Походные письма 1877 года

Статейка, присланная тобою, зла, потому что в действительности меня не слушают (головой ручаюсь, что дело пошло бы иначе и что мир был бы уже заключен, если бы советовались своевременно и слушались опытности моей), а пускают в ход противное тотчас после глупейшего дела плевненского.

Вчера видел я всю свиту главнокомандующего и ругался с ними за оборот дела, обвиняя офицеров Генерального штаба, ничего не предусматривающих, играющих с турками в жмурки и водящих войска в бой без рекогносцировок местности! Обвинения всей армии направлены на Левицкого. Оказывается, что хороший офицер Генерального штаба Паренсов предуведомил, что массы турок собираются в Плевно и что 8 батальонов идут на Ловчу, где у нас одни казаки были. Паренсов получил выговор от Левицкого, обвинившего его в неосновательности сведений и в бесполезном беспокойстве, причиненном главнокомандующему. Замечательно, что письмо Левицкого отправлено как раз в тот день, когда турки напали на Ловчу, выгнали казаков и избили несчастных болгар, защищавшихся в школе и церкви (говорят, брат Караконовского убит, а сестра увлечена в гарем!). Вместо того, чтобы послушаться Паренсова, бывшего на месте, и послать в Ловчу пехоту, приняв соответствующие меры касательно Плевно, поляк Левицкий "осадил" усердного и дельного офицера. Слава Богу, молодого Скобелева, кажется, оценил, наконец, главнокомандующий. Авось, его будут слушаться, а я с ним удивительно схожусь в воззрениях на образ действий против турок.

Князю Имеретинскому дали было 2-ю гвардейскую пехотную дивизию. Государь и Милютин его поздравили. Теперь дают Павлику Шувалову!! А Имеретинский остался не при чем.

Дух войск нисколько не поколеблен событиями последнего времени.

При Горном Студене сосредоточено немало войск, и Главная квартира в безопасности. Румыны вступают в действие и переправляют до 30 тыс. войска за Дунай. Сербы также собираются начать скоро. Австрийцы мобилизировали два корпуса, приготовляются занимать Боснию и Герцеговину. Бертолсгейм вернулся и привез очень удовлетворительное письмо императора Франца Иосифа государю, а мне привет и поклон от императора и Андраши, который пустился в разные нежности.

Не нахожу слов благодарить добрейшую матушку за ее нежное письмо, дорогое мне по тем подробностям, которые она, наконец, сообщила мне о здоровье твоем, моя милейшая Катя. Но два моих вопроса остались без ответа: написали ли Герману (парижскому гомеопату) и как исправили карету (втулку медную), которая может понадобиться для матушки и Екатерины Матвеевны. Целую милейших деток и благословляю. Обнимаю тебя мысленно. Целую ручки у добрейшей матушки. Мой сердечный привет Екатерине Матвеевне и поклон сожительницам и Соколову.

4 августа

Любимое мое препровождение времени - это мысленно быть с вами и беседовать хотя письменно без участия посторонних. Хотя и закончил я свое вчерашнее письмо, но, получив твое от 28 июля No 26, дорогая моя подруга, милейшая жинка моя, не могу не добавить еще листок. Не только добрейшая матушка, но и ты, моя Катя, ошеломили меня буквально своими ласками и любезнейшими заявлениями. Спасибо вам сердечное за теплые слова, облегчающие кручинушку, надо мною тяготеющую вследствие неблагоприятного оборота дела, в котором принимаю также живое, хотя и бессильное участие. Не поверишь, как приятно на душе, когда видишь и осязаешь, что ты меня понимаешь и слилась нравственно и умственно! Дай-то Бог, чтобы это длилось навеки и чтобы trio наш был неразрывен, как теперь.

Скобелева (молодого) послали помощником к Зотову под Плевно. 4-й кавалерийской дивизии (наконец) поручено выйти на Софийскую дорогу для прервания сношений Осман-паши с подкреплениями, к нему идущими. Боюсь, что время опять упустили.

К моему ужасу ничего не делается (рационально) для обеспечения продовольствия армии. Войска уже теперь (корпуса у наследника) часто остаются без хлеба и сухарей, а кавалерия промышляет тем (полковые командиры получают деньгами), что скашивают хлеб (ячмень, пшеницу) на корню и кормят лошадей. Всякий берет, что попало, тогда как нужно чрезвычайно систематически действовать, чтобы не истощить края бесполезным образом.

Предложение Полякова сделать военную железную дорогу между Журжевом и Никополем (вдоль Дуная по румынскому берегу) принято. Работы начнутся, а затем поведут рельсовый путь по Болгарии до Балкан. Тыльная часть армии вовсе не устроена. Нет человека энергического и деятельного, который умел бы устроить и распорядиться этой существенной частью управления армии.

Сейчас был у меня Церетелев, обвешанный 4-мя Георгиевскими крестами. Он счастлив и здоров, представлен в офицеры.

Когда великий князь Николай Николаевич объезжал перевязочные пункты и госпитали, где сложены были раненые под Плевно, то солдаты, отзываясь весело и бодро на его приветствие, единодушно кричали, что "взяли бы несомненно Плевно и задали бы ходу турке, если бы начальство не выдало и умело распорядиться". Один бригадный генерал Горшков приобрел общее уважение. Он забрался в Плевно, провел там всю ночь на барабане и, окруженный солдатами разных полков, шесть раз отвечал отказом на приказание Шаховского отступить: "Пусть пришлет письменное приказание, ибо в диспозиции сказано было, что отступления не будет. Если мы продержимся ночь, то турки сдадутся". И прав был Горшков, и Скобелев был того же мнения. И всякий человек, знающий турок, с ними согласится. Одного казака донского взяли в плен в Плевно, и паша, говоривший хорошо по-русски (поляк или хафиз), стал его допрашивать. Тот отвечал, что "наши непременно вас заберут". - "А сколько нужно войска русского для этого?". Казак, не моргнув спросил: "А сколько вас тут собралось?" Паша ответил: "Ну, положим, 50 тыс." - "Так 10 тыс. наших довольно". Паша взбесился и выгнал вон пленника, который в ту же ночь ухитрился бежать в наш лагерь и пришел невредим. Каков молодец! Хотя бы нашим дипломатам и петербуржцам поучиться у него народному достоинству!

Здесь я встретил Николая Николаевича со всею свитой его в[ысочества]. Христо, одетый теперь в фиолетовый кафтан, золотом шитый (еще более прежнего на шута похож), соскочил на всем ходу с лошади и при всех у меня руку поцеловал, прежде чем я успел одуматься. Вот тебе "игнатьевский", а чем же он и я виноваты, что опечатка сделана "Игнатьев". Моего имени никто у меня не отнимет и в грязь, с божьей помощью не втопчет.

Влагаю, душа моя, с понятной принадлежностью ничтожный стебелек полевого цветка, сорванного мною с мыслью о тебе и о любви твоей к полевым цветкам в Горном Студене между моим сараем и домиком царским! Ну и поэзию слишком расшевелит, как говорит матушка: как ни гоню я действительностью жизни, но она, непрошенная, бьет ключом и вотрется нежданно-негаданно там, где ее вовсе не нужно.

Спасибо тебе, друг мой, за хлопоты хозяйственные. Чернявка сдана изрядно. Ты говорила в одном из последних писем, что дохода чистого с наших киевских имений нет. Сама посуди: за Чернявку заплачено всего 75 тыс. руб. Она сдана на аренду прежде за 9 тыс. чистых - теперь за 10450 руб. Считая часть, причитающуюся содержанию главного управляющего (Мельникова), лесничих в Чернявском лесу и повинности государству и пр. - очистится прямо для помещения в карман, если хозяйственных прихотей нет, не менее 9 тыс. руб. (даже если разложить расход, кидая кругом на три года аренды). Отложив еще на мельницы и разные непредвиденные расходы в год по 1 тыс. руб., все же очистится 8 тыс. то есть более 10% с капитала. Чего же больше? Тот только цену деньгам не знает, кто их не зарабатывает и даром получает. Но деньги тогда и легко из рук исчезают!

Винокуренный завод в Немиринцах хорошо (хотя и не очень - он больше ст отдать за 1 тыс. руб., но с крепкими оговорками (надо справиться с существующими постановлениями, часто изменяемыми Департаментом неокладных сборов), что в случае взыскания и недобросовестности арендатора владетельница останется в стороне (если арендатор несостоятелен, то казенное взыскание акцизное - обращается на владельца, что составляет существенную опасность). Имей это в виду. Мельников честен, относительно честнее многих других. Награду рановато выдавать, пусть еще приобретет (да дешевле Немиринц) Ширмовку. Ему и то льгота, что ты позволила взять семейство жены к себе на двор. Тут немало расхода прибавится. У меня с ним договор (частный, но письменный). Сколько помнится (ты можешь у него спросить подлинник под предлогом незнания, наведя случайно разговор), ему платится minimum 1500 плюс содержание натурою, но когда доход превзойдет 25 тыс. руб. (со всех имений), то он получает с излишка чистого дохода известный процент. Следовательно, он сам себе может доставить награду и повышение оклада - двери отворены: пусть даст больший доход, то есть хозяйничает лучше. Если бы он не поторопился в нынешнем году сдать Плисково Мочальникову, то, вероятно, и получил бы годовую прибавку. Нынешний же год вписал убытков по случаю несвоевременного перевода хозяйства из Плискова. Пенять может лишь на себя и на огромность расходов по обзаведению в Плискове, брошенном, прежде чем извлекли прямую пользу. До моего возвращения ни о каких прибавках речи быть не может.

Карта Теплова так всех заинтересовала, что его отправляют с легкой моей руки в Вену для напечатания на казенный счет. Речь идет о награде - или Владимирский крестик, или камер-юнкера. Вот как - лягушка лопнет.

Ульянов отличился в экспедиции с гвардейскими казаками. Получил Владимирский крестик с бантом и мечами (за военную доблесть).

Вышел я вчера вечером из палатки, когда ударили вечернюю зорю, чтобы перейти в свой сарай на ночлег. Ночь была светлая, лунная, звездная, тихая. Вдруг на биваке гвардейского отряда (возле царского домика) раздались звуки Преображенской музыки, игравшей "Коль славен наш Господь в Сионе". Я снял шапку, перекрестился и мысленно перенесся на крыльцо круподерницкого дома во время тихого украинского вечера! Слышались мне родные детские голоса, звучал голос Леонида, и как будто подпевал мой собственный голос. Ты мне виделась, моя дорогая, и рядом добрейшая матушка, расстроган-ная, восторженная, со слезами умиления на глазах. Было хорошо на душе.

Кавалерийская труба, солдатское пение молитв на разных пунктах лагеря, расположенного на противоположной покатости оврага, и руготня трех ямщиков напомнили мне действительность, я махнул с досадою рукою и вошел в свой темный плетневый сарай, освещенный огарком в фонаре, поставленном на прилавке болгарском!

4-го вечером

Очень огорчила ты меня, милейшая жинка, беспокойством о моем здоровье, выразившемся телеграммою к Адлербергу. Ты была у меня молодец, и этакая тревога совершенно на тебя не похожа. Надеюсь, что ответы Адлерберга, Боткина и мой тебя совсем успокоят. Я не "патентованный" и не давал обещания, что местные лихорадки под влиянием нравственных испытаний, выпавших мне на долю, меня не затронут. Вот добрейшая матушка дала мне слово, что будет здорова до моего возвращения, и то плохо сдерживает. Следовательно, виновата (?). Ты также, как доходят до меня слухи, не совсем себя хорошо ведешь и не так окрепла, как письма матушки заставляли меня надеяться. Твое совершенное здоровье более необходимо для моего существования, нежели мое собственное, и потому ради Бога не давай своим нервам ослабнуть и расходиться, не тревожься и не смушайся. Все мы под Богом. Надо молиться и твердо верить. Без воли Всевышнего ничего не совершится, а он устроит все к лучшему, смилуется над нами и соединит нас, если мы заслужили - покорностью, верою и любовью в дни испытания. Что толку будет, если ты себе здоровье расстроишь беспокойством напрасным (и бессильным) до того, что когда приведет Бог нам съехаться, будет мне горе. Да, горе, потому что утраченное здоровье воротить трудно, а нервы расстроенные - само бедовое зло, портящее существование. Говорю все это тебе лишь в уверенности, что когда ты захочешь - ради любви ко мне и к детям нашим - ты с собою совладаешь и не дашь разгуляться беспокойству, воображению и нервам. Береги себя, [этим] ты меня сбережешь.

В Горнем Студене воздух лучше, чище. Мы связаны не только общностью мысли и ощущений душевных, но и непрерывною телеграфною линиею: здесь разрешен прием частных телеграмм. Следовательно, вы всегда можете получить от меня прямые известия. А ты знаешь, что я лгать не люблю, а скрывать от тебя что-либо о себе не умею. Если будешь беспокоиться, поневоле выучишь. Я сам тебе дал письменный отчет о приключившейся со мною лихорадке. Это должно было тебя окончательно успокоить, тем более, что я не пропустил ни одного отъезжающего курьера, сократив только поневоле мое первое после болезни письмо. Будь благоразумна, молодцом, душа моя Катя, и Бог будет милостив, нас не оставит. Испытания Промысел соразмеряет с силами каждого из нас. Воле Всевышнего покоряюсь и вас, моих милых, ему единому с детскою доверенностью поручаю. Благодарю еще раз добрейшую матушку за ее d d 'amour*, глубоко меня тронувшую. Спасибо Мике за милое письмо. Леонид написал получше на этот раз. Уверен, что он захочет меня утешить прилежанием и доставит удовольствие - по возвращении видимыми успехами.

Сейчас явился ко мне Караконовский из Тырнова. Несчастный! Заняв Ловчу, турки убили его брата, обесчестили сестру, отца посадили в тюрьму и весь дом родительский разорили! И он ругает Черкасского. И Бурмов потерял терпение и бежал от устроителя Болгарии. Вообрази, Черкасский назначил генерала Анучина адрианопольским, а полковника Бобрикова филиппопольским губернатором, выдавая им уже теперь по 7 тыс. руб. содержания. Себя он готовит в Константинополь генерал-губернатором!!

Вчера турки попытались выйти из Плевно. Их отбросили. Развязка близится. Против Рущука была пальба успешная, заставившая замолкнуть новые турецкие батареи.

Обнимаю тебя тысячекратно, благословляю и целую деток. Многолюбящий и не падающий духом муженек твой Николай

No 25

Начато 5 августа, отправлено 8 августа. Бивак у Горного Студеня

Вчера только что отправил к тебе, бесценный друг Катя, слишком длинное письмо, а сегодня уже снова тянет побеседовать с тобою хотя заочно. С тех пор, как мы опять сошлись с Главной квартирой армии и что нас разделяет лишь овраг, посетителей у меня вдвое стало [больше] прежнего. Нелидов и прочие сослуживцы мои константинопольские посещают ежедневно. Базили вчера уехал в Бухарест, я ему дал поручение привезти мне сахару и чаю. Первый здесь скверный (у маркитантов), второго осталось лишь 3 фунта, и пьют много. Ночи стали холодные. Я принужден притворять дверь моего сарая и спать во фланелевой куртке (красной), покрываясь из предосторожности халатом и пледом. Что будет дальше? Теперь уже можно предвидеть, что решительное наступление наше на Адрианополь и Константинополь не начнется ранее конца сентября и что мы дойдем до Царьграда в конце октября или даже в ноябре. А без этого наступления почетного мира не может быть. Помнишь, как я говорил еще в Плоешти, что приезд государя обязывает нас к большему и вовлекает гораздо далее, чем предполагали. К сожалению, все, мною предвиденное, сбывается. Когда падают духом, я крепну и прибодряюсь, а когда восторгаются, увлекаются и хвастают, я тотчас указываю опасность, и хочется мне всех предостеречь. Жизнь сложила во мне эту устойчивость, без которой ни последовательности быть не может, ни существенно полезного и великого предпринимать нельзя. Странно, что этой-то устойчивости у большинства наших деятелей и военачальников недостает.

Вчера был у "крестного", а сегодня долго сидел у главнокомандующего в палатке с глазу на глаз. Ты легко можешь себе представить, что я пропел! Всего более напирал я на необходимость энергических мер для избежания повторения наделанных промахов и решительного наступления к Царьграду в нынешнем же году, пользуясь остатками благоприятной погоды в октябре. Я старался выставить, какое бедствие - политическое, военное, нравственное, финансовое было бы продлить войну на следующий год и до какой степени необходимо озаботиться ныне обеспечением продовольствия многочисленной армии. "Вы войска требуете, сказал я великому князю, - а чем вы их будете кормить, когда и теперь уже нуждаются наши славные солдатики и лошади?" Чем больше войска будет, тем затруднения увеличатся, чем позже осень, тем доставка труднее. Следовательно, терять время нельзя. Надо сейчас учредить склады. Можно было положить основание им, не издержав казенной копейки (как мы и говорили о том в Плоешти), сбирая с болгар и турок (в Болгарии) десятину произведений (вместо турецкой казны) натурою. Оно легче болгарам, и войскам пригоднее. А теперь, как назло, стали сбирать деньгами, которые легче улетучатся в карманах чиновников, нежели ячмень, пшеница и пр., в которых войска нуждаются. Я убеждал не отвергать заключения оборонительного союза с Румынией вместо гарантии Парижского трактата{43}, о чем приедет хлопотать снова Братьяно, не унижать и не раздражать румын пустяками (но которые слабые - чувствительнее сильных), а, напротив, употребить их при атаке Плевно, согласно предложению Карла. Оказывается, что румынская артиллерия (стальная, скрепленная кольцами) сильнее нашей и равносильна турецкой.

Сабуров (хотя поздно) зашевелился и предлагает прислать проект союзного договора с Грецией{44}, предлагаемый Георгом и министерством]. В такую минуту по внушению канцлера отвечают Сабурову ни да, ни нет, ограничиваясь замечанием, что nous ne ne nous opposerons pas 1'annexion de 1'Epir et de la Thessalie si les Grecs s'en emparent*. Еще бы! Такой ответ можно лишь дать на-смех, когда речь идет о том, чтобы поставить все существование Греции на карту или же бросить ее в руки Англии, оттолкнув окончательно от России и славян. Я убеждал, чтобы Сабурову разрешили, по крайней мере, представить его проект договора для рассмотрения здесь. Cela n'engage encore en rien Ie Gouvemement imperial, mais cela ne d pas les gens qui voudraient marcher**.

Я представил прекрасную реляцию второго плевненского дела корреспондента "Daily News", напечатанную в Лондоне 5 дней после сражения, тогда как наши штабные до сих пор еще не представили настоящей подробной реляции государю. Корреспондент, отдавая полную справедливость доблести, самоотвержению и энергии русского солдата, клеймит ошибки начальствующих и штаб. Главнокомандующего я заставил сознаться, что Плевно и Ловчу прозевали, но он всю вину сбрасывает на Криденера, говоря, что он везде сам быть не может. В чем не сознается Николай Николаевич, это что штаб его потерял из виду Виддинскую турецкую армию и отнесся легкомысленно к сведениям о движении и числительности турок, которые до него доходили. Общий голос армии требует смены Левицкого, прозвав его "негодным Казимиркою".

Я обратил внимание главнокомандующего на необходимость и возможность иметь лазутчиков и посоветовал принять тотчас же две меры: обязать нашего военного агента в Вене полковника Фельдмана, человека умного, знающего и способного приискать между австрийскими славянами агентов, которых послать в Константинополь и Адрианополь, а также отправлять ежедневно в главную турецкую армию* чрез Новикова шифрованные телеграммы, в которых резюмировались бы нужнейшие военные сведения о турках, получаемые беспрестанно в Вене из Константинополя по телеграфу и по почте. Чрез венгерцев при известной ловкости можно также много узнать. Наконец, я предложил послать Церетелева (произведенного вчера в хорунжие, то есть офицеры) в Сербию в гражданском платье приискать лазутчиков из числа сербов, болгар-выходцев и арнаутов. Я его снабдил указаниями на нити, прерванные с моим отъездом, и он взялся за дело. Прошу, чтобы это осталось между нами, ибо поручение рискованное. В успехе я убежден. Жаль, что поздновато, но лучше поздно, чем никогда. Распоряжения тотчас сделаны в смысле моих предложений. Вообще je crois que j'ai contribu relever le moral et imprimer un peu d' ceux qui s'endormaient fatigu de la guerre qu'on ne sait pas conduire bonne fin**.

Николай Николаевич жалуется и все сваливает на недостаток числительности войска. Действительно, весьма глупо, что ему дают войска из России по частям, тогда как та же масса несколькими неделями раньше могла бы одним ударом решить дело. Но если хорошенько вникнуть в употребление войска на театре войны, то окажется, что Главный штаб армии имел талант разбросать войска, расположенные по внутренним линиям (самым выгодным для раздробления противника), так что мы везде слабее турок. И теперь, когда плевненская заноза требует немедленного излечения - три с половиной корпуса ровно ничего не делают в восточной части театра военных действий. При такой кордонной системе давай еще хотя 100, 200 тыс. войска - не хватит. Полагаю, что мы накануне решительных событий. Непокойчицкий посылается под Плевно для производства рекогносцировки и обсуждения плана атаки, для которой сам главнокомандующий отправится на место сражения. С другой стороны, турки которым мы предоставили, к сожалению, нашим бездействием полную инициативу действий, зашевелились. 4-го числа они атаковали наши войска на всех пунктах: против Рущука, со стороны Разграда и Эски-Джумы (против наследника) и Хан-Кёйского ущелья. Стычки были небольшие, и везде турки отбиты, но это показывает, что производилась одновременно общая рекогносцировка, нас ощупывали, чтобы установить окончательный план наступления.

6 августа

Продолжительность нашей походной жизни истощает все запасы наши, и я сегодня утром с неудовольствием заметил, что почтовая бумага моя приходит к концу и что мне приходится сократить размеры моих писем к вам до крайности, наложив узду на свою болтливость. Разве что ты или, всего лучше, батюшка вышлете мне подкрепление, а здесь негде купить бумаги.

Сегодня отец Ксенофонт и все наличные священники армии служили в походной церкви главнокомандующего обедню. В церковном параде были представители частей, у которых сегодня полковой праздник, и Преображенская музыка. Жара была сильная. Тотчас после Евангелия государь должен был удалиться, уехать к себе в коляске и лечь спать. Ты можешь себе представить грустное впечатление, произведенное на всех нас нездоровьем государя. Дело в том, что миазмы с. Белы забросили каждому из нас зародыш болезни. Я, слава Богу, отделался лихорадкою и расстройством желудка, как неизбежным последствием аллопатического лечения. Но теперь многие страдают дизентериею, в том числе, надеюсь в легкой степени, и государь. Старик Суворов едва справился. Надо благодарить Бога, когда все обходится благополучно.

Видел я сегодня Павла Павловича Толстого. Ему и Муравьеву пришлось после второго плевненского дела немало похлопотать с ранеными. Между прочим, к ним в Зимницу прибыл внезапно транспорт 2800 раненых, проведших двое суток без пищи. Они всех их накормили. Приятно быть в положении и иметь достаточные средства (от Общества Красного Креста) - пособить стольким страждущим и исполнить свой христианский долг. Сестры олицетворяют милосердие и самозабвение. Две из них молодые и хорошенькие - должны были отправиться за границу лечиться, будучи заражены гангреною, попавшею на царапину руки! Да воздаст Господь сторицею благодетелям и благодетельницам человечества. В минуту тяжких испытаний утешительно видеть, что есть добрые и честные люди на свете!

Братьяно здесь. Румыны хотят действовать отдельно, содействуя нам в разбитии Осман-паши и взятии Плевно.

7-го

Целый день Братьяно провел вчера в переговорах с главнокомандующим и Милютиным. Оказывается, что мы им обещали ружья с патронами, а дали плохое оружие (25 тыс. ружей Крынка, переделанные) и неисправное с самым ограниченным числом патронов (125 на ружье){45}. Чтобы обучить стрельбе войска, румыны уже издержали по 40 патронов, а с остальными неудобно пускаться чрез Дунай против турок, у которых по 300 патронов на человека в бою. Сверх того были разные другие придирки и недоразумения, которые породили охлаждение с румынской стороны и колкости взаимные. Братьяно жаловался, что канцлер подпал (чрез m-me Стурдзу и других барынь) под влияние и интриги, враждебные министерству, что он заявил румынскому правительству qu'on n'a pas besoin d'eux que s'il font la folie de passer le Danube, cela sera leurs risques et p пригрозясь, что тогда и наша конвенция (гарантирующая Румынию){46} может сделаться недействительною. Что же мудреного, что у румын пропала охота быть нашими союзниками в трудную минуту и помочь нам каштаны из огня вытаскивать! Мы успокоили Братьяно, и условлено, что, оставив до 11 тыс. войска в Никополе для защиты сего города, с 35 тыс. они перейдут Дунай и совокупно с нами нападут на Осман-пашу. Кавалерия их (7 полков) перейдет в Никополе, переправится через р. Вид, осветит местность и под своим прикрытием поможет пехоте и артиллерии переправиться чрез Дунай у Карабии (на левом берегу Вида) по мосту, устроенному румынским правительством. Кстати заметить, что мост этот стоит ему не более 100 тыс. (pp., тогда как мы устроили второй мост у Систова за 600 тыс. руб. серебром, и оказалось, что он негоден и требует коренных исправлений для перевоза осадной артиллерии (половина уже теперь под водою). О честность, когда же вкоренишься в русских инженерах и администрации!

В два перехода румыны дойдут до назначенной им Николаем Николаевичем позиции, запирающей (хотя и [по] параллельной дороге) путь на Софию. Тогда произойдет одновременная атака Плевно со всех сторон под личным руководством великого князя, который пред тем собирается приехать в Никополь и свидеться с принцем Карлом. 2-я пехотная дивизия (отданная князю Имеретинскому) и Киевская стрелковая бригада передвигаются на этих днях к Плевно. Атака начнется около 15-го или 16-го, потому что в ней должна принять участие и 1-я бригада 3-й пехотной дивизии (прибывающая сюда 11-го числа), тогда как 2-я бригада останется у Горного Студеня при императорской Главной квартире для охраны. Но я опасаюсь, пока мы собираемся, Осман удерет из Плевны в Ловчу или Софию. Его дальнейшее пребывание в Плевно бесцельно и подвергает его лишь опасности быть взятым или разбитым.

Я предостерегал Николая Николаевича, и он приказал кавалерии нашей быть настороже. Авось устерегут и не прозевают, было бы обидно. Как только покончат с Плевно и Осман-пашою (Драгомиров в то же время будет, разумеется, атаковать Ловчу, чтобы помешать туркам идти на соединение), так снова пойдем вперед за Балканы. Но турки успели сосредоточить к Адрианополю громадные силы, и с малыми отрядами уже нам соваться нельзя (из Армении и Батума увозят войска для защиты Адрианополя и Константинополя). Последний эшелон гвардии прибывает, к сожалению, лишь 1 октября. Следовательно, ранее 20-х чисел октября нельзя ожидать решительного наступления к Царьграду нашей армии. Вот вам и осенняя, поздняя кампания. А мы к этому не готовились, и у всякого из нас многого недостает. Это все пустяки - лишь бы шли вперед!!

Братьяно, Гика и Сланичано (военный) сидели в моей палатке, толкуя о будущих отношениях Румынии к России. Действительно, гарантия Парижского договора исчезла. Румыния и Сербия компрометированы безвозвратно перед Европою и Турциею. Для нас дело чести и прозорливости привязать к себе княжества так, чтобы они не попали в чужие руки и бесповоротно вошли в нашу колею. Иначе разрешение Восточного вопроса будет для нас вредно, и Болгария для нас будет недосягаема материально, ибо между ею и нами вошла камнем Румыния. Мое мнение (о котором я уже докладывал государю), что следует оградить и себя, и княжества от случайностей заключением оборонительного (а не наступательного для избежания придирок Европы) союза с ними, торговых, почтовых, железнодорожных и телеграфных конвенций. Одним словом, сделать нечто вроде договоров 1866 г. между Пруссиею и Бавариею. Лучше и легче исполнить это в продолжение войны, нежели после. C'est une n aujourd'hui (1'alliance peut conclue pour 10 ann quitte renouvel apres la paix cela sera de la pr qui offusquerait 1'Austro-Hongrie*.

А вместе с тем такие договоры положат основание (в форме удобной fait accompli** нового порядка на развалинах Турции. Но я с тобою увлекся, бодливой корове Бог рог не дает. Попадет все это в руки канцлера, и выйдет такая каша, что подавишься!

Как бы то ни было, я румын и сербов подготовил просить нас о том. Жив пока курилка! Все своею дорогою идет.

Церетелев отправился сегодня в сопровождении Полуботко и казначейского чиновника. Ему поручено передать словесно некоторые вещи князю Милану и полмиллиона руб. золотом для продовольствия сербских войск, имеющих выступить теперь за границу{47}. Оригинальная судьба! Он там снова встретится с Хитрово, который несколько дней тому назад отправился туда для сформирования (по собственному вызову) албанских и болгарских чет (шаек) и направления их в горы.

8-го

Вчера был я у обедни в походной церкви, а пред тем снова толковал часа полтора с главнокомандующим qui est remont и сообщил ему полученные мною письма из Константинополя. Государю лучше. Кровавый понос остановили, но его величество еще слаб.

Нелидов вам усердно кланяется. Павел Павлович Толстой отправился в Петербург по случаю нездоровья Павла Матвеевича.

Два фельдъегеря, из которых один запоздал на два дня, прибывшие одновременно, доставили мне письма ваши, бесценная жинка и добрейшая матушка, от 30 июля и 1 августа NoNo 27 и 28. С одной стороны, я был доволен, что вы не заметили по письму моему от 25-го (написанному во время пароксизма), что у меня была лихорадка и что таким образом мои старания увенчались успехом хотя на несколько дней. Но еще необъяснимее стала для меня тревога, выразившаяся телеграммою, ибо в следующем письме я откровенно и обстоятельно все объяснил. Жду с нетерпением последующего письма твоего для выяснения всех обстоятельств. Надеюсь, что теперь в Круподерницах и помину нет о беспокойстве. Вся свита и даже государь заметили, что необходимы добрые военные вести, чтобы вернулась моя прежняя оживленная физиономия.

Имей в виду, дружок Катя, что к деньгам, находящимся уже в твоем распоряжении в различных киевских банках, прибавилось теперь (по уведомлению брата Алексея) еще 7500 руб., высланных на имя Павлова (Алексея Спиридоновича) на мой текущий счет из рязанских и московских доходов.

Признаюсь, зная тебя и твое самоотвержение, я ожидал и опасался, что ты выберешь на зимовку Киев. Но едва ли житье там будет удобно, приятно и здорово. Не лучше ли вам ехать в Одессу, Москву или же Ниццу? Во всяком случае, если остаться в Киеве, надо лучше поместиться, нежели в прошлом году, и непременно заручиться гомеопатом, списавшись с Веною и Парижем заблаговременно. Рассуждение твое о неудобстве перевозки мебели правильно.

Курьеры будут ездить по-прежнему на Казатин. Признаюсь (теперь), что не раз уже шла речь - в случае отъезда государя из армии - о временном нахождении двора при продолжительности войны в Киеве. Но определенного еще ничего нет, и государь (к ужасу Адлерберга, Мезенцова и пр.) поговаривает даже о зимнем походе.

Теперь тебе не следует ехать в Питер и оставлять матушку и детей. Ты так благоразумна, что мне нечего возражать. Но я все еще ласкаю себя надеждою, что мы все отправимся на зимовку и отдых в Ниццу. Так как война едва ли кончится ранее ноября, то, пожалуй, уже невозможен будет переезд с детьми зимою. Вот почему хотелось мне вас вывезти заблаговременно. Но, конечно, что с Ниццею едва ли можно установить частые и верные сообщения.

Нет сомнения, что если устраиваться на зиму в Киеве (подумайте еще хорошенько, не лучше ли в Москве или Одессе), то всего удобнее и менее хлопотливо для вас поместиться в гостинице (у Муссе или другой, на модной улице), условившись заранее - помесячно или недельно. Пожалуй, немногим дороже будет, нежели вести собственное хозяйство. Если остановиться на Киеве (к великому ужасу Елены и Дмитрия), то необходимо тебе туда съездить. Я уверен, что Дондуков и Гессе, Тышкевич тебе помогут. Павлова, хотя для формы, не отстраняй, обидится. Очень жаль мне, что Екатерина Матвеевна вас покидает. Горюю за добрейшую матушку, благодаря ее за любезнейшее письмо. Спасибо Павлику и Ате за премилые письма их. Ай да молодец, претолково написал. Не могу лишь понять, какое войско у них завелось.

Обнимаю вас тысячекратно. Целую твои ручки и у добрейшей матушки. Благословляю детей. Да сохранит вас Господь.

Многолюбящий муж и верный друг Николай.

Закончил письмо, а нет-таки, опять тянет к письменному столу, чтобы с тобою, моя ненаглядная, покалякать хотя заочно. Я с молоду не был болтливым; ты прости мне длинноту и бессвязность моего писания. Повесть среднеазиатскую Каразина я прочел и передал Дмитрию. Природа степная и некоторые характеры схвачены с натуры, но много небылицы и слабоватых мест. Язык хорош. Корреспонденции военные того же Каразина (в армии находящегося) гораздо слабее книжки.

Прочти в "Daily News" замечательную реляцию (Forbes'a) плевненского дела. Корреспонденты и иностранные офицеры (были два пруссака, швед и пр.) в один голос свидетельствуют о доблести замечательных наших солдатиков, а равно о том, что если бы Криденер был распорядительное, а Шаховской не потерял бы голову и не отступил, Плевна взята была бы, и Осман сдался бы на рассвете. На волоске успех был. Еще досаднее. Теперь Плевно стеснили наши, занимая сильные позиции вокруг. Но время, золотое время утрачено безвозвратно.

Дают знать из Константинополя, что в Адрианополе собирают массу войск (до 90 тыс.), тогда как при наступлении Гурко (он был в 60 верстах) оставалось два батальона в городе. Сегодня или завтра ожидают наступления соединенных сил Мехмеда Али и Сулеймана. Неизвестно, в какую сторону бросятся они - в Тырнов или же на наследника. Помилуй Бог.

Сегодня в императорской Главной квартире обед на 160 чел. - вся Главная квартира Действующей армии.

Удержите подольше Екатерину Матвеевну. Здоровье матушки меня озабочивает не менее твоего, в особенности в отношении зимовки. Чем более вдумываюсь, тем более прихожу к заключению, что при продолжении войны в первые зимние месяцы Киев - самый удобный для сношений наших, самый ближайший пункт. Из Казатина вам легко будет получать мою переписку и туда же отправлять ваши письма. Бог даст, нынешняя зима будет менее сурова и снежна в Киеве, нежели прошлая. Одно меня смущает, это отсутствие гомеопата и что вам там скучно будет.

Обнимаю тысячекратно. Благословляю и Господу Богу поручаю.

Твой обожатель Николай

No 26

10 августа. Бивак у Горного Студеня

Сильная жара днем и душные ночи снова к нам вернулись, моя милейшая жинка. Предпочитаю жару сырости, хотя в моем сарае плохо спится, когда душно на дворе. Впрочем погода теплая продолжится лишь до первой грозы, за которой польют дожди, и воздух освежится, как всегда у нас бывало (как ты припомнишь) в конце августа или в начале октября.

Рейсе получил приказание протестовать против совершенных турками зверств и выставить на вид Порте необходимость большей дисциплины в войсках. Наш приятель Корти присоединится к германскому послу. Лайярд и английские агенты продолжают лгать и поддерживать турок всяким образом, в особенности же своими интригами и советами. Уверяют, что туркам удалось заключить заем в Лондоне в 2 млн. фунтов. Они закупят, конечно, боевые припасы, в которых начинали ощущать надобность при бессмысленной стрельбе турецкой пехоты. Шувалов извещает, что королева до того сделалась воинственна и нам враждебна, что точно помешалась. По ее требованию Дизраэли собрался было адресовать нам ультиматум, но Дерби удержал, предложив свою отставку. Он, однако же, соглашается заявить Шувалову, что если мы подойдем к Константинополю, то флот английский вступит в Босфор для ограждения английских подданных и интересов ввиду ожидаемых неистовств мусульман. Помнишь, я был всегда того мнения, что вопрос о проливах должен быть решен в нашем смысле не продолжительною войною, а нахрапом, par un fait accompli. Спасибо еще туркам, что они требуют от Лайярда - чтобы дозволить проход чрез Дарданеллы английского флота - предварительного заключения союзного договора с Турциею. Неужели Англия согласится на подобное унижение? Сомневаюсь, чтобы оппозиция вигов допустила сие. Бедная Мария Александровна! Что должно терпеть ее русское сердце при сознании, что брачный союз ее{48} не принес ни малейшей пользы России, а, скорее, напротив, причинил нам новый вред ложными надеждами, расчетами и тем фальшивым положением, в которое поставил нас в отношении к Англии. Совесть Шувалова очень эластична, но почти невероятно, чтобы он себе внутренне не делал некоторые упреки! По его донесениям, Салисбюри в последнем случае был на стороне Дизраэли, а не Дерби.

Пишешь ли ты когда-нибудь леди Салисбюри и получаешь ли от нее письма? Не прекращай переписки. Пригодится. Если будешь писать Зичи или Корти, то поклонись от меня и скажи, что я надеюсь скоро свидеться с последним на наших аванпостах близ Царьграда, тогда как уверен, что Зичи скоро последует моему примеру. Нам известно, что как только австрийцы вступят в Боснию, то приятель наш выедет из Константинополя, чтобы турки не подумали, что австро-венгры приходят им помогать против нас.

Я уже писал тебе неоднократно, что по недостатку распорядительности, энергии и находчивости начальника тыльной части армии (то есть сообщений и всего, что в тылу боевых войск находится), она находится в плачевном состоянии, что угрожает армии крайними бедствиями в зимнее время и, пожалуй, голодною смертью, ибо все подвозы запутались и не поспевают к войскам. Мне пришлось указать на лицо, которое, по моему мнению, обладает качествами такими, что может поправить дело и избавить армию от грозящих ей бедствий это генерал-адъютант Дрентельн - киевский. Ему уже сделаны предложения, и ждут лишь ответа, опасаясь, что он не примет, предпочитая идти в бой{49}.

Более и более убеждаюсь, что штаб Николая Николаевича составлен из ничтожеств и неудовлетворительно организован. Левицкий заслужил ненависть не только армии, но и всех своих товарищей по Генеральному штабу, которые не признают в нем даже способности и не доверяют ему. Все распоряжения главнокомандующего исполняются в штабе отвратительно, легкомысленно, чтобы не сказать более. Замечательно, например, что при движении первоначальном в Тырнов Николай Николаевич был поражен роскошностью лугов и, вследствие замечания одного из своих спутников, приказал распорядиться, чтобы накошено было сено и устроены по пути запасы для войск, имеющих проходить впоследствии и возвращаться. Ничего не было сделано, и трава выгорела даром, а кавалерия, артиллерия и обозы уже теперь очень нуждаются в корме. Мало того, чтобы приказать что-либо мимоходом, необходимо наблюсти за строгим исполнением. Исполнительности добросовестной (заглазной) мало на высших ступенях армии. Распределение начальников и офицеров Генерального штаба более, нежели странно.

Гурко успел внушить к себе страх турок (утверждавших, глядя на решительность действий, что он есть никто другой, как я). Он совершил свой поход, имевший единственным результатом захват трех проходов балканских и совершенное разорение болгарского населения к югу от Балкан (в особенности долины р. Тунджи), его наградили генерал-адъютантом и Георгием на шею и затем отослали в Кишинев для встречи гвардейской дивизии именно тогда, когда турки, встрепенувшись вследствии его отступления за Балканы, стараются ворваться в Балканы, взять Шибку и Тырнов.

Полковник Генерального штаба Паренсов употребил всю зиму для изучения Рущука, его укреплений и окрестностей. Он переодевался, ездил неоднократно по всей местности с данным ему болгарином и знает лично каждый кустик. Его отсылают в Сельви, Ловчу и Плевно, разве только потому, что местность ему там совершенно неизвестна, а к Рущуку отправляют офицеров Генерального штаба, вовсе никогда вблизи не бывавших.

Бобриков (полковник Генерального штаба), бывший два раза у меня в Константинополе, изъездивший Болгарию вдоль и поперек, изучивший специально Балканы, отстранен совершенно от знакомого ему дела, употреблен сначала в Бухарест, а теперь отдан в распоряжение Черкасского, у которого он также сидит без дела, считаясь филиппопольским губернатором in partibus infidelium*. Артамонов, бывший также в Константинополе, изучивший в течение 8 лет Болгарию и Балканы, назначен был начальником проводников, но с ним никто не советуется, его записки и сведения кладутся под сукно и зачастую затериваются, и его держат бесполезно при штабе. Парализациею всех умственных русских сил Генерального штаба занимается исключительно Левицкий. Подобных примеров мог бы я пересчитать десяток. Все это порождает апатию, отвращение от дела и службы, разочарование в самых деятельных и благонамеренных офицерах, приводя их, наконец, к озлоблению против бездействия власти высшей. Грустно и тяжело, а положение нравственно безвыходное. The right man is not at the right place*.

Сегодня несколько человек, дельных офицеров, пришли ко мне излить свои сетования на бездействие армии и напрасную трату лучших сил и с чувством и одушевлением говорили мне: "Да удалите же, Николай Павлович, поляков Непокойчицкого и Левицкого, да переходите на бивак Действующей армии на место первого. Сейчас дело закипит, все одушевятся, и мы дойдем до Константинополя. Иначе конца не видно войне", начинающей надоедать всем. Уполномоченные Красного Креста говорили мне, что после второго плевненского дела раненые громко жаловались на неумелость начальства, отзываясь, что, если они умеют лишь "посылать нас лбы разбивать о турецкие укрепления зря, то это не война, а бесполезная бойня,и лучше как можно скорее ее прекратить!!!" Вот как истрачиваются лучшие силы, лучшие чувства русского народа! Вот как улетучивается самое пламенное, самое святое одушевление! Грех не им, а руководителям. Что же мудреного, что найдутся люди, которые сумеют воспользоваться разочарованием России! Тяжко мне, что мои предчувствия сбываются!

Бывшие доселе битвы с турками убеждают, что тактическое образование войск неудовлетворительно и не отвечает современным требованиям искусства. Начальники частей не умеют вести в дело ни полка, ни батальона, ни роты, ни взвода. Даром тратят людей, недостаточно пользуются местностью и везде хотят взять грудью, лбом об стену и штыком. Вопрос обращается в механическую задачу: сколько нужно человеческих лбов для преломления стены известной толщины? Искусства военного нет. Если и преодолевается противник, то единственно доблестью, беззаветною храбростью, удивительною выдержкою простого русского солдата. Разумеется, есть исключения и весьма почтенные. Но желательно, чтобы были исключения лишь в обратном смысле.

Пехотный солдат у нас так нагружен, что не может двигаться и уравнять свои силы с противником иначе, как побросав все свое имущество. Огромный недостаток, что наш солдат лишен лопаты, средства укрыться от выстрелов на занятой позиции... Турки всегда имеют при себе шанцевый инструмент (оставляемый у нас в обозе) и сидят за укреплениями через несколько часов после прихода на какое-либо место. Наши солдатики утешаются, труня над турками, что они "крысы, прячутся в землю", "пусть-ка выйдут на чистое поле, тогда увидим, как мы их искрошим", - прибавляют они. Дело в том, что нынешний бой - не средневековый поединок и не наш кулачный бой. Турки будут окапываться подобно всем европейским армиям, а мы, пренебрегая этим средством, будем терять даром цвет нашей армии самым глупым образом!

Получено известие, что Сулейман с 40 батальонами собирается третий день атаковать Шибку. Деревню Шибку он уже сжег и приблизился к нашей позиции, занятой начальником Болгарского ополчения генералом Столетовым с 20-ю ротами и болгарами. Дай Бог им счастья. Горько будет, если турки отнимут у нас Шибку и будут угрожать Тырново. Опасаюсь предприимчивости Сулеймана, у которого горные войска, три года сряду боровшиеся с черногорцами и умеющие лазить по горам, как козы. Могут обойти наших по неведомым тропинкам! Из Беброва наш отряд отступил при приближении турок по милости неспособного генерала Борейши (смененного уже по просьбе главнокомандующего) на позицию по направлению к Златарице (к Тырнову). Радецкий подошел с подкреплениями, и оказалось, что у Боброва (которое тотчас же и было сожжено) одни лишь башибузуки и черкесы, а регулярных войск нет. По сведениям, ожидают наступления Мехмеда Али со стороны Осман-Базара на Тырнов (тут стоит 11-й корпус в укрепленной позиции) одновременно с нападением на Шибку и движением турок из Ловчи и Плевна.

Осман-паша получил вчера подкрепление из 15 батальонов. Наши - 4-й и 9-й корпуса - обложили Плевно с восточной и южной стороны от Vrbna (Врбица) через Пелишат в Богот. Главная квартира Зотова в Порадиме. Кавалерия (4-я дивизия и бригада 9-й дивизии) охватывает Плевно с юго-запада, занимая дорогу в Ловчу и имея полк близ Софийской дороги. Аванпосты наши на ружейный выстрел от турок. Румынская дивизия подошла к Плевне с севера от Никополя. Сегодня переходят Дунай 7 кавалерийских полков, которые завтра должны перейти р. Вид и подойти затем к Плевно с запада вместе со своею пехотою и артиллериею. Английский корреспондент, сейчас у меня бывший, утверждает, что турки выйдут из Плевно одновременно с нападением на Шибку и постараются прорвать нашу слишком тонкую линию обложения, пользуясь, что у нас нет резервов.

Около Ловчи - в 8 верстах - у Гоглава стоит Скобелев с Кавказскою бригадою, конною батареею и пехотным] бат[альоном]. На пути из Сельви к Ловче - бригада пехоты под начальством Святополк-Мирского; князь Имеретинский со 2-й пехотной дивизией повернули в Тырново в резерв для дальнейшего направления по надобности. Этой дивизии приказано было идти в Плевно. Государь смотрел ее здесь пред самым выступлением, но получение телеграммы о скоплении турок близ Шибки побудило двинуть дивизию прямо со смотра в другую сторону. Очевидно, что решительное должно произойти на этих днях. Дай Бог счастья и уменья. J' tout honteux d'avoir eu la fi Biela, mais aujourd'hui je suis justifi mes propres yeux: tout le monde passe par la fi ou la dyssanterie. Adierberg qui se vantait hier encore d'y avoir - se trouve indispos (bien plus faiblement) de la m fa Ce qui est remarquable c'est que notre Christo (1'homme moustaches), n en Bulgarie, a pass par la fi#232vre, est devenu maigre et faible. L'empereur s'est remis, gr Dieu. Il me semble qu'on attend seulement quelques succ pour quitter, peut provisoirement, le th de la guerre, en laissant le commandant en chef seui, libre de ses mouvement*.

В таком случае мы можем скоро свидеться, друг мой Катя, и признаюсь, это будет счастливейшим днем моей жизни. Я, разумеется, готов вернуться сюда, если найдут мне действительно полезное употребление и если дело будет близиться к развязке, в которой я обязан принять участие. Я предупредил главнокомандующего, что в ночь с 11 на 12 августа (от 11 час. вечера до 3 час. утра, смотря по долготе местности) будет очень продолжительное полное затмение луны. По моему мнению, можно воспользоваться суеверием турок для производства нечаянного нападения ночного, тревоги и замешательства.

Сейчас получено известие, что Сулейман атаковал вчера яростно в 7 час. утра нашу позицию в Шибкинском проходе, но был отбит с фронта. Тогда он двинул в обход на оба фланга две колонны по горным тропинкам, как я и ожидал. Навстречу пошел из Тырнова Радецкий с своей бригадой и стрелковою (которая была у Гурко и заморена, но отлично себя показала везде). Дай Бог, чтобы опрокинули турок, а то будет плохо. Дивизию Имеретинского (2-ю) остановили у...* и одну бригаду направили на Сельви, а бригада, там стоявшая, пошла также на защиту балканских проходов.

Только что был у меня корреспондент "Daily News" (военный) Forbes. Он уверяет, что Осман получил вчера подкрепление в 15 батальонов из Софии и что также собирается перейти в наступление. Forbes превозносит наши войска, личную доблесть и любезность наших офицеров.

Ты можешь себе представить, как тревожно провожу я минуты ожидания развязки боя у Шибки. Ночь великолепная, тихая, теплая. Луна в полном блеске. Весь бивак на обеих покатостях оврага освещен чудным светом и виден, как на ладони. Чу... Прозвучала труба. На нашей стороне раздались дивные звуки гимна "Коль славен наш Господь в Сионе", а с противоположной стороны долетают отголоски "Боже царя храни". Только что утихли беззаботные, разудалые солдатские песни. Что за смешение ощущений, впечатлений, мыслей! Но мне все любо в эту минуту, потому что фельдъегерь заглянул в мою палатку и, зная мою заботу, весело пробормотал: "Флигель-адъютант приехал, не ложитесь, постараюсь достать вам поскорее письма и их принесу". Чуть не расцеловал я доброго соседа, вскочил и стал ходить по палатке, как зверь, запертый в клетке тесной. Наконец, принесли твое письмо (No 29) от 5 августа, моя ненаглядная жинка. Дмитрию передал твое спасибо. Допрошенный мною, он покаялся, что написал еще 25-го жене своей о моей лихорадке. Так вот как узнала ты то, что я хотел от тебя скрыть до полного выздоровления. Я опасался, что ты заметишь перемену в почерке, ибо 25-го я еще был очень слаб и трудился над выделыванием букв, а рука тряслась. Матушка моя тотчас подметила и догадалась. Странное психическое явление: отец, так нежно нас любящий и сохранивший юношескую впечатлительность и пылкость воображения, стал беспокоиться о моем здоровье и вообразил себе, что я в лихорадке, как раз в день, когда я заболел!

Боткин с величайшим вниманием и старанием за мной ходил. Один изъян - он напичкал меня разными лекарствами, и я опасаюсь, что наша гомеопатия теперь на меня долго действовать не будет. Глаза мои в исправности, но когда настанут холодные ветра и сырость, гомеопатия понадобится. Матушка, вероятно, может указать мне, что именно нужно принять, чтобы положить основание новому действию гомеопатических средств et rompre le charme de la cuisine latine dont je suis satur

Напрасно полагаешь ты, что брат Павел приедет скоро в Казатин с гусарами. Он остается пока в Царском полным хозяином для сформирования новых двух эскадронов (набора людей и лошадей) и разве потом лишь догонит полк.

Вот до чего дожили - ты желаешь, чтобы успокоиться - чтобы я дежурил! Хорошо! Пароксизмы лихорадки не возобновлялись с 23-го числа, и я, по совету Боткина, остерегаюсь до 21-го дня после последнего явления лихорадочного, набираясь лишь силами. Дежурный может быть послан за 50 верст верхом и попасть под дождь и т.п. А тебе хочется, чтобы я поскорее в эти проделки пустился! Спартанка, нечего сказать. Шутки в сторону - я возобновлю свое дежурство 14-го, то есть когда пройдет срок, когда возобновление лихорадки возможно. Верхом я уже ездил, правда, недалеко - к главнокомандующему.

Не понимаю, почему ты беспокоишься, что 3-го еще не получила ответа на свою телеграмму. Вот претензия женская. Всего одна нить телеграфная, и телеграммы государя в Петербург зачастую ходят 3 дня. А тут ты бы желала получить ответ в несколько часов. Все политические и военные телеграммы должны быть приостановлены, пока ты не получишь ответ! Не правда ли?

Спасибо тебе, душа моя Катя, за сердечные слова твои и добрые чувства. Но как можешь ты надеяться, что я буду равнодушно относиться к совершающемуся в нашей армии вокруг меня и не "кипятиться?" Где я достану токайского вина? Здесь и курицу часто с трудом достанешь.

Благодарю за хозяйственные объяснения. Ты говоришь, что не предвидела получения денег, пока хлеб новый не продастся. А аренды? За Чернявку, Плисково, за Немиринцы и мельницу круподерницкую немало денег получится. Мельников справедливо ожидает, что я не совсем доволен, что все доходы "ухнули", как ты выражаешься в мнении. Тогда только по головке поглажу и спасибо скажу, когда чистый доход представит почтенную цифру. Арендные статьи по нашим киевским имениям представляют почтенную цифру 20 тыс. руб. с маленьким хвостиком. Ты ничего не пишешь мне касательно ограждения твоего по участию во взысканиях казенных с арендатора. Как оговорено в контракте и какие приняты меры для предупреждения неожиданных убытков?

Ты мне ничего не писала о Дубровском. Он все обещает, а до сих пор положительных результатов мало. Он предлагал мне какое-то имение купить. Переговори с ним.

Дела с братьями нашими благополучно кончены, и теперь все бумаги наши свободны. Благодарю Бога, что удалось мне отстранить неприятности с родными и любимыми братьями, семейная связь наша мне дороже всего на свете, и ты знаешь, как опасался я ее ослабления.

Дмитрий махает рукою, когда я ему говорю о необходимости запастись ему фуфайками и шерстяными носками. "Успеем", - все твердит он, очевидно, не теряя надежды, что обойдется без зимней кампании.

Вчера и сегодня удивительно жаркие дни. Не менее 29° в тени и никакого ветра. Со вчерашнего числа сплю в палатке, ибо в сарае от духоты и спертого воздуха не спится. Вот тебе лучшее доказательство, что я снова втягиваюсь в бивачную жизнь, под холстиною и, стало быть, на здоровом положении. Боткин находит лишь то, что у меня нервы раздражены, и все норовит (да я еще не поддаюсь) угощать меня лавровишневыми каплями с разною примесью. Да как не быть моим нервам натянутыми донельзя? Посуди сама.

Сегодня с утра был я у главнокомандующего, и посыпались телеграммы и конные ординарцы-офицеры со всех сторон (один успел лишь доскакать до палатки Николая Николаевича, и его лошадь -отличная - растянулась мертвая; она скакала через силу, пока сидел всадник, и как только он соскочил, рухнулась на землю, совершив свой долг до конца. Ведь это тоже поэзия).

С 7 час. утра (9-го числа) ожесточенный бой кипит у Шибкинского прохода. Турки лезут отчаянно, несмотря на отбитые атаки. К Столетову, командующему 5-ю болгарскими дружинами, подоспел Дерожинский с бригадою 9-й дивизии. Орловский полк (взявший Шибку) защищает укрепление вместе с болгарами, а Брянский полк стал западнее на высоте св. Николая, командующей Шибкой и куда лезли турки в обход. Сулейман не унывает. У него взорвали на воздух (у нас были заложены мины с 5-ю фунтами динамита) два батальона, на их место тотчас же бросаются новые таборы. Любая европейская пехота призадумалась бы, а турок ничто не останавливает, они с ожесточением идут напролом. Минута решительная, трагическая. Сулейман идет в обход левого фланга, где вблизи позиции нашей, на беду, дорога, заходящая во фланг и тыл и по которой везут на быках турецкие орудия. После заката происходит яростная атака на наш левый фланг. Турки отбиты, но продолжают обходить и подкрадываться ночью, хотя потеряли в течение дня до 5 тыс. чел. Сулейман - человек энергический, а войска его обстрелянные в горной войне в Черногории и Герцеговине. Турки понимают, что эта борьба на жизнь и смерть и что им нужно попытаться отбросить нас из Балкан к Дунаю до прибытия подкреплений, то есть в течение месяца. Столетов и Дерожинский оба телеграфировали вместе, что знают, что будут окружены в течение дня, но ручаются, что войска будут защищаться до последней крайности. Нужны подкрепления, и каждый день дорог.

10-го на рассвете пошел к Шибке Радецкий с 8-ю батальонами, в том числе стрелковая бригада, но им нужно пройти по этой жаре около 60 верст и тотчас вступить в бой. Страшно подумать, если силы изменят нашим славным солдатикам! Очевидно, что турки все ставят на карту и действуют по обдуманному плану, ибо из Ловчи тронулся с 20-ю батальонами Хафиз-паша на Сельви и Габрово. Князю Имеретинскому приказано спешить с 2-й пехотной дивизией к Сельви ему наперерез, но ему нужно пройти 28 верст, почти столько же, сколько Хафизу, который выступил раньше. У нас надеются, что Скобелев с казачьей бригадой будет гарцевать около Хафиза и мешать ему идти и что он будет поддержан бригадою Зотова, направленною также наперерез Хафизу. Но бригада может опоздать, а Скобелев слишком слаб, чтобы озадачить турок. Ну а как Осман-паша рванется из Плевно с 30 или 40 тыс. также к Сельви и прорвет нашу тонкую линию? Бригаде 14-й дивизии, стоявшей в Сельви, приказано идти к Габрову на помощь Радецкому. Надеются, что командир догадается дождаться прихода 2-й пехотной дивизии (Имеретинского), которая должна заместить бригаду на занятой ею выгодной позиции. В эту войну наши генералы уже столько глупостей наделали, что того и смотри, что выйдет недоразумение и бригада уйдет прежде, нежели прибудет Имеретинский. Тогда путь свободен для Хафиза, а он дельный и предприимчивый.

Ты видишь, сколько дум и беспокойства меня осаждают, и как тут "махнуть рукой" мне на все, происходящее перед моими глазами. Резерва у нас нет и мы стоим здесь с одною Киевскою стрелковой бригадой, ожидая, что через 5 дней соберется 3-я дивизия. Затем дней 15 пройдет, прежде чем начнут подходить другие подкрепления. Ну а если - чего Боже сохрани - Сулейман одолеет наших, то положение станет поистине критическое. Придется отзывать и наследника, и Владимира Александровича из-под Рущука и Разграда, стягиваться, отбиваться (а не наступать), отдавая на жертву болгар, в нас веровавших, и, пожалуй, уходить с императорской Главной квартирой за Дунай!! Ты легко себе представишь, как все это мне горько и тяжело. Авось Бог поможет и выручит нас, ополчившихся за правое дело. Помнишь ты, как я опасался войны и предпочитал мирное разрешение, когда минута благоприятная (в прошлом году) была пропущена? Хотелось мне избегнуть жертв и посрамления, и я предпочитал всю тяжесть на своих плечах вынести, пока снова представились бы благоприятные обстоятельства, которыми у нас (по милости канцлера) не сумели воспользоваться.

Спасибо Дондукову за посещение. Ночевал он у вас? Накормили ли и напоили ли вы его? Надо тебе завести на такие случаи водку и наливки. Сказали ли ему, что я тоже желал бы видеть его в голове наших кавказцев? Понравилась ли ему наша усадьба?

Спасибо Леониду за письмо, грамотнее написанное, нежели прежние. Сообщите мне подробности об экзаменах, и пусть дети сами мне отдадут по-своему отчет.

Граф Муравьев (Красный Крест) уезжает в Систово, чтобы доставить разные припасы раненным в Шибке и т. п. на пути их следования к Дунаю. Он зашел ко мне, и я воспользовался его предложением, чтобы исполнить твое приказание, заказав доставку мне двух бутылок токайского (хотя ты знаешь, что я очень не люблю на себя расходовать). Касательно зимовки вашей я тебе отвечал подробно, соглашаясь с благоразумным предположением твоим основаться пока в Киеве в гостинице, если не найдется меблированный дом и [если] найдете необходимого вам гомеопата. Спокойствие и удобство нашей добрейшей матушки, а равно ее здоровье меня очень озабочивают. То ли бы дело быть ей молодцом, как обещала мне!

11 августа

Нелидов тебе усердно кланяется. Татищев венский отправился к Скобелеву и зачислен в кубанские казаки. Великий князь Сергей Александрович отозван от наследника и останется при государе. Его палатка помещается в садике около самого двора, на котором разбита моя. Зловоние начинает нас одолевать. Явился профессор варшавский Попов, занимающийся специально дезинфектациею, и стал поливать канавки близлежащие какой-то кислотою, распространяющей запах креозота.

Я оживаю... Ура! Сейчас получено известие, что 10 яростных атак Сулеймана отбиты от Шибки. Наши подпускали турок на самую близкую дистанцию, выдерживая молча огонь, чтобы не растратить патроны и снаряды, и открывали огонь в упор. Потери турок велики - до 6 тыс., наших убито 60, ранено 200 (вот разница быть обороняющимся), но защитники страдают от жажды и страшного утомления (воды нет в горах). Подкрепления Радецкого (14-я дивизия и стрелки) подошли к Габрову. пройдя одни - 45 верст, другие - 60. Вышла голова колонны в 3 часа ночи, а пришла лишь в час ночи. Радецкий даст им отдохнуть и пойдет выбивать турок из гор под ночь. Дай Бог, чтобы был окончательный успех и наши не погорячились. Турки строят батареи и траншеи в 600 шагах от наших. Имеретинский поспел в Сельви, и турки из Ловчи остановились и не решились продолжать наступление. All right - пока Сулейман впрочем не унывает, и к нему подходят подкрепления, но атаки его уже значительно ослабели. Если удастся овладеть его траншеями и сбросить с гор в долину, тогда лишь полная победа.

Целую вас всех, а тебя, мой друг милый, обнимаю тысячекратно. Детей благословляю. Поскупилась добрая матушка на письмецо! Неужели опять нездорова? Мой привет Екатерине Матвеевне и сожителям. Прости, записался и теперь лишь спохватился, что 7 листов вышло. Так бы и не оторвался от беседы с тобою, но обещаюсь быть экономным на бумагу и писание впредь.

Пусть дети кричат "ура!" генералам Дерожинскому и Столетову, защитникам Шибки. Болгары дрались, как львы, по отзыву всех.

No 27

Без дневника

No 28

12 августа. Бивак у Горного Студеня

Хочется писать тебе, друг мой Катя, а как-то перо вываливается при мысли, что наша корреспонденция уже не обеспечена и подвергается всем случайностям и замедлениям почтовых сообщений. Сегодня ночью вы, вероятно, любовались, как и мы здесь, полным и продолжительным лунным затмением, бывшим здесь с 12 час. 10 мин. до 1 час. 50 мин. Лишь на это время турки прекратили свои яростные атаки и страшный огонь на Шибке. Четвертый день идет ожесточенный бой горсти наших храбрецов с многочисленным и молодецким войском Сулейман-паши, они не уступили еще ни пяди земли, но выбиваются из сил, страдают недостатком воды и патронов и начали, в особенности со вчерашнего числа, терять много убитыми и ранеными, находясь под перекрестным огнем, от которого укрыться в Шибке трудно. Князь Вяземский (между прочим), бывший лейб-гусар и начальник бригады болгарской, ранен в ногу навылет, но не опасно. К стыду нашего артиллерийского ведомства три орудия 2-й батареи, стоящей в укреплениях, раздуло, и они сделались негодными в самое нужное для защитников время.

Вчера вечером турки уже врывались несколько раз в укрепления, но были выбиты нашими, причем болгарские дружинники, не имея патронов и с испорченными ружьями (Шаспо, купленные у пруссаков нашими славянскими комитетами), кидали в турок каменьями, изобилующими на Шибке. В последний раз турки были выбиты из нашего укрепления подоспевшими из Габрова на казачьих лошадях стрелками. Я уже писал тебе, что голова стрелков, сделав громадный переход при утомительной жаре, добралась вчера лишь в час ночи до Габрова. Отсталые дошли в 5 часов. Радецкий хотел дать им вздохнуть, поесть и выспаться до вечера, но с Шибки так усиленно просили о подкреплении, что уже в 11 час., в самый сильный жар, двинули бедных стрелков (се sont de veritable h l В 6 час. пополудни добрались лишь они до вершины, на которой находится Шибка, подняли дух защитников и тотчас же вступили в дело. Часть бросилась выбивать турок, одолевавших гарнизон, другая стала на позиции (она занимает 2 версты протяжения), а всегда отличавшийся 16-й батальон стрелков ударил тотчас в штыки на правом фланге (где стоит Брянский полк) и выбил турок с занятой ими близ водяного источника горы. К ночи подошла к Шибке вся 2-я бригада 14-й дивизии, а на рассвете прибыл Волынский полк, дошедший до Габрова в час ночи.

Как только кончилось затмение лунное, возобновился огонь и атаки турок, получивших значительные подкрепления и пускающих в дело все свежие силы. Насчитывают, что у Сулеймана теперь до 60 тыс. чел. Сегодня вечером подойдет последний полк 14-й дивизии (Минский), и затем уже нет у нас резервов для Шибки, а Сулейман так настойчив и упорен, что будет держаться на высотах до последнего своего солдата. Я в самом тревожном и натянутом состоянии. Ничего делать не могу. Возьму книгу, читаю и ничего не понимаю - мысль блуждает в Балканах. Последнее известие было, что мы перешли на правом фланге позиции в наступление. Помоги Бог!

Третьего дня уже атаковали аванпосты 13-го корпуса (наследника). Наши отступили пред значительными силами, но ночью Ган (корпусный командир) с 1-ю дивизиею (Невский, Софийский полки и 1-й полк дивизии Баранова) опять завладел авангардною позициею и выбил турок. Вчера весь день дрались, и турки три раза возобновляли атаки. К вечеру утомленные войска наши отступили к главной позиции (Поп-Кёй), став у Султан-Кёй. Очевидно, что это Мегмед Али, желающий угрожать Тырнову с востока и занять наследника, чтобы помешать отправлению подкреплений против Сулеймана.

Сегодня уже в 10 час. утра было 29° в тени.

Если Сулеймана разобьют и сбросят с высоты, то все устроится - рукою Провидения - к лучшему. Он сам расстроит своим упорством всю свою армию. Необходимо одно - преследовать ее остатки до совершенного расстройства и бегства. Если у нас сумеют выдвинуть вовремя кавалерию в долину Тунджи, тогда дорога в Адрианополь будет очищена, и нам останется не упускать дорогой минуты и золотого времени, как мы это делали до сих пор. Да умудрит Господь главнокомандующего.

Получена телеграмма Радецкого, что 12-го числа до вечера дело ограничивалось жаркою перестрелкою, но у нас много убитых и раненых (в том числе генерал Драгомиров, раненный в ногу неопасно, но в самую нужную минуту, когда его дивизия вступала в дело и на него больше всех генералов рассчитывали!), и наши резервы вводятся мало-помалу в дело, растрачиваясь без решительного результата, который может быть добыт лишь наступлением наших войск. Оборот боя мне не нравится. Дело затягивается. Турки собираются с силами, а наши крайне утомлены без пищи, без сна и при постоянном напряжении всех сил в течение 4-х суток. Боже избави от несчастья. Болгары несут воду, жертвуют вина нашим солдатикам на Шибке (более 50 ведер водки принесли), наконец, Красный Крест прислал вина (53 ведра) на укрепления. Авось силы защитников поддержатся. Неизвестно еще, чем кончится наступление Мегмеда Али на наследника. Турки положительно собираются нас оттеснить за Дунай до прибытия гвардии.

Сегодня ожидается фельдъегерь, еще проехавший через Казатин, но это последний. Все будут они ныне проезжать чрез Варшаву и Галицию. Я тебе о том телеграфировал и надеюсь, что ты получишь своевременно. Зуровы могут нам пособить, они теперь одни на пути курьеров.

Вчера был у меня Качановский, посаженный Черкасским в комиссию, которой поручено составлять законы и судебную организацию для Болгарии. Надо его и нашего Шаховского послушать касательно деятельности и проделок Черкасского и его ближайших помощников - Аиучина, Домонтовича и Соболева! Караконовский также попался в лапы нашему приятелю, и он его гоняет и в хвост, и в голову, поручая устраивать госпитали, делать закупки в Вене и пр. Хомяков (сын поэта), присланный в помощь Черкасскому Московским славянским комитетом по делам комитета с деньгами, не выдержал. Из приятеля и почитателя Черкасского сделался противником и уехал в Москву, говоря, что нет никакой возможности подчиняться дикому произволу псевдолиберала. Черкасский ко мне заходит, и, действительно, его самоуверенности и самообольщению нет пределов. Все от него должно исходить, он не допускает ни мысли, ни воли в ком бы то ни было из подчиненных и обратился во всезнающего тирана-бюрократа. Удивительное превращение! Вот как по салонным разговорам и общественным отношениям нельзя судить о людях!

На государя жалко смотреть. Он нервен, похудел и не спит по ночам от душевной тревоги. On le con On deviendrait nerveux moins!*

14 августа

Сегодня я дежурный и еду с государем верхом к обедне. Лучшее доказательство, что я совершенно на здоровом положении. Впрочем, вчера минул 21 день после последнего пароксизма, и Боткин оказался правым, утверждая, что лихорадка моя не вернется и что я могу ею заболеть лишь в таком случае, если заново заболею. Вообще Боткин -умный, хороший и добросовестный человек. За мною он ходил с одушевлением.

Был сейчас у меня военный корреспондент "Daily News" Forbes (Macgahan, твой знакомый, расшиб себе ногу так, что останется хромым). Он пробыл в Шибке 12-е число с 5 час. утра до 7 час. вечера и прискакал сюда верхом, загнав лошадь до смерти. Он спешит в Бухарест, чтобы первым дать известие об отбитии нами 19 яростных атак турок. Я его водил и к государю, и к великому князю главнокомандующему. Он положительно в восторге от наших солдатиков, а равно и хвалит болгар. При нем до тысячи жителей и мальчиков габровских разносили под градом пуль воду нашим войскам и даже застрельщикам передовой цепи, а также и уносили раненых с полным самоотвержением.

Драгомиров едет в Кишинев (пуля попала ему с внутренней стороны под коленкой и ранила в то же время офицера Генерального штаба Мальцева, стоявшего подле генерала) и надеется, что чрез б недель будет снова в голове своей дивизии. Forbes говорит, что перед приходом Радецкого наши, расположенные в Шибкинской седловине, окруженной командующими высотами, были почти совсем замкнуты турками, поставившими батареи (две на левом фланге и одну на правом), бившие в фланги и даже в тыл защитникам укреплений. Стрелки линейных войск и бесчисленное число черкесов и башибузуков засели на деревьях и в кустах на командующих высотах в 600 и 500 шагах и били на выбор. Этому обстоятельству нужно приписать большую потерю офицерами. Forbes считает, что у нас выбыло из строя в 4 дня до 2 тыс. чел., но что потери турок несравненно значительнее. Он полагает, что своими упорными атаками Сулейман расстроил 50 батальонов, находившихся в его распоряжении. После полудня 12-го наши перешли в наступление. Стрелки выбили турок с высоты на правом фланге, а два батальона Житомирского полка два часа сряду ходили в атаку на высоты левого фланга; наконец, Радецкий взял две роты того же полка и сам повел в штыки на командующую высоту, с которой житомирцы накануне могли сбить турок. Цель была блистательно достигнута, но тут мы потеряли немало людей. Турки, вытащившие орудия на быках и потом на позицию на людях, свезли их, и когда англичанин уезжал с Шибки, он считал позицию нашу обеспеченною, а турок - отступившими в долину Тунджи. В числе анекдотов, им рассказанных, упомяну об одном: 9-го, 10-го и 11-го защитники Шибки были без теплой пищи, варить было невозможно и некогда; доставлять похлебку из Габрова пытались, но безуспешно, ибо крутой подъем на гору заставлял выливаться из котлов приготовленную пищу. 12-го стали варить за укреплениями с тем, чтобы люди разносили в котелках на позиции, но пули турецкие щелкали беспрестанно по большим котлам кухни и ранили нескольких кашеваров. Когда пули сыпались в похлебку, солдаты, не смущаясь, острили, приговаривая: "Вишь ты, как турка за нас старается, соли подбавляет". К сожалению, на другой день, то есть 13-го, турки возобновили форпостную атаку с новою яростью и послали 20 батальонов в обход левого фланга по ближайшему проходу. Подробности еще не известны, но весь день кипит яростный бой, и страшная канонада слышалась в Габрове. К сожалению всех храбрый и умный генерал Дерожинский (начальник бригады) убит. Столетов еле жив и неутомим, он очень богомолен и часто крестится. Над ним трунили, а теперь все удивляются его энергии и непоколебимому мужеству.

Захваченный в плен египтянин заявил, что сам султан в Адрианополе и приказал взять Балканы во что бы то ни стало. 15-го - день его рождения, чем и объясняется возобновление атак. 19-го будет день его восшествия, и надо чего-нибудь ожидать в этот день.

На подкрепление Радецкого посланы отсюда стрелковая бригада (Киевская) и бригада князя Имеретинского из Сельви. Последняя может придти сегодня вечером (14-го), а первая - 16-го. На наследника вчера не возобновляли нападения, а турки укреплялись. Я боюсь, что все это имело лишь целью замаскировать дорогу из Осман-Базара в Тырново, куда и бросится Мегмед Али.

Фельдъегерь доставил мне, ненаглядная жинка, письмо твое от 8 августа (No 31). Не понимаю, как не получила ты еще наших телеграмм от 3-го (Адлерберга, Боткина, Нелидова и мою). Полагаю, что если бы ты получила, то упомянула бы. Много правды в том, что ты говоришь о внутреннем потрясении и о среде, в которой нахожусь. Но от этого не легче. Горько и тяжело моему русскому сердцу. Начинаю думать, что после окончания войны заветные мечты матушки нашей распространятся до такой степени, что, пожалуй, и осуществятся. Я не буду бороться против, но будет ли лучше впоследствии - сомневаюсь. Всего не напишешь, что осуждать подлежит и что на мысль приходит. Теперь же приходится сокращать мои письма, пока не установится верное сообщение.

Мольтке, говорят, осуждает кампанию, замечая совершенно справедливо, что с нашею материальною частью и великолепною армиею виноваты главные распорядители и генералы, которых у нас не заметно. Княгиня Шаховская была в Зимнице и вступила в какие-то препирательства с военным ведомством. Больные ее очень хвалят, а чиновники не нажалуются. Теперь где она, постараюсь узнать.

Тезку своего забыл поздравить своевременно. Непростительно, расцелуй его за меня. Очень тронут письмецом Екатерины Матвеевны. Вырази ей мою признательность и сожаление, что не пожил с ней в Круподерницах. Целую ручки у нее и добрейшей матушки. Обнимаю тысячекратно тебя, моя жинка, и милых деток. Да сохранит и благословит вас Господь. Твой верный любящий муж и друг неизменный Николай

15 августа

Следовало бы закончить письмо, но "сердце не каменное", и благо фельдъегерь оставлен еще на сутки - не утерпел. Вчера завтракали мы после обедни у главнокомандующего, и туда принесли две телеграммы утешительные. Одну из Николаева о подвиге парохода "Константин", вошедшего в Сухумскую гавань, защищенную турецкими броненосцами и сильными укреплениями с гарнизоном. Пароход наш стрелял по городу и спустил свои 4 миноносных катера. Тремя минами нашими взорвали или, лучше сказать, потопили большой турецкий броненосец, причем турецкие катера дрались с нашими (желая их не допустить до броненосца) на веслах. "Константин", совершив свое дело и видя, что турецкая эскадра собирается пуститься за ними в погоню, собрал свои катера и ушел без потери в Ялту, откуда и донес по телеграфу. Турки от него отстали. Другая телеграмма с Кавказа. Лорис-Меликов отбил нападение Мухтара, нанеся ему большие потери. У нас ранены храбрый Чавчавадзе и Комаров.

В Шибке продолжалась вчера стрельба. C'est du marasme militaire . Теперь необходимо принять решительные меры и перейти в наступление против Сулеймана, чтобы воспользоваться расстройством его батальонов и прогнать его одним ударом с обходным движением кавалерии к Адрианополю. Il faut absolument trapper un grand coup et l'apathie de 1'Etat-major me met au d Oh, que j'aurais voulu avoir dans ce moment 20 escadrons ma disposition. Je jure que - avec 1'aide de Dieu - j'aurais balay Suleiman et son arm - 1'unique arm qui se trouve sur la route de Constantinople!**. Иначе я опасаюсь конечного результата. Мы даем туркам время всем запастись, все сделать, все подвезти. Полк за полком вводим в дело, в перестрелку, в продолжение которой теряем массу офицеров и... лучших. Части расстраиваются, дух погибает, а турки собирают свежие силы. Каково мне тут сидеть и все видеть, все предвидеть и чувствовать свое бессилие на пользу любимого отечества. Со мною говорил сегодня долго начальник III Отделения Мезенцов, и душа изныла, слушая его отчаянные речи о будущем России, о неминуемом ее распадении!!! Ноже милостивый, да где же у нас люди, верующие в твою помощь, в силу Креста и в будущее славного православного народа!?

Я ездил сегодня на рыжем, поправившемся в Горном Студене. Христо попортил рот и Ададу, и Али. Они оба махают головой, тянут и несут. Государь пустил галопом в гору, и Али рвался всех перескакать, покрывшись мгновенно мылом! Надо будет мне самому проезжать своих коней, чтобы их снова угомонить.

Сейчас видел я уполномоченных Красного Креста и спрашивал их о княгине Шаховской. Все восхваляют ее деятельность. Она в Зимнице. После Плевно ей пришлось в один день за 2 тыс. раненых ухаживать. Доктора выбились из сил с 6 час. утра до 10 час. вечера и пошли спать, а она продолжала с сестрами перевязывать и кормить голодных раненых до 3 час. ночи.

Да будет тебе известно, что один курьер в неделю (с посылками, выезжающий в пятницу) будет направляться по-прежнему чрез Казатин. Таким образом раз в неделю ты всегда будешь иметь возможность писать ко мне, тогда как я лишен прямого сообщения.

Сегодня, в день Успения, не полагается обедня в высочайшем присутствии! Но я пойду в полевую церковь. J'ai le coeur navr apr tout ce que j'ai vu et entendu 1'Etat-major de 1'arm

Вообрази, что у нас до сих пор положительных и обстоятельных сведений о продолжающемся в Шибке бое нет. Радецкий телеграфирует кратко и желчно. Читаются телеграммы какого-то телеграфиста (с немецкой фамилией), сидящего в Габрове и передающего главнокомандующему все слухи от лиц, выходящих из боя. Третьего дня торжественно читали пред обедом у государя присланную от главнокомандующего телеграмму, в которой говорилось, что денщик такого-то рассказывает то-то, а денщик такого-то офицера - то-то. Более обстоятельные сведения доставили лишь очевидцы-адъютанты, корреспонденты и пруссак-майор Лигниц, бывший полторы сутки в деле с стрелковою бригадою и вчера прибывший в Главную квартиру. Я заметил Непокойчицкому, что когда происходит такой продолжительный и решительный бой, когда у нас выбыло из строя уже 2 тыс. храбрецов, безучастное отношение Главной квартиры [армии] и императорской странно, чтобы не сказать чего другого, того, что у меня на языке. В штабе главнокомандующего более 100 офицеров, в императорской квартире много флигель-адъютантов и генералов. Все мы готовы устроить очереди, чтобы ежедневно один из нас - или адъютанты или ординарцы - приезжали из Шибки с положительными и достоверными известиями. Затем спросил меня жертвенно Непокойчицкий: "Все узнаешь своевременно. Там корпусный командир. Он сумеет распорядиться". Оказалось из дальнейшего разговора, что, простояв месяц на Шибке, штаб не потрудился сделать план местности, тогда как у Лигница был отличный кроки. Непокойчицкий утешает, что предполагалось впоследствии начать съемку с Балкан. По отзыву Лигница и американца, положение наших войск неутешительно. Турки сидят в лесу, даже на деревьях, и осыпают пулями наши позиции и, в особенности, дорогу, ведущую на укрепления (300 сажен). Мы терпели огромные потери, а туркам (после отбитых штурмов) не наносили почти вреда. Нет причины, чтобы такое положение невыгодное не продолжалось недели! Чего легче, как прикрыть дорогу от турецких пуль. Пусть подходящие войска заберут с собою из Габрова (по пути) по одной фашине на каждого солдата. Придя на позицию, из этих фашин сейчас можно устроить прикрытый путь и дать возможность нашим стрелкам безопасно отвечать туркам и их отогнать. "Ларчик просто отпирался". Сделав это замечание, я, наконец, спросил у Непокойчицкого в присутствии главнокомандующего: "Неужели у вас нет сапер в Шибке (в армии три батальона), которые устроили бы закрытия и помогли нашим войскам делать то, что турки делают на каждом занятом ими пригорке - ложемент батареи?" Я узнал, что вечером Николай Николаевич приказал 4-й батальон сапер направить в Шибку. Давно бы. А мы 6-й день там деремся и губим войско!

Замечательно, что когда я передал Милютину странный разговор мой с Непокойчицким и выразил негодование ввиду апатии людей ответственных, Дмитрий Алексеевич (рекомендовавший Непокойчицкого в начальники штаба и даже в главнокомандующие) не вытерпел, и у него соскочило: "Неужели вы еще не потеряли надежду разбудить этого человека? Если бы я его прежде не знал за честного, хорошего человека, то, право бы, повесил собственными руками, как предателя". Факт знаменательный - прежние приятели не говорят между собою, и Главный штаб армии смотрит на императорскую Главную квартиру, а в особенности на военного министра, как на своего злейшего врага. Прискорбно, а недавно было сказано при многих свидетелях, что штабу армии приходится бороться с главными неприятелями - турками и императорской Главной квартирой!!! Если можно упрекнуть последнюю в чем, это в бездеятельности и неуместной деликатности! Безобразия управления терпимы быть не должны, в особенности тогда, когда на карту поставлены армия, честь России и все наше будущее!

Вчера, чтобы отогнать три горных турецких орудия, стреляющих с горы, покрытой лесом, по дороге, ведущей в Шибку, вместе с рассыпанными в лесу засеками и ложементами - турецкими стрелками - мы потеряли 50 отличных офицеров и 800 нижних чинов: из Волынского и Житомирского полков, посланных в атаку. На другой день утром Радецкий должен был отозвать наших, так как оказалось, что ни пищи, ни патронов невозможно было доставлять на крутую гору, занять которую правильным укреплением (заблаговременно) забыли наши инженеры (адъютант Н.Н.Ласковский, инженерный офицер), чем и доставили туркам возможность обойти нашу позицию и бить безнаказанно 4 версты дороги, единственного пути сообщения нашей позиции с Габровом. Левицкий находит, что потеря эта - отличный результат, доказывающий, что у нас превосходные офицеры. Я вскипел и отвечал ему, что действительно с его точки зрения даже и то может почесться хорошим результатом, если en d перебьют всех русских офицеров и приобретут право сказать, что были отличные офицеры в русской армии, но что я и большинство моих соотечественников такого мнения разделить не можем, а что у нас сердце кровью обливается.

Заметь, друг мой, что Главный штаб армии не управляет уже войной, предоставив туркам инициативу. Вот уже две неожиданности встретил он: Плевно и Шибку. Штаб хладнокровно толкует о вероятности потери в последнем пункте 11 тыс. Опасаюсь, что третий камуфлет будет дан турками со стороны Осман-Базара, по направлению к Тырнову. Таким образом три массы турок гонят нас к Дунаю, тогда как с малым умением мы могли бы их разбить, каждую отдельно!

Сейчас тяжелый фельдъегерь (выехавший из Петербурга в пятницу) передал мне письмо твое от 6 августа (No 30), милейшая подругая моя, жинка ненаглядная. Поздненько получила ты телеграммы. Хорошо, что стало тебе стыдно (?) за твое беспокойство. Побаловала ты меня заочными ласками, так что на душе стало светлее и легче. Спасибо тебе за добрые выражения давно известных мне чувств твоих. Боткину передал твои любезности, а равно и Адлербергу. Первый дает мне изредка свои капли (в которых заключается немного хины), но не давал мне хины на 20-й день и не хочет давать на 40-й, утверждая, что старая лихорадка с корнем из меня выгнана и не может вернуться.

Вижу по письму, что Тюренька тиранствует по-прежнему. Пора в руки взять его. Зачем это ты сидишь за письмом до 2-х час. ночи? Для меня несравненно лучше будет, если ты сократишь письма, да рано ляжешь и вдоволь выспишься, как ни радостны мне длинные письма твои. Неужели днем не успеешь написать? Видно время распределено неудачно.

2-я дивизия (Имеретинского) уже в огне. Слухи о числе татар преувеличены, их всего 25% в полку, что законом допускается. Убедительно прошу тебя моим именем денег на христиан балканских не собирать, как о том просил тебя Демидов. Вообще столько же сначала, - когда все хорошо шло и когда я мог устроить сам весь Восточный вопрос, бывший у меня в руках, меня старались затушевать, обессилить и оттеснить на задний план, - столько же теперь, когда наделали бездну глупостей - политических, военных и административных, когда уронили в грязь знамя, которое я столько лет один держал высоко, когда испортили, может быть, навсегда (не дай Бог) положение наше в Турции и даже среди христианских населений, стараются ссылаться на меня, упоминать обо мне и пр., очевидно, с заднею мыслью сделать из меня "козла отпущения"{50}. Некоторые из зависти, большинство - из эгоизма и ради легкомысленного, но себялюбивого отношения к делу, а враги отечества и всего русского -из явного и верного расчета постараются по окончании войны свалить все на меня, пожалуй, несмотря на совершенную мою невинность, на отсутствие логики и последовательности! Многим у нас, а в особенности иноземцам, было бы весьма выгодно обратить на меня неудовольствие народное, "злобу дня", поколебать мою репутацию и доверие ко мне соотечественников, очернить и сделать невозможным мою дальнейшую деятельность. Бог с ними! Зная свет, я ничего хорошего не ожидаю и на "князей" века сего не рассчитываю. Пусть оставят меня в покое и дадут пожить мне на просторе с тобою, милейший друг мой, и детками нашими, насладиться семейным счастьем, которое я выше всего ставлю.

Что ты говоришь о крестьянской обстановке - совершенно справедливо. Куда еще с них денег собирать! Не надрывайся. Действительно трудно вести полевое хозяйство, когда внезапно приказчик, парубки и сторожа уходят на военную службу, да еще в самое горячее полевое время. Авось справимся, благо весь хлеб вывезен, а весною рабочие вернутся.

Отчеты просмотрел. Имел бы поставить разные вопросы и сделать много замечаний, но письменно это ни к чему не поведет. Расходов чересчур много: в 4 месяца за вычетом внесенного в банк и мне выданного, 12 тыс. руб. серебром! Посмотрим результат в будущем году. Теперь еще сказать спасибо управляющему нечего.

Поцелуй деточек наших. За всех вас сегодня молился. Уговори матушку быть здоровою. Передай привет мой сердечный Екатерине Матвеевне и поклон Соколову, Пелагее и Нидман. Скажи последней, что постараюсь оформить наилучшим образом для нее паспорт, но, кажется, вернее дождаться моего возвращения. Обнимаю тысячекратно.

На государя жалко смотреть - он похудел и нервен.

Твой любящий муж и вернейший друг Николай

No29

16(30) августа. Горный Студень

Вчера получил я, милейшая жинка и добрейшая матушка, письма ваши от 11 августа. Вышло на поверку, что я рассказал все подробности пройденной болезни и не скрывал ни малейшего нездоровья, тогда как вы от меня скрыли, что матушка была серьезно больна, что детки хворали и что ты, моя ненаглядная, кашляла и вовсе не была здорова. Кстати, что я еще больше тревожился бы, если бы знал вас больными. Но и теперь не легче, зная, что вы от меня скроете случающиеся невзгоды семейные. Le sentiment de s est perdu*.

Вижу, дружочек мой Катя, что ты на меня посетовала на первое письмо мое из Горного Студеня по поводу телеграммы твоей к Адлербергу. Прости, если "мораль" моя, как выражается матушка, не понравилась. Войди ты, однако же, в мое положение. Всего более на свете дорожу твоим здоровьем и спокойствием, а телеграмма твоя испугала меня мыслью, что ты расстроилась, занеможешь, пожалуй, поскачешь в Бухарест... и мало ли чего мне не приходило в голову. Вот я и написал тебе под этим впечатлением то, что пришло в голову и что прочувствовало сердце, чтобы противодействовать твоему беспокойству обо мне, желая больше всего, чтобы и впредь ты не тревожилась и заботилась о своем здоровье. Энергические выражения твоего негодования касательно "животного существования" меня заставили посмеяться и видеть тебя в эту минуту воочию. Признаюсь, захотелось тебя поцеловать!

Ты меня спрашиваешь, почему я сидел 8 часов в коляске по прибытии в Горный Студень? Весьма просто - негде было укрыться, сначала от жары, а при солнечном закате и после - от сырости, к которой я был очень чувствителен дней 20 после лихорадочного пароксизма. Слабость ног не позволяла ходить, а сидеть было не на чем. Вот я и просидел в коляске, где принимал гостей, читал книжки (твои) и ел, наконец, суп. Теперь я в строю и действии, но когда я в первый раз сел на лошадь, то руки и ноги дрожали, так я ослаб. Боткин меня подробно осматривал и говорит, что лихорадка не оставила во мне следов ни в селезенке, ни в печени, несмотря на то, что я принял около 140 гран хинина. Глухота продолжалась лишь с неделю. Ноги у меня не болят, и я не нуждаюсь ни в каких втираниях. Мяса при такой жаре ел я меньше обыкновенного. Хожу к царскому столу, и потому, да и вообще на биваке выбирать еду и питье нельзя. Что подадут, то и съешь. Ты знаешь, что я вообще не обращаю внимание на съедомое. Вот когда в семью возвращусь, тогда предоставлю вам "кормить меня особым образом". Если хинина не подействовала на матушку, то полагаю (Боткин высказывал это мнение), что приемы были слишком малы и что лечение не ведено достаточно энергично. Лучше сразу поразить лихорадку "лошадиным" средством (аллопатическим), нежели тянуть болезнь.

Скажи Коле, что я лишь потому не прислал "моему приятелю" телеграмму, что телеграфная линия занята приказаниями, которые дают войскам, чтобы лучше и поскорее побить турку.

Умолот хорош. И пшеница, и рожь полновесные. Нужно проследить, чтобы расчет, тебе представленный, был верен до конца, то есть, чтобы количество проданного хлеба отвечало предварительному расчету. Напомни Мельникову, что в Киеве агент австрийской железной дороги (я дал Мельникову карточку визитную этого гостя) предлагал мне быть нашим постоянным покупщиком и приехать даже в Круподерницы, если желаем.

Спасибо Ате, что очень обстоятельно описала день рождения Коли. Почему это она собирается меня поцеловать 1000 раз, а Мика только 100? Пусть разберут сестрицы между собой и мне объяснят такую разницу. Благодарю Мику за письмо на французском языке, но должен сознаться, что удивился множеству грамматических ошибок. Жаль, что письмо Леонида написано небрежно, с пропусками, недописками и орфографическими ошибками. Пора ему писать так, чтобы можно было разобрать, что он старший и большой мальчик.

Весьма признателен добрейшей матушке за ее милое письмо, заключающее дорогие подробности о нашей дорогой и несравненной. Нехорошо лишь то, что валиде* все хворает и от меня скрывала о состоянии своего здоровья.

Хитрово вернулся из Сербии, куда он вызвался отправиться, чтобы устроить четы (банды) с помощью своих старых битольских знакомых. Назначили генеральным консулом в Сербию Персиани, хотя я возобновил предложение перевести его. Хитрово, по обыкновению, много нашумел, но мало сделал и сцепился с Черкасским, который ему сказал, третьего дня, qu'il le consid comme fou*. Виделся Хитрово с канцлером и Жомини в Бухаресте и отзывается, qu'il les a trouv tr raisonnable cette fois-ci et que le chancelier lui a fait des excuses de ne l'avoir pas nomm a Belgrad**.

Церетелев дает не весьма утешительные сведения из Сербии. Лишь чрез месяц сербы могут перейти границу (вот что значит пропустить благоприятное время и спохватиться поздно), а тогда нам пользы будет мало. Теперь именно было бы необходимо угрожать Нишу, Софии и тылу Осман-паши со стороны Сербии.

Принц Карл прибыл сюда вследствие телеграммы пригласительной великого князя главнокомандующего. Ему хочется самому командовать румынскими войсками и чтобы отряд Зотова, действующий совместно с румынами, был ему подчинен, соглашаясь взамен быть под командою Николая Николаевича, как только он сам примет начальство над войсками, сосредоточенными под Плевно. Завтра будет готов румынский мост у Карабин (выше Никополя), но уже перешли (кроме 12-ти бывших уже с нашими перед Никополем) 6 кавалерийских полков и 6 тыс. пехоты с артиллериею. Завтра будет готов мост, и перейдут две пехотные дивизии. Принцу Карлу подчиняются наши войска - корпуса Зотова и Криденера, и первый будет пока исполнять должность начальника штаба при принце Карле. Главная квартира последнего будет перед Никополем к стороне Плевно в Брилане. Удивленная Россия узнает, что после потерпенных неудач (легче было бы после успеха) два русских корпуса подчинены принцу Гогенцоллернскому, бывшему поручику прусскому, который взял к себе советником и помощником полковника Гальяра - французского военного агента. Два иностранца, на нашей службе не находящиеся, будут посылать на смерть доблестных русских людей. Мы как бы в глазах публики, не посвященной во все тонкости соображений, признали неспособность своих собственных генералов. На замечание мое мне возразили, что дело поправится тем, что как только наступит решительная минута действий, сам главнокомандующий явится под Плевно и примет тогда начальство и над румынскими войсками. Как бы то ни удался этот маневр, qui sent s'escamotage et conserve un caract louche , но впечатление в России и за границею уже будет произведено. Прибыв сюда вечером около 8 час., принц Карл сговорился с государем и главнокомандующим и выехал на другой день в 2 часа.

У наследника все тихо, только небольшие стычки. У Шибки третий день ничего нет. Это же затишье подтверждает Непокойчицкий. Около Казанлыка заметно даже отступательное движение турок. Рождается предположение, что Сулейман переводит куда-нибудь в иное место свои главные силы - или к Ловче, ближе к Осман-паше, чтобы совокупно с ним напасть на наш правый фланг, или же, подав руку Мегмеду Али, обходит наши позиции слева на Беброво и т.п. Во всяком случае и то хорошо, что атака собственно на Шибку совершенно отбита. Орловский полк, бравший эту позицию у турок, остался бессменно 7 дней и четверо суток без пищи теплой в укреплениях, не дрогнув ни на минуту. Солдаты громко говорили, что не выйдут из завоеванного укрепления и что если турок одолеет, то пусть войдет (укрепления и погреба были минированы динамитом), "мы все взлетим на воздух вместе с турками, но никто из нас не сдастся и не уйдет!". Вот дух армии, вот самоотвержение геройское русского простолюдина, верующего в Бога, царя и Россию! С таким народом людям добросовестным и умелым можно чудеса делать. Каково мне, глубоко проникнутому сим убеждением, видеть, как штаб и Главная квартира теряют бодрость, дух, надежду, голову и думают лишь, как бы кончить самими же ими испорченное дело, не заботясь о будущем, о чести армии, о славе России! Вообрази, даже некогда воинственный до крайности Нелидов (помнишь, как мне приходилось с ним и, в особенности, с его супругою спорить прошлою осенью: он хотел войну, а я предпочитал устроить мирно) пришел ко мне вчера, стараясь убедить, что необходимо безотлагательно заключить мир на каких бы то ни было условиях, ограничив Болгарию Балканами и не требуя себе ничего, лишь бы избегнуть осенней и зимней кампании. Никто не отдает себе больше отчета о трудностях поздней кампании, если главная турецкая армия опять ухитрится затянуть войну. Но я спросил Нелидова, как может он (после всего, что он доказывал в прошлом году) избрать минуту наших неудач, чтобы советовать нам просить у турок мира, как милостыню, отказавшись раз навсегда от нашей исторической роли на Востоке и от покровительства христианам. Мы не прочь от мира и желаем его, но не ценою достоинства России и нашего унижения, которого ничем нельзя будет выкупить и которое разразится внутренними бедствиями для России. Александр Иванович подал мысль обратиться государю к императору австрийскому и просить его содействовать прекращению войны! Два месяца тому назад мы гордо отвергали участие других держав, а одной неудачи достаточно, чтобы заставить нас преклоняться пред этими же державами, которым мы уже достаточно объяснили, что если они желают скорейшего мира, пусть заставят турок обратиться к нам с предложениями. Я сказал Нелидову, что пусть кто хочет заключает мир другим путем с турками, но я никогда не соглашусь принять участие в унизительных переговорах. Базили тоже раскис. А канцлер, в предположении, что на зиму война приостановится без всякого решительного в нашу пользу результата, собирается вести переговоры о мире с кабинетами в течение зимы!

Веллеслей вернулся, пробыв с женою около 10 дней в Лондоне{51}. Счастливец! Он привез мне поклон от Салисбюри. Уверяет, что королева и Дизраэли миролюбивы, но что общество английское крайне враждебно настроено: тори за то, что мы бьем турок, виги - что даем резать христиан, взявшись их защищать. Все будто бы желают войны с нами из-за Константинополя, и последние неудачи наши возобновили веру в силу Турции и надежду на ее возрождение. Англичане нас убеждают (!) вести решительную войну и, одержав победы, доставить возможность побудить турок к миру еще в нынешнем году. Английский кабинет опасается, что в будущем ему уже невозможно будет оставаться нейтральным. Все убеждает нас, что нам необходим быстрый успех, а штаб Действующей армии спит, и на Кавказе бездействуют. Все собственными руками портим. Одна надежда на Бога, он не оставит верующий русский народ, ополчившийся за крест и окруженный изменниками, крамольниками, эгоистами, себялюбцами! Напрасно называешь ты моим идеалом Карновича*. Увы, он далеко от мною желаемого и не выкупает качествами человеческими недостатков характера и ума! Ты достаточно меня знаешь, чтобы не ошибиться в понимании чувства и принципов, руководящих мною в жизни.

Мне Веллеслей не смел говорить угрожающие вещи, зная, что я тотчас же отвечу как следует, но другим он сказал, что в Англии готовят 60 тыс. войск, да еще из Индии хотят привести 50 тыс., в случае, если мы будем угрожать Константинополю. В обществе и в публике очень возбуждены против нас, в театрах требуют, чтобы играли "Боже царя храни", чтобы всякий раз освистать, а затем заставляют играть турецкий гимн, покрывают его аплодисментами. Бедная Мария Александровна и английский союз! Шувалов никогда не доносил, что до того дошло общественное настроение, а обязанность посла употреблять все средства для противодействия дурному направлению и для приобретения своему отечеству благорасположения публики и людей с весом. В Англии еще недавно была русофильская партия. Шувалов уцепился в одного Дерби вместе с графинею, и вообразил, что достаточно. Судя по всему, вывожу заключение, что нам нужно во что бы то ни стало кончить войну до ноября. Теперь Англия к войне не готова, но приготовится к весне. Теперь парламент закрыт, все разъехались и будут поглощены охотою до поздней осени. Но в декабре агитация против нас усилится и может принять угрожающие размеры, когда пред Рождеством или тотчас после соберется краткая сессия парламента. Все должно быть нами покончено до этого времени. Главнокомандующий этого не понимает, но государь, кажется, разделяет это мнение.

Скобелев с отрядом занял хорошую позицию в 10 верстах от Ловчи и укрепляется. Я имел случай видеть его письмо к отцу. Весело читать - так он не сомневается, что побьет врага, так разумно и энергично готовится, так доволен своими солдатами, высоко ценя достоинство русского воина.

Что меня более всего смущает, это несостоятельность нашей администрации. Везде воровство, неумелость, грубость, необразованность и стремление выслуживаться, угождать начальникам и лишь на глазах высших показываться. Уполномоченные Красного Креста (Муравьев и др.) убедились, что госпиталь в Павлове был образцовым, точно так же как и другой госпиталь в Беле, пока лишь государь там был и навещал больных! Как мы уехали - уход за больными изменился, и их почти не кормили, а деньги Красного Креста оставляли в своих карманах, когда их выдавали в помощь к средствам госпитальным. Муравьев привез в один из них табак опорто, коньяк и пр. для офицеров и зашел на другой день спросить у самих раненых, раздали ли им приношение Красного Креста. Оказалось, что нет и что смотритель отправил все это в свой склад на хранение! Нужна еще трость Петра Великого!

Я прихожу в уныние, глядя на бессмысленное расхищение местных средств Болгарии. Эта богатая страна могла бы прокормить легко не только всю нашу армию, но и двойное число войск. А между тем предвижу, что нам придется голодать, да еще, пожалуй, и болгар мы поморим с голоду. Траву великолепную не косили вовремя и не делали сенных запасов. Хлеба на 3/4 полей остались не снятыми или были бестолковым образом употреблены на корм кавалерии и лошадей обозов и парков. Теперь осталась одна кукуруза, сбор которой должен начаться на этих днях. Верх стеблей кукурузы (сладкий) употребляется в Америке на корм лошадей. Плод кукурузы мог бы быть употреблен в пищу войскам. Никаких мер не употребляется для обеспечения за нами этого последнего источника продовольствия (останется лишь рис в долине р. Марицы, но надо еще туда дойти), несмотря на мои вопли и предостережения. Теперь за это было взялся князь Черкасский, так же жалующийся на бездействие штаба. Время проходит в разговорах, подавании записок, справок и пр., а ровно ничего не предпринимается.

Предвижу, что неумелое ведение войны, неудовлетворительность администрации, а, главное, опасность вмешательства Европы, которое могло быть предупреждено лишь быстротою действий и успехов наших, принудят нас заключить мир с Турциею на условиях весьма умеренных, совершенно иных, нежели предполагалось в Плоешти. "Игра не стоила свеч", а в особенности драгоценной русской крови. Придется ограничиться постановлениями конференции с добавком разве вознаграждения нам за издержки. Мне не хотелось бы приложить свою подпись к подобному договору, то есть такому, который не изменил бы существенно положения христиан в Турции и России на Востоке. Но предвижу, что чем неблагоприятнее будут обстоятельства, тем более захотят, чтобы я вел переговоры с турками, предоставив потом Горчакову хорохориться на европейской конференции и ссылаться, что он не мог ничего лучшего добыть, потому что генерал Игнатьев "мол, сделал уже уступки туркам!".

Сейчас дали знать, что Мегмед Али прислал парламентера (со стороны наследника), имеющего сообщить что-то важное самому главнокомандующему. Его везут сюда. Посмотрим.

Вурцель (он страдает аневризмом и... Черкасским) выпросился в Россию и едет чрез Казатин. Ему передаю это письмо вместо фельдъегеря. Обнимаю вас тысячекратно. Целую твои ручки, бесценная Катя, и ручки добрейшей матушки. Вам теперь скучнее будет без Екатерины Матвеевны. Благословляю деток. Твой любящий муж и верный друг Николай.

No 30

Без дневника

No 31

20 августа. Горный Студень

Мне довелось сопровождать государя в госпиталь, расположенный за противоположною нам (по отношению к оврагу) частью дер. Горный Студень по направлению к Плевне в версте от нашего бивака, видеть и разговаривать с раненными под Шибкою - орловцами и брянцами. Что за молодцы и что за славный и разумный народ наши солдатики. Все только об одном и думают, как бы поскорее выздороветь и вернуться в бой "против турки", к полку, к товарищам. Тужат о смерти генерала Дерожинского, отзываются с удивительным великодушием о враге, хвалят храбрость "братушек" - болгар и уверены в конечном успехе. Я спросил одного из раненых солдат Брянского полка, почему больше раненых и убитых в Брянском полку, стоявшем дальше от турок, нежели в Орловском, отбивавшем штурмы и стоявшем несравненно ближе к неприятелю. "А вот я объясню вашему превосходительству, - отвечал бойко бравый солдатик, оказавшийся унтер-офицером, хохлом, отчасти только исправившим свой оригинальный выговор, но сохранившим неподдельный малороссийский юмор, - турка глуп, он стрелять не умеет, значит, не целится, а положит ружье на руку и цидит, не разбирая, рассчитывая, что пуля виноватого сама найдет. Англичанин его снабдил славным ружьем, он и бьет из него больше и втрое скорее нашего. Ну и выходит, что ближнего-то минуют, а в заднего попадет сдуру. Выпустит рой пуль, ну и напятнает наших без разбора, куда угодит". Рассказчик тут же сослался на товарищей, и все подтвердили. Многие прибавили к тому: "Он боится "ура!", да штыка, и хотя и лез молодцом на штурм, но больше из лесу и с деревьев палит. На чистом месте да подойди он поближе, ему против нас никогда не устоять".

С интересом раненые расспрашивали меня, "доподлинно ли убит турецкий паша, который все егозил на белом коне и понукал своих идти вперед"? Один из раненых добавил: "Артиллерист наш взялся ссадить этого пашу и ловко на него наметил; я сам видел, как попал, и тот зашатался на своем коне". Я утешал моих собеседников, что паша точно убит, что они имели дело с лучшими турецкими войсками, которые 4 года учились драться у черногорцев, герцеговинцев и т.п., что таких солдат у турок уже нет, что набирают теперь дрянь, с которою такие молодцы, как они, всегда справятся. Солдатики были очень мною довольны и весело отвечали на мои пожелания видеть их поскорее в рядах их славных полков. Говорят, что 8 чел. уже выпросились из госпиталя в полки, хотя и не совсем еще оправились. Чего нельзя предпринять с таким народом? От сестер милосердия солдатики в восторге и беспрестанно обращаются к сестрицам. Самый бездушный человек преклонится перед самоотвержением этих женщин и девушек, не брезгающих никаким трудом, неутомимо исполняющих свои трудные обязанности с улыбкою и мягкою рукою, заставляющих забывать страдания и мысленно, душевно переноситься в другую сферу, вспоминать о семейной обстановке, о милых сердцу...

Вчера ездил я верхом на рыжем на освящение болгарской церкви, расположенной на противоположной стороне оврага близ бивака главнокомандующего. Служил отец Никольский, священник главнокомандующего, протопоп (болгарский) систовский и два бедных болгарских священника из соседних деревень, спасшихся от турецкого ножа. Церковь каменная, но иконостас не существует и заменяется самыми бедными литографированными и лубочно раскрашенными краскою изображениями Спасителя и Богородицы и некоторых святых. Ни сосудов церковных, ни Евангелия, ни креста, ни колокола, ни облачений. Черкесы, сожители болгар, не позволяли им освятить церковь. Воспользовались присутствием русских, чтобы довершить дело. Церковь освятили, а иконостас и церковные принадлежности дарует государь.

Государь сам приехал к литургии. Теперь, пока мы будем стоять в Горном Студене, церковные службы будут исполняться в новой, болгарской церкви. Умилительное было зрелище, и минута торжественная для того, в особенности, кто вникает в смысл и последствия совершающегося. Мне приходило на мысль, неужели и эту церковь, освященную в присутствии русского царя, отдадим мы на произвол турецкой администрации и черкесов, как пожертвовали в прежние войны массами болгар и как недавно ради экспедиции Гурко, оказавшейся бесцельною, доставили случай туркам истребить огнем и мечом всю долину Тунджи с христианским населением в 100 тыс. чел. и множеством церквей, обращенных ныне в груду камней. Так как твой облик и мысль о тебе со мною неразлучны, то я, стоя в болгарской церкви, невольно перенесся за год назад, и виделось мне другое освящение, но в твоем присутствии, нашей константинопольской госпитальной церкви. Сколько воды утекло с тех пор и какая разница в обстановке и душевном настроении!

Вчера около полудня государь был встревожен известием, что Осман-паша вышел с значительными силами из Плевно на левый фланг 4-го корпуса, в то время как Мегмед Али оттеснил аванпосты наследника и передовой отряд 13-го корпуса (с потерею у нас до 400 чел.). Опасались, что Зотов не был при войсках, так как его потребовал накануне к себе в Карабию принц Карл. Вместе с тем поджидали возвращения из Шибки Непокойчицкого. Государь тотчас приказал трем флигель-адъютантам ехать в распоряжение Зотова для доставления его величеству известий. Баттенберг, Веллеслей (английский агент) и все иностранные офицеры (три пруссака, два австрийца, швед и даже японец) отправились туда же. Сергею Александровичу с Арсеньевым было приказано государем тотчас же отправляться в Белу и оттуда к наследнику. Оказывается, что позиция, которая была выбрана и укреплена (Поп-Киой) со стороны Эски-Джумы и Шумлы для обороны 13-го корпуса против предполагавшегося наступления Мегмеда Али, никуда не годится. Ею командуют со всех сторон высоты, и наследник должен был отказаться принять сражение на избранной заранее позиции, решившись отвести главные свои силы за дефиле Карабунар, представляющее несравненно большие выгоды для обороны меньших сил против более многочисленных. Вот как у нас все делается легкомысленно. Позицию выбрал по карте Ванновский, а на месте ее укрепил Дохтуров, считавшийся доселе одним из лучших офицеров Генерального штаба и состоящий помощником начальника штаба. Дохтуров храбр, но, оказывается, с "придурью" (toque) или своеобразным взглядом на предметы.

Перед обедом пришло утешительное известие, что две стремительные атаки Осман-паши отбиты Зотовым, успевшим возвратиться. Осман понес большие потери и, надеюсь, удостоверился, что наши позиции (укрепленные) крепки. Наследника оттеснили немного. Из Рущука также было произведено нападение (8 батальонов с кавалерией и артиллерией), но которое было отбито. Я разъяснил государю причину одновременных атак со всех сторон 19-го. Это - день восшествия на престол Гамида, и паши хотели отличиться. Вероятно, лживые телеграммы принесут победные вести в Константинополь, несмотря на неудачу попыток.

Я тебе писал о парламентере, присланном от Мегмеда Али. Он прибыл поздно вечером 18-го, но оказалось, что, кроме бумаг относительно применения положений о Красном Кресте и жалобы на мнимые зверства болгар, у него ничего не было. Виновник мистификации был ни кто иной, как наш знакомый Иззет-бей, польщенный поручением, ему данным, и пожелавший подурачиться на наш счет, заставив себя везти до Главной квартиры главнокомандующего. Он тотчас заявил нашим офицерам, что мне известен и что знаком с Нелидовым и всеми членами посольства. Хотел, чтобы я к нему пошел, но я отказался, заметив, что это слишком много чести для такого мальчишки, который по возвращении к Мегмед Али расскажет, пожалуй, что я поспешил с ним свидеться и завязать переговоры. Николай Николаевич и Нелидов говорили с Иззетом, которого накормили, напоили и отправили под конвоем и с завязанными глазами обратно в повозке. Не постигаю, как можно позволить туркам нас так дурачить. Каждый парламентер будет добиваться разговора с великим князем, и мы считаем себя обязанными исполнять всякое требование иноземца!

С тех пор, как я узнал, наконец, что добрейшая матушка была серьезно больна в Круподерницах, я еще более утверждаюсь в мысли, что ей необходим теплый климат зимою и что ей надо предоставить выбор нашей зимней стоянки. Когда вопрос этот будет окончательно решен между вами, сообщите мне для соображения и соответственного распоряжения.

Жду случая, чтобы переслать тебе фотографии Плоешти, моста, Белы и пр., купленные мною у фотографа, сюда явившегося. Полагаю, что вам приятно будет получить светописное, хотя и неудовлетворительное [изображение] местностей, на которых нам пришлось прожить более или менее продолжительное время.

Увы! Прибыл фельдъегерь, приехавший уже чрез Галицию и не доставивший мне письма от тебя, моя милейшая жинка. Терпение... Надо все вынести бодро, "за вся благодаряще Господа", ибо могло бы быть гораздо хуже. Твердо уповаю, что Господь нас сохранит, соединит и дозволит отдохнуть после претерпенных треволнений душою в тихом семейном быту. Мне кажется, что я буду иметь право посвятить себя некоторое время семье и удалиться "от дел и безделья" одуревающего. То-то будет мне радость обнять тебя наяву, моя несравненная подружка, и прижать всех вас, моих милых, к сердцу!

Непокойчицкий вернулся с Шибки и отозвался "que c' tr curieux* - точно музей ездили смотреть. По заведенному в армии порядку доложено государю, что все превосходно и благополучно, напирая на то, что дух войск отличный и что солдатики ждут не дождутся лишь того, чтобы турки снова атаковали, будучи уверены, что их одолеют. В таком настроении войск грешно было бы и сомневаться. Посылают на Шибку 1200 Георгиевских солдатских крестов. Столетов получит Георгиевский крест, и граф Толстой (бывший лейб-гусар, которого Гурко осадил) к чину представлен, ибо, командуя бригадою болгарскою, все время находился на передовой батарее и держался молодецки. Но в чем Непокойчицкий не сознался, это - в беспорядке и неудовлетворительности администрации. Солдаты голодают и могли просуществовать только благодаря неутомимому усердию болгар, бежавших со своими повозками из Казанлыка и доставлявших припасы, воду, патроны и увозивших раненых. Турки оставили лишь тысяч 10 около Шибки и Казанлыка, укрепив высоту против правого нашего фланга, но в почтительном расстоянии. Неизвестно, куда девались главные силы Сулеймана. Потери его должны быть значительны, несметное число турецких трупов валяется около наших укреплений и по оврагам. Все это гниет и распространяет ужасающее зловоние на несколько верст. Солдатики наши должны и это вытерпливать. Теперь лишь собрались сжечь эти трупы по невозможности их хоронить!