Эсэс, подобно Куку и некоторым другим героям романа Вагинова о Свисто-нове, насквозь пропитан литературой. Своей речью и поступками он также воспроизводит читательский опыт, часто не замечая подложной действительности вокруг, но это его свойство открывает дверь в вымышленные миры. Каждый из этих миров соприсутствует один в другом, протекает одновременно, продлевая реальность, наполняя ее, тогда как персонажи «Трудов и дней…» подчеркнуто безжизненны, истощены искусством, вторичны по отношению к художественным образам, их сформировавшим. Герои Вагинова будто в шутку разыгрывают мелодраматический эпизод из кино; герои Егунова тоже театральны и киногеничны, но в условности положений не чувствуется надрыва, скорее наоборот — игровое поведение оказывается наиболее жизненным, пусть и не вполне адекватным для конкретной ситуации. Оба автора понимают, что «проглядели эпоху», что пишут в «прошедшем времени, иногда даже в давно прошедшем»[60], но к своему несоответствию эстетическим конвенциям культурной революции относятся по-разному. У Егунова в отличие от Вагинова нет сожаления — только созерцание уходящей сквозь пальцы современности.

Неслучайно совпадение инициалов Егунова и Свистонова: Вагинов использовал черты своего друга для создания образа героя-писателя. При этом герой Вагинова использует коллажную технику письма, сходную с егуновской. Подобно Егунову, Свистонов производит свои тексты из едва различимых и трудно атрибутируемых обрывков чужих текстов. «Я взял Матюринова „Мельмота Скитальца“, Бальзака „Шагреневую кожу“, Гофмана „Золотой горшок" и состряпал главу»[61],— заявляет герой Вагинова, в известной степени гиперболизируя метод Е1унова, который использовал «Путевые записки русского пастыря о священном Востоке» (1886) А. В. Анисимова для описания крапивенских пейзажей, «Макробиотику, или Искусство продления человеческой жизни» (1796) медика К. В. Гуфеланда для реплик кооператора-расхитителя из «бывших», «Учение о цвете» Гете в монологе инженера — строителя общества будущего и т. д.

Герои «Бамбочады» тоже маргиналы. Они создают «Общество собирания мелочей», где председательствуют инженеры, нашедшие свое призвание не в профессии, а в кулинарии и коллекционировании конфетных бумажек, по которым они познают современность: «На тракторе ехал бородатый пахарь. С молотом стоял рабочий, держа пятилетку в четыре года. Летали аэропланы. Возвышались небоскребы. Располагались колхозы у подножия гор»[62]. Они называют друг друга вымышленными именами, проводят время за рассказыванием анекдотов, музыкальными импровизациями и экспериментальной кулинарией. Кружковая театральность «Бамбочады» безусловно ближе к «Туле», в описании этих кружков чувствуется личный опыт Вагинова и Егунова — общение в писательской среде, на кузминских чаепитиях, в салонной праздности.

Однако официальная литературная карьера А. Н. Егунова не состоялась — он не вписался в советский литературный процесс, связанный с нарождающимся соцреализмом, как по эстетическим и идеологическим причинам, так и в силу жизненных обстоятельств — сибирской ссылки и всего того, что лучше именовать не «советской пасторалью»[63], а советским эпосом.