Погоня за судьбой. Часть IV

Глава XI. Ветер гасит волны

… Выдёргивая меня из омута воспоминаний, под балконом с треском газонокосилок пронеслась целая процессия — промелькнули полдюжины бензиновых моторикш с открытым верхом, в каждой из которых, размахивая тарой и расплёскивая по асфальту какое-то кислое пойло, по трое сидели и пьяными голосами горланили подростки. Когда-то казалось, что эра двигателей внутреннего сгорания осталась позади, если не считать специального всепогодного транспорта, но нет — возродилась она уже в качестве молодёжного протеста против политики нулевых выбросов…

Вдалеке простиралось бескрайнее море, накрытое тенью завершённого дня. Ладонь Софи кротко лежала на моём запястье — с тех самых пор, как я начала свой рассказ, — но заметила я это только сейчас.

— Взять там было нечего — все фотографии рассыпа͐лись в пыль буквально в руках. Поэтому у меня ничего от них не осталось. — Подняв голову, я устремила взгляд на звёзды, проступавшие на небосклоне.

— По крайней мере, ты всё узнала, — тихо сказала Софи.

— И поклялась себе отомстить, — кивнула я. — Не знаю, как. Не знаю, когда. Я даже не знаю, возможно ли это. Ведь никто ещё не сумел отомстить урагану или цунами. Но меня греет изнутри мысль о мести, и отказаться от неё я не могу.

— Я понимаю, — произнесла подруга. — Ты так свыклась с местью, сплела с ней свою судьбу, что не мыслишь себя без неё. Но есть и другие вещи, которые способны поддерживать нас. Например, воспоминания. Ты же наверняка помнишь что-нибудь хорошее из своей прошлой жизни?

Странно и неуместно из глубин памяти всплыла сценка из далёкого детства. Нервные связи порой порождали причудливые ассоциации.

— Помню, как мы запасались на зиму арбузами, — поделилась я воспоминанием с Софи и невольно улыбнулась. — Мы с Юрой ходили мимо них, лежащих на мягкой соломе, облизывались, а отец строго поглядывал и следил, чтобы до начала зимы мы ничего не трогали. На Новый Год у нас всегда были арбузы, мы без конца жевали их, а когда надоедало просто есть — замешивали с молоком и мороженым и целыми днями пили молочный коктейль с ароматом августа… Забавно. Брэдбери вытягивал из прошлого ветры лета, откупоривая вино из одуванчиков. Ну а мы делали коктейль из арбузов…

— А Юра… Это твой брат? — спросила Софи

— Да, старший.

— Тебя не посещала мысль о том, что он спасся и может быть жив?

— Где-то в глубине души я надеюсь на это, но почему же тогда я не смогла его найти? — Я пожала плечами, изучая несущиеся по тёмному полотну неба мерцающие огни — где-то в вышине по своим делам летело воздушное судно. — А он — не смог найти меня.

— Может, он думает, что ты тоже осталась там? Нам ведь кажется, что мир стал очень маленьким, потому что мы можем добраться из одного конца в другой за считанные дни. А ты попробуй отыскать в этом мире нужного человека…

— Я искала Юру по базам данных, но никаких следов не нашла. А иных людей я отыскивала, да и не одного. — Память услужливо развернула перед глазами одну из тех реминисценций, которые превратили меня в то, чем я теперь была. — На Каптейне я нашла три десятка разномастных убийц, и у меня на это ушёл всего лишь месяц с небольшим… Я воздала им по делам их — прикончила всех… Вернее, тех, кто не успел сбежать. Но я готова поспорить, что они изрядно наделали в штаны… Вот ты говоришь про воспоминания. Но странное дело — я почти не помню тех, кого убивала. Ни каптейнский мусор, ни паскуд, за которых мне платили на Пиросе. Вот только одного я помню хорошо, да и то лишь потому, что зарезала его на глазах собственных детей.

— Я думала, когда ты говорила про руки по локоть в крови — это была фигура речи, — пробормотала Софи. — Когда мы узнали о пополнении в экипаже, Райкер пытался выяснить что-нибудь о тебе, но не особо преуспел — данных было мало, а те, что были — хранились под грифом. У нас были только слухи про «фурию из Олиналы», но, глядя на тебя, я не могла даже представить себе…

— И эти слухи — чистая правда, — твёрдо повторила я и посмотрела в её большие глаза. — Наверное, теперь, зная правду, ты отвернёшься от меня. Я этому не удивлюсь.

— Я не знаю… Не могу тебя оправдать, но и судить не имею права, — вздохнула Софи. — Мне ничего не остаётся, кроме как принять тебя такую, какая ты есть…

Давно уже скрылся в небе огромный транспортник, кое-как вырвавшись из объятий земной гравитации. Было непривычно тихо, не бил по ушам вечный шум со стороны гор — городок получил ночную передышку. В отдалении слышались какие-то пьяные вопли и звон битого стекла. В паре кварталов вниз по улице выла сирена скорой помощи или полиции. Из-за дома тем временем показался серп Луны — острой голубоватой саблей она медленно ползла по небу, занимая место ушедшего Солнца, разбрасывая мерцающую пыль своего света, оставшуюся от пойманных в ловушку солнечных лучей.

— В школе я была сама по себе, — загадочно сказала Софи. — Я любила гулять ночами и, сидя на лавочке в тишине, играть в гляделки с Луной. Мы с ней тогда оставались наедине, перешёптывались о разном. О будущем. Я знала — где-то там люди обживают новые миры, о которых мне тихо нашёптывала Луна. И я мечтала дождаться окончания школьной поры — времени, когда все горизонты только слегка приоткрываются, но ещё недоступны, когда ты с трепетом, словно из окошка смотришь на то, какой может стать твоя жизнь…

Теперь я тоже глядела на Луну, и в памяти всплывали обрывки старых переживаний, вызывая острую тоску. Я думала об Элли, которая всю свою недолгую жизнь мечтала увидеть Луну, но так и не смогла.

— И какой же она стала, твоя жизнь? — спросила я.

— Мне не на что жаловаться, — сказала Софи, и я вновь почувствовала на биотитановом предплечье тепло её ладони. — Я обласкана судьбой, ведь она подарила мне твои глаза… У тебя такие светлые глаза… Просто безумно яркие, как у ребёнка.

— Перестань, пожалуйста, — попросила я.

Нежность — это тяжело, это непривычно. Нежность стискивала грудь, не давая дышать, вбрасывая в дрожь и лишая сил. Я боялась её.

— Хорошо, — легко согласилась она. — Пойдём спать? День был долгий.

— Я не хочу, у меня ни в одном глазу.

— Тогда побудешь со мной, пока я не усну?

Она легонько потянула меня за руку.

— Конечно, — с тихой радостью согласилась я…

Окна были закрыты, и в квартире царила полная тишина, нарушаемая едва слышным шорохом кондиционера. Софи отвернулась к стене, а я лежала, прижавшись лицом к её затылку, и вслушивалась в её дыхание. Оно было ровным, чужим. Я впитывала тепло её кожи, как вор, крадущий несколько минут чужого покоя.

Неожиданно она едва разборчиво, будто бы во сне пробормотала:

— Самые ценные мгновения — это те, которые у нас вот-вот отберут. Как же хочется потуже набить ими карманы…

— Но ты же знаешь, — тихо ответила я, — все они сбегут, оставив лишь тусклые отражения в памяти.

Софи не отозвалась — она уже спала безмятежным сном.

— И в этом наше проклятие и благословение, — пробормотала я…

Полежав ещё немного рядом с Софи, я встала и вышла из квартиры на галерею с видом на внутренний дворик. Снизу играла едва различимая музыка — этажом ниже, с того самого балкончика, над которым полчаса назад мы любовались Луной.

Спустившись на второй этаж, я увидела в качалке давешнего ворчливого старика. Из колонки на журнальном столике струилась тихая мелодия, рядом горела тусклая портативная лампа. Почувствовав моё присутствие, старик, даже не обернувшись, проскрипел:

— Тебе тоже не спится? Можешь присесть, если хочешь — место свободно.

Он указал на маленький раскладной стульчик, стоящий напротив столика, у самых перил. Он сам его сюда поставил? Ждал собеседников? А может, ждал именно меня?

— Выкладываю карты на стол — я всё слышал, — заявил он. — Сидел тут, на своём любимом месте, наслаждался одиночеством, пока не припёрлись вы, и невольно подслушал ваш разговор.

— Вот как? — с притворным равнодушием полуспросила я. — А для кого здесь второй стул?

— Для моей покойной жены, — буркнул старик. — Но ты можешь посидеть немного.

— Значит, теперь вы знаете, кто я?

— За язык тебя никто не тянул, — пробормотал он и покосился на меня. — Впрочем, откуда я знаю, что ты выдумала, а что было на самом деле? Мне, по правде говоря, плевать на твои кровавые похождения. Своих забот хватает…

Старик снова ворчал, и я уже ожидала от него какой-нибудь гадости. Тем не менее, мне странным образом не претила его компания — наверное, потому что он был честен, открыт и обезоруживающе откровенен.

Я подошла и заняла место на матерчатом стульчике. Ниже по улице горели завлекающие огни прилавков — магазинчики с сувенирами для туристов работали круглосуточно. Внизу, под балконом с гиканьем проследовала шумно орущая компания в разноцветных нарядах.

— Взрослые дети, которые никогда не вырастут, — проворчал старик. — Я бы уже давно отсюда съехал, да вид уж больно хорош… К тому же — куда? Везде эта распущенность, безделье, деградация. Молодёжь всё тупее, они уже неспособны нести малейшую ответственность. Не могут даже пустую обёртку до мусорки донести — что уж говорить о более серьёзных вещах вроде семьи и детей!

— Во все времена старшие поколения говорили так о младших, — сказала я.

— Да-да, Сократ и всё такое. — Он раздражённо махнул рукой. — Нынешняя молодёжь привыкла к роскоши и так далее… Но тогда молодёжь ещё вырастала — а эти уже не вырастут. Но знаешь, что? Мне их не жалко. Скоро они окончательно засрут планету и сделают её непригодной для жизни — и поделом им.

— Откуда в вас такой пессимизм?

— Выпущенных однажды демонов уже не загнать обратно, — фыркнул он. — Эти демоны всё шире распахивают форточку в ад — всякие там движения за права угнетённых, которые превратили нормального человека в изгоя. Разгул педерастии, педофилии и трупоедства — и всё это нам насаждается сверху. Скоро будем поедать умерших родственников, как в Скандинавии… Засилье мигрантов, которые уже стали здесь хозяевами… Того и гляди мы сами сбежим отсюда и превратимся в мигрантов. Людей превращают в скот… Да они сами рады в него превратиться! Везде мусор, половина планеты уже необитаема, а вторая половина — на подходе.

— Да, я всё это вижу сама, — со вздохом согласилась я. — Но у нас хотя бы есть альтернативы в виде других планет, о которых лет сто назад никто и помыслить не мог. Люди найдут себе новый дом.

— И превратят его в помойку, — отмахнулся он. — Точно также, как и старый.

Посидел, перебирая в воздухе костлявыми пальцами, потом посмотрел на меня и сказал изменившимся голосом:

— Да уж. Послушать меня со стороны — так настоящий старый ворчун. Но я не всегда такой — просто сейчас ночь, а меня мучает бессонница… Меня зовут Серхио. Как твоё имя — я уже знаю. Лиза, верно?

— Верно, — подтвердила я и вспомнила дневную нашу с ним встречу. — Я заметила, что днём вы что-то писали в блокнот с интригующим названием. Что это было?

— Это моя мечта, которую я наконец решился осуществить, — с явным удовольствием в голосе сказал он. — Я всю жизнь занимался непонятно чем, но наконец осознал, чего мне всё это время хотелось.

— И что же это?

— Я пишу роман. Он называется «Сингулярность. Путешествие туда и обратно».

— И о чём он?

— Неужели не очевидно?! — раздражённо всплеснул руками Серхио. — О любви, как и всё творчество во все времена! И о путешествии в сингулярность.

— Но ведь из сингулярности невозможно вернуться назад. — Я пожала плечами. — Из-за горизонта событий нет возврата, оттуда в наш мир не может проникнуть ни свет, ни информация. Что уж говорить о материи…

— А, собственно, какого чёрта? — воскликнул старик. — Почему нет? Каких-то сто лет назад мы только мечтать могли о межпланетных путешествиях, а теперь это стало обыденностью. — Он обвёл взглядом небо снаружи балюстрады. — Попомни мои слова — скоро люди смогут отправиться в чёрную дыру. Сначала безвозвратно — когда смогут до неё добраться. А потом кто-нибудь оттуда вернётся и расскажет нам всё. Всё то, о чём я пишу в своей книге.

— А зачем писать об этом книгу?

— А зачем вообще всё? — буркнул он. — Зачем тогда жить, дышать? Зачем строить? Можешь называть это как угодно — прихотью, глупостью, умственным костылём для дряхлеющего старика… Маслоу называл это потребностью в самореализации, которую он впихнул не на ту ступень. Она должна быть не пятой, а четвёртой…

— Вы про упрощённую пирамиду — ту, что преподают в школах? — Я вспомнила беглую десятиминутку по шестиступенчатой пирамиде потребностей, которую нам в школе когда-то провёл залётный, похожий на нелепого яркого попугая чиновник из Минобра Конфедерации. — А что тогда на шестой ступени?

— Шестой? — Он поднял вверх бровь, лицо его скривилось в брезгливой гримасе. — Ты про то дерьмо, что в потугах родили дырявые слизняки из Министерства Равенства?! Третья ступень — гендерная самоидентификация… Тьфу, какая убогая, жалкая мерзость! И это всё только для того, чтобы лизнуть причинное место педофильскому лобби в земном правительстве! После такого ты станешь утверждать, что у человечества есть будущее?!

Я промолчала, а старик всё больше распалялся.

— Из всех дыр будущее есть только у чёрных, — заявил Серхио. — Толерасты так и не добрались до их переименования, и никогда не доберутся. Силёнок не хватит… Впрочем, в задницу их всех — туда, где им и место! — отрезал он.

— Не сочтите за хамство, но… В этой теме есть что-то личное для вас?

— Дети — это жизнь. — Голос старика внезапно стал тихим и хрупким. — Продолжение. Дети могут быть только у мужчины и женщины, другого не дано. Содомиты не создают детей, а значит для жизни они бесполезны. Всё, что они могут — это дотащить своё тело до могилы.

— А как же свобода воли? Каждый человек сам решает, как прожить свою жизнь.

Серхио хмыкнул.

— Я посмотрю, о какой свободе ты заговоришь, когда твой сын вместо того, чтобы привести домой женщину, будет прятать от тебя жеманного мулата. А вместо внуков они подарят тебе сраных радужных попугайчиков. И срубленное родовое древо…

Значит, это была личная трагедия. Вникать в подробности я не стала, молча глядя на далёкую морскую гладь. Помолчав немного, старик смягчился.

— Лучше скажи мне, Лиза, почему молодость даётся человеку тогда, когда он не имеет ни малейшего понятия, куда её деть и на что потратить?

— Наверное, она такой и должна быть, — ответила я, немного подумав. — Это время исследований, когда ты пробуешь всё вокруг, чувствуешь всё особенно остро. Набираешься знаний перед зрелостью.

— Ты молода, но я вижу в тебе одну лишь тоску, — сказал старый Серхио. — Ты не знаешь, что делать со своей молодостью. Вы, молодые, кидаетесь из стороны в сторону, творите какие-то глупости, спите с кем попало, а потом мучаетесь. Почему? Потому что вы умеете влюбляться, но не умеете любить.

— Вы ошибаетесь, — возразила я. — Вы просто забыли, каково это — быть молодым.

— Может быть, так оно и есть, — неожиданно добродушно сказал он. — Если подумать — давно уже забыл.

— И моя тоска не от влюблённости или от любви, — продолжала я. — Это другая тоска, которая была во мне задолго до того, как я повстречала Софи. Тоска от бесконечных потерь и от предчувствия новых утрат. Неизбежных. Я просто чувствую это. Оно всегда со мной.

— Мне сто один год, милочка, — снисходительно сказал старик. — Я давно уже встретил декабрь человеческой жизни. Встретил и проживаю его честно, с гордо поднятой головой. Не тебе соревноваться со мной в длине списка потерь. — Он слегка подался вперёд и внимательно всмотрелся мне в глаза. — Но теперь я знаю, к кому обратиться, если мне нужно будет испить печали.

— Неужели всё так плохо? — Голос предательски подвёл, я еле услышала саму себя.

— Когда теряешь любимого человека, уходит и тот образ тебя, который он создал, — сказал Серхио, пожав плечами. — Он себе вообразил, что ты — весёлая девчонка, и скоро ты уже считаешь себя таковой. Стоит вам расстаться — и ты опять становишься той, кем была раньше, потому что другие не видят в тебе того, что видел он. Да и сама ты так не считала — наверное, поэтому без поддержки извне твой образ ломается. Именно поэтому так трудно терять близких, ведь с ними уходит часть тебя. Может, выдуманная, но с ней пустоты было меньше… Ладно. — Он крякнул, с трудом поднялся с кресла и взял свою палку. — Засиделся я тут с тобой. Пойду прилягу — может, удастся наконец всхрапнуть.

— Спокойной ночи, — сказала я.

— Спокойной, — ответил Серхио. И, будто подбрасывая монету на счастье, добавил через плечо: — Держись за Софию. Хорошая она. Лучшая из всех, кого я знаю, пожалуй… Мужика, конечно, не заменит, но до конца не бросит.

Шаркающие шаги утонули за углом, хлопнула дверь — внизу погас свет. Я осталась одна, прижатая к перилам ночью.

«Держись». Как будто кто-то дал мне верёвку и сказал: «Вот тебе спасение, только не порви».

Ветер поднимал с улицы запах горячего асфальта и далёкой соли. Внизу пронеслась редкая машина — свет от фар врезался в стену дома и тут же умер. Я подняла голову: над крышами развернулось звёздное покрывало.

Я неумолимо погружалась в объятия странного чувства. Застрявшая в свободных секундах, сжатых между «сейчас» и рассветом нового дня, я самим своим естеством ощущала их ценность. Будучи в одиночестве, я больше не была одинока. Вокруг царили прохлада, свежесть, давно растаявшее зарево ушедшего Солнца. Далеко внизу море, укутанное зелёными берегами, спало и видело вечные сны…

Хотелось спуститься вниз, выйти на улицу и бродить в темноте, дыша тишиной и перезвоном ночных сверчков. Хотелось раствориться в этой ночи, хотелось продлить её до скончания времён и отправиться за горизонт к спящему солнцу. С трудом проглотив тяжёлый ком, подступивший к горлу, я вернулась в квартиру, тихо разделась и улеглась, стараясь не потревожить спокойный сон подруги, укрытой тьмой до подбородка…

… Бойкая мелодия ворвалась в уходящий сон, бросилась на меня со всех сторон, и над самым ухом зазвучал голос:

— С вами я, Бенита Альварес, и мы начинаем утренний выпуск новостей…

Я распахнула глаза — было ровно девять часов утра. На стене развернулась проекция с изображением ведущей в хиджабе, а из кухни сквозь сочное шкворчание донёсся голос Софи:

— Прости, пожалуйста… У меня всегда установлен будильник на девять. Привыкла просыпаться под новости, когда я дома.

… — Лидер пиросианского движения «Фуэрца дель Камбио» Альберт Отеро объявлен в межпланетный розыск, — уверенно и с расстановкой вещала ведущая. — За его поимку или ликвидацию Конфедерация обещает пятьсот миллиардов меритов, открыт приём заявок на участие в миротворческой операции от добровольческих вооружённых отрядов. Тем временем Космофлот готовит к переброске в систему Мю Льва линейный корабль «Голиаф» с единственным прототипом работающего гиперпространственного двигателя. Директор Департамента Обороны заявил, что Конфедерация не потерпит сепаратизма, особенно в столь тяжёлый момент, когда человечеству нужно сплотиться и объединить усилия перед внешней угрозой. Власти намерены дать отпор террористам любыми средствами, и даже выключенные Врата не смогут помешать справедливости восторжествовать. Учёные тем временем работают над тем, чтобы перезапустить Врата — по прогнозам специалистов, на то, чтобы разобраться в их устройстве, понадобится от трёх до шести месяцев…

На экране возникла тёмная громада — маленькие кораблики инженерных служб, словно мухи, облепили широкий чёрный тор, загибавшийся к горизонту. Сверкали вспышки, мелькали лучи фонарей.

Рядом со мной появилась Софи и водрузила на журнальный столик поднос с двумя тарелками и парой чашек дымящегося кофе. Я выползла из постели, мы уселись бок о бок на полу, привалившись к боковине кровати, и уставились в телевизор.

… — Список ультрабогачей пополнился ещё одним квадриллионером — девятым по счёту. Им стал германский банкир Хамид аль Шазад, управляющий межпланетными финансовыми активами на сумму более шести квадриллионов, а его личное состояние теперь составляет квадриллион меритов… На данный момент ноль целых три сотых процента населения Сектора владеет девяносто девятью с половиной процентами мировых ресурсов…

Квадриллион? Куда столько? И когда же они наконец нажрутся досыта?

… — Срочная новость только что пришла к нам из Содружества. В результате спецоперации Галактической Службой Безопасности был ликвидирован андроид, который, как сообщается, стоял за созданием запрещённой в Секторе террористической организации «Интегра». По словам собеседника агентства, обезглавленная организация понесла невосполнимую потерю, и чтобы оправиться от удара, ей потребуется немало времени и усилий. Напомним: последний теракт, за которым стоит «Интегра», случился в ночь на первое января сего года. Тогда в поезде Шанхай-Турку погибло пять человек, было повреждено движимое имущество компании-оператора маглева на сумму…

Пятеро погибших? Марк, проводник, двое пассажиров… А кто пятый?

— Это она про тебя? — тихонько спросила Софи.

— Да, — кивнула я. — Только погибших было четверо. Но я, по всей видимости, уже тоже мертва.

… — Большое тихоокеанское мусорное пятно площадью в четыре миллиона квадратных километров дрейфует в сторону Алеутских островов, создавая регулярные помехи судоходству. Эксперты бьют тревогу — под угрозой вся экосистема северного полушария. Её может постигнуть та же участь, что уже постигла центральную котловину Тихого Океана, где полностью вымерли все виды крупных морских животных — акулы, киты, осьминоги. Активное размножение бактерий в условиях загрязнения органическими отходами и повышенной температуры делает воду непригодной для большинства видов морских рыб. Правительства западных Штатов рассматривают различные варианты: от сжигания мусора до его захоронения в Алеутском жёлобе, но экоактивисты против — сегодня они собрали очередной митинг в Нью-Йорке на площади имени Бенджамина Аткинса, чтобы выразить свою позицию…

… Вчера за очередное правонарушение был арестован мизогин-рецидивист Хосе Вальенте. Камеры наблюдения зафиксировали, как преступник придержал дверь двум лицам женского биологического пола, пропустив их в здание торгового центра. Тем самым он проявил неуважение к их чести и достоинству. Вальенте был задержан и доставлен в полицейский участок, сейчас ему избирают меру пресечения. Свидетели отказались давать показания, что, впрочем, в текущей ситуации было бы избыточным. Напомним — Хосе Вальенте известен тем, что последовательно нарушает Законодательство Всеобщего Равенства и регулярно оскорбляет честь и достоинство сограждан различных гендеров патриархальными выходками, за что в совокупности был оштрафован на триста тысяч меритов и был приговорён в общей сложности почти на тысячу часов общественных работ…

… Министерство Добрососедства приводит неутешительную статистику. За январь текущего года в странах Европы количество провокаций лиц женского биологического пола по отношению к лицам мужского участилось на треть по сравнению с январём прошлого года. Жертвами ответных нападений стали по меньшей мере тридцать восемь тысяч лиц женского биологического пола. В связи с этим мы напоминаем о необходимости следовать общепринятым нормам шариата, которые…

— Жозефина, выключай телевизор, — приказала Софи.

Её тарелка была пуста, а я дожёвывала свою порцию яичницы.

— Итак, начинается новый день, — объявила моя подруга. — Поскольку ты ещё не умывалась и не чистила зубы, предлагаю тебе заняться именно этим. А потом одевайся — нечего нам в такой прекрасный день дома сидеть!

С неё всё было как с гуся вода — она была жизнерадостна и бодра несмотря на невзгоды прошедших дней. Проделав утренние процедуры и приведя себя в порядок, мы оделись и вышли из квартиры. Облокотившись на перила балюстрады и щурясь от Солнца, игравшего в ветвях зелени, я оглядывала внутренний дворик.

У двери в квартиру в крыле напротив неподвижно стоял робопёс. Рядом с ним, высунув язык, прилегла огромная чёрная собака — завидев меня, она положила голову на лапы и стала косить в мою сторону печальным глазом. Кажется, хозяева заперли дверь, пока робопомощник выгуливал их питомца, и теперь они оба покорно ждали их возвращения.

Верный себе Серхио ещё спозаранку выполнил свой долг — горшки с растениями чернели влажной землёй, на плитке под ними подсыхало мокрое пятно, а с резинового шланга, намотанного на кронштейн в стене, на узорчатую плитку мерно падали капли воды. Рядом с двумя вчерашними машинами стоял маленький белый кабриолет с поднятым верхом — вчера днём его здесь ещё не было.

— Ты на ней приехала? — кивнула я в сторону автомобиля.

— А ты догадлива! — Софи улыбнулась, сгребла меня за руку и потянула к лестнице. — Пока меня не было, моя ласточка стояла у папы в гараже, а вот сейчас она нам с тобой точно пригодится. Мы отправляемся на море!

Как же давно я не была на море… С тех самых времён, когда мы с Марком, словно суетливые озорные дети, под покровом ночи срезали обнажённые отливом кораллы рядом с Маджи Хаи… Откидная крыша автомобиля начала бесшумное движение, складываясь в багажник. Пока мы с Софи спускались вниз по лестнице, я предвкушала, как окунусь в солёную воду, как буду слушать крики чаек и шум морского прибоя…

Двери хлопнули, включился и засвистел электродвигатель, и Софи аккуратно вывела машину из арки на широкую оживлённую улицу. Беззаботный курортный день был в самом разгаре — мелькали лёгкие разноцветные шорты и майки, чёрные жаркие бурки и непроницаемые хиджабы, сновали туда-сюда моторикши с туристами, лихо лавировали в стайках проносящихся машин такси и мопеды. Кабриолет неторопливо нёс нас вдоль улицы. Солнце грело макушку и заставляло меня щуриться от ярких лучей, а прохладный ветер ласкал мои волосы и бросал их в лицо.

Изгибы дороги петляли змеёй, зажатые меж мощёных красно-белой плиткой тротуаров, проносились и оставались позади гостиницы и магазинчики, и только одно было неизменным — синяя полоса большой воды. Она то исчезала за деревьями, то появлялась вновь, но неумолимо приближалась.

— Слушай, Софи, а мне ведь не в чем искупаться, — вдруг спохватилась я.

— Тоже мне, проблема, — фыркнула Софи и крутанула руль, останавливая машину рядом с одним из многочисленных придорожных магазинов…

Примерив подходящий купальник, я так и осталась в нём, Софи расплатилась за покупку подкожной меткой, и мы вновь вырулили на шоссе.

Играла музыка, обещающая нам целый мир. Ветер носился вдоль эстакады, то и дело пощипывая двух пассажиров кабриолета, так и норовя сорвать с них головные уборы. Вскоре из-за очередного изгиба дороги на нас надвигался тёмно-синий холст, усеянный разноцветными кляксами разномастных судёнышек, припорошенный головами многочисленных купающихся, отгороженный от нас лишь кремовыми зубцами и антеннами стоящих вплотную к морю отелей.

— Знаешь, Софи, я не могу тебя понять, — сказала я, повернувшись к ней. — Зачем тебе холодный космос, когда здесь так хорошо? Ты живёшь в солнечном раю, у тебя буквально под боком чистое ласковое море, о котором большинство может только мечтать.

— Ты же сама всё прекрасно понимаешь. — Софи посмотрела на меня и улыбнулась. — Если жить в раю, он очень быстро надоест, примелькается и превратится в обыденность…

Ещё один поворот руля — и мы движемся по узкому переулку вдоль припаркованных машин, мимо каких-то заброшенных, исписанных каракулями сараев, переполненных мусорок, укрывшихся в тени пальм, и изнемогающих от жары и подъёма в горку изнеженных морем и расплавленных Солнцем туристов…

Машина остановилась у большой зелёной площадки, высаженной идеально подстриженной травкой. Трещали поливалки, орошая изумрудную зелень живительной влагой, а впереди, меж укрытых пальмовыми листьями верхушек тапас-баров, треугольных крыш фастфуд-забегаловок и сонмища белоснежных зонтиков проглядывала тонкая полоска воды цвета индиго. В небе, под яркими куполами висели парасейлеры, привязанные к морю тонкими ниточками тросов.

Вода же, покрытая рябью, стояла недвижимо — сегодня балом правил степной ветер. Тот самый, что, летя со стороны гор, валит пляжные зонты на песок и несет над водой лёгкие белые пушинки. Приправленный детским смехом ветер с едва уловимым ароматом жареной картошки.

Шумели голоса, по прибрежному бульвару ходили люди — множество людей. Ещё больше людей было на песке, на шезлонгах, под зонтами, у самого берега. Казалось, здесь собралась добрая половина мира. Вдоль берега, прямо за буйками плыла гигантская платформа с рекламным экраном, на котором мелькали названия брендов, сочащиеся блюда и части тел. Всё это разом обрушилось на меня, заставляя подспудно втянуть голову в плечи. Нестерпимо захотелось убежать обратно в тихую квартиру.

— Нужно забраться подальше от людей, — словно прочитав мои мысли, сказала Софи. — Я знаю местечко, пошли. Придётся немного подвигать ногами…

Крепко держась за руки, мы шли по плитам дорожки, а я ловила на себе взгляды — настороженные, любопытные, неприязненные… То и дело я замечала в толпе встречных прохожих тех, кто украшал себя имплантами. Сияющая хромом рука по локоть, алые горящие глаза или роскошные бугристые мышцы плеч под прозрачной биопластиковой кожей — всё это было баловством, прихотью, попыткой выделиться среди пёстрой толпы одиночек, нечто вроде татуировки или пирсинга.

Я же, оставшись в одном купальнике, являла собой нечто наполовину живое, с потускневшими от времени матовыми механическими руками и ногами, с белым продолговатым шрамом на животе, с туго перетянутым бинтами плечом. Выбиваясь из общей картины, я не разделяла атмосферу беззаботности, во мне не было стремления выделиться — одно лишь желание скрыться с чужих глаз. Я была вынуждена стать той, кем стала — и окружающие чувствовали это, обходя нас с Софи по дуге…

Впереди вырастала прибрежная скала, вдававшаяся в море. Людей становилось всё меньше, голоса, зазывавшие купить мороженое, прокатиться на яхте или отправиться на экскурсию, постепенно затихали за спиной. Вскоре песчаная полоса кончилась, мы выбрались на какую-то полузаросшую тропу, утопавшую в кустарнике и накрытую тенями цератоний. Искрился сиренью раскидистый багрянник, вокруг сновали насекомые, а мы перевалили через невидимый хребет и стали спускаться вниз, под горку.

Зелень неожиданно расступилась, и я увидела берег — крутой каменистый склон, заросший прибрежной травой. Он тянулся вдаль, а слева, из воды торчали посеревшие от времени и соли остовы зданий. Где два этажа, где три или четыре — они, неизменно чернея пустыми провалами окон, уходили вдоль берега прочь от нас, к укрытой белёсой дымкой горной цепи, что отрезала от остального мира широченную курортную зону — ныне прекратившую своё существование.

Справа по берегу, по верхушке склона за поворот тянулась единственная дорога, редкие строения вдоль неё тоже казались заброшенными. Внизу, у воды тоже были люди — но их было несравнимо меньше, чем на пляже. Маленькими группками они расположились на камнях тут и там, наслаждаясь удалённостью от всеобщего шума и гама.

— Мы уже пришли? — спросила я, разглядывая щербатые серые зубцы сползающих в океан зданий.

— Нет, нам дальше. Туда, где кончается коса. — Софи указала рукой на море, где горная цепь, которую мы только что пересекли, резко срывалась в море. — Кстати, ты говорила про рай… Это в феврале здесь рай. Пожилые говорят, что когда-то так было в июле, но теперь в июле лучше сидеть дома, а уж если и ходить по улицам — то коротенькими перебежками…

Солнце выползало в центр сцены небосвода, голову ощутимо припекало, но мне было всё равно — памятуя ад в лавовых полях Пироса, я сочла бы любую жару на Земле лёгкой прогулкой под прохладным ветром…

По тропе вдоль косы мы выбрались к самому её торцу, и под ногами из зарослей резко возник отвесный скалистый берег. Пенные барашки, переливаясь под лучами солнца, кучерявились на гребнях откатывающихся, отскакивающих от острых камней лёгких волн, а впереди, на расстоянии полукилометра, из воды в небо вздымалась башня.

Основание маяка ушло глубоко под воду, и над поверхностью торчали лишь метров двадцать конструкции, которую венчала покрытая ржавыми потёками световая камера. Снизу облупившиеся стены башни постепенно заволакивались зелёной плёнкой водорослей — они нитями пробирались всё выше, пытаясь дотянуться до огороженной перилами площадки с бледным стеклянным фонарём, угасшим навсегда.

В вышине над маяком в синем небе кружила пара чаек, издавая пронзительные крики — они едва доносились до нас, увлекаемые ветром с суши, уносимые обратно в море.

— Ну что, Лиз, ты ещё не забыла, как плавать? — спросила Софи и с озорной улыбкой покосилась на меня.

— Только не говори мне, что ты собираешься прыгнуть туда. — Я опасливо смотрела на пену, клокотавшую под самыми ногами.

— Там глубоко, раньше эта скала была намного выше. — Она вытянула руку вверх, словно показывая, насколько выше была скала когда-то. — Ты только оттолкнись посильнее — и всё будет хорошо.

— Софи, может всё-таки не надо?

— Тебе нечего бояться. Смотри! — Согнув колени, она легко спружинила от травы, сгруппировалась в воздухе и рыбкой скрылась под рябью игривых волн.

Через несколько секунд голова её показалась над толщей воды, и она крикнула:

— Догоняй!

Закрыв глаза, я глубоко вдохнула, досчитала до трёх и сиганула следом. Несколько секунд свободного падения — и тело моё погружается в холод, уши наполняет бурление воды, а руки и ноги сами движутся, выталкивая меня наружу, на поверхность. Почувствовав рядом с собой движение чьего-то тела, я открыла глаза.

— Не бойся утонуть, море само понесёт тебя — тебе нужно лишь вдохнуть полной грудью, — увещевала Софи, придерживая меня под руку. — Если станет тяжело — просто ложись на спину. Я буду рядом.

Нашарив взглядом серо-зелёный столп впереди, я исступлённо двигала руками и ногами, степной ветер гасил набегающие волны и помогал мне, подталкивая в спину, а Софи ловким дельфином кружила вокруг меня. Движения её были быстрыми, мощными, словно она всю жизнь прожила в воде бок о бок с рыбами. Она внимательно следила за моими неловкими передвижениями, скованными ноющей раной в плече, слегка поддерживала, когда это было нужно, и вскоре громада маяка была уже совсем рядом.

Оскальзываясь, я судорожно пыталась уцепиться за покрытую мягкими зелёно-бурыми диатомовыми водорослями стену, срывая с неё морские ракушки, с лёгким плеском скрывавшиеся под водой. Ступнями я ощущала лёгкие пощипывания — любопытные мелкие рыбки пробовали биотитан мехапротезов на вкус. Никак не получалось уцепиться хоть за что-нибудь, за какую-нибудь щель среди камней, и в этот момент я ощутила крепкий хват на запястье. Софи, невесть как забравшаяся внутрь конструкции, тянула меня вверх, в узенькое окошко…

С помощью подруги я взобралась наконец внутрь, плашмя завалилась на камень в оконной нише толстой стены и перевела дыхание. В полутьме просторной цилиндрической конструкции гулял и подвывал ветер, а вода в метре под ногами была на удивление спокойной, почти застывшей.

— Ты чего? — взволнованно спросила Софи. — Надо было нырнуть, там внизу — точно такое же окошко.

— Растерялась, — ответила я, глядя в её перевёрнутое лицо, нависшее надо мной. — Пловец из меня так себе. И зачем было за тобой прыгать… Дурная голова ногам покоя не даёт.

— Пойдём наверх, там не так ветрено, — предложила Софи и скрылась из виду.

Я села и с опаской спустила ноги на стальную конструкцию винтовой лестницы, исчезавшей во тьме над головой. Покрытая толстым слоем ржавчины, она не внушала доверия, однако Софи уже смело шагала вверх, и я последовала за ней. Предательски скрипели и трещали ржавые ступени, и я, словно мантру, повторяла про себя одно и то же заклинание: «Держи меня, соломинка, держи…»

Держи — пока я ещё чувствую, что держусь. Пока не провалилась в себя.

Соломинка выдержала. Добравшись до самого верха, мы распахнули жалобно скрипнувший люк и выбрались на площадку, каменным кольцом опоясывавшую огромный стеклянный цилиндр световой камеры.

Софи шагнула вперёд, а я замерла. Не из-за высоты. От того, что внизу — сразу три мира. Справа раскинулся пляж с цветастыми зонтиками, как будто кто-то рассыпал конфетти; слева — обломки затонувшей прибрежной полосы, серые, как зубы мёртвого кита; а посередине — море, которое не выбирает, кого поглотить.

«И я тоже не выбираю. Просто оказалась на этой границе миров».

Со стороны гор на берег неумолимо надвигалась необъятная грозовая туча, предвестником которой был лихой степной ветер. Иссиня чёрные прожилки в ней зловеще вспыхивали скрытыми глубоко во чреве молниями, холодный ветер усиливался и колотил порывами в бока застывшего каменного исполина, оставшегося в полном одиночестве посреди волн.

Тело под стремительно обсыхающей кожей дрожало, а на макушку упала первая капля грядущего дождя. Соль щипала губы и резала глаза. Под тучей темнели, скрываясь в маревой мгле наступающего ливня, сизые облезлые остовы затонувшей цивилизации. В акватории пляжа справа шныряли гидроциклы, на ярких катерах экипаж сворачивал последние метры тросов, принимая на борт пассажиров-парасейлеров.

— Это моё любимое место, — сказала Софи, открывая дверцу камеры. — Мы с ребятами часто сюда плавали когда-то.

Внутри пахло пылью и старым стеклом. Мы взобрались на пластиковый подоконник возле стеклянной стенки. Софи стучала зубами от холода. А, быть может, от слов, которые ещё не сказала. Её мокрые слипшиеся локоны дрожали в такт. Я изо всех сил обняла её. Не потому, что хотела, а потому, что нужно было отдать ей тепло своего тела. Потому, что иначе мои руки сомкнутся на её горле — так велика была моя ярость от этой беспомощности. Прижала её голову к своей груди, спрятала в своих объятиях — ведь другого места для рук не осталось. Ведь если смотреть ей в глаза сейчас — я увижу в них собственное отражение: чудовище, притворившееся человеком.

Сквозь мутное стёклышко я смотрела на едва различимое белёсое пятно прогулочной яхты, ползущее вдоль горизонта. Внутри камеры темнело — туча уже скрыла Солнце и разворачивалась над нами; последние блики на россыпи огромных диодных фонарей, укоренившихся посреди небольшого помещения, гасли и растворялись.

Что-то неуловимое шевелилось в душе, необъяснимое — какая-то огромная и яркая истина, уже готовая показаться из-за плотной завесы тайны. Чувство ширилось, росло, и вдруг вырвалось наружу трепетом сердца и застывшими на глазах слезами.

Я чувствовала рядом с собою душу, которая отчаянно хотела породниться, которая билась о мою, словно птица о стекло. А я делила с ней самое простое, самое первичное и единственное, что у меня было — тепло собственного тела. В это мгновение, возле человека, который хотя бы попытался вдохнуть в меня жизнь, я вдруг осознала — эта жизнь была слишком коротка, чтобы постоянно думать о смерти. Даже несмотря на то, что я видела в глазах Софи отражение своего самого жестокого поступка — я заставила её полюбить мой призрак. Как же много времени потребовалось, чтобы хотя бы на шаг приблизиться к этому пониманию…

— Ты знаешь, в чём разница между любовью и дружбой? — спросила вдруг Софи.

Я слушала, но слова не ложились. Они отскакивали, как брошенные в бочку камни, как цветы, которыми она пыталась вести осаду бункера.

— Дружба помогает жить здесь и сейчас, — ответила она на свой вопрос. — Она как плот в неспокойном океане, который не даёт потонуть, если беречь его. А любовь — это путеводная звезда, дающая силы двигаться вперёд. Она велика и непостижима, можно бесконечно стремиться к ней — и она точно приведёт куда-то.

— Разве одно возможно без другого? — спросила я.

— Не знаю. Но я знаю, что даже через две тысячи лет, — едва различимо прошептала Софи, — даже в другой галактике, на обломках мира — я буду любить тебя. Везде и всегда, до скончания времён.

«Везде — кроме того места, где я ещё могла бы быть нормальной», — подумала я. — «Всегда — кроме того времени, когда я смогу сказать «я выхожу замуж» без боли в горле».

— Пожалуйста… не надо… — Мой шёпот тонул в рокоте волн. — Ты же знаешь, что это не так. Ничто не вечно. Всё имеет свой конец… А этот туннель со светом в конце… Это не звезда. Это фонарь у входа в шахту…

— Не ломай… — Её голос был мольбой. — Я прошу тебя, хватит ломать. Давай… давай хоть что-нибудь построим. Хоть на минуту, хоть из песка… Хотя бы из слов.

— Слова… — Я сжалась в страхе потерять мгновение, упустить его, уронить в бездонную пропасть времени. — Мы все жонглируем словами, но разве способны они подарить чувства? Это дурацкое слово «всегда»… — Хаотичные воспоминания кружились голове, потери затмевали приобретения, и я никак не могла ухватить это мгновение, чтобы оставить его с собой — оставить навсегда. — Это слово, как победный клич умирающего знаменосца в проигранном сражении со временем. В том, которое я проигрываю с самого первого дня…

Софи прижалась ко мне ещё плотнее, и теперь я согревалась её жарким дыханием, силой живого тела, лучащейся сквозь кожу. Не страстью — но *лихорадкой*.

— Ты не представляешь, на что способны искренние слова, — сипло произнесла она. — Особенно в минуту, которая предназначена именно для них. Это синергия момента, звука и мысли, и она способна выйти за пределы времени…

Раскалываясь пополам оглушительным громом, над головой треснуло небо, и из разлома хлынула вода — она барабанила по куполу, ветер швырял её, хлестал брызгами по мутным от времени стенкам камеры, а мы с Софи жались друг к дружке — два острова в бушующем океане времени. Мы застыли и боялись отпустить друг друга — лишь мы одни остались в этом мире, обернувшиеся друг для друга бездонными чёрными дырами — неспособными излучать свет, лишь безжалостно притягивающими и поглощающими друг друга в вечном падении…