По зеленым холмам Малайзии

Династия Белых раджей

Как только мы, группа малайзийских и аккредитованных в Малайзии иностранных корреспондентов, прилетели на военном самолете «Карибу» в Кучинг, столицу штата Саравак, мой старый знакомый газетчик Азиз отвел меня на берег р. Саравак, где располагался базар, и показал возвышающиеся на противоположном берегу три домика. Их белые стены и темно-красные черепичные крыши были хорошо видны на фоне поросшего густой зеленью холма.

Это Астана, пояснил Азиз, бывший дворец Белых раджей и теперешняя резиденция губернатора штата. Присмотревшись, недалеко от Астаны можно было увидеть серую крепость, которую, как я узнал позднее, построил второй Белый раджа для своей жены Маргарэт. Эту миниатюрную крепость местные жители до сих пор называют фортом Маргерита. Она используется сейчас полицейским управлением штата под оружейный музей> где собрано местное холодное оружие прошлого века и современное американское огнестрельное оружие.

В середине XV в. на севере о-ва Калимантан, получившего впоследствии в Европе название Борнео, возникло сильное государство с центром в Брунее. От искаженного англичанами произношения Брунея и появилось Борнео. Индонезийцы называют остров Калимантаном, что в переводе с языка заселяющих его даяков означает «сырое саго». Саговыми пальмами остров необычайно богат. Крахмал, добываемый из сердцевины ствола пальмы, — самый распространенный товар на рынках Саравака.

Бруней находился в тесных торговых связях с Малаккой, подчинил себе соседние туземные племена и к 1440 г. распространил свою власть на территорию, входящую сейчас в состав малайзийских штатов Саравак и Сабах, т. е. на весь север Борнео-Калимантана. Тогда Брунеем правил Аванг Алак бер Табар.

Позднее, женившись на дочери султана Джохора, он принял ислам и соответствующее новой религии имя Мохаммед. Когда в 1511 г. португальцы захватили Малакку, многие малайзийские аристократы бежали в Бруней и там впоследствии повлияли на формирование дворцовых порядков, администрации, системы управления.

В XVI в. султанат Бруней процветает, успешно воюет и торгует с соседними странами. Итальянец Пигафетта, плававший с Магелланом, оставил описание Брунея тех времен. Он посетил столицу султаната в 1521 г., когда ею правил знаменитый и могущественный султан Булкейях, известный под именем Находа Рагам (Поющий Капитан). Говорят, что он напевал даже в самые критические минуты сражений. Его власть распространилась почти на весь остров и входящий ныне в состав Филиппин архипелаг Сулу. Сама Манила одно время платила ему дань.

Пигафетта в восторженных тонах и с немалой долей удивления пишет о «полностью стоящем в соленой воде городе», где насчитывалось до 25 тыс. домов, о находящемся на суше в окружении каменной стены с)65 бронзовыми пушками дворце султана. Итальянца и приплывших с ним гостей хозяева приветствовали дорогими подарками, на слонах отвезли во дворец и угостили «ужином из многих блюд».

Все улицы вокруг дворца были «заполнены людьми, вооруженными мечами, копьями и щитами». В огромном, задрапированном дорогим шелком и набитом золотой и серебряной посудой зале султан дал аудиенцию. Сидящего за занавесом владыку окружали 300 телохранителей с обнаженными мечами. К нему нельзя было обращаться непосредственно. Слова приветствия гости сказали сопровождавшему их человеку. Тот передал их дворцовому служителю рангом повыше, и так по цепочке они дошли до главного распорядителя, который по вделанной в стене трубе довел их до сведения приближенных султана. Там, за занавесом, приветственная фраза дошла до ушей султана, пройдя еще одну линию живого телефона из приближенных и родственников правителя.

Мощь и влияние Брунея того периода были вынуждены признать даже португальцы. Капитаны их судов, возвращаясь с Молукк или из Макао, считали своим долгом зайти в брунейский порт и поднести султану подарки. В 1526 г. португальцы заключили с Брунеем торговое соглашение. Его тогда лучше было иметь союзником, чем врагом.

В течение всего XVII века султанат утрачивает былое могущество, сокращается в размерах. К началу XVIII в. Бруней вырождается в пиратскую базу всей Юго-Восточной Азии. С самого зарождения морской торговли они были главной опасностью для купцов в водах от Индийского до Тихого океана. Иллануны (или лану-ны) с о-ва Минданао, баланини с архипелага Сулу, Целебесские буги, даяки с Борнео, малайцы и ачехцы днем и ночью на тысячах легких и стремительных перау бороздили эти воды, грабя каждое судно, попадавшееся им на пути.

Расправлялись с жертвой всегда одинаково: выпотрошенное судно вместе с командой шло на дно. Пираты совершали рейды и на сушу. Они захватывали деревни и мелкие города, сжигали их, а всех жителей поголовно уводили и продавали в рабство. Ничего так не страшились первые европейцы в этих морях, как появлявшихся всегда неожиданно армад выдолбленных из цельных стволов лодок, наполненных разрисованными и украшенными перьями пиратами. Под удары гонгов и боевые, пронзительные кличи, потрясая копьями, они — исполняли на узеньких палубах воинственные пляски, которые для бледнолицых мореплавателей были плясками смерти.

В начале XVIII в. торговля рабами и награбленным добром превращается в главный промысел Брунея. Бывший некогда столицей могущественного государства, город на сваях как нельзя лучше отвечал нуждам пиратов. Он далек от построенных европейцами крепостей, султан его слаб и корыстолюбив, приближенные султана продажны и своевольны, а в устьях бесчисленных речек и в узких, извилистых заливах по побережью всегда можно скрыться от преследователей, отсидеться, устроить засаду.

Убежищем для пиратов Бруней оставался весь XVIII век. В начале нового столетия власть султана ослабевает еще больше. Его вассалы становятся все более независимыми, открыто покровительствуют пиратам, которые фактически хозяйничают на всем побережье. В это время разброда и шатаний у берегов Брунея появляется Джеймс Брук.

Сын чиновника английской колониальной администрации в Индии, он служил в колониальных войсках, был ранен в англо-бирманской войне, в 1838 г. ушел в отставку и решил отправиться на собственной шхуне «Роялист» с командой в 14 человек на Борнео. Ему захотелось «познакомиться с племенами, исследовать реки, гору Кинабалу». Он планировал после Борнео посетить о-ва Сулавеси, Тимор, собрать гербарий и отправиться домой, в Англию, чтобы написать труд о тропической флоре.

Труду нс суждено было появиться на свет. При первой же остановке на Борнео, в устье р. Саравак, Джеймс Брук забыл о благих намерениях ботаника. Им всецело завладела страсть колонизатора, желание иметь свою собственную «империю», для которой он, по его же словам, «создан самим богом».

Саравак в те времена был самой дальней юго-западной провинцией султаната Бруней, находившегося на последней стадии распада. Раджа Муда Хассим, родственник брунейского султана, когда появился «Роялист», безуспешно боролся с восставшими даяками в столице Саравака Кучинге.

Ознакомившись с обстановкой, Джеймс Брук вернулся в Сингапур, вооружил шхуну и в 1840 г. вновь появился у причалов Кучинга, предложив Радже Муда Хассиму свои услуги в обмен на право властвовать в провинции. Тот, не долго колеблясь, дал согласие, даяки были разбиты, и в сентябре 1841 г. 30-летний англичанин под салют корабельных пушек был провозглашен правителем Саравака «со всеми соответствующими правами». В своем дневнике Джеймс Брук в тот же день записал: «Теперь я имею страну».

В 1842 г. брунейский султан Омар Али Сайфуддин подтвердил его статус правителя, а потом за ежегодную дань уступил Саравак Бруку. Так в самом центре Юго-Восточной Азии единым и полновластным хозяином целого государства стал европеец, который величал себя отныне Белым раджей.

Силой, подкупом, шантажом семейство Бруков Принялось за расширение пределов своей монархии. В 1846 г., используя дворцовый переворот и убийство Раджи Муда Хасоима как предлог, Джеймс Брук с помощью английских кораблей из Сингапура захватил! Бруней и заставил султана отказаться от ежегодной дани. С небывалой жестокостью он подавил второе восстание даяков, а потом и восстание рабочих золотых приисков. Старатели на пять дней захватили Кучинг. Джеймс Брук вынужден был спасаться вплавь, но его выручил пришедший из Сингапура корабль. По восставшим стреляли из пушек. Около 3,5 тыс. рабочих было убито и казнено.

Пришедший в 1863 г. на смену первому второй Белый раджа, Чарлз Брук, оправдывал захват новых территорий «борьбой с пиратами». Он увеличил площадь бруковской вотчины почти в три раза. Жена третьего и последнего Белого раджи, Винера Брука, Сильвия в своих воспоминаниях пишет о Чарлзе не иначе, как о тиране. Уже если он для ближайших родственников, братьев и сестер по цвету кожи, был тираном, то можно себе представить, каким он был по отношению к местным жителям. Джеймс Брук считал, что даже он по сравнению с Чарлзом выглядит «шутником».

Винер Брук правил Сараваком с 1918 г. до оккупации Малайзии японцами в 1941 г. Накануне войны, в сентябре 1941 г., Бруки отметили столетие своей династии. В честь этого события народ получил конституцию, признававшую право за Государственным советом, состоящим из вождей племен, «обсуждать все постановления раджи». Назначал вождей в Совет сам раджа.

После капитуляции Японии в 1945 г. экономика Саравака была в таком плачевном состоянии, что третий Брук счел для себя выгодным продать Саравак Англии. В июле 1946 г. английское правительство присоединило его к своим колониальным владениям в Юго-Восточной Азии. Гимну Белых раджей со словами: «Десятки тысяч еще не рожденных будут благословлять имя Брука» — не суждено было больше звучать на саравакской земле. Под британской короной Саравак оставался до 1963 г., когда он присоединился в качестве штата к независимой Малайзии.

Дети охотников за головами

Саравак, как и вся Малайзия, многонационален. Большую часть населения Кучинга составляют китайцы, которым принадлежат банки, отели, конторы, магазины. Единственным в городе «роллс-ройсом» владеет президент Китайской торговой палаты Саравака.

Вторая по величине община столицы — малайская. Малайцы заполняют административные учреждения, занимаются розничной торговлей. Есть в Кучинге и индийская улица. На ней держат свои конторы индийцы-ростовщики.

Коренных жителей Саравака, даяков, которых называют ибанами, можно встретить лишь на базаре. Они появляются там изредка — продать сырое саго либо плетеные изделия. Особенно хороши цветные циновки, сплетенные так искусно, что не пропускают воду.

Широкоплечие и стройные, разрисованные с головы до пят татуировкой, даяки необычайно приветливы, улыбчивы, мягки в речи и жестах. Наблюдая за тем, как они с готовностью идут на уступки покупателям, незлобиво отгоняют тощих базарных собак, без обиды уступают место в рядах вновь прибывшим торговцам, я никак не мог поверить, что передо мной потомки отчаянных и безжалостных охотников за головами. А это были они — дети грозных и гордых даяков, хозяев саравакских джунглей, судивших о достоинствах мужчины по количеству отрезанных у врага голов.

Молодой даяк брачного возраста не мог рассчитывать на благосклонность девушки до тех пор, пока на его поясе не висели две-три высушенные головы. Он мог прекрасно распевать любовные песни, быть непревзойденным в боевых танцах, мастером на все руки, но все это ничего не значило, если у него не было голов. При объяснении в любви девушка прежде всего спрашивала: «Сколько голов ты отрезал и засушил, что хочешь взять меня в жены?» Сильвия Брук писала, что всякий раз, когда она приходила в дом даяка, хозяин считал обязательным в честь столь высокой гостьи навешивать около нее как можно больше голов.

Охота за головами — дело прошлое. Этот жестокий обычай был похоронен еще до второй мировой войны. Собрались вожди всех племен и порешили закопать бее высушенные головы, а вместе с ними и традицию. Она, правда, была возрождена ненадолго в годы японской оккупации. Убитым оккупантам даяки отрезали головы и вешали их на свои заборы. Японское командование издало даже приказ, запрещающий солдатам углубляться в джунгли. Эти головы в глубинах штата в некоторых домах даяков можно встретить и сейчас.

Но даяки по сей день сохранили несколько церемоний и обрядов, связанных с охотой за головами. Один из них — гавай кеньяланг — праздник птицы-носорога. Хозяева джунглей — анимисты. Они верят в духов, в сны. Птиц почитают за хорошие или дурные предзнаменования. Птица-носорог с ее устрашающим клювом всегда была объектом поклонения охотников за головами.

Некогда гавай кеньяланг был прелюдией к нападению на соседнее племя, в результате чего не один даяк расставался с головой. В празднике имели право участвовать только мужчины, имеющие у себя на поясе эти жуткие трофеи. Нарушишь правило — дух птицы заклюет все племя до смерти.

Начинались торжества с того, что несколько известных охотников уходили в джунгли, отыскивали особые деревья с мягкой древесиной и, принеся в жертву духам леса белого петуха, срубали их и под причитания заклинателей приносили в деревню. За них принимались резчики. Из стволов они вырезали двухметровые фигуры птицы-носорога. Когда все фигуры были готовы, их с песнями и танцами несли по деревне, собирая с жителей посуду, циновки, фрукты, листья бетеля для будущего пиршества.

Затем из леса приносили окропленные кровью жертвенного петуха 10-метровые стволы железного дерева. Деревянных птиц и бревна помещали в специальный дом, накрывали самыми яркими циновками и ежедневно до самого праздника ублажали их подношениями из риса, цветов, фруктов. За неделю до праздника в деревню съезжались гости из окрестных, дружественных деревень, и начиналась подготовка: варили, жарили, настаивали брагу туак.

До рассвета в день праздника мыли жертвенных свиней и связанными укладывали на веранде, где должно было произойти их заклание. С первыми лучами солнца на веранду по старшинству начинали сходиться гости.

Хозяева деревни встречали их бамбуковыми стаканами с туаком.

Когда все были в сборе, вождь закалывал свиней. На приготовленный бамбуковый алтарь сваливали все имеющиеся в деревне засушенные человеческие головы, усаживались на циновки и целый день проводили за едой и питьем.

На следующее утро избранные охотники, пританцовывая и распевая боевые песни, уносили птиц и столбы обратно в джунгли. Бревна вкапывали в землю, на них водружали птиц клювом в сторону врага. Ну, соседи, теперь держитесь! Берегите головы! Заручившись поддержкой кеньяланг, жестокие и отважные даяки двинутся теперь за ними на охоту.

Гавай кеньяланг, который показали нам, продолжался всего полдня. На алтаре, конечно, никаких высушенных голов не было. Их место заняли мирные приношения из цветов и фруктов. С обычаем покончено навсегда. Теперь изменилась даже покрывающая все тело даяков татуировка. Раньше из нее можно было узнать, сколько врагов обезглавил воин, а теперь она в лучшем случае отражает его охотничьи трофеи — кабанов, оленей, а чаще это просто орнамент.

Даяки — самая многочисленная коренная народность Саравака. Они составляют треть всего населения штата. Живут по берегам рек в джунглях небольшими деревнями, занимаются охотой, рыболовством, в меньшей степени земледелием.

Письменность у них отсутствует. Старики говорят, что причиной этому послужило следующее. Когда бог-создатель раздавал устные и письменные языки народам мира, вождь даяков проглотил все буквы. Они соединились с его телом и превратились в память. С тех пор даяки свое прошлое, своих духов, свои законы крепко держат в памяти, передавая их в легендах и мифах из поколения в поколение.

Строят даяки длинные, до 30 м, дома из расщепленного и цельного бамбука на сваях, между которыми держат свиней и кур. Каждый дом занимают несколько семей. Комнаты соединены общим коридором. Все в доме подчиняются старейшине, которого почтительно называют «хозяином дома». Одна большая комната руай — общая. В ней встречают гостей, устраивают праздники. В доме обычно живет от 200 до 300 человек. Каждая семья может по своему желанию оставить дом и переехать в другой, если в нем имеется свободная комната.

Мы съездили в одно из таких общежитий недалеко от Кучинга. На открытой веранде нас встретил чаркой браги «хозяин дома» в национальном головном уборе, украшенном яркими птичьими перьями. Он провел нас в руай, усадил на циновки. Женщины внесли огромные тарелки с дымящимся рисом, подносы с вяленой рыбой, печеными бананами и яйцами, жареным мясом кабана.

Сначала старейшина в отдельную тарелку положил всего понемногу и поставил ее в центре комнаты. Она предназначалась духу мира и дружбы. Потом он взял петуха, выдернул из его крыла перо и несколько раз ткнул этим пером петуху в гортань. Побежала тонкая струйка крови. Наполнив ею три маленькие чашечки, он вместе с кусочками еды уложил их в корзину и с помощью перекинутой через брус веревки поднял ее к самому потолку. Это — угощение для духа войны и вражды. Не сделай он этого, мы бы перессорились за обедом.

Туаком бамбуковые стаканчики наполнялись как по волшебству каждый раз, как только гости их осушали и ставили на циновки. Когда все были сыты и переполнены оставляющей ясной голову, но отнимающей способность ходить брагой, в центр комнаты с тяжелым парангом в руке, в боевом убранстве из перьев, козлиной шкуре и шелковой перевязи через плечо прыгнул красавец-даяк. Под удары гонгов и барабанов он стал исполнять танец птицы.

Полузакрыв глаза, широко раскинув растатуированные мускулистые руки, юноша то подражал, стоя на одном колене, конвульсиям раненой птицы, то взмывал под потолок, то с пронзительным воплем резко приседал, ястребом падая на добычу. Неистовый, страстный, он всех заворожил, всех увлек.

Так же самозабвенно и темпераментно даяки исполняли этот боевой танец ночами напролет и в те далекие дни, когда им заканчивался гавай кенъяланг и открывался поход за человеческими головами.

Край, где кончаются ветры

Это произошло в деревне Кандазон недалеко от Кота-Кинабалу, столицы штата Сабах. Когда взошла полная луна, ударили гулкие гонги. Бианти, крест-накрест надевшая поверх национальной черной бархатной блузы два широких, шитых золотом шарфа, первой вошла в круг и медленно поплыла в танце сумазао. Вскоре к ней, главе семьи, стали по старшинству присоединяться братья, сестры, дети, внуки. Рисовый пьянящий напиток тапай лился рекой. Сменяя друг друга, члены семьи танцевали до утра[1].

Как только на небе появилась первая светлая полоска, гонги смолкли. Наступил ответственный и знаменательный момент в жизни семьи Бианти: передача главенства и семейного сокровища новому лидеру. Бианти исполнилось 88 лет, и она решила, пока находится в здравом уме и держится на ногах, передать власть своему брату 70-летнему Муджингу.

К церемонии готовились целый месяц. Всю предшествовавшую ей неделю деревня пировала, танцевала в ожидании полной луны. Наконец, она появилась — и торжественный час настал.

На рассвете Бианти повела родственников и гостей к небольшому сараю, конек крыши которого украшали огромные рога буйвола, пучки засушенных трав. Он стоял на невысоких сваях посреди рисового поля. Там хранились передаваемые с незапамятных времен из поколения в поколение 42 человеческих черепа, принадлежавших всевозможным врагам семьи Бианти. Они символизировали силу и жизнеспособность тех, кто сделал их своими боевыми трофеями.

В сарай вошла только старуха. Остальные с факелами в руках окружили сарай и принялись распевать заклинания. Опять загудели гонги. Мужчины порой прерывали причитания пронзительными боевыми кличами.

Бианти вышла неожиданно. На ее голове возвышалась теперь посеревшая и покоробившаяся от времени огромная, шитая бисером и разукрашенная полинявшими перьями корона. В правой руке она держала обнаженный широкий паранг, а в левой — перевязанные новенькой розовой ленточкой ножны. Видимо, с помощью этого паранга и были добыты ставшие теперь священными черепа.

Родовое оружие женщина передала брату, а на его голову водрузила старинный головной убор. С этого момента Муджинг стал главой семьи. Уже по-хозяйски он поднялся в сарай с несколькими помощниками и принялся уверенно снимать подвешенные к балке темножелтые пыльные черепа.

Потом семейное сокровище, освещенное поблекшим светом факелов, перенесли в дом нового главы семьи. Там, под все те же заклинания и гул гонгов, черепа подвесили под крышу, где они будут пылиться до тех пор, пока не настанет время возглавлять семью новому лидеру.

Привезший меня в Кандазон местный журналист Сайед сказал, что, по всей вероятности, это была последняя церемония передачи власти, осуществленная по правилам, освященным веками. Молодые кадазаны, приобщившиеся к исламу, отказываются следовать обрядам дедов-анимистов. Так, например, уже никто в Сабахе не совершает бамбайярана — подношения духам рисового поля семи порций вареного мяса, семи кусочков обжаренной курятины, семи сваренных яиц и семи пучков тростника. Дадазаны-анимисты считали, что рисовые поля охраняет семейство духов, семь братьев. Угощение складывалось посреди рисового поля под специально воздвигнутый навес с резными столбами и балками. Вокруг него требовалось, разложив еду, с пением заклинаний обойти семь раз.

Совершенно изжит и существовавший среди другой сабахской народности, муругое, анимистический обряд погребения усопших. Когда-то они хоронили покойников в деревянных гробах в неглубоких могилах, поверх которых насыпали высокие пирамидальные холмы. Через несколько лет погребенных выкапывали и кости складывали в глиняные кувшины, которые хранили в специальных домиках на высоких сваях. При перемене места жительства муруты забирали с собой останки и на новом месте прежде всего воздвигали для них новое хранилище. Духа предков нужно уважать, чтобы он всегда покровительствовал деревне. Сейчас же, став мусульманами или христианами, они хоронят умерших в соответствии с требованиями веры.

Напоминают об анимистическом прошлом Сабаха около сотни каменных столбов, рассыпанных на равнине между городами Кота-Кинабалу, Туаран и Папар. Больше всего их сосредоточено вокруг кадазанской деревни Пенампанг. Как клыки доисторических чудовищ, торчат эти трехметровые, заостренные кверху, необработанные глыбы серого песчаника посреди рисовых полей, в джунглях, по берегам рек. На них нет ни рисунков, ни резьбы. Но в том, что это дело рук человеческих, сомневаться не приходится. Еще живы люди, при которых полстолетия назад в землю были врыты последние столбы.

Кадазаны ставили их в ознаменование какого-либо важного события: кончины вождя большой и влиятельной семьи или знаменитого шамана, победы в схватке с враждебным племенем, а также в тех случаях, когда умирал богатый человек без прямых наследников. Его поля, буйволов, землю делили между собой родственники, а в знак того, что раздел имущества сделан справедливо, строили каменную махину, как бы предотвращая тем самым споры относительно наследственных прав в будущем.

Плиты песчаника кадазаны приносили с отлогов горы Кинабалу, где жили враждебно настроенные по отношению к ним племена. Каждый поход за памятниками стоил немало крови.

Анимистами аборигены Сабаха были до появления там ислама, т. е. до середины XV в., когда он утвердился как государственная религия в султанате Бруней, которому подчинялась и нынешняя территория Сабаха. Первыми новую веру приняли племена, жившие вдоль морского берега, по устьям рек. В глубинные же районы она проникала медленно, на протяжении последующих нескольких веков, и мирно уживалась с анимистическими представлениями о мире.

Одними из первых, кто признал в Сабахе Коран, были идаханы — племя, живущее на юго-восточной окраине штата Сабах. Из-за этой окраины весь штат называют краем, где кончаются ветры. На северной стороне конечной ее точки горные склоны смотрят в море темными глазами 25 пещер, которые еще до появления здесь человека сделали своим домом ласточки. Эти пещеры— наследственная собственность и главный источник доходов идаханов. Они добывают в них ласточкины гнезда, которые в Куала-Лумпуре, Пинанге, Сингапуре, Гонконге идут на приготовление экзотического супа.

Идаханы живут постоянно в долине, занимаются земледелием, но дважды в год, в апреле и сентябре, целыми семьями переселяются в деревню Атоп-Атас у входа в самую большую пещеру. В деревне может разместиться до 300 человек. Домишки из связанных ротаном бамбуковых жердей тесно лепятся к зеву пещеры, цепляются друг за друга, шатаются и скрипят от порывов ветра. Самые старые хижины, которым отсутствие крыши придает вид курятников, находятся в пещере. Они принадлежат семьям, ведущим свою родословную от легендарного вождя идаханов Апоя.

Согласно преданию, Апой открыл эти пещеры. Однажды он, охотясь со своей любимой собакой, которая была его братом-близнецом, пустился в погоню за оленем с золотыми копытцами Пайяу Мас. Долго продолжалась погоня, пока Апой не загнал оленя в пещеру. Но Пайяу Мас открыл охотнику, что намеренно завел его в пещеру, поскольку он его третий брат и хочет отдать ее ему во владение.

Легенда восходит к тем временам, когда идаханы были анимистами. Пещеры они использовали как усыпальницы. Кое-где под темными сводами еще встречаются полусгнившие, выдолбленные из одного куска дерева гробы и высокие платформы, на которых они когда-то стояли, охраняемые выточенными из железного дерева идолами.

Эту практику похорон идаханы оставили, приняв ислам, в начале XV в. Новая вера была завезена из султаната Сулу, с которым идаханы давно торговали. Первого мусульманского вождя идаханов звали Абдуллахом. Он составил и первое генеалогическое дерево племени. Оно начинается с Апоя. Себе Абдуллах отвел место десятого колена от легендарного охотника. Генеалогия, написанная на языке идаханов. но древнеяванским шрифтом, датирована 1408 г. В настоящее время в главном поселке этого племени, Сапагайя, у имама хранится последняя, сделанная 50–60 лет назад копия генеалогического списка с соответствующими дополнениями.

Документ проливает свет на один из каналов, по которому ислам проникал в Сабах. Он говорит о том, что часть аборигенов Сабаха приобщилась к мусульманской вере примерно в то же время, что и Малакка, Бруней и Сулу. Отсюда следует, что торговые связи Сабаха с внешним миром были для этого достаточно широкими. К древнему списку прибегают в наши дни и затем, чтобы разрешить споры относительно наследования и раздела участков в пещерах, облепленных ласточкиными гнездами.

Атоп-Атас просыпается до восхода солнца. Утром, часа в четыре, кто-либо из стариков будит деревню, созывая всех из находящейся внизу под пещерой деревянной мечети на утреннюю молитву. После короткого завтрака, состоящего из остатков вчерашнего ужина — холодного риса с кусочками оленины или рыбы, все отправляются на работу.

Сбор ласточкиных гнезд — опасное, требующее силы и сноровки занятие. В пещерах, разделенных на участки, принадлежащие отдельным семьям, сборщикам приходится карабкаться в кромешной темноте по скользким, отвесным стенам до самого потолка. Один неосторожный шаг, неверное движение — и полетишь вниз навстречу смерти. Никто не осмеливается работать в одиночку — только группами по три-пять человек. Самые опытные, вооружившись легкими, бамбуковыми лестницами, шестами и ротановыми веревками, лезут наверх, другие подбирают сбитые с потолка гнезда в мешки и относят их в деревню.

Христианство в Сабахе появилось с приходом европейцев. Первыми в «краю, где кончаются ветры», проявили интерес англичане во второй половине XVIII в. К тому времени они закрепились в Индии и искали промежуточную точку опоры на торговом пути из Индии в Китай. Потом они сделали такой точкой Пинанг, позднее Сингапур, но начинали поиски с Сабаха.

В 1761 г. служащий Ост-Индской компании Александр Далримпл выторговал у султана Сулу разрешение создать на о-ве Баламбанган, близ сабахского берега, торговую факторию. Султан превратившегося в пиратский притон Брунея уже не контролировал к тому времени северо-восточные земли, и англичанин заручился разрешением того, кто фактически управлял ими.

Однако эта первая попытка европейцев закрепиться в Сабахе потерпела провал. Отдаленность острова от главных опорных пунктов колониальной власти и незначительные масштабы местной торговли обрекли ее на неудачу.

В конце XIX в. колонизаторы вновь обратили свои взоры к Сабаху. Пример Джеймса Брука, его деятельность в Сараваке вдохновили некоторых авантюристов сделать то же самое в Сабахе. Их поощряло и то, что султан Брунея Абдул Мумин, старый, безвольный и алчный человек, легко поддавался уговорам, особенно если они касались земель, фактически неподвластных ему.

Так, в 1865 г. он не раздумывая отдал Сабах за небольшую ежегодную плату американскому консулу в Брунее. Тот продал свои права американской торговой компании из Гонконга. Один из совладельцев компании, Торрей, был провозглашен султаном Сабаха.

Позднее, разочаровавшись в способности Сабаха принести скорые деньги, Торрей уступил территорию австрийскому консулу в Гонконге. Тот, в свою очередь, сначала нашел себе для эксплуатации Сабаха партнера — английскую компанию «Дент Бразерс», а потом, в 1878 г., продал ей свою половину прав. Так Сабах оказался полностью в руках английского торгового дома, который, назвавшись «Британской компанией Северного Борнео», владел Сабахом вплоть до второй мировой войны.

С 1942 г. в течение трех лет Сабах был оккупирован японцами. После капитуляции Японии компания, поняв, что ей не по силам восстановить разрушенную экономику Сабаха, продала его английскому правительству. Колонией Англии Сабах оставался до 1963 г., пока вместе с Сараваком не вошел как отдельный штат в состав независимой Малайзии.

Вскоре после этого главный город штата, носивший имя одного из вице-председателей компании Северного Борнео, Джесселтона, был переименован в Кота-Кинабалу. Столица стала носить имя находящейся на территории штата самой высокой в Малайзии горы Гунунг-Кинабалу, которую почти все коренные жители почитают как обиталище душ умерших предков.

Ярмарка в Туаране

В Сабах надо приезжать в мае, когда после сбора урожая в одном из административных центров устраивается ежегодная ярмарка таму бесар. Повезет, если попадешь на ярмарку в Туаран, небольшой городок, в 35 км от Кота-Кинабалу. Там они по традиции самые яркие и пышные.

В Туаран съезжаются со всех концов Сабаха. Здесь встретишь кадазанов, мурутов, идаханов и представителей других народностей штата. Все они в национальных костюмах, с неизменными музыкальными и танцевальными труппами, со своей кухней, напитками.

Ярмарка — это скопление сбитых на скорую руку торговых рядов, театральных подмостков, ресторанов. Это гомон многотысячной разноязычной толпы, не затихающие ни на минуту дробь барабанов, мелодия нежной свирели, бравурное громыхание полицейского духового оркестра. Это семь дней песен и танцев, семь Дней объедания. Это праздник урожая. Можно без конца ходить от одного ряда к другому и везде открывать для себя все новые и новые особенности и прелести Сабаха.

В Малайзии каждая национальная община имеет свой день открытых дверей. Мусульмане-малайцы держат столы накрытыми для всяк входящего в их дом на райя пуаса. Китайцы приглашают к праздничному столу любого, заглянувшего к ним на Новый год по лунному календарю. У индийцев этот день приходится на веселый праздник огней дипавали. А в штате Сабах таким общим Днем открытых дверей для всех национальностей служит таму бесар.

Только в Сабахе гости посещают не только своих друзей, но и всю деревню, целое племя, общину. Ведь в Туаране каждый ряд, каждый навес представляет или деревню, или район. Останавливайся у любого: тебя тут же угостят стаканчиком тапая, накормят изысканной едой, а потом втянут танцевать сумазао под аккомпанемент ребаба.

Европейцы не выдерживают и трех дней ярмарки. Тапай валит с ног, еда до того вкусна и разнообразна, что соблазняешься отведать и того и другого, в результате неподготовленный желудок начинает резко протестовать. Остается последнее, но не менее приятное удовольствие — ходить и глазеть.

Вот здесь готовятся к сумазао. Сидящие на циновках и держащие между колен ребабы, музыканты в красных тюрбанах начинают выводить мелодию. К ним подключаются две пожилые женщины, играющие на флейтах носом. В состав оркестра входят еще три гонга, в них с озорным упоением бьют мальчишки.

Танцевать будет юноша с платком на шее и листьями саговой пальмы вокруг пояса. Голову его украшает высокий, шитый бисером убор с яркими перьями. Напарница в национальной одежде кадазанок — блузе и юбке из черного бархата, отороченных серебряным шитьем. Ее гибкую талию охватывает пояс из серебряных монет, на тонких запястьях и щиколотках — тяжелые серебряные браслеты.

Перед тем как пуститься в танец, оба выпивают по полному бамбуковому колену тапая. Танец весьма прост, но грациозен. Юноша и девушка, как две птицы, кружатся друг возле друга, плавно махая распростертыми руками и беспрерывно двигая взад-вперед головой примерно так, как это делают при ходьбе куры. Если парень сумеет загнать напарницу в угол, то она будет принадлежать ему. Но это возможно лишь в том случае, когда того желает сама девушка. Танец может продолжаться бесконечно долго, пока оркестр или кто-нибудь из танцующих не устанет.

А рядом танцуют три девушки в красных юбках саронгах и шесть-семь юношей в рубахах из белого шелка. Парни, взявшись за руки, все время наступают на девушек, теснят их, окружают, время от времени издавая воинственные кличи.

Давным-давно это был жертвенный танец и исполнялся только во время больших событий. Тогда аборигены-анимисты после танца приносили девушек в жертву духам.

Аккомпанирует танцующим гигантский ксилофон. Десять мужчин держат в левой руке подвешенные на веревках длинные и толстые стволы бамбука, на верхних концах которых сделаны продольные срезы разной длины. Равнодушно жуя бетель, они бьют колотушками по бамбуку, и стволы гудят на разные лады.

На другой стороне ряда в крытой листьями хижине соревнуются виноделы. Рисовую брагу тапай здесь можно попробовать из бамбуковых стаканчиков. Чтобы наполнить их, хозяева нанизывают по стаканчику на каждый палец и затем опускают руки в огромные чаны. Вкус и крепость напитка можно оценить, если потягивать его через тоненькую тростниковую трубочку из кувшина. Можно отведать и рисовой водки, которую получают, перегоняя брагу. Немногие осмеливаются глотнуть этого перехватывающего дыхание зелья. К водке подают маленькую пресноводную рыбку нумсум, вымоченную в специальном соусе и обваленную в горчичных зернах.

Ярмарка переполнена всевозможными изделиями местных мастеров. Особенно хороши выполненные из рисовой соломки, ротана или бамбука и отличающиеся большим разнообразием коробки, корзины, шляпы. Все они украшены незамысловатым на первый взгляд цветным орнаментом. Очень нарядны канонические шляпы сараонги. Для жителей Сабаха они служат своеобразным удостоверением личности. По форме, размерам и рисунку шляпы они определяют происхождение, возраст и профессию ее хозяина. В простых линиях рисунков для них скрываются полные смысла картины. Так, в ромбах, точках и кружках рисунка под названием «Встреча» они видят двух женщин и двух мужчин, лежащих головами на одной, общей подушке.

В Туаране устраивают и конкурсы красоты. На покрытую циновками деревянную дорожку под добродушный смех зрителей одна за другой выходят местные красавицы в национальных одеждах. Они испуганно улыбаются, краснеют, спотыкаются, двигаются как заведенные механические куклы. Одна из девушек не находит лучшего способа скрыть смущение, как показать публике язык и убежать, другая на помосте заливается нервным смехом, третья идет с закрытым ладонями лицом. Но все они необычайно изящны и милы. Три красавицы получают призы — большие бронзовые кубки.

На ярмарке можно побывать на запуске волчков, посмотреть состязания стрелков из духового ружья, но все, ждут главного спортивного события — скачек на буйволах. В этих состязаниях «слабый» пол, как правило, оказывается сильнейшим: побеждают буйволицы.

По сигналу, под оглушительный свист и улюлюканье зрителей медлительные и безразличные ко всему животные стартуют привычным, неторопливым шагом тянущего телегу или плуг труженика. Но вскоре, время от времени заражаясь азартом наездников, подстегиваемые кнутом, они мчатся с такой быстротой, что только диву даешься. Вот тебе и воплощение невозмутимости и спокойствия!

«Жокеи», ухватившись одной рукой за буйволовый хвост, а другой — за продетую сквозь ноздри животного веревку, всеми силами пытаются удержаться на его спине. Это нелегко. Спина буйвола ходит как гигантские качели — того и гляди свалишься в грязь под громовой хохот зрителей. Кроме того, «скакунов» надо прогнать по определенному маршруту, а они такие своенравные: то остановятся как вкопанные, то побегут, игнорируя кнут, в сторону, а то начнут прыгать на месте, стараясь во что бы то ни стало избавиться от седока.

Завершаются состязания необычно: победитель награждается лишь славой, тогда как проигравшие штрафуются стаканом тапая и их обязывают участвовать в следующем заезде. Последние скачки захмелевших наездников-неудачников, конечно, бывают самыми смешными.

Покидая Туаран, надо непременно под любым навесом поднять прощальный тост, в ответ на который кадазан или мурутка — любые другие хозяин или хозяйка навеса — непременно споют в честь отъезжающего сочиненную на ходу балладу. Содержание ее примерно такое: