По зеленым холмам Малайзии

Вверх по Тембелингу

Мы плыли по верхушкам деревьев. Нет, это не оговорка. Мы не летели, а именно плыли. Плыли по лесу, затопленному разбушевавшимся Тембелингом, притоком самой крупной в Западной Малайзии реки Паханг, давшей имя и самому большому в Западной Малайзии штату. Кстати, очень многие штаты страны носят те же названия, что и их главные реки. Это идет еще с тех далеких времен, когда на территории сегодняшней Малайзии в устьях больших рек стали складываться первые централизованные княжества, ставшие с распространением ислама султанатами. Естественно, что назывались они так же, как и река — основная транспортная артерия, связывающая устье с внутренними районами.

Наш моторист то и дело поднимал винт, опасаясь, как бы тот не застрял в ветках. Желтые волны гулко били в невысокие борта лодки, обдавали нас фонтанами холодной воды. Навстречу неслись вывороченные деревья, спутанные обрывки проводов, телеграфные столбы, полузатопленные домишки. С низкого серого неба лилось беспрестанно. Брезентовый навес в середине лодки нисколько не защищал ни от дождя, ни от ветра. Впервые в тропической Малайзии я дрожал от холода.

И вот так каждый год, сказал моторист. В феврале задуют ветры с востока, нагонят из-за моря туч. Зарядят недельные дожди, река выйдет из берегов, зальет деревни и угодья, сорвет мосты, утопит дороги. Отрезанными от внешнего мира окажутся целые районы. Крестьяне со всей округи собираются на высоком холме и ждут, когда военные на катерах и вертолетах привезут еду, одеяла, медикаменты.

В западной части Малаккского п-ова нет, как и в его восточной части, четко выраженной смены сезонов. Более того, там могут выпасть обильные дожди в месяцы, которые принято считать сухими, и, наоборот, может разразиться засуха, когда календарь показывает время дождей. Дело в том, что ползущие с востока дождевые тучи не пропускает на западную часть тянущаяся с. севера на юг почти ровно посередине полуострова цепь высоких холмов. Злясь на свою неспособность преодолеть этот барьер, тучи в отместку всю свою ярость обрушивают на восточные штаты Келантан, Тренггану и Паханг.

Как раз в такое время мы попали на Тембелинг. В верховьях реки, в местечке Куала-Тахан, работала группа наших ленинградских геодезистов и гидрографов. Они изучали повадки реки, чтобы подготовить доклад, который бы помог малайзийцам выбрать тип плотины и электростанции, а также место для их строительства. Ленинградцам мы везли письма, советские газеты, новости.

Пока ехали до перевала, ничто не предвещало неприятностей. Погода была ясная, кондиционер в машине исправен, дорога свободна и в прекрасном состоянии. В Малайзии дороги, как правило, ровные и гладкие. Здесь нет тех перепадов температуры от зимы к лету, от дня к ночи, которые доставляют столько хлопот нашим дорожникам. Единственная беда малайзийских дорог— оползни. После мощных ливней засыпаются грунтом или проваливаются вместе с ним десятки метров асфальтового полотна.

На перевале остановились размяться и купить фруктов под раскинутым на шестах брезентовым тентом. Смешливые девчонки из лежащей в лощине деревни торговали бананами, арбузами, апельсинами. Бытует мнение, что тропики — фруктовый рай. Ничего подобного. Все местные фрукты можно пересчитать по пальцам — бананы, ананасы, папайя, рамбутан, мангостан, дуриан. Все остальное привозят из других стран: цитрусовые, яблоки, груши, сливы и т. д. Пробуют в Малайзии, в горах, разводить яблони, но пока безуспешно — плоды мелкие, жесткие и безвкусные, как трава.

Но местные фрукты поистине экзотические как по к кусу, так и по внешнему виду. Особенно в этом отношении уникален дуриан, «король фруктов». Название это происходит от малайского слова дури — «колючка». Величиной со среднюю дыню серо-зеленый плод густо усыпан жесткими колючками.

Русские в шутку говорят, что в основе названия лежит слово «дурной». Столь нелестный отзыв вызван едким, терпким запахом дуриана. Чего-либо более отталкивающего и неприятного для носа придумать трудно. Кажется, что в «аромате» плода переплелись все гадкие запахи, какие только существуют в мире. Кроме того, это зловоние удивительно устойчиво и всепроникающе. Если в багажнике машины дуриан полежит полчаса, то в кабине его запах будет держаться несколько дней. Зная, что европейцы испытывают отвращение к источаемому дурианом «благоуханию», хозяева крупных отелей в Куала-Лумпуре в сезон этого фрукта на дверях вешают таблички: «С дурианом вход воспрещен».

Но если бы дело было только в запахе! Под колючей, толстой и жесткой коркой косточку обволакивает серо-белая мякоть, вкус которой заставляет непривычного к нему человека таращить глаза и опрометью бежать за стаканом чистой воды Вкус описать сложно. Он ошеломляет. В нем чувствуется что-то от лука и земляники, чеснока и ванили. Тут гореть и сладость, мякоть жжет небо и вяжет язык.

Малайцы считают дуриан самым вкусным и полезным фруктом. Когда он созревает, в Куала-Лумпуре им торгуют на всех улицах через каждые триста метров. Весь город недели на две-три погружается в дуриановую атмосферу. Местные жители, сидя на корточках, неторопливо перебирают сваленные у обочины дороги кучи дуриана, с закрытыми от удовольствия глазами, с упоением обнюхивают каждый плод, по запаху определяя степень зрелости.

Часто они не могут откладывать блаженную минуту до дома и едят тут же, на месте, не отходя от лотка. Из расколотого большим тяжелым ножом дуриана пальцами выгребают мякоть и отправляют ее в рот, выражая лицом невероятнейшее удовольствие. Когда я говорил малайцам о моей неудачной попытке «насладиться» дурианом, они успокаивали: надо привыкнуть. Зато после десятого раза за уши не оттянуть. Меня хватило только на две попытки. Но я знал нескольких европейцев, которые, преодолев барьер отвращения, стали постоянными едоками дуриана.

Пока мы стояли около фруктовой лавки, погода резко переменилась. Стало темнеть, поднялся ветер, густая серая пелена быстро затянула последние окна в небе, и полил дождь. В Джерантуте готовились к наводнению. В полицейском участке на высоком месте складывали мешки с рисом, картонные коробки с рыбными консервами, пачки свернутых одеял. На пристани молодые люди в белых халатах укладывали в моторные лодки деревянные ящики, помеченные красными крестами. Нас отговаривали плыть вверх по реке. Но присланная из Куала-Тахана лодка ждала нас, моторист обещал добраться к месту до ливня, и, оставив машину у полицейских, мы отправились в плавание.

Через три часа путешествия по верхушкам деревьев, поздно вечером, подплыли к пристани Куала-Тахана. Наскоро поужинав, улеглись спать в небольших домиках. А на следующее утро нашли себя отрезанными от внешнего мира. За ночь Тембелинг поднялся на 6 м, и о возвращении не могло быть и речи.

Река, эта единственная дорога, неистовствовала, и никакая лодка не могла бы справиться с ее буйной волной. Дня три-четыре, пока не спадет вода, сказали нам, придется посидеть в Куала-Тахане.

В гостях у оранг асли

Малайзийские ученые полагают, что заселение Малаккского п-ова происходило в четыре этапа. В ледниковый период, около 200 тыс. лет до н. э., когда полуостров был частью простиравшегося до Австралии материка, на нем появились первые люди негроидного типа. Они были маленького роста, темнокожие, курчавые. Их считают родственниками нынешних аборигенов Австралии и папуасов Новой Гвинеи.

В период между III и II тысячелетиями до н. э. из глубин материка, теперешних южных провинций Китая, на полуостров хлынула первая волна мигрантов-монголоидов. Их называют протомалайцами. Это были люди неолита. В пещерах Гуа Ча в штате Келантан археологи нашли черепки их посуды, каменные топоры и другие орудия труда. Этими находками в Национальном музее Куала-Лумпура открывается зал истории Малайзии.

Полагают, что пришельцы, как и негроиды, вели кочевой образ жизни, но жили не только в пещерах, но и в домах. Кроме собирательства и охоты они занимались рыболовством и даже подсечным земледелием. Как носители более высокой культуры, они оттеснили негроидные племена во внутренние районы полуострова. В штатах Келантан и Паханг остатки этих туземцев, известные как племя семангов, кочуют и по сей день.

За три века до наступления нашей эры полуостров подвергся второму нашествию монголоидов с юга Китая. Дейтеромалайцы были уже людьми железного века. В штатах Селангор, Паханг и Перак они оставили по себе память: бронзовые литавры, колокольчики, железные лопаты, крюки. Как и их предшественники, они распространились по всему Индонезийскому архипелагу и Филиппинам. Жили дейтеромалайцы по устьям рек общинами. Выращивали рис, использовали в хозяйстве буйволов, начинали торговать друг с другом.

Новые мигранты оттеснили протомалайцев в джунгли, подальше от речных и морских берегов. В сегодняшней Малайзии в штатах Паханг и Келантан обитает племя джакунов, считающихся потомками первой волны мигрантов — монголоидов. К ним также относят многочисленную народность даяков, обитающую в глубинных районах штата Саравак на Калимантане.

Однако малайское население окончательно сформировалось в результате третьей миграционной волны. На сей раз она пришла с юга, из Индонезии. Это были ушедшие некогда дальше на юг дейтеромалайцы. На о-вах Ява, Суматра, Бали они под влиянием индуизма создали несколько десятков небольших централизованных государств, которые в VIII–IX (вв. были объединены под властью правителей династии Сайлендра. Их империя Шривиджайя включала и южную часть Малаккского п-ова. В этот период, видимо, и произошло переселение некоторой части дейтеромалайцев с индонезийских островов на Малаккский п-ов. Смешавшись с родственными им дейтеромалайскими племенами, они сформировали малайское население, которое сейчас в Малайзии называют бумипутра, т. е. «сыны земли», тогда как остатки негроидных племен и протомалайцы известны как оранг асли, что в переводе с малайского означает «исконные люди».

К оранг асли относилась семья семанга Мато. Она остановилась недалеко от Куала-Тахана подзаработать в поселке немного денег на случайных работах. Три хижины — вырытые в земле неглубокие ямы, обнесенные с трех сторон плетенными из прутьев стенками и накрытые такой же плетеной, покатой крышей, — таким было семейное жилище.

Скоро я убедился в его надежности. Когда я впервые подошел к хижинам, шедший с утра мелкий дождь вдруг разразился ливнем. Я без приглашения полез под крышу. Внутри было совершенно сухо. Ни одна капля воды не проникла в убежище.

«Дом» был обитаем. Прямо на земле, на горячих углях стоял котелок. Когда глаза свыклись с темнотой, я обнаружил, что на бамбуковых нарах, в груде лохмотьев лежит человек. На меня без удивления, любопытства, страха или робости смотрели глаза. Они были такими же, ничего не выражавшими, когда я здоровался и извинялся за вторжение. Мой малайский язык, видимо, был непонятен обитателю.

После нескольких минут неловкого молчания я предложил сигарету. И тут фигура тронулась с места. Предложение было принято. Хозяином хижины оказалась женщина, возраст которой не поддавался определению. С прежним, безразлично-спокойным выражением на лице она молча взяла сигарету, неторопливо прикурила от уголька и принялась дымить так, как будто меня рядом вовсе не было.

Позже я видел эту женщину идущей, сидящей на корточках, готовящей еду и каждый раз поражался ее невозмутимости, спокойствию и даже величавости. Откуда, спрашивал я себя, в этой дочери джунглей столько свободы, столько независимости? Откуда в ней эта царственная раскованность? Видимо, она не выделяла себя из окружавшего ее мира джунглей, не знала никаких проблем и сомнений, воспринимая все как должное, неизбежное.

Через полчаса после моего вторжения пришли вымокшие под ливнем мужчины — Мато с братьями и сыновьями. Глава семьи знал немного малайский, и мы договорились, что, пока идет такой сильный дождь, я побуду у него в гостях. Все стали готовиться к обеду. Женщина, оказавшаяся женой Мато, вытащила из темного угла помятые алюминиевые тарелки и ложки, разложила из котелка рис. Мато ножом вскрыл принесенную с собой консервную банку с рыбой. Это и был весь обед.

Один из сыновей, перед тем как присесть с тарелкой около очага, сменил дырявую рубаху на не менее дырявую майку. При этом он краем глаза наблюдал за мной, как бы говоря: мы тоже знаем правила хорошего тона и меняем рабочую одежду на домашнюю. После обеда я единственный раз видел, как смеялась хозяйка «дома». Муж, видимо, похвалил ее за стряпню или сказал что-то смешное, и она, закинув голову, залилась громким, лающим смехом, щедро обнажив черные обломки зубов. Зубы ее почернели от длительного употребления бетелевой жвачки.

Этим лакомством часто балуют себя малайцы. В пряный и острый на вкус лист бетеля заворачивают семена арековой пальмы и кусочек негашеной извести. Жгучая смесь обладает некоторым наркотическим свойством, вызывает обильную слюну, окрашивая ее в цвет крови. Малайцы наслаждаются этой жвачкой издавна. В наши дни ее употребляют только старики. Молодежь перешла на сигареты.

После обеда я уговорил Мато показать мне свое искусство стрельбы из духового ружья. Вместе с племенем он кочует, и его главное занятие — охота. Правда, в сезон дождей, когда прячутся зверь и птица, он иногда, как, например, сейчас, устраивается на случайную, временную работу. За неделю земляных работ в поселке он получит деньги и купит новый паранг — широкий стальной нож, табак, соль, спички и снова присоединится к племени.

Джунгли кормят Мато кореньями, дикими плодами, личинками жучков и мясом. Большая удача, если удается выследить и поймать в капкан кабана, — пировать можно неделю. Чаще приходится довольствоваться мелкой птицей, мартышками, грызунами. Охотятся на мелочь с духовым ружьем — сумпитаном.

Его делают из безукоризненно прямого бамбукового трехметрового шеста, внутрь которого вставляют высохший ствол тростникового растения. Стрелы вытачивают из расщепленного бамбука, пыжом служит высохший мох.

Мато прицепил к стволу дерева широкий лист с куста, отошел метров на двадцать, присел на корточки. Вставил в ружье стрелу, загнал пыж. Потом конец шеста взял в рот, прицелился, раздул щеки и коротко и сильно дунул. Стрела попала точно в центр листа, и вытащить ее из коры было не просто — так глубоко она вонзилась.

Семанг объяснил, что секрет стрельбы заключается в мгновенном и мощном выдохе и, конечно, остроте глаза. Нужный выдох получается, если закрыть отверстие в стволе языком, набрать до предела в полость рта воздуха и, когда щеки будут на грани того, что вот-вот лопнут, открыть отверстие и дунуть. Искусные стрелки могут подбить зверька или птицу на расстоянии 30 м. Кончики их стрел обмазаны добываемым из древесных корешков ядом парализующего действия.

Мато и его семья принадлежат к тем оранг асли, которые продолжают вести кочевой образ жизни. Их осталось немного. Большая часть негроидов и потомки протомалайцев осели. Огромная заслуга в этом принадлежит созданному после приобретения страной независимости Департаменту по делам коренных народностей. С первых дней своего существования он стал вовлекать аборигенов в строительство новой жизни.

В разных штатах правительство выделило племенам участки земли для поселков — со школами, амбулаториями, магазинами. Много усилий потребовалось, чтобы привить аборигенам навыки сельского труда. Сейчас они выращивают рис, овощи, работают на каучуковых плантациях. Но не забывают и традиционных занятий — рыболовства, охоты, кустарных ремесел.

По данным департамента, в настоящее время в школы ходит около 70 % детей аборигенов. Для жителей лесов правительство построило в местечке Гомбак специальный госпиталь, который гордится тем, что усилиями его врачей за последние десять лет смертность среди оранг асли сократилась вдвое.

Госпиталь получил такую широкую известность, что стал своеобразным центром, куда стекаются все новости о жизни племен. Их вожди здесь встречаются с представителями департамента. В окружении джунглей они чувствуют себя гораздо свободнее, нежели в тесных городских кабинетах.

Рядом с госпиталем открыта небольшая лавочка, где семанги и джакуны торгуют ремесленными поделками. Особенно мастерски выполнены деревянные фигурки. Аборигены — анимисты. Они одухотворяют реки, камни, лес, животных. Фигурки как раз и изображают этот таинственный и богатый мир духов ханту. Как правило, изображения человеческие, но со звериными ушами или птичьими носами, огромными клыками или лапами фантастических животных. Духи пожирают свои ноги или руки, могут иметь по два лица. Вид у них устрашающий. Это подчеркивается неизменным оскалом и огромными выпуклыми глазами без зрачков. Используется для изготовления демонов твердая древесина. Готовые изделия никогда не красят и не лакируют.

Встретившийся мне в лавчонке резчик Лиак объяснил, что к работе приступает лишь после того, как увидит сон. Утром, когда он берется за долото и молоток, его рукой водит дух сна. Работает Лиак не для денег, а по душевной потребности. «Когда что-нибудь сделаю, — сказал он, — то радуюсь».

Знакомство с семьей Мато было недолгим. Он уже закончил копать в поселке траншею и собрался присоединиться к племени. Когда я пришел прощаться, семья была готова отправиться в путь: собраны в узлы нехитрые пожитки, связаны жерди для хижин. В голове цепочки стоял Мато с новеньким парангом на бедре, за ним мужчины по старшинству, последней шла женщина. Перед встречей с соплеменниками она принарядилась — заткнула за ухо бледно-розовый цветок. Лучшего украшения и придумать нельзя. Мы коротко попрощались. Самый молодой парнишка, тот, что менял перед обедом рубашку на майку, протягивая руку, с улыбкой сказал: «Моска». Это он запомнил, как я вчера говорил о большом городе по имени Москва.

Бесшумно ступая, цепочка двинулась и мгновенно растворилась в зеленом хаосе дымящегося от ночного дождя леса. Я смотрел туда, где они скрылись, пытаясь представить себе эту маленькую группку людей в безбрежном море джунглей, и поймал себя на том, что думаю о них как о слабых, нуждающихся в помощи. Но тут же вспомнил, что вчера Мато говорил, как хорошо ему в джунглях. Они — его огромный дом, а он, как и любой человек, лучше всего чувствует себя дома.

Несостоявшееся свидание

От Куала-Тахана на север простирался Таман Негара, национальный заповедник, где, судя по туристическим справочникам, нашли себе убежище многие редкие виды тропической фауны.

Животный мир Малайзии богат, но и ему грозит быть уничтоженным. Бесконтрольная охота, освоение больших площадей под лесоразработки, плантации, широкое применение ядохимикатов в сельском хозяйстве уже нанесли заметный ущерб. По данным Общества натуралистов, единственной в стране, малочисленной и не располагающей достаточными средствами организации, борющейся за охрану природы, к настоящему времени в малайзийских джунглях осталось не более 500 тигров, 450 слонов, 300 диких коров селаданг. На грани исчезновения оказались дымчатые леопарды, суматранские носороги, лесные кошки, некоторые виды крокодилов, птиц. Последний яванский носорог был застрелен в 1932 г. для Лондонского музея.

В 1975 г. правительство приняло Закон об охоте, взявший под государственную защиту 34 вида животных. Но он не запрещает убивать зверей и птиц — «вредителей сельского хозяйства». Прикрываясь этим, браконьеры в год убивают до 15 слонов, столько же примерно тигров, сотни обезьян, тысячи пернатых.

Предпринимаются и другие оградительные меры. Операция «Слон» началась с прибытия в Кланг, морские ворота страны, советского теплохода «Комсомолец Уссурийска» с необычным грузом на борту — четырьмя дрессированными слонами. Их привезли из Индии. Капитан сказал, что плавание четвероногие пассажиры перенесли нормально, если не считать небольшой паники, в которую они впали во время шторма в Бенгальском заливе. Из порта гигантов на специально оборудованных грузовиках отправили в лесные дебри штата Паханг. Там каждое утро с охотниками на спинах они уходили в джунгли и по известным только им признакам разыскивали стадо диких слонов. Когда стадо было обнаружено, началась охота. Стрелки начиненными снотворным пулями валили с ног одного-двух дикарей. Пораженные животные часа через три приходили в чувство и находили себя в окружении «ученых» собратьев. Те помогали им подняться на ноги и еще не пришедших в себя зажимали между собой и отводили в загон.

Детенышей старались полонить первыми. Тогда взрослые не уходили далеко от лагеря охотников и рано или поздно тоже попадали за ограду. Слонов увозили в Таман Негара и выпускали на свободу. За 1975 г. в заповедник таким путем переселилось около двух десятков диких слонов.

В малайзийских лесах порхает около 900 видов поражающих яркими и богатыми расцветками бабочек. Чтобы узнать об этом, не надо и в лес ходить: в любой торговой точке, от бензоколонки до крупного универмага, вам предложат в качестве сувенира застекленную рамку с дюжиной наколотых на картон бабочек.

Когда начинаются дожди, в леса за ними отправляются многочисленные ловцы, вооруженные огромными сачками. В нашем доме, на первом этаже, жил японец, преподаватель музыки. Он не пропускал ни одного воскресенья, чтобы не выехать на очередную охоту. Перед отъездом домой, на прощальном ужине, японец пригласил гостей в одну из комнат, всю заставленную большими черными рамками, под стеклами которых было засушено более 800 видов бабочек. Он очень сожалел о том, что до конца командировки не успел собрать полную коллекцию малайзийских видов.

К несчастью, преподаватель музыки из Японии далеко не одинок. Любителей такого коллекционирования в Малайзии предостаточно. Одни собирают для себя лично, другие, а их большинство, — для продажи. Не удивительно поэтому, что многие виды бабочек, особенно ярких и красивых, стали исчезать. В таком же опасном положении оказались некоторые виды экзотических птиц. Птица-носорог, названная так за огромный костяной нарост на верхней половине клюва, находится под охраной государства. Но ее живую можно купить в соседнем Сингапуре, который в последние годы стал нелегальным птичьим базаром Юго-Восточной Азии.

Из малайзийских джунглей редких пернатых контрабандой вывозят по ночам на катерах, днем в грузовиках, кузова которых оборудованы двойным дном. Чтобы птицы не гомонили в пути или во время таможенного досмотра, их усыпляют наркотиками. Такую дорогу выдерживает менее половины птиц.

Потери, однако, не смущают дельцов. Они все равно наживают огромные деньги. Ведь спрос на контрабандный товар огромный. За пару редких птиц в Западной Европе можно получить до 10 тыс. американских долларов. Там сейчас мода держать дома экзотическую птичку. И чем редкостней, тем лучше, тем больше можно поразить гостей и знакомых.

Пару лет назад, говорили мне работники зоопарка в Куала-Лумпуре, они с трудом смогли достать для себя несколько видов крокодилов. А ведь совсем недавно, только в 1954 г., на берегах многих рек в Малайзии стояли щиты, предупреждавшие, что купаться опасно из-за обилия коварных рептилий. Кто-то тогда в зоопарке невесело заметил, что малайзийцы скоро доживут до того времени, когда крокодил, один из самых распространенных персонажей народного фольклора, навсегда переселится в единственное безопасное для себя место — на страницы сказок и басен.

Крокодилов в Таман Негара я увидеть и не надеялся. Был уверен, что не встречусь и с носорогами. Последний раз их видели около восьми лет назад, а потом встречали лишь их следы. Была надежда посмотреть на что-нибудь помельче и побезопасней. Например, на дикого кабана, оленя или редкую птицу.

Недалеко от поселка стояла смотровая вышка, с которой открывался вид на широкую поляну с озерцом. Говорили, что звери часто приходят туда на водопой. В бинокль с вышки можно было рассмотреть, что топкие берега озерца истоптаны копытами животных. Значит, надо было просто ждать.

Изучив географию Малайзии по надписям, сделанным перочинными ножами на вышке, я принялся разглядывать лес. Джунгли поражали своей пышностью, буйным хаосом, грандиозностью, многоцветьем. Огромные, густо обвитые лианами деревья, широченные листья всех оттенков зеленого, яркие, крупные цветы с нежными, фарфоровыми лепестками, тонкие кружева гигантских папоротников — все это удивляло и поражало воображение. Куда ни бросишь взгляд — новое дерево, новый куст, новая гирлянда цветов. Но джунгли не восхищали. Они казались сплошной гигантской бутафорией, где все ненастоящее: стволы — из папье-маше, листья — из картона, покрытого лаком, цветы — из раскрашенной акварелью бумаги. Кричащие красоты тропического леса, беспорядочное нагромождение зелени подавляли, будоражили, вызывали даже в глубине души чувство безотчетного страха. Интересно знать, что чувствовал бы Мато, оказавшись посреди спокойной, неброской и милой нашему сердцу природы средней полосы?

Малайзийские джунгли — это не только красоты, но и валюта. С начала 70-х годов страну охватил лесной бум. В год вырубается до 150 тыс. га леса. Малайзия вышла на одно из ведущих мест в мире по экспорту тропической древесины. После каучука, пальмового масла и олова, основных статей малайзийского экспорта, бревна и доски стали четвертым по значению источником валютных поступлений.

Лесопромышленники, без оглядки истребляя лес, оправдываются тем, что 70 % восточной половины Малаккского п-ова покрыто джунглями и что такой резервуар, мол, неисчерпаем. Точные расчеты специалистов, однако, показали, что при сохранении нынешних темпов вырубки Малайзия лишится зеленого покрова через 25 лет.

Поэтому правительство было вынуждено в 1975 г. разработать программу чрезвычайных мер, чтобы спасти лесное богатство. Согласно ей из 6,5 млн. га джунглей под постоянные лесоразработки отводилась только половина. Ежегодную вырубку на отведенной площади решили ограничить 65 тыс. га. Другую половину лесов объявили заповедной зоной, которая призвана играть роль регулятора экологического баланса. Программа предусматривала также планомерное восстановление лесов. Теперь дело стало лишь за тем, чтобы провести эту программу в жизнь.

На вышке я просидел часа три, но так ничего и не увидел. Зазвенели цикады — значит, до наступления темноты остались считанные минуты. Надо было поспешить в поселок. Ночью, да еще в лесу заблудиться можно в 20 шагах от дома, Поход оказался не напрасным: я познакомился с представителями малайзийской фауны, пребывающими в диком состоянии. Правда, обнаружил я их только на веранде при свете электрической лампочки. Ими были пиявки, которые совершенно незаметно для меня густо облепили щиколотки моих ног,

Новь джунглей

Советских специалистов в Куала-Тахан правительство Малайзии пригласило, когда в этом районе штата Паханг решено было построить крупную электростанцию.

Западная часть Малаккского п-ова относительно развита. На ней сосредоточено 90 % промышленных предприятий, 80 % дорог, три крупнейших порта страны. Центральные же и восточные районы полуострова до сих пор на 70 % покрыты джунглями.

Частные предприниматели, как местные, так и иностранные, не хотят заниматься их развитием. Отсутствие инфраструктуры, отдаленность от коммуникационных центров не обещают им скорых прибылей.

А проблема экономического отставания восточных штатов чрезвычайно актуальна. Их заселяют преимущественно малайцы, тогда как население западных городов состоит в подавляющем большинстве из китайцев. Поэтому разница в уровнях экономического развития востока и запада полуострова выливается в неравномерность распределения доходов на душу населения не только по классовому, но и по национальному признаку. Такое положение создает почву для нездоровых, националистических настроений. В мае 1969 г., например, они вышли из-под контроля властей и привели к кровавым столкновениям между общинами на улицах Куала-Лумпура.

Для ликвидации экономических корней межнациональной розни правительство в 1971 г. приступило к осуществлению Новой экономической политики, цель которой— втянуть малайскую общину в экономическую жизнь, за 20 лет передать в ее руки треть всей экономики страны. Причем сделать это так, чтобы не ущемлять экономические интересы других национальных общин, а путем создания новых хозяйственных отраслей и освоения целинных земель. Одним из основных орудий правительства в проведении политики малаизации экономики стал Федеральный департамент развития земель. Его главная функция — поднять целинные земли в восточных штатах Келантан, Тренггану, Паханг. Первый крупный объект департамента — комплекс Дженгка в джунглях Паханга. Это для него нужна энергия гидроэлектростанции на Тембелинге.

Когда мы, группа аккредитованных в Малайзии иностранных корреспондентов, подлетали к Дженгка на вертолете малайзийских ВВС, то комплекс открылся нам сразу как гигантский желтоватый треугольник, четко вырисовывавшийся на фоне безбрежного темно-зеленого лесного массива. Хорошо были видны ровные квадраты рисовых полей, посадки каучуконосов, уходящие спиралями к вершинам холмов, похожие на вышивку крестом плантации масличной пальмы. Цинковые крыши новеньких поселков играли солнечными бликами.

Освоение Дженгка, рассказал нам директор проекта Мохаммед Тахир, началось наступлением на джунгли с помощью бульдозеров и огня. Потребовалось немало усилий, чтобы свалить вековые деревья, выкорчевать пни, сжечь их. Таким образом у джунглей было вырвано 360 тыс. акров земли. На них посадили каучуконосную гевею, масличную пальму, сахарный тростник. Построили поселки, дороги. Потом пригласили желающих осваивать целину.

Каждой семье выделяли стандартный домик, небольшой приусадебный участок. Пока плантации не давали плодов, целинникам за 8 часов работы по уходу за посадками выдавали минимальную, но гарантированную зарплату. Когда же масличные пальмы стали плодоносить, а гевеи давать латекс, заработки поселенцев уже определялись размерами выручки от продажи государству собранного с плантаций урожая. Их доходы увеличились, и они могли уже выплачивать ссуду, отпущенную правительством на корчевку, строительные и начальные сельскохозяйственные работы. Рассрочка целинникам дана на 15 лет с момента сбора первого урожая.

Но это только первый, уже завершенный в Дженгка этап освоения. В Малайзии хорошо знают, как много страна проигрывает оттого, что экспортирует необработанное сырье. Экономисты подсчитали, что каждый килограмм сырого каучука, возвращаясь в Малайзию в виде законченной промышленной продукции, стоит в 15–20 раз дороже. Чтобы в полной мере использовать свои богатства, правительство стремится создать обрабатывающую промышленность. В Дженгка уже действует деревообделочный завод, на котором работает до 3 тыс. человек. На других объектах, подобных Дженгка, действуют заводы по выделке пальмового масла, первичной обработке латекса.

В будущем планируется построить в Дженгка новые лесопилки, мебельные фабрики, ремонтные мастерские, шинный завод. Тогда проект охватит уже 530 тыс. акров. В нем к существующим ныне 15 поселкам прибавятся еще 10, вырастет административный центр — город. Для всего этого потребуется много энергии. Ее может дать гидростанция на р. Тембелинг.

Освоение целины не только способствует экономическому подъему отсталых районов. По уставу департамента на отвоеванных у джунглей землях могут селиться лишь те, у кого мал или вовсе нет источника доходов. В новые поселки приезжают безземельные крестьяне и безработная молодежь. Здесь они получают и землю, и работу, и надежду на лучшее будущее. Бригадир Джелани сказал нам, что в Дженгка он приехал после многих лет батрачества и только тут почувствовал себя хозяином своей судьбы, понял, что его руки нужны и могут приносить стране пользу.

Жизнь целинников, конечно, еще полна лишений. Отобранная у джунглей земля требует много внимания, работать приходится от зари до зари. Ослабь чуть-чуть усердие — и джунгли мигом поползут и поглотят плантации. Бывают перебои с водой, электричество в дома дают только в вечерние часы, единственное развлечение— приезжающая раз в месяц кинопередвижка.

Но люди не жалуются. В первые годы на целине, сказал Джелани, было гораздо труднее, и ничего, справились.

На всех видных местах в поселках Дженгка стоят большие щиты с поблекшими от солнца и дождей буквами: «Бина Малэйсиа!» («Построим Малайзию!»). Это был лозунг, выдвинутый перед страной правительством в 1972 г. Когда я спросил Мохаммед Тахира, почему сейчас, в 1975 г., пропагандируется лозунг трехлетней давности, он ответил:

— Для нас, целинников, самым актуальным остается этот, потому что мы самые главные строители страны, строители новой жизни.

Поединок с нечистой силой

До Куала-Тренггану, столицы штата Тренггану, оставалось еще около получаса езды, когда отгорел короткий закат. Темнота пала сразу. Кроме выхватываемого фарами участка дороги и километровых белых столбиков на обочине, не видно было ни зги.

Слева показались редкие огоньки. Мы подъезжали к какой-то деревне. Хотелось скорей добраться до города, поэтому у — меня и мысли не было останавливаться. Мой спутник, корреспондент столичной газеты Азим, знаком попросил притормозить и открыл окно. Вместе с теплым и влажным воздухом в охлажденную кондиционером машину проникли слабые звуки музыки. Присмотревшись, я заметил, что один из домиков освещен больше других, вокруг него много народа, а в окнах мечутся какие-то фантастические тени. Там происходило что-то необыкновенное. Мы, не долго думая, свернули с шоссе на деревенскую дорогу. В доме, окруженном, как потом выяснилось, почти всеми жителями деревни, совершалось изгнание злого духа из тела больной женщины.

Мирно внедрившись в Малайзию в середине XV в., ислам был терпимым не только к некоторым культам индуистского толка, но даже и к элементам анимизма, доставшимся малайцам в наследство от первобытнообщинных времен. Живы они и по сей день. Малайцы-крестьяне и сейчас наделяют душой рисовое поле, джунгли, реки. Все физические и душевные недуги человека они относят на счет злых духов.

Анимизм прослеживается во многих малайских обрядах. Когда на свет появляется новый человек, мир приветствует его плевком повивальной бабки. Новорожденный еще не знает, насколько коварны злые духи, он беззащитен. Слюна старухи призвана отвести от него все первые несчастья.

Ребенку дают предварительное имя на семь дней. Если к восьмому дню станет заметно, что он растет слабым или больным, то его называют другим именем, чтобы обмануть овладевших им демонов.

Анимистическими представлениями определяется и диета малайской женщины до и после родов. После шестого месяца беременности и в течение полутора месяцев после родов обычай запрещает женщине прикасаться к мясу, яйцам, молоку. Эта пища считается «тяжелой» и подверженной власти злых духов. В то время, когда мать больше всего нуждается в белках, ее сажают на рис, овощи, травы и настойки из трав.

Оберегает эти табу в деревне повивальная бабка нидан. К ее помощи при родах обращается в сегодняшней Малайзии каждая третья крестьянка. Поверья, которые складывались веками, трудно изжить за считанные годы. Это понимают в министерстве здравоохранения и не идут в лобовую атаку на знахарство. Медицинские власти избрали другой путь.

Сейчас в некоторых деревнях повитухе при родах «помогает» профессиональная акушерка. По ее советам путь злым духам преграждают не только заклинаниями и плевками, но и соблюдением правил санитарии и гигиены. Для знахарок в некоторых районах были организованы краткосрочные курсы, на которых им разъяснили преимущество кипяченой воды перед сырой, стерильных бинтов перед случайным тряпьем и т. д.

Посредником между человеком и миром духов выступает малайский шаман бомо. Обычно это мужчина, получивший свою «профессию» в наследство от отца. Во время проходившего в Куала-Лумпуре 3-го чемпионата мира по хоккею на траве к их услугам прибегали даже официальные власти. Зарядившие над столицей дожди сорвали весь график состязаний. Комитет чемпионата тогда, по инициативе малайцев конечно, пригласил в город одного из популярнейших в Малайзии бомо и попросил его отогнать дождевые тучи подальше от спортивных площадок.

Однако дожди продолжали идти вопреки всем усилиям колдуна. Чемпионат пришлось продлить на несколько дней. Потом из разговора зрителей на одном из стадионов я узнал, что виной всему другой бомо, который в дни чемпионата колдовал в соседнем городе Серембане. Там проходили какие-то — местные соревнования, и он отводил дождевые тучи от Серембана в сторону Куала-Лумпура. Его заклинания оказались сильнее.

Разувшись, мы с Азизом вошли в дом. В просторной и, как обычно, скудно обставленной комнате на циновке лежала накрытая тонким одеялом женщина. Глаза ее были закрыты, дыхание Тяжелое, прерывистое. Нам сказали, что она страдает от головных болей и меланхолии. В углу комнаты на циновках разместился оркестр — трехструнный смычковый ребаб, флейта серунай и пара гонгов. Он тянул унылую мелодию.

Рядом с больной обнаженный по пояс, невероятно худой бомо, держа в вытянутых руках широкий банановый лист с горстью желтого вареного риса, кусочками мяса, стручками красного перца, шептал заклинания, втягивая носом сизый дым, струившийся из бронзовой чаши. В чаше тлели специальные смолы и высушенные травки. Азим мне шепнул на ухо, что дым от этой смеси обладает наркотическими свойствами.

Еда на банановом листе, как оказалось, предназначалась для духа, или, как его называют деревенские жители, джинна. Старик заклинаниями уговаривал его не отказываться от приношения. Джинн, видимо, поддался уговорам. Шаман сделал из листа маленький сверток, обвязал его веревочкой и передал своему помощнику. Тот вышел из дома и скрылся в темноте. Азим сказал, что угощение будет подвешено им на дереве или оставлено на каком-либо пеньке.

Когда помощник вернулся, бомо принялся за самое главное — изгнание духа. Оркестр заиграл быстрее, громче. Помощник и колдун, пританцовывая на месте, повели диалог. Бомо спрашивал, что случилось с женщиной, помощник отвечал. Заполнившие веранду зрители молча и напряженно следили за разговором.

Вдруг лицо бомо исказилось, рот криво открылся, глаза закатились кверху, из уголков губ потекла слюна. Он вскочил, нервно задергал руками, ногами, головой, всем телом и пустился в какой-то безумный танец. Из его гортани вырывались хриплые звуки, переходившие время от времени в высокие, звонкие вопли. Порой шаман шарахался в сторону, высоко подпрыгивал или замирал в неудобной, нелепой позе. Каждая поза означала того или иного джинна, который переселялся из тела женщины в тело бомо. Он несколько раз приближался к больной, касался рукой ее ног и вызывал на себя нового духа.

Через полчаса этого танца бомо по телу женщины пробежала дрожь. Она открыла глаза. Наконец-то шаман нашел духа, овладевшего ею. Зрители зашумели, кто-то даже захлопал в ладоши. Теперь осталось только изгнать непрошеного гостя. Оркестр завыл на самых высоких нотах, бомо совсем обезумел. Но минут через десять он стал успокаиваться и вскоре затих. Замолкли и музыканты. Нам сказали, что изгнание будет продолжено после небольшого перерыва. Мы не стали дожидаться конца лечения и поехали. Азим дорисовал мне в пути, чем должен был кончиться сеанс изгнания.

Выманить джинна из тела женщины будут пытаться всю ночь, а может быть, и несколько ночей. Если в одну из попыток больная встанет и присоединится к танцу бомо — это будет означать полное выздоровление. Шаман может также объявить, что злой дух не согласен убраться немедленно и оставит женщину потом. Редко бывают и такие случаи, когда бомо капитулирует. Он признается, что не в силах справиться с джинном и виной тому или тяжесть грехов больной, или скудость приношений.

Когда пусто в рыбацких сетях

Большая часть 80-тысячной армии малайзийских рыбаков проживает на восточном побережье Малаккского п-ова. Рыболовство в стране только недавно встало на промышленную основу. Создается флотилия небольших траулеров, строятся специальный порт, а также обрабатывающие предприятия и холодильники.

Пока же 90 % рыбаков выходят в море на утлых посудинах с примитивными снастя-ми, которыми пользовались еще в средние века. Лодки малайзийских рыбаков легко выделить из многомиллионной армады рыбацких суденышек Юго-Восточной Азии. Только они на носу имеют банггоу — искусно вырезанное из дерева и ярко раскрашенное изображение дракона, морского чудища, мифической птицы или национального растительного орнамента.

Это украшение делается в форме дуги, левый конец которой, метровой высоты, и есть сама фигура, а правый, маленький, лишенный такой резьбы, лишь в общих, схематических чертах повторяет ее.

Обычай устанавливать банггоу возник в первые века пашей эры, в период расцвета государства Ланкасука, центр которого находился в Юго-восточных провинциях современного Таиланда. Для рыбаков-анимистов банггоу были не просто украшением, а олицетворением духа, охранявшего рыбака в море, приносившего ему улов.

Лет 30 назад ни один малаец не выходил в море, не ублаготворив деревянного идола приношением из цветов, фруктов, риса. Но сейчас молодые рыбаки все реже и реже вырезают банггоу. Они считают их лишним грузом и силе духа предпочитают надежность мотора. Мастерство резчиков банггоу хорошо представлено в Национальном музее, где собраны лучшие образцы деревянных идолов со всего восточного побережья.

В небольшой рыбацкой деревушке Керупок, в нескольких милях к югу от Кота-Бару, столицы штата Келантан, пак — деревенский староста Юсуф сказал мне, что банггоу стали забывать в послевоенные годы, когда на смену парусам пришли моторы. Теперь джинны моря мстят за это, добавил он. Вот уже две недели рыбаки вытаскивают пустые сети. За год три лодки не вернулись к родным берегам. Пару дней назад собрались старики, поговорили о бедах и решили послать джуру селам — рыбацкого старшину с поклоном к бомо в соседнюю деревню. Собрали последние гроши, купили все необходимое, и вот сегодня на берегу состоится церемония пуджа пантай — умиротворения всемогущих духов.

До войны с такого обряда начинался каждый рыбацкий сезон. В жертву тогда забивали белого буйвола, а жертвоприношению предшествовали три дня праздника. С наступлением темноты до рассвета шло представление театра теней вайянг кулит, днем выступали артисты танца-драмы макйонг. Юноши демонстрировали свою силу и ловкость в борьбе силат, а девушки очаровывали зрителей изящным и древним танцем манора.

Пуджа пантай, на которую меня пригласил Юсуф, была гораздо скромнее и заняла всего пару часов. Когда мы пришли на берег, там уже все было готово. Еще утром лодки вытащили на берег, их выстроили в длинный ровный ряд носами к морю. Возле них прямо на леске разместился оркестр, состоящий из традиционных ребаба, флейты и гонгов.

У моря на циновке восседал сморщенный старичок в сверкающей золотым шитьем просторной рубахе. Это и был известный на все побережье бомо. Его окружали три многоярусных подноса с вареным белым, желтым и красным рисом, фруктами, цветами, связанными в пучки листьями бетеля. Рядом лежал свежесрубленный банановый ствол, из которого торчали куклы из театра вайянг кулит. Сизыми струйками дымили бронзовые курильницы. Все это сверкало, слепило глаза яркими, чистыми красками.

В руках колдун держал полуметровую модель рыбацкой лодки с парусом из неровного клочка пожелтевшей газеты. Когда он поднял модель над головой, оркестр заиграл. Под плавную, негромкую мелодию старик принялся читать заклинания, наполняя лодочку содержимым из каждого подноса. Он просил духов моря вернуть расположение к деревне Керупок и обещал за это благодарность и уважение рыбаков.

Старик еще продолжал разговаривать с духами, когда из-за лодок на берег в медленном танце выплыли девушки. Казалось, что перед глазами разворачивается замедленная съемка полета бабочек. Юные танцовщицы в ярких кофточках, разноцветных платках незамысловатыми широкими и плавными движениями рук подтверждали правдивость заверений бомо.

Заклинаний и танца джиннам, видимо, показалось мало. Они потребовали тщательной проверки готовности рыбаков выйти в море. Старик обернулся к толпе. Его добродушное лицо стало суровым, ноздри раздулись, глаза округлились. Он вскочил на ноги, выдернул из бананового ствола самую большую куклу пурба кала и, подержав ее в дыму благовоний, бегом бросился к лодкам.

Держа куклу в вытянутых руках, бомо трижды обежал лодки, убедился, что в каждой из них есть банггоу, осмотрел снасти, потоптался около оркестра, покрутился среди танцующих девушек. Ничто не вызвало сомнений, и пурба кала — была водворена на место, в банановый ствол. На лицо шамана вернулось прежнее выражение. Он бережно взял нагруженную приношениями лодочку, вошел по колено в воду и пустил ее. Слабый ветер подхватил суденышко, и оно поплыло к горизонту, покачиваясь на светло-зеленых волнах.

Завтра рыбаки выйдут в море в надежде- вернуться с полными сетями, сказал на прощание Юсуф. Если джинны приняли угощение, то они нагонят в сети рыбы. А если нет, то не судьба. Но пригласить бомо вторично деревня уже не сможет. Нет денег. За приезд в деревню со своим оркестром и танцевальной группой он берет немало.

Второе рождение макйонга

Малайзийские лингвисты говорят, что название штата Келантан идет от слова килатан, что в переводе с малайского означает «молния» или «искра». Утверждениям лингвистов охотно веришь, побывав в Келантане в сезон дождей и гроз, когда низкое, серое небо разрывают причудливо, разломанные гроздья ослепительных молний и от оглушительных, сухих раскатов грома содрогается земля.

Но сухой сезон в Келантане — это время народных праздников и фестивалей. Там хорошо сохранились национальные художественные ремесла, многие виды древнего сценического искусства, народные спортивные игры. Штат Келантан — сокровищница народных талантов, озаряющих всю культурную жизнь Малайзии.

В столице штата Кота-Бару, этом тихом, без единого светофора, зеленом городке, я познакомился с Хатиджах Аванг. После первых минут разговор а я понял, что у этой невысокой красивой женщины глубокая артистическая душа. Ее неторопливая, богатая интонациями речь сопровождалась скупыми, но выразительными жестами рук. На кажущемся малоподвижным лице глаза выдавали динамику темпераментной натуры. Спокойная сосредоточенность, сдержанность и выразительность были даны Хатиджах не только природой. Эти качества, столь часто присущие женщинам Востока, отшлифовались в ней, были доведены до безупречности годами самозабвенной работы в народном театре макйонг.

Несмотря на то что бабушка и мать ее были известными в свое время актрисами макйонга, Хатиджах не думала о театральной карьере. В театр она попала, по ее словам, случайно. Это произошло в 1968 г., когда в Куала-Лумпуре проходил фестиваль народного сценического искусства стран Юго-Восточной Азии. От Малайзии в нем принимала участие и труппа макйонг. Составлена она была из пожилых самодеятельных артистов, которые приехали из штата Келантан, где еще не были забыты театральные традиции.

Утратившие с годами чистоту голосов и четкость движений, они, конечно, не могли поразить мастерством строгое жюри, а в зрительном зале вызывали лишь добродушные смешки. «Мне было тогда так стыдно за соотечественников, — призналась Хатиджах, — что я убежала из зала, не дождавшись конца представления». В тот день она решила посвятить свою жизнь возрождению макйонга.

Искусствоведы считают, что театр возник в XVI в. Родина его — малайское царство Паттани, занимавшее тогда территорию нынешних южных провинций Таиланда. Вырос он из сопровождавшегося песнями и танцами древнего обряда приношения духу заливных рисовых полей Махйянгу цветов и фруктов.

А легенда повествует о происхождении театра следующее. Однажды правитель Паттани, чтобы отпраздновать небывало богатый урожай, повелел доставить во дворец самую звонкоголосую певицу. Ею оказалась крестьянка по имени Макйонг. Она искусней всех ублажала песней духа. Девушка так понравилась правителю, что тот оставил ее во дворце, чтобы она постоянно развлекала его песнями.

Дворцовое происхождение театра выдает его репертуар. Он состоит из 12 канонизированных драм. Главные действующие лица: Пакйонг Туа — правитель, Майонг Туа — жена правителя, Пакйонг Муда— принц, Макйонг Муда — принцесса. Действие во всех драмах развивается по одной из той же канве. Злые джинны или великаны-людоеды похищают принцессу, а принц отправляется на поиски. Одерживая одну за другой блистательные победы над темными силами, он возвращает сестру невредимой во дворец к родителям. Все роли исполняют женщины. Традиция родилась, видимо, в результате того, что первые труппы набирались исключительно из окружавших правителя жен и служанок.

Макйонг, безусловно, одна из сложнейших форм древнего сценического искусства Юго-Восточной Азии. Представление открывает трехструнный ребаб. Незаметно в его плавную, сочную мелодию вплетается голос одной из сидящих на сцене по-восточному четырех актрис. А вот и первые их движения. Сначала только пальцев, потом рук, плеч, головы, всего тела, и неожиданно для себя обнаруживаешь, что все на сцене исполняют изящный танец. К ребабу, когда и не успел заметить, присоединились два барабана ганданги, гонг тавак и флейта серунай.

Но что это? Голосу, кажется, вторит сидящий на заднем плане сцены небольшой хор? Действительно, вторит. Но если прислушаешься, то не просто голосу, а уже песне. Представление, оказывается, идет полным ходом, и развернулось оно совершенно незаметно и неожиданно. И непонятно, что так завораживает: звуки ли древнего ребаба, или чарующие движения танцующих, или же чистый, словно застывший в воздухе голос.

Сложность и прелесть макйонга заключается в том, что диалог ведется большей частью песней. А при полном отсутствии декораций танец раскрывает характер и место действия. Через него передаются и горе утративших дочь родителей, и радость встречи странствующего принца с' животными-друзьями в чистом поле, и напряженность смертельной схватки юноши со злым демоном в неприступных горах. Единственным бутафорным средством служат изысканные костюмы, каждая деталь которых до предела наполнена содержанием.

Выйдя за пределы дворца, макйонг оставался широко распространенным в северо-восточных районах Малайзии почти до второй мировой войны. В Келантане существовало около десятка трупп, которые разъезжали по всем крупным населенным пунктам. Тогда для многих макйонг да театр теней были единственными источниками познания мира, простиравшегося за пределами деревни. Но после войны, в вихре социальных и политических изменений и с приходом кино, театр потерял свою популярность. Звезды макйонга одна за другой стали уходить из жизни, не передав мастерства молодым.

К счастью, это древнее искусство не умерло, его вернула к жизни Хатиджах Аванг. В 1969 г. она создала любительскую труппу и по крохам стала собирать все, что еще осталось от театра. Было трудно. И не только потому, что настоящих артистов макйонга, к тому времени немощных стариков, оставались считанные единицы. Много сил отнимал сам процесс познания тонкостей театра. Ведь, чтобы довести до совершенства гармонию одной песни-танца, требуется не менее трех месяцев. Кроме того, энтузиасты решили не только возродить театр, но и приблизить его к современной жизни. Нужна была кропотливая работа: сократить длинноты, заменить некоторые, уже ставшие непонятными древние слова и при этом сохранить самобытность, все особенности макйонга.

Многолетние усилия окупили себя с лихвой. Сейчас труппа Хатиджах Аванг Шри Теменггонг, ставшая уже профессиональной, известна и любима не только в Малайзии, но и за рубежом.

Популярность сопутствует макйонгу и во втором рождении потому, считает Хатиджах Аванг, что он проповедует вечную и всеобъемлющую правду — правду неизбежного торжества добра над злом. Поэтому театр будет жить и у него всегда будут зрители.

Силат и вау

От Кота-Бару до моря полчаса езды на автомобиле. В сухой сезон на берегу обычно тихо и пустынно. Волны беззвучно, лениво лижут белесый песок, чуть слышно перешептываются кокосовые пальмы. Вскрикнет в небесной лазури морская птица, и резкий ее крик только подчеркнет безмолвие задремавшей природы.

Шумным берег становится в те дни, когда он пре-вращается в арену народной малайской борьбы силат или при запусках воздушных змеев вау. Собираются тогда у моря жители всех окрестных деревень, воздух наполняется боевыми кличами борцов, гомоном толпы, яркие краски одежды разбивают сверкающую под солнцем белизну песка.

Давным-давно, гласит легенда, три юных малайца в поисках смысла жизни отправились в джунгли. Однажды один из них, по имени Аминуддин, решил набрать воды из лесного озера, образовавшегося от водопада. Только он наклонился над водной гладью, как сверху, с дерева бонгор в воду упал пурпурный цветок и, подхваченный течением, медленно поплыл.

Юноша замер. Его заворожили движения огненного цветка. С каждой секундой он скользил по воде все быстрее и быстрее, пока стремительно не понесся к водовороту, падающим струям, туда, где опасно, где могут поломаться его хрупкие лепестки. Но водоворот целым выбросил цветок к берегу, в тихую заводь, откуда снова начал он свое опасное кружение.

Долго стоял изумленный Аминуддин у лесного озера. Потом вытащил невредимый цветок из воды, принес его своим товарищам и сказал, что в смертельно опасном танце цветка скрывается наука безоружным побеждать вооруженного врага. Так, по преданию, родилась борьба силат, один из самых популярных сейчас в Малайзии видов спорта.

Правда, здесь трудно провести четкую грань между спортом и танцевальным искусством. Из всех известных в мире способов самообороны без оружия силат, пожалуй, самый изящный и более других похож на танец. Да и схватки проходят всегда под аккомпанемент оркестра из трех барабанов и флейты. Он располагается обычно под шестом, воткнутым в землю. Шест символизирует дерево бонгор, обронившее цветок в лесное озеро на глазах у Аминуддина.

Борцы босиком, в специальных костюмах черного цвета, который у малайцев ассоциируется с силой, начинают состязание-представление, изысканно-церемониально приветствуя публику. Потом они салютуют друг другу и начинают под музыку — медленно, кругами сходиться. Время от времени они, полу-присев, замирают Или делают резкие и неожиданные, красивые в своей отточенности движения руками. Жесты строго канонизированы, как в балете. Их назначение — нагнать на соперника как можно больше страху. Важно также при этом и устрашающее выражение лица. Соперники прямо-таки сверлят друг друга глазами, свирепо дышат, скрежещут зубами.

Когда борцы сближаются на расстояние вытянутой руки, барабаны бьют дробь, взвизгивает флейта. Мгновение— и соперники в атаке. С боевым криком они прыжком бросаются друг на друга. Мелькают руки, ноги, один упал, другой взвился в воздух, еще мгновение — и они уже, как в самом начале, на разных концах поляны и снова начинают медленно сходиться. Совсем как два цветка, затягиваемые водоворотом.

Момент атаки настолько быстр и краток, что неспециалисту трудно уследить, кто, кому, куда и чем наносит удары. А они, судя по рассказам, очень опасны. На тренировках борцы ребром ладони и пятками перешибают кирпичи, а быстроту рук отрабатывают, перехватывая на лету бросающуюся голодную кобру за горло. Удар мастера может временно парализовать соперника, переломать кости или даже убить. Но после семи-восьми схождений борцы заканчивают встречу без единого синяка.

Конечно, возник силат как метод самообороны в иных ситуациях: когда безоружному человеку надо было защищаться, оказавшись лицом к лицу с врагом, вооруженным крисом. И тут от верного удара рукой или ногой зависело, жить тебе или не жить. Но сейчас в спортивном силате удары имитируются. Рука или нога бьющего не доходит до цели всего на несколько сантиметров. Побеждает в поединке тот, кто более искусен в обороне, кто быстрее уходит от удара.

Оборонный принцип тщательно оберегается. Каждый начинающий борец дает клятву использовать приемы силата только в целях самообороны. В секцию принимают душевно уравновешенных, сдержанных людей. Существует даже поверье, что человеку с недобрым сердцем не дано познать тайны борьбы.

Популярность этого самобытного спорта в наши дни огромна. Борьбой увлекается около 70 тыс. молодых людей. Открыты сотни школ салата. Новички носят белые пояса, борцы поопытней — зеленые. Закончившие школу имеют право надевать красный пояс, мастера — желтый. Черный дается достигшим в салате совершенства. Только этим немногим разрешается учить молодежь.

Регулярно в стране проводятся соревнования на разных уровнях, вплоть до общенационального. Салат обязательно входит в программы всех празднеств — от свадьбы до фестиваля в День независимости. Состязания в быстроте и ловкости всегда собирают огромные толпы зрителей. Древнее искусство побеждать не увядает.

Побережье Келантана — идеальное место для запусков воздушных змеев. Упругий бриз с моря так быстро и высоко уносит их в поднебесную синь, что глазам становится больно, когда разыскиваешь маленькие точки в ослепительном небе. Этому, тоже национальному спорту малайцы посвящают значительную часть свободного времени.

К запускам змеев они пристрастились давно. Одна из драм макйонга повествует о том, что принц Дева Муда в поисках сестры отправляется в «страну, что выше облаков», на волшебном змее вау керамат. Вау были популярны еще во времена первых малаккских султанов. Тогда воздушных гигантов делали из огромных высушенных листьев, обрамленных бамбуковым каркасом.

Запуски далеко не детская забава. Конечно, и ребятишки пускают змеев в поднебесье, но настоящих вау делают и соревнуются в их запусках взрослые мужчины. Когда они собираются на пляже, прежде всего жюри из стариков выбирает самого красивого змея. Поражают размеры, разнообразие форм. Некоторые из змеев имеют размах крыльев до 3 м. Такой, говорят, может унести к облакам трехлетнего ребенка.

Наиболее распространенная форма — вау булан — змей-месяц. Так он называется потому, что хвост его сделан в виде месяца. Другие змеи похожи на мифических птиц, драконов и т. п. Есть дань и современности: некоторые выполнены в форме самолета, ракеты.

Для изготовления каркаса по-прежнему используется расщепленный бамбук. Полости крыльев заклеиваются легкой и прочной рисовой бумагой. Крылья раскрашивают яркими цветами или национальным орнаментом.

Есть вау с музыкой. К центральному стержню прикрепляют вырезанный из бамбукового колена свисток или смычок из волокон дерева — бусор. В небесах ветер играет свистком, а смычок трется о смазанный канифолью стержень и поет.

После того как определен первый победитель, т. е. обладатель самого красивого змея, начинаются запуски. Здесь требуется не только сила, но и умение правильно использовать воздушные потоки от нагретой солнцем земли и бриз с моря, готовность в одно мгновение приспособиться к перемене ветра. При запуске бывают и неудачи. Не успеет змей подняться выше пальм, как вдруг начинает кувыркаться и падает. Хорошо, если не помят каркас, можно попытаться еще раз. А уж если порвутся крылья, то приходится выходить из игры.

Более удачливые, прикрывая глаза ладонями, следят за застывшими в небе точками. По сигналу они пускают своих змеев в догонялки. То ослабляя, то натягивая бечеву, соревнующиеся стремятся своим змеем сбить змея противника, заставить его снизиться, выйти из нужного воздушного потока. Это продолжается часами, пока в небе не остается один вау — змей-победитель.

После соревнований Мат Сулонг, изготовивший чемпиона, сказал, что он еще мальчиком любил делать и запускать змеев. Сейчас на изготовление одного вау у него уходит более недели. Перед тем как приступить к работе, он, чтобы не рассердить духов, в определенный день и в сопровождении определенного лица — своего племянника — выбирает в джунглях бамбук. А когда, просушив, расщепляет его, то непременно цитирует на память Коран.

Утреннюю победу Мат Сулонг объяснил тем, что накануне состязаний его вау проплавал в небе почти целый день и заручился поддержкой небесных джиннов. Раньше крестьяне запускали музыкальных змеев на недели и по изменению тона их песен судили о перемене ветров, сулящих наступление сезона дождей.

После состязаний Сулонг отдает змеев мальчишкам в деревне, продает редким заезжим туристам, но никогда не запускает вторично: не будет удачи. К новым соревнованиям он всегда делает другой вау керамат, и каждый новый всегда лучше прежнего.

Берегите черепах!

Как и большинство старинных городов Малайзии, столица штата Тренггану Куала-Тренггану возникла в устье реки. В переводе с малайского куала означает либо «устье», либо «слияние рек». В давние времена реки были теми единственными нитями, что связывали внутренние районы полуострова с морским побережьем. Человек, утвердившийся в устье любой реки с вооруженным отрядом, становился ее хозяином. Он брал в руки контроль над передвижением по реке товаров, торговлей с чужеземными купцами. Его поселок-крепость становился торговым, а затем и административным центром, вокруг которого создавалось государство, султанат.

Такова была и история развития Куала-Тренггану — от торгового центра до столицы султаната. В центре города, на самом оживленном перекрестке стоит вырезанная из твердого дерева длиной в 10 м морская черепаха. Пляжи штата Тренггану — это одни из немногих в мире мест, где эти гигантские пресмыкающиеся откладывают яйца.

Круглый год черепахи, панцирь которых достигает размеров овального обеденного стола на четырех человек, бороздят теплые моря от Японии до Малайзии, а в июле — августе неизменно приплывают к тем местам, где были рождены и они, и их предки, — к песчаным пляжам Тренггану.

Я попал в город как раз в августе и, конечно, не мог упустить возможности посмотреть, как черепахи откладывают яйца. На пляже мы появились уже в полной темноте. Но ждать рептилий пришлось еще более часа.

Мальчишки, бегавшие по колено в воде, вдруг закричали: «Есть, есть!» — и мигом исчезли. В лунном свете было видно, как из воды медленно выползали две гигантские черепахи. Они стали неуклюже подниматься по отлогому берегу. Метрах в двадцати от кромки воды черепахи развернулись головами к морю и принялись задними лапами выгребать из-под себя еще не успевший остыть песок.

Прошло довольно много времени, пока воронки нужной глубины были готовы. Черепахи копали медленно, с длительными перерывами. Несколько раз они, закончив, переползали на другое место и принимались копать заново. На старом месте что-то их не устраивало: влажность песка, может быть, его плотность или температура.

Но вот притаившийся недалеко от них за невысокими кустами малаец зажег факел. Это означало, что черепахи начали откладывать яйца и теперь ничто не могло остановить их и сдвинуть с места до тех пор, пока в песке не окажется последнее яйцо. Все, приехавшие на машинах, включили фары, направив свет на черепах. Местные жители с факелами окружили животных.

Было отчетливо видно, как на песок одно за другим падали круглые, величиной с пинг-понговый шарик, бело-серые яйца в мягкой, пергаментной скорлупе. Считать яйца было бесполезным занятием. За один только раз черепахи откладывают их до сотни.

Трудно представить себе существо более беспомощное и беззащитное, чем черепаха, когда она откладывает яйца. Природный долг свой она исполняет, обливаясь крупными слезами, под мучительные и жалобные, почти человеческие стоны. С ней можно делать все, что угодно— ничто ее не испугает, да она ничего и не почувствует. В эти минуты все ее внимание, все нервы сосредоточены только на одном — на падающих серыми каплями яйцах.

После того как упало последнее яйцо, черепаха засыпала яму песком, тщательно разгладила лапами неровности и, выбиваясь из последних сил, поползла к морю. Попробуйте остановить ее на пути к спасительной воде! Она раздавит вас. Неповоротливые на суше, черепахи ожили в воде, проворно заработали лапами-веслами и мигом исчезли в морской глубине. Теперь они появятся в этом месте только через год.

Около десяти лет назад малайзийские натуралисты забили тревогу. С каждым годом, по их наблюдениям, черепах на берегах Тренггану становилось все меньше и меньше. Указали они и причину: редких животных истребляли во время откладывания яиц ради нежного мяса для знаменитого супа и дорогой черепаховой кости. Яйца собирали для приготовления всевозможных деликатесов. Для охраны этих древнейших представителей тропической фауны требовались чрезвычайные меры.

По инициативе Общества натуралистов сначала была организована охрана пляжей в июле — августе от браконьеров. А в 1970 г. построили два инкубатора — огороженные участки, куда с побережья сносили черепашьи яйца. За оградой из них в естественных условиях через два-три месяца выводились детеныши, которых спустя определенное время выпускали в море. Позднее под такие заповедные зоны были отведены еще два пляжа.

Усилия увенчались успехом. По данным Общества, с 1975 г. к берегам Тренггану стало возвращаться больше черепах, чем в конце 60-х годов. Сейчас даже разрешен ограниченный сбор яиц на продажу.

А напоминанием о необходимости охранять редких морских долгожителей служит гигантская деревянная черепаха, украшающая центральный перекресток города. Видимо, кто-то из энтузиастов Общества натуралистов воткнул рядом с ней табличку, на которой от руки написано: «Берегите черепах! Иначе я стану надгробным памятником!»