После брака. Бывшие. Чужие. Когда-то любимые

— Что, наконец-таки озаботился ценностью своей шкуры? — Медленно произнесла, проходя и присаживаясь на кожаный диван.

— Да, знаешь, как-то неуютно осознавать, что полный дом с личными вещами, а в этом доме, скорее всего, ошивается некий прокурор из столицы.

Макар распрямился, встал с корточек и через плечо посмотрел на меня, словно бы дожидаясь ответа. Но я покачала головой.

— Не понимаю, о чем речь. — Состряпала глупую физиономию я и прижала подушку к груди.

— Не понимаешь? Слушай, а мне вот даже интересно, когда ты так умудрилась с ним сдружиться, что он посреди вечера берет и просто приезжает к тебе в гости?

Я пожала плечами.

— знаешь, как-то у меня всё времени не было объяснить тебе. То у меня твои беременные девки бегают перед глазами, то детей бросают.

Макар сцепил зубы. Неприятно было. Он развернулся ко мне.

— Ты мне здесь стрелки не переводи. Если я приехал с основным вопросом, то пока не получу ответ, черта с два ты от меня отделаешься.

— А какой у тебя вопрос?

— А самый что ни на есть обычный. — Макар дёрнулся и, в отличие от Каренского, имея полные права на прикосновение ко мне, не выдержав, схватил меня за подбородок. Посмотрел так, что когда-то в другой момент у меня вся жизнь перед глазами пролетела. Но сейчас я уже была много лет в браке с Разиным. Поэтому бешеный взгляд мне только нервишки пощекотал. — У меня один вопрос: спишь с ним? В постельку пустила. Это всё, пока мы разводились? Так, что ли, Лидочка?

21.

— А тебе какая разница? — Медленно спросила я, наплевав на его пальцы, сжавшие мой подбородок, и качнулась вперёд, чуть носом в нос его не ударила. —Ты разве имеешь что-то против? Или подожди, я запамятовала... У тебя есть права на меня?

Я облизала губы, и Макар сам понял, что я переборщил, что он переступил ту черту, которая разделяла теперь меня и его.

— Я вообще-то как твоя бывшая жена имею полное право общаться с тем, с кем захочу. И точно такое же право я имею на свою постель, — шепнула, стараясь его выбесить.

Мне достаточно нервотрёлки.

Пусть прокурор и бизнесмен меряются причиндалами где-то вне поля моей жизни.

Макар отпрянул, сложил руки на груди, бросил на меня презрительный взгляд.

— Или как этот, Макар, называется? — я плавно поднялась с диванчика и, обойдя мужа, встала напротив. — Сам изменник, так ты теперь во всех будешь видеть предательство? Тебе, наверное, комфортнее было бы думать, что я, не успев развестись с тобой, тут же в койку прыгнула кому-то другому. А нет знаешь, ещё даже будучи в браке с тобой, у меня были отношения с Каренским.

— Ты мной манипулируешь. — Чуть ли не по слогам произнёс бывший муж, раздражаясь от того, что я давила на больные точки.

— Манипулирую. Но, в отличие от тебя, я знаю границу, которую нельзя переходить, если ты считаешь, будто бы бросив мне оскорбление в том, что я тебе была не верна, ты себе выгадаешь парочку плюсиков, то нет. Я была бы очень тебе ‘благодарна, если бы ты закончил свои сборища пораньше.

Я развернулась и медленно пошла в сторону выхода из подвала.

— Лидия…

И меня прошибло током.

Чудовище. Чудовище.

Моё имя в его устах звучало неправильно.

Удушающе больно.

— Лидия, я не отпускал тебя.

А голос проходился по нервам как медиатор по струнам.

— Если ты считаешь, будто бы вправе заигрывать, крутить шашки с каким-то левым мужиком, пока носишь моего ребёнка — это ошибка.

— Ну ты же посчитал себя правым будучи со мной в браке, изменять направо и налево. И, господи, так униженно ты ещё не выглядел никогда, как в момент, когда решил привести ко мне свою девку.

— Ты не дала мне даже поговорить. Ты за меня все решила!

Когда-то, давным давно я так сильно любила своего мужа, что не представляла себе, как вообще буду без него. Самое страшное в разводе, что свершаются моменты, которые я все время гнала от себя. Я гнала от себя пустую постель. И дурацкую запонку, которую он обронил в один из вечеров, переодеваясь в гардеробной. Она закатилась под нижнюю полку. Я когда выгребала его вещи нашла эту запонку, осталась лежать на тумбе возле кровати по утрам, ослепляя бликами играющего в камнях солнца. Я гнала тебя пустые ужины, где самым желанным и загадочным был диалог с дочерью. Хотя раньше Макар ворча рассказывал о том, какие все идиоты вокруг него и как они его достали, а он вот один у меня хороший. Я гнала от себя тишину в ночи. Без его голоса насажено-хриплого и какого-то по интимному близкого.

Но память такая вещь, которая никогда не даёт сбежать, все время нагоняет и лупит обухом по затылку, и вот сейчас его голос и моё имя — гремучая смесь боли.

И разочарования.

Колотое стекло в сахаре.

— Давай не будем о том, кто чем и кому обязан? Давай не будем о том, какие у меня есть права. Ты вместо того, чтобы играть мускулами и бровями передо мной лучше бы задумался о том, что твоя беременная жена должна выносить общество какого-то самодура. Это по твою душу он здесь. Не по мою, а тебе настолько наплевать на то, что происходит вокруг что ты даже любовницу не можешь остановить, чтобы она не причиняла мне лишнего дискомфорта.

Я вышла из подвала и поднявшись к себе в спальню, быстро переоделась, стояла в ванной и смотрела на раковину в попытке отогнать тошноту, а когда услышала звук машины, которая завелась, то все же из любопытства спустилась.

Макар стоял в коридоре и что-то недовольно выговаривал Вике, как будто бы она могла на что-то повлиять, но, встретившись со мной взглядом, Макар тут же закончил нотации.

Дочка раздражённо передёрнула плечами и, коротко бросив «пока», ушла на кухню.

Я смотрела на бывшего мужа, который вот-вот должен был скрыться за дверью, и отсчитывала секунды, но Макар задержался...

— Когда первое узи?

22.

— Тебе оно не нужно, — выдавила сквозь боль и саднящее горло.

Макар насупился. Смотрел, как волк. Бесила я его неимоверно, как соль в чае.

— Давай ты не будешь мне говорить, что нужно, а что нет... — набычился Макар. —Я хочу первым посмотреть на своего сына..

Сладковато-тухлое поветрие разлилось в коридоре.

Шаг как в вальсе — не отрывая носочков от пола.

— А если это дочь? Выйдешь и шваркнешь дверь, чтобы не смела рожать? —спросила и вдруг в носу защипало.

А вдруг реально ему только мальчик нужен?

Не ребенок, не дитя.

А просто наследник.

Макар вскинул подбородок. Брови сошлись на переносице.

Он не ответил и, развернувшись, вышел за дверь. А я только хотела крикнуть о том, какой он.

В общем, резиновое изделие.

Вика накрыла на стол.

— Я девочку еще сильнее любить буду. — Призналась дочь и пожала плечами. —Ты просто знай, что мальчик — это не цель. А малышка без тепла не останется.

Я потянулась, перехватила ладонь дочери и сжала её крепко.

— Спасибо.

Я вырастила чудесных дочерей.

Я не оказалась одна в разводе.

Но это не говорило о том, что мне в нём все равно было легко. мне страшно, тяжело. Потому что такой брак, как с Разиным, не закрыть одним взмахом. Лучше всего, наверное, распадаются семьи, в которых не было чего-то тёплого, чего-то ценного. Чего только не было в моём браке с Разиным: и уходила, и до боли вжималась в него, рассказывая, как люблю, и ругалась с ним, и целовала его напряжённое лицо.

Рано утром поняла, что не могу собрать себя по кускам и поехать на работу.

Отправила Вику на такси и подумала, что надо просто отсидеться. А ещё, если честно, очень сильно переживала за то, что у меня был токсикоз. Не в прямом смысле из-за беременности, а на нервной почве.

И нервов добавил Каренский. Нет он не появился, не приехал, как барин. Он прислал нереально здоровый букет ростовых роз в количестве сто одной штуки.

Розы были с меня размером. Курьер, не зная, что делать, замер в дверях.

— НУ это... Мне поставить бы куда. Не удержите.

Я махнула рукой в сторону зала и попросила:

— Положите на чайный столик.

Каренский хотел красоваться. Хотя я не понимала, какого черта ему от меня надо?

Объективно говоря, я же осознавала, что он просто играет в шахматы. Пытается двигать меня в разные стороны. Поэтому на его сообщение я ничего не ответила.

Мне показалось это излишним и ненужным.

Когда Вика после обеда появилась дома, то вскинула брови.

— Ничего себе подкат.

Когда Вика после обеда появилась дома, то вскинула брови.

— Ничего себе подкат

— Ага. Господин прокурор не мелочится.

Мне было не то чтобы интересно, как все происходило у Каренского в браке, скорее я не понимала его слепой уверенности в том, что жена у него умная, послушная и выдрессированная. Поэтому часть дня я убила на то, чтобы выяснить: а чем, собственно, занимается его жена.

А его жена была неплохой фигурой в столице. У неё были юридические фирмы. Но позже я свела концы с концами и поняла, что юридические фирмы принадлежали Каренскому. Но поскольку он был на госслужбе, то не имел права на себя оформлять ничего. И жена-то у него была красивая, ухоженная, не выглядящая на свой возраст.

— А это ты кого рассматриваешь? — Вика поднырнула мне под руку, кода опустилась на пол возле чайного столика.

— Да так Всё о нашем прокуроре. — Медленно произнесла я сквозь зубы.

Вика покивала головой и уточнила:

— Мам, а папа тебя вчера сильно расстроил?

— Чем? — Заметила я недоумённо.

— Ну тем, что он не ответил на твой вопрос: если девочка будет.

— Ты знаешь, мне как-то особо без разницы

Я лгала.

Даже в разводе, после того брака, который был у меня с Разиным, я хотела, чтобы он мне сказал: я безумно счастлив, что ты родишь от меня ребёнка. Я тебе и небо, и землю подарю. Я бы очень хотела, чтобы Макар вытащил свой язык из одного места и всё это сказал. Даже наплевав на то, что мы с ним как будто бы в разводе, как будто бы злимся на всё. Я-то не понарошку. Но очень этого хотела этих его слов. Только ради того, чтобы не чувствовать себя выброшенной на помойку,

Я облизала пересохшие губы и покачала головой.

— Не бери в голову. И вообще не думай о таком.

Но Вика меня все равно читала безумно хорошо.

Поэтому вечером в гости приехала Маша с семьей.

Дом наполнился детским смехом, разговорами. Старшая пыталась меня поддержать и утешить. Гладила по животу и рассказывала, с каким нетерпением все ждут встречи с малышом. В этой компании не хватало моих родителей, которые обязательно бы выдали что-то уместное случаю.

Про родителей Макара я особо не думала, потому что, по мнению моей свекрови, я должна была как минимум проявить снисхождение и женскую мудрость в ситуации с изменой. Она не давила на меня, не пыталась выдать ситуацию так, что ничего здесь не важно. Она просто смотрела на меня пристально и мысленно осуждала.

Неприятно, когда те, которых ты считаешь своей семьёй, своей защитой, в какой-то момент не принимают тебя такой, какая есть.

А я вот такая, не сумевшая закрыть глаза на измену. Наверное, чтобы простить такое, надо либо очень сильно любить, либо наоборот — не любить. А у меня всего всегда было в меру.

Хотя лгала — сильно любила.

Поэтому ночью задыхалась от того, что Разин не смог процедить даже сквозь зубы недовольно о том, что он и девочке будет рад.

И ничего удивительного, что утром меня опять вырвало. Рвота была такая неприятная, обдирающая горло. Я уже даже научилась её разделять на лёгкую рвоту, когда в меня просто ничего не лезло и поэтому тошнило, и вот на такую тяжелую, которая поднималась с самого низа желудка.

Я умылась и, выйдя в спальню, увидела вибрирующий телефон -- Каренский.

Да какого ж черта ему надо?

— Максим Игоревич, мне кажется, мы с вами всё обсудили.

— Да, всё обсудили. Именно поэтому я приглашаю вас сегодня на чудесное мероприятие, аукцион светский. Составьте мне компанию. Без всяких гадких и пошлых намёков.

Я стояла, смотрела на своё отражение в стекле и, вздохнув, выдала:

— Максим Игоревич, я вашей жене написала. Мне кажется, вам сейчас не до аукционов будет.

23.

Никому я писать, конечно, не собиралась.

Во-первых, я достоверно не знала, изменял ли Каренский своей жене или просто красовался здесь передо мной, пытаясь вывести на эмоции.

Во-вторых, я считала, что быть вестником, принесшим дерьмовые новости, это самое последнее дело.

Я тем более не знала, на что наткнусь: на слезы — как он мог?», либо на крики —"да ‚ что ты себе возомнила? Думаешь, ты такая святая и правильная?"

Зачем мне нужно было влезать в чужой скандал?

Но вот чтобы попугать немножко прокурора из столицы — это вполне да.

— Лидия Антоновна, — тяжёлый, усталый голос, который был похож на скрип несмазанных петель.

— Максим Игоревич, у вас семья, у меня тоже семья. Поэтому давайте мы эти семьи пересекать не будем. И мне, конечно, очень льстит, что я в своём возрасте оказываюсь очень востребованной женщиной. Но меня точно также напрягает, что эта востребованность происходит не из того, что я действительно что-то значу, а тупо от того, чтобы прогнуть моего мужа либо его выбесить. Если вы собираетесь сделать второе, то у меня есть лёгкое подозрение, что на Разина у вас ничего нет и, скорее всего, вы приехали сотрудничать с моим супругом. Но ничего более. И чтобы склонить к сотрудничеству, вам необходимо хотя бы на него что-то найти. А самый лучший способ не найти, так создать, заставить Разина беситься. Вот вы и крутитесь, словно акула, вокруг меня. Максим Игоревич, чисто по-человечески, мне это не нужно.

Он молчал. Я использовала всё своё красноречие для того, чтобы донести до него глупую и на самом деле единственно чёткую правду.

— Лидия Антоновна, а почему вы не пытаетесь даже понять, что интерес может быть просто продиктован тем, что вы мне симпатичны?

— У вас очень красивая жена, Максим Игоревич. Я вообще не представляю, как можно рассуждать так, что при такой жене вам кто-то интересен, кроме неё.

Поэтому хватит.

Я положила трубку и, развернувшись, опять ушла в ванну.

И снова вырвало водой, которую я успела глотнуть после того, как почистила зубы.

Да что ж это за идиотизм-то такой?

Вытащила из аптечки противорвотное средство. Понимала ведь, что это однозначно не токсикоз, а это нервное. И постоянно ходить со страхом того, что вот-вот я где-нибудь опозорюсь, было выше моих сил.

Второй день прозябать дома было как-то не с руки, поэтому я, кряхтя и с трудом собираясь, выползла в гараж. Осмотрела пустые полки. Макар увозил не только все свои причиндалы из винодельни, но он увёз несколько ящиков с инструментами, ещё какой-то контейнер с вечно мешающимися проводами.

Господи, зачем они ему?

Или он создавал видимость того, что он реально уезжает, чтобы я оценила масштаб беды, которая со мной происходит?

Я не понимала.

Он все равно жил в квартире. Даже если рассмотреть, что ему очень нужны инструменты: зачем, он живёт в квартире!

Я покачала головой. Стала дожидаться Вику. Потом, психанув, набрала дочь.

— Ну ты спускаешься? Нет? — спросила недовольно я и побарабанила пальцами по рулю.

— Да, бегу уже.

Дочка, запыхавшись, прыгнула на пассажирское сиденье. Пристегнулась и выдавила:

— А это всё потому, что вчера засиделись с Машкой. Они могли бы, знаешь, тоже не уезжать в одиннадцать вечера, а остаться с ночёвкой. — Высказывала Вика, став невозможно похожей на Макара. Тот, когда ворчал, тоже губы сжимал и нос морщил.

Я быстро перевела взгляд на лобовое стекло и тряхнула волосами.

Нет мне не было неприятно, что дочь похожа на своего отца. Мне было больно. На самом деле это очень прикольно, когда ты в детях видишь продолжение любимого человека. Это дарит какой-то навал эндорфинов. Мне казалось, что это самое лучшее подтверждение, квинтэссенция нашей с Макаром любви. Но сейчас было больно.

— Едем, едем, мам, — вздохнула Вика.

В городе оказались через сорок минут. Я закинула дочку на учёбу, а сама поехала на работу. Заходила в ресторан осторожно, боясь, что мне снова встретится какая-то неожиданность. Но вместо этого меня встретил управляющий.

— Хостес уволил. — Произнёс он таким трагичным голосом, как будто бы сообщал мне о похоронах любимой бабушки.

— Хорошо. Найти нового надо. И знаешь, — я помедлила и потёрла переносицу. —Лучше молодого человека.

— Почему?

— Раздражают женщины. — Честно призналась и прошла мимо.

В конце рабочего дня ситуация обострилась тем, что мне было неспокойно.

Поэтому домой я начала собираться ещё до того, как на улицах зажглись фонари.

Однако и это не уберегло меня от встречи с прокурором.

Он стоял такой красивый, в длинном тёмном пальто. С букетом, который не жалел на зимнем морозе.

— Мне кажется, вы не дослушали моё предложение, от которого невозможно отказаться.

Я остановилась возле своей машины. Открыла дверь, кинула сумку на пассажирское сиденье, а потом расстегнула своё пальто, приподняла тонкую шерстяную кофту и повернулась слегка боком.

— Максим Игоревич, я уже не знаю, какими словами вам объяснить, что ничего быть не может. Так, может быть, вы хотя бы по факту посмотрите, что у беременной женщины не может никаких быть отношений с женатым мужиком. Может быть, вас хотя бы моя беременность остановит от опрометчивых поступков и вы прекратите преследовать и выслеживать меня, как бешеный зверь? Как вы на такое смотрите, Максим Игоревич?

24.

Каренский стоял, оторопев, смотрел на меня округлившимися глазами. Я натянула кофту на едва заметный живот. Запахнула пальто и, фыркнув, выдала:

— Надеюсь, мы закончили ваши пляски павлина?

Каренский по-прежнему не мог ничего ответить на столь импульсивный выпад.

Поэтому я обошла машину, села и поехала домой.

Нервозность зашкаливала.

Да что им не сидится?

Что им неймется?

Посмотрев в зеркало заднего вида, я заметила машину от охраны. Не выдержала и набрала Разина.

— Вот слушай, ты зачем ко мне приставил своих молодцов?

Макар хмыкнул.

— Я всё понимаю: тебе важно знать, чтобы я никуда особо не делась из-под твоего контроля и всё в этом духе. Ну, скажем, такая мания у тебя. За много лет привыкший меня контролировать, ты сейчас без этой дозы наркоты не можешь просто жить спокойно. Но давай ты хотя бы хоть как-то регламентируешь поведение охраны.

— Лид, что случилось?

— А ничего, Макар. Ничего. — Зло произнесла я, ударив по поворотнику и перестроившись в левый ряд.

Я посмотрела опять в зеркало заднего вида.

— Меня который день достаёт прокурор. Ты можешь с этим что-то сделать? Я не знаю, законным образом, незаконным образом. Пусть он даже ко мне не подходит.

Поставь охране условие, что ко мне не имеет права приближаться Каренский. — Зло произнесла я. - И да, по поводу своей девки…

— Она не моя девка, Лида. - Тихо произнёс Макар, и я, не выдержав, расхохоталась.

— Господи, если это не твоя девка, тогда почему до сих пор я не могу чувствовать себя в безопасности? То она ребёнка своего мне подкинет. То она ко мне пообщаться лезет. Макар, я, конечно, всё понимаю, что мы с тобой в разводе и так далее по списку. Но давай ты хотя бы от своих проблем будешь меня всё-таки ограждать. Тупо из-за того, что я в них не участвую. Я не участвую в твоих непонятных делах с прокурором из столицы. Что ему от тебя надо?

— мне тоже это интересно. — Медленно произнёс Разин, и я, оторопев, затормозила на светофоре. Поскольку он у нас птица высокого полёта и не совсем любит договариваться, к сожалению, у меня нет никакой информации на этот счёт. Мне же выдали глупую версию о том, что просто зашёл пообедать. Просто понравилась женщина. Просто хочется чего-то большего.

— А, то есть поэтому скула у Каренского была поправлена?

— Ну, а ты что думала? Я без здрасьте, просто так морду начну бить?

— А тебе в голову не пришло, — облизала я губы, - что тебе и за это рукоприкладство может прилететь?

— Ну прилетит, и что теперь? Административка — максимум. Не уголовка же.

— А тебя только это останавливает?

— Не совсем. А вдруг я оказался бы не прав и это действительно тот мужчина, с которым у тебя может что-то получиться, а я его в мешке полиэтиленовом вывезу в лес?

— АХ, ты ещё обо мне заботишься? — Едко переспросила и сжала зубы до хруста. —Ну так раз ты так обо мне заботишься, что оберегаешь гипотетического любовника, тогда и охрану уж сними. Чего ты нервничаешь и переживаешь. Я по факту уже не твоя. Можешь не присматривать.

— Лида! — Рыкнул Макар.

А я, взбесившись, добавила:

— Ты определись, пожалуйста, что тебе нужно, чего ты хочешь и какие из этого действия следует совершить. А то, знаешь, мне как-то не особо нравится, что я чувствую себя в непонятной ситуации. И при этом ещё не имею права свободно жить. Либо охрану отзови. А если не отзываешь, то уж сделай так, чтобы мне на глаза никто не попадался, кто может лишний раз меня до икоты довести.

Я швырнула мобильник на соседнее кресло и покачала головой.

Чего-то он не договаривал.

Но поскольку отношения у нас с ним портились не по дням, а по часам, а точнее, они были испорчены с момента, как я узнала про его измену, я ни на что другое не могла рассчитывать, кроме как на вот эти вот ужимки с его намёками.

Раньше бы я подкатилась под бочок, положила голову ему на плечо и тихо прошептала:

— Макарушка, родной мой, что происходит? Мне страшно. Объясни, пожалуйста.

И он бы сначала рассказывал какую-нибудь муть о том, что всё в порядке, туда-сюда. А потом бы не выдержал и всё бы сказал.

`Так какого черта он не сказал о том, что изменил мне?

Он же мог приехать, встать на колени и сразу сказать:

— Лид, я сделал ужасное. Лид, всё плохо.

Нет, он скрывал от меня. И зная, что он очень был в моих глазах любящим мужчиной, я не представляла, как он умудрился скрыть от меня факт своей неверности.

Залетев домой, я перетряхнула плечами. Скинула пальто и задышала полной грудью.

Следующий день прошёл без каких-либо вспышек. Но охрана по-прежнему ездила за мной везде. У меня даже была крамольная мысль подойти к ребятам и спросить, какие именно указания у них есть. Но с утра не до того было — опаздывала. А вечером я сразу поехала домой и во дворе застала машину своего свёкра.

Я медленно вышла и чуть ли не на цыпочках дошла до дома. Свекровь сидела в зале. Она перебирала старые свадебные фотографии. Свекор чем-то гремел в подвале.

И когда я застыла на пороге, свекровь, тяжело вздохнув, призналась:

— Ждешь её, ждёшь, а она вон какая птица высокого полёта: ни разу с разводу не позвонила, ничего не сказала, не объяснила. Как хотите, так и думайте, что у нее там в жизни происходит. Как хотите, так и живите, пенсионеры никому не нужные.

Свекровь поджала губы.

Я вздохнула.

— Ну да, конечно, зачем тебе звонить. Ты же у нас разведёнка с неплохим состоянием в разводе. Даже странно, что Вика нас на порог пустила. Я-то думала: приедем, поцелуем дверь и уедем.

— Добрый вечер.

— Добрый, добрый - Недовольно буркнула свекровь и, встав, тряхнула фотографиями. — Вот, так сказать, память решила приехать, забрать. А то скоро фотоальбом новыми снимками пополнится с маленькой трёхлетней внучкой и новой избранницей Макара, а у меня из старой жизни ни черта не осталось.

25.

Свекровь поджала губы и отшвырнула от себя мой свадебный альбом. Я покачала головой. Было чувство, что я нахожусь в каком-то непрерываемом ситкоме, где все крутится вокруг солнца, ядра.

Ядрёна вошь, вокруг меня!

— Спасибо, конечно, что уведомили о том, что у Макара там новая семья с дочкой.

Но поверьте, это было лишнее.

— А мне вот не лишнее, Лида. — Взъярилась свекровь, вставая тяжело с кресла, и махнула рукой. — Мне вот не лишнее.

У неё задрожали губы. Она поправила крашеную прядь волос, убирая её за ухо.

Прошлась вдоль чайного столика и искоса наблюдала за тем, как я, откинув сумку, опустилась на диван. Я поджала под себя ноги, потёрла переносицу от того, что у меня уже мыслей не было никаких.

— Что нужно было мне сделать в этой ситуации? Приехать, рассказать, объяснить, нажаловаться, настучать на Макара или что? Я не понимаю сути претензий. Я не понимаю, для чего сейчас вы прибились к этому комку, который треплет мне нервы.

— Я прибилась к этому комку? Лида, ты столько лет рука об руку с моим сыном. Я сейчас от знакомой узнаю, что он какую-то швабру в машину сажает. У неё ребёнок на руках. Мне вот оно надо? Я сижу, фиалки рассаживаю. Между прочим тебе рассаживаю фиалки. — Зло произнесла свекровь, стукая ладонью по стене. — И мне здесь такое прилетает Ты чем думаешь, Лида? Тебе рожать скоро. Ты чем думаешь?

Я пожала плечами.

— А что вы хотите от меня? Чтобы я крикнула: "Макар, вернись, я всё прощу"

— Не прощай. — остановилась напротив меня свекровь и упёрла руки в бока. – не прощай. — А голос у самой задрожал так, что было понятно: сейчас разреватся. —Ишь ты, чего вздумала — прощать этого обалдуя! Не прощай, Лида!

Она из последних сил старалась сохранить самообладание.

Но в том-то и дело, что мы слишком давно в браке с Макаром для того, чтобы я могла принять слова свекрови за чистую монету. За то, что она действительно так думала.

Нег она так не думала.

Она не думала, что надо простить её сына.

Но хотела.

— И не прощай. Но не смей поводок расслаблять. Он ходил возле тебя столько лет.

— Она задыхалась, растирала грудь. — Ходил возле тебя столько лет. Ещё столько же походит, и ничего не станется с ним. Ничего. Если он даже не в качестве мужа походит — не переломится. Это ему, так сказать, ответочка.

Я подвинулась, свекровь медленно опустилась на диван и уронила лицо в ладони.

— Хорошо жили, плохо ли — без разницы. Как злилась на тебя, психовала. То ты у нас высокомерно глядишь. То ты не так дышишь. То Машка забеременела и рано замуж выскочила. Всё не так у тебя... Плохо или хорошо — но жили. Когда ты его из бандитских разборок вытащила, я себе слово дала: ни разу не приду и не начну ничего высказывать. Потому что знала, если не вытащишь — в один прекрасный день на похоронах встретимся из-за этого дурака.

Свекровь заплакала

Я отвела глаза.

Тяжело было.

Развод после долгих лет брака — это разрыв семьи, надлом семьи. Это кажется, как будто бы лишаешься не одного определённого человека, а намного больше.

Я тихо приподняла руку и провела ладонью по запястью свекрови.

— Я перед Богом поклялась: никогда, никогда ничего тебе не говорить. Я дала слово! Раз смелости набралась девчонка, собралась, детей увезла, в глухой деревне черт пойми, как жила несколько месяцев — молчать! Вот за то, что он всё бросил, за то, что он семью выбрал, я поклялась, что никогда тебе не скажу ничего, что меня не устраивает. А не устраивало меня всегда много. И сейчас вы же уже не в браке, значит, клятвы мои не действуют.

— Чего вы от меня хотите?

Свекровь поймала мои холодные пальцы и сжала свои ладони.

— Не бросай его. Не бросай этого дурака. Он себе шею свернёт. Либо опять за старое возьмётся. Я как в воду гляжу, Лид, за старое возьмётся. Ни черта его не остановит Ты одна останавливала этого дурня. Потому что любил без конца.

Потому что любил так, как другие никогда не могут.

— А если он так любил, чего он тогда на другую полез? — Резонно спросила, и свекровь хлопнула себя по колену.

— А я-то откуда знаю? Ты что, думаешь, я не придумала тысячу и одно оправдание ему, Лид. Придумала: опоили, наркотики подсунули. Да всё, что угодно. Я придумала и то, что дурак такой вляпался во что-то очередное. Поэтому с тобой развёлся. Лид, я всё, что угодно уже придумала. Да только и ты, и я прекрасно понимаем, что не так это всё. Мужик, который не хочет изменять — он не изменяет.

Пьяный, в непонятках, будет орать истерично: «У меня жена есть, прочь руки от моего ремня». Будет орать и упираться. А потом вернётся и будет каяться, что вот так вот с ним произошло.

— А он не кается.

— А что, покаялся бы — простила?

— Нет конечно. — Тихо ответила и шмыгнула носом.

Но свекровь была права, если бы каялся, если бы кричал о том, как он вляпался во что-то, о том, как у него вообще с этой девкой всё произошло — может быть, я и сломалась.

Макар ничего не говорил. Макар уходил. Макар оставлял меня. А это говорило „ишь об одном — моя ценность излишне преувеличена в глазах свекрови, в глазах общества. Ему плевать. Ему ценность сейчас во мне видится только в том, что я беременна.

— Рожать вот поедешь — шкуру с себя спустит.

А я почему-то сказала то, о чем думала слишком давно.

— Ничего он с собой не сделает Ребёнок этот ему не нужен. Если б я ему завтра позвонила и сказала, что со мной случилось ужасное — ему было наплевать.

— Побойся Бога, Лида! — Рыкнула на меня свекровь.

Я покачала головой.

— А если я девочку ношу — ему вдвойне плевать. И он даже не составляет себе труда скрыть это.

И слезы все-таки покатились из глаз.

26.

Свекровь прижимала меня к себе, гладила по волосам.

Я сказала ту самую страшную правду. которая металась у меня в голове.

Макару не нужна девочка.

— Думаете, все так хорошо? Я здесь козни строю, выкаблучиваюсь, — произнесла я, шмыгая носом, — а я точно так же, как и вы искала ему одно за другим оправдания, хотела, чтобы все оказалось неправдой. Но его любовница привезла ко мне своего ребёнка, и он ничего с этим не делает. А потом стала заверять, что она снова беременна.

Меня потряхивало, пока я это говорила.

Просто понимала, что эта ситуация безвыходная. Я бы никогда в жизни не смогла бросить Макара. У него был не самый лёгкий характер, он был не тем мужчиной, который умеет красиво изъясняться и доносить свои мысли. Если бы все у нас с ним было нормально, никогда бы я не сунулась от него уходить.

Тогда было ненормально, тогда было страшно и ценой моего ухода была его жизнь и сейчас, если бы не измена... Я бы никогда не задумалась о том, что надо развестись. А в долгом браке все равно нет-нет, да бывают такие мысли, что вот он не так на меня посмотрел, не то сказал.

У меня, к сожалению, не бывало.

Может быть, тогда бы я легче перенесла наш развод, может быть, тогда не было внутри меня этой одуряющей пустоты, замешанной на страхе.

На страхе того, что мой ребёнок будет не нужен.

— Да не реви ты, не реви, — произнесла свекровь, прижимая меня к себе и гладя по волосам. — Дурак он, что с него возьмёшь? Ты не прощай его, не бросай. Но так, чтоб постоянно чувствовал поводок. Он чокнется без тебя. Я, помню, прибегал от тебя, как фонарь уличный сиял... Лида такая, а у неё такие волосы, а она так пахнет Отец сразу махнул на него рукой. Стало понятно, что этот женится, этому будет плевать абсолютно на все, этот женится.

У меня не было сил. Я не могла объяснить, как это страшно, когда не хотят твоего ребенка, а Макар не хотел.

Я это чувствовала. Он хотел Машку, хотел Вику, был все время рядом, носился, холил и лелеял, баюкал меня. У нас тогда особо ничего не было, особенно когда я была беременна Машей. А он все равно нет-нет, да показывал насколько я ему необходима.

Сейчас есть все, но нет Макара.

— Ну, посмотри на меня, Лид, посмотри. — Распсиховалась свекровь, подняла моё лицо, стала вытирать щеки. — Не бросай его, чокнется, с ума сойдёт. И ещё что похуже. Если ты уйдёшь, все будет для него кончено.

— я ему не нужна, мам, я ему просто не нужна. Я не знаю, что произошло у него.

Почему он мне изменил, как он мне изменил. Он ничего не объясняет. Он ничего не говорит. Для него это проходящее событие. А для меня это событие, которое разрушило все! Еще этот прокурор, который под ногами то и дело вертится, непонятно чего хочет. То ли ему нужно что-то от Макара, то ли доводит его просто.

Я не представляю. И да, мне страшно, потому что как только появился этот прокурор, я стала сразу стала думать о плохом, о том, что Макар принялся за старое, о том, что у него опять какие-то странные серые схемы. Я о всяком думала.

— Честно призналась, тяжело задышала.

Свекровь успокаивала меня весь вечер, свёкор ходил мрачнее тучи, ворчал о том, что даже собрать вещи нормально не мог. весь подвал изгваздал.

И вообще!

Не надо было ему никакие инструменты отдавать, один черт толком пользоваться не умеет, только все поломает.

Вика ходила тенью, боясь что-либо спугнуть, либо как-то показать, что она проявляет заинтересованность.

Следующим утром я все-таки не выдержала и набрала Макара.

— Что, опять Каренский? — медленно прозвучал в трубке его голос.

— Что ему надо?

— Я тебе уже сказал, что я не знаю, — рыкнул на меня Разин, и я прикрыла глаза.

— Не надо со мной так разговаривать. Я тебе не твоя девка, чтобы терпеть такие высеры.

— А как мне с тобой разговаривать? Ты скажи! Правду тебе говоришь, тебе она не нравится! лжёшь тебе? Тебе опять не нравится. Ты, Лид, определись, пожалуйста, потому что я, например, в твоих руках всегда был как податливый воск и хорошая глина. Что хотела, то и лепила. Хотела бизнесмена Разина, пожалуйста, получила бизнесмена Разина! Хотела отца шикарного Разина, пожалуйста, получила шикарного отца Разина! Хотела деда Разина? Ты и его получила, Лид. Я всегда в твоих руках готов был на все. Ты сейчас от меня чего хочешь? Ты чего мне душу выворачиваешь? Ты чего заставляешь меня каждый божий раз вздрагивать от того, что ты позвонила, ты что-то сказала! Ты определись, пожалуйста. Ты не туда и не сюда. Что за еврейский танец, твою мать? Я тоже живой человек. Если тебе нужны какие-то ответы, задай мне вопросы. Если тебе нечего мне сказать, то не надо бередить лишний раз душу. Я и так слишком много отдал тебе. Я безумно много отдал тебе, и я надеюсь, что за такую цену я имею право хотя бы на то, чтобы оказаться в спокойствии. Потому что больше плясать под твою дудку я не намерен!

Ты меня ни отпустить не можешь, ни вернуть не можешь! Дверью передо мной хлопаешь, по морде чуть ли не бъёшь, в лицо бросаешь, что я такой нехороший изменник! Ты определись, что тебе надо.

Я хватанула воздух губами, пытаясь совладать с чувствами, потому что я не понимала, зачем мне Макар это говорит.

— Или что, тебя опять что-то не устраивает, мне надо опять из бизнесмена в бандюгана перевоплотиться и Каренского на этот раз на берёзе где-то подвесить?

Ты скажи, скажи! Дурак Макар, который влюблён в тебя всю жизнь на все готов! Он же абсолютно на все готов. Ему плевать, что за это будет Дурак Макар влезал в мутные схемы, лез заработать через головы людей. Ему было на все плевать. Только, чтобы Лидочка улыбалась. Макар сколько раз морды бил. Но главное, чтобы Лида была в спокойствии. Ты, пожалуйста, твою мать, определись. Я не знаю уже, какую кадриль перед тобой станцевать, только чтобы ты была в счастлива и спокойна! И твои звонки, поверь, они не улучшают дело, они усугубляют дело. Ты скажи, что тебе нужно? Правду — не хочешь! Ложь — не хочешь! Ничего не хочешь!

Как собака на сене хочешь! Правильно я понимаю?

27.

— Ты зачем на меня кричишь? — спросила дрогнувшим голосом, потому что Макар себе такого не позволял.

— А как мне ещё с тобой разговаривать, если ты ни черта не понимаешь? Что ты от меня хочешь услышать? Что я с ней не спал? Но я тебе не могу этого сказать. Я с ней спал. Что ты от меня ещё хочешь услышать? Ты не понимаешь меня точно так же, как я не понимаю тебя. Приезжаю — выставляешь. Не трогаю — звонишь. Охрану убрал — не понравилось. вернул охрану — претензия — охрана не тем занимается.

Лид, я всё понимаю, я тебе сделал больнее, чем кто бы то ни было. Но давай и ты всё-таки поймёшь, что я не в восторге и не ссусь от счастья от того, в какой ситуации сейчас нахожусь. Я точно также в раздрае. Я точно также не понимаю, что нужно делать. Но вместо того, чтобы трепать тебе нервы, я старался дистанцироваться. Ноты не дистанцируешься. Объясни, что ты хочешь?

А я вдруг поняла, что я хотела в одно время.

— Разин, отмотай и сделай так, чтобы ты шею свернул в тот день, когда изменял мне с ней. — И бросила трубку.

И скрылась за дверью своей спальни. Душило изнутри чувство несправедливости.

Он изменил. Умудряется ещё делать меня виноватой в том, что мы сейчас находимся с ним в таком положении.

Да больно надо.

К черту.

Я никогда не позвоню, не попрошу помощи.

И вообще плевать, как дальше всё будет складываться.

Меня весь вечер знобило. Вызвала частного терапевта. Она приехала в районе восьми. осмотрела меня и сказала, что, вероятнее всего, это нервное, потому что температура была низкой, тридцать семь и один, и никаких признаков ни простуды, ни воспаления не было.

И действительно, это нервное, потому что после того, как я отдышалась, после того, как Вика приехала с учёбы, мне всё-таки стало легчать. После звонка Маши я вообще расслабилась.

Говорить ни о чем не хотелось. Обсуждать что-либо тоже. И наступило какое-то неправильное затишье. Такое бывает перед сильным бураном

Я ездила на работу, посещала своего врача. Каждый раз с беспокойством выглядывала на улицу, переживая, что могу столкнуться с Каренским, но нет.

Свекровь стала появляться в доме несколько раз в неделю. Умудрилась каким-то образом один раз договориться с моими родителями и приехать большой толпой.

Матери чувствовали, что я потеряна, одинока.

И беременна.

У меня возраст уже был такой, что нормально внуков растить, а я вот беременная ходила. И ничего-то в этом необычного в наше время не было, да только психологически справляться было тяжело.

Наверное, поэтому, засыпая, я рисовала себе в воображении картинку счастливого мира: там, где Разин мне не изменял. Там, де он сейчас ездил, покупал подарки и ворчал о том, что я опять поднимала что-то тяжёлое.

Я засыпала именно с этой картинкой перед глазами, в надежде на то, что, когда очнусь, она окажется реальностью.

Но реальность била и шарахала неприятностями, что мне хотелось взвыть.

Накануне Нового года стала известна дата узи. Я проревела полвечера, понимая, что моя ненужность будет выражаться во всем. Юристы вели дело о совместно нажитом имуществе. Разин не ставил палки в колеса, не вредничал и не собирался как-либо ограничивать. Мне кажется, если бы я ус кита попросила, он бы взмахнул рукой и сказал: «Купим».

Но это и пугало.

Поэтому, когда я утром собралась на первое узи по определению пола ребёнка, меня потряхивало.

— Хочешь, я с тобой съезжу? — Тихо спросила Вика, заметив, как я тихой тенью передвигалась по дому.

Я вздрогнула от её голоса и посмотрела на дочку.

— Нет, ты чего? — Вздохнула и поставила сумку на тумбочку.

— Просто вдруг тебе поддержка нужна будет или я могла бы тебя за руку держать?

В общем, мам...

— Нет, нет, ты что? — Я отмахнулась, ощущая, что поддержка даже если и нужна была, то не от дочери.

Макар не был героем-любовником. Не был супер внимательным мужем. Но он целовал мой живот, пока я носила детей. А сейчас стояла, смотрела и понимала, что я одна.

Да, у меня есть дочки. У меня есть родители. Но я одна.

Не торопясь, я выехала в город. Колесила по заснеженным улицам, которые коммунальщики, как обычно, не успевали убрать, рассуждая о том, что зима пришла внезапно. Да, внезапная и самая затяжная зима, которая непонятно когда закончится.

— Ну что вы? Как вы? — Спросила мой гинеколог когда я приехала.

Я пожала плечами.

— Ну что? Что? По глазам вижу, что о чем-то переживаете.

— Да так. Не девочка, все-таки возраст и сопутствующие болячки не дают мне возможности подумать, будто бы все будет сахарно и ванильно.

— А вот и неправильно. А вот и неправильно, Лидия. Надо рассуждать так, что все будет самым лучшим образом. Потому что вы уже точно знаете, как все будет Вы уже два раза ходили. Ну и давайте будем откровенными. Ну не вам, с вашей генетикой, генетикой вашего супруга, жаловаться на что-то.

Я поджала губы.

Гинеколог проводила меня за небольшую ширму, где я переоделась и уместилась на кушетке.

— Вот сейчас все посмотрим. Сейчас все проверим. — Приговаривала врач.

А я тупо моргала, глядя на экран и пытаясь что-то разглядеть. Я вообще не особо понимала снимки узи

— Вот-вот, смотрим. Так, все хорошо. Так, давайте чуть-чуть на меня повернёмся.

Я попыталась повернуться, но за счёт того, что лежала, низ живота тут же потянуло.

— Нет, так не нравится. Давайте ещё раз посмотрим.

Я вернулась в исходное положение и поняла, что руки вспотели.

Я очень хотела ребёнка.

Очень.

Но я не хотела вот так вот одной лежать и задыхаться от того, что я не понимала, что происходило.

Почему я одна?

Где я согрешила, что вдруг оказалась без своего Макара?

Скрипнула дверь.

— У нас узи. — Холодно отбрила гинеколог.

А хриплый голос заставил меня вздрогнуть.

— Я знаю.

Макар сделал два коротких шага и оказался вместе со мной за ширмой. Я дернулась, набрала в грудь побольше воздуха, но Макар цыкнул языком, показывая мне, чтобы я не возмущалась особо.

— Ага, значит, и папа решил приехать, посмотреть на малыша на нашего. Вот, смотрим, разглядываем. Вот здесь.

Макар заинтересованно проходился взглядом по экрану. При этом я чувствовала исходящее от него равнодушие, какое-то глупое, холодное. Мысленно орала о том, чтобы он повернулся ко мне и сказал что-то удачное к случаю: “ты не переживай, все у нас будет хорошо, здоровый вырастет"

Но Макар стоял, сложив руки на груди, и смотрел на экран. Мне казалось, я не выдержу. Мне казалось, я сойду с ума.

— Оп, поймали! — восторженно заметила гинеколог и, переведя на нас взгляд, произнесла, улыбаясь: — Уважаемые родители, хочу вас поздравить. У вас девочка.

Мои губы расплылись в улыбке. Я хотела приподняться на локтях и взглянуть Макару в глаза. Только, когда уставилась взглядом на мужа, у меня внутри все заледенело: холодная маска равнодушия не дала ни одной трещины. Макар, как стоял полубоком ко мне, так и продолжил стоять. А потом, хмыкнув, сделал шаг за ширму, отрезая меня от себя. Меня с малышкой.

Я застыла, как будто бы замороженная. Как будто бы коснулась посоха деда мороза. Того самого, из сказки про Настеньку.

И дверь противно щёлкнула замком. У меня затряслись губы, дыхание прервалось, остановилось. Хотелось упасть на кушетку, чтобы лопатками удариться, затылком.

Но я медленно, словно бы держа на макушке хрустальную вазу, опустилась на кушетку. Гинеколог посмотрев на моё лицо, сразу все поняла.

— Лидия?

— Заканчивайте. — Тихо попросила я.

И когда через десять минут вышла из кабинета, поняла, что я не могу. Меня долбануло шоком, отчаянием, болью с такой силой, что я едва добежала до машины.

А когда села в не, упёрлась лбом в руль и заскулила протяжно, тонко, сдавленно.

Так, как может скулить брошенная в беременности женщина.

Так, как может скулить женщина, которую предали.

Я не поняла, как завела машину, как выехала с парковки. Я просто видела перед глазами непрекращающийся водопад из слез.

Он отказался.

Он всем видом показал, что ему плевать на меня, на ребёнка. На маленькую девочку, которая родится.

Он отказался.

Пока меня тормозили светофоры, я ещё успевала выдохнуть. Но когда я спустилась с развязки на трассу, поняла, что просто не могу. Боль сковывала горло и грудь стальными обручами. Я не могла.

Он ушёл совсем.

Не от меня.

А просто, потому что единственное, что его держало — наследник, мальчик, будущий Разин.

А вот незадача, девочка родиться.

Я не поняла, в какой момент со стоянки выехала здоровенная фура. Просто, когда подняла глаза, то первое, что сделала, ударила по тормозам. Но из-за гололёда и снегопада машину юзом повело и выкинуло на встречную полосу. Я взвизгнула, сжимаясь вся внутри и стараясь как можно точнее защитить живот.

Он ушел.

Он предал.

А меня сбоку протаранила фура.

В лобовое неслась иномарка.

Он ушёл, предал.

А я с малышкой осталась одна.

Хруст стёкол и скрежет металла разрывал барабанные перепонки.

Я завизжала, чувствуя нестерпимую боль.

Бедная моя маленькая девочка.

Холодные пальцы интуитивно дотронулись до живота.

Прости, пожалуйста.

28.

Июнь пах тополиным пухом, а ещё немного липовым цветом. Я сидела на качелях в старом дворике квартиры, где мы с Макаром тогда жили. Я отталкивалась от качели, придерживала живот Беременна была Машей.

— Ты ж моя хорошая. — Ловил меня за ноги Макар и, наклоняясь, целовал в живот —И девчонку мне родишь хорошую, самую лучшую. Правда.

Он поднимал на меня глаза, а в них блестели слезы. Он был очень рад.

У нас тогда ещё в квартире, поскольку старая была, не линолеум был либо ламинат, а такой советский паркет ёлочкой. Я мыть его уставала. Потому что в щели забивалась грязь. И ползала с большой щёткой по полу на корточках, чтобы перед родами всё было чисто.

— Я сам. — Ворчал Макар, забирая у меня и ведро, и щётку.

Тогда вся жизнь казалась правильной, сладкой, со вкусом лимонада, и плевать, что ни черта ни у кого не было.

Он заправлял за уши тонкие пряди волос, а потом, не удержавшись, пропускал их сквозь пальцы, называя жидким золотом. Ему всегда нравилось, что я была у него такой хрупкой, маленькой, которую надо защищать. Мне иногда казалось, как будто бы весь мир был создан для того, чтобы только были я и Макар.

— А если здесь мы повесим качели? — Несколькими годами позднее рассуждал Макар, стоя в коридоре. — Они никому не будут мешать.

Но они всем мешали, потому что были в проходной зоне, но это единственное место, де можно было зацепить турник и повесить детские качельки, деревянные, разноцветные.

Тогда мне, молодой, казалось, что ничего страшного со мной никогда не произойдёт, ведь у меня есть Макар и он точно обо всем позаботится. Он точно всё сделает правильно.

Такие мужчины, как он, — это и грех, и божья благодать одновременно. Такие мужчины, как Макар, встречаются крайне редко. Чтобы любил без памяти, до закусанных губ, до росчерков ногтей на его спине, до хриплых выдохов. И понимание, что даже кожа здесь сейчас лишняя, потому что хочется быть одним целым, принадлежать друг другу.

Тогда мне, молодой, казалось, что я никогда не попаду в ситуацию развода, измены, предательства этого неусидчивого мужчины с волосами цвета вороного крыла и шальной улыбкой хулигана из подворотни.

Я всегда на него смотрела с обожанием и чувствовала, что когда-то это может кончиться. В глубине души боялась этого момента. Боялась, что мы станем с ним другие и ничего у нас от нас прошлых не останется.

Тогда я была молодой, безумно глупой, романтичной и верила в «долго и счастливо». Сейчас у меня двое детей, беременность.

Скрежет металла где-то под боком и, словно сахар на губах, хрустит стекло.

— Помогите. Прошептала я, когда не смогла вылезти из-за руля.

Мне почему-то отчаянно холодно было и дуло безумно сильно в спину, как будто там не пальто и одежда, а оголённый кусок мяса.

— Помогите. — Проскрипел мой голос, обессиленный и безумно тихий.

Руки практически не шевелились. Низ живота дёргало сильно. Казалось, что от спазма сойду сума, потому что било в поясницу, в почки.

Почему так больно?

Почему?

Я сама себя спрашивала и, не находя ответ, слепым взглядом металась по салону машины. Сумка вылетела на капот, а ремень, как будто разрезал мне грудину. Я шарила ладонью, цепляла коробку передач, ручник и не могла найти кнопку, которая отстегнет ремень безопасности.

— Помогите... Помогите... Прошу. — Сама непонятно у кого просила.

Судорожно сглатывала. Привкус крови на губах не давал сойти с ума. Он показывал, что я все ещё жива, раз могу это чувствовать. Он показывал, что все, наверное, не так уж и плохо, раз я могу чувствовать, раз я слепо, но все-таки вижу.

Ветер был таким сильным, что зуб на зуб уже не попадал. Я помнила, что в таких ситуациях главное не отключаться, главное не засыпать, главное бороться до последнего. Но было так тяжело.

И сумка вылетела, а в сумке мобильный, чтобы вызвать скорую.

Меня протащило по встречной полосе, ударило машиной лоб в лоб. А потом, снеся отбойники, мой внедорожник слетел в овраг где было холодно и дуло со всех сторон.

И этот снег… словно посмертный саван вокруг.

— Пожалуйста... Кто-нибудь... - Проскулила, попытавшись нащупать ручку двери, чтобы открыть дверь и вывалиться, выползти.

Да только при повороте таза мне показалось, что у меня искры из глаз посыпались.

Нет девочка моя, все же должно быть хорошо. Я тебе обещала. Пожалуйста, ты главное не бойся. Главное, не бойся, девочка моя. Мы с тобой выберемся, и будет все у нас с тобой хорошо.

Судорожный вздох, и грудь конвульсивно дёрнулась, как будто бы от удара током. Я ‹цепляла и цепляла онемевшими пальцами ручку двери, пытаясь вылезти. И так хотелось от беспомощности расплакаться и кричать, чтобы он пришёл и появился, но ему ни я, ни девочка моя не нужны были. Потому что он развернулся и вышел из кабинета УЗИ.

Но мысленно я все равно вопила:

— Пожалуйста... Помоги.

29.

Макар.

Ну, здравствуй, мерзкое чудовище.

Я стоял в туалете больницы, раз за разом плескал ледяной водой в харю в надежде на то, что меня это успокоит.

Да только ни черта это не успокаивало.

Все же мерзкое чудовище стояло напротив меня и скалилось так, как будто бы ему уже на все плевать. Но я знал- не плевать.

Девочка, у меня ещё одна девочка будет. Видимо батя правду говорил:

— Эх, Макар, жить тебе в цветнике.

В моём цветнике роз развёлось, да так много, что с ума сойти.

Лида, маша, Вика и малютка.

Как назовём?

И мерзкое чудовище из зеркала, тут же ухмыльнувшись, сквозь зубы процедило:

— Назовём? Ты к этой девочке не имеешь никакого отношения. Ты её променял.

И дурное осознание того, что Лида меня не подпустит к ребёнку, накатывало снова и снова.

Не подпустит.

Она даже не захотела сказать, когда у неё узи- Вика спалила. Нервно позвонила, как будто бы денег попросить, а сама ляпнула:

— Пап, да я бы у мамы взяла, но она уже на узи уехала. Не хочу её дёргать.

Умная девочка. Вроде бы и никого не подставила, а вроде бы и отцу подсказку дала.

Девчонка.

У меня будет ещё одна девчонка.

Из глаз потекло что-то горячее, и я снова наклонился над раковиной, чтобы все смыть.

Отвратное, мерзкое чудовище разрушило брак, причинило боль единственной женщине, которая принимала его со всеми тараканами, грехами и грязью.

Лидочка... Красивая девочка Лида.

Я зарычал и взмахнул кулаком. Остановился в миллиметре от стекла. Хотелось вдребезги разнести все. Но понимал, что сейчас выйду, вернусь в кабинет узи и буду стоять с каменной рожей, только чтобы Лида не подумала, будто бы я возомнил себе, что раз она дала мне поприсутствовать на Узи, значит я прощён.

Так не будет никогда. Я же знаю свою жену.

Красивая девочка Лида, которая рубила всегда с плеча. Сложно с ней было. И легко одновременно.

Разыгрывал партию злобного барина, размахивая руками, а Лида смотрела на меня, особенно в моменты, когда читала классиков, приспускала очки на кончик носа и вскидывала брови.

— Макарушка, свет мой ясный. — И голос у неё был словно сладкий елей. — Давай я тебе что-нибудь хорошее расскажу, а ты полежишь возле меня, Хорошо?

И ложился, как пёс преданный возле её ног. Так, чтобы только ей дышать.

Успокаивался.

И ни капельки её никогда не пугало, что я злой, нервный ‚ дёрганный. Нет, она ко всему этому относилась так, как будто бы: позлись, позлись, остальных напугай, а я то знаю, что у тебя мягкое брюшко и я вечером это брюшко поглажу, пощекочу.

Я тяжело задышал, пытаясь сдержать рёв и рык. Хотелось вернуться в кабинет узи и разоравшись, махать руками. Рассказывать о том, что девчонка у нас будет самая крутая. Только на этот раз я не буду совершать тех ошибок, которые были в детстве Машки и Вики. Я сразу прям с первых дней буду показывать, что она для меня весь мир. И машину обязательно большую взять ей, какой-нибудь внедорожник детский и плевать, что девочка. Девочка тоже может кататься на тачках. Потому, что у неё папа такой, который всем зубы перебьет.

Меня корёжило и ломало. Я знал, что пути обратно не будет Ребёнка я увижу, может быть на выписке. А может быть и того позже. И я не смогу, как с Викой или с Машкой- пяточки сладкие целовать и на себе таскать.

А ещё не будет каких-то глупых воспоминаний.

— Макар. — Пыхтела Лида, когда только родилась маша. — Ну, надо пелёнку. Она не покакала.

— Сейчас все будет — Взмахивал рукой, показывая, что у меня все под контролем. —Сейчас она покакает, я её сразу помою.

— Ну так, в пелёнку.

— Так зачем? Ты потом эти пелёнки будешь перестирывать. Сейчас, подожди, подожди. Вон, видишь, уже кряхтит.

У нас хорошее было прошлое. Хорошее настоящее. А я, как идиот, несколько лет назад все разбил.

Нет, это не было так, что я носил камень за пазухой. Скорее это было от глупости собственной и от вседозволенности

Мерзкое чудовище в зеркале оскалилось, и я снова наклонился к раковине. На этот раз включая погорячее воду и стараясь смыть с лица все чувства и эмоции, которые сейчас для Лиды были бы острее ножа. Если она поймёт, что меня затрясло при виде узи, что у нас девчонка будет она обреченно начнёт ходить свою беременность. Потому, что будет понимать, что я, как рысак начну гоняться за ней.

Нет, не надо.

Она хотела развод, она его получила. И она получит все, что я могу ей только дать.

Если, чтобы ей было хорошо в этой беременности, не должно быть меня- меня не будет. Я вот так буду запираться по сортирам, по квартирам и орать на собственное отражение. Тупо от того, что сам продолбался.

Я постарался привести себя в порядок. Застегнул рубашку. Выдохнул и медленно вышел из туалета больницы. В несколько шагов достиг двери кабинета узи. Открыл, также не стучась. Я остановился, когда врач посмотрела на меня недовольно и зло.

— Где моя жена? — Спросил ровным голосом, стараясь не показывать никаких чувств. Ещё чего не хватало сейчас. Это будут сплетни о том, как Разин соплями утирался.

— А вам, папаша, за такое поведение ещё прилетит.

Я нахмурился и стал похожим на реального бандюгана из девяностых, потому что врач побледнела, не ожидая увидеть такой гримасы злости на моём лице.

— Жена моя где? — Спросил равнодушно и холодно.

Врач махнула руками.

— Ушла ваша жена. Уехала.

Я развернулся, медленно пошёл в сторону ресепшена. В гардеробе забрал куртку и выйдя на улицу, огляделся, ища машину Лиды.

Какого черта?

Охрана, которую я якобы снял, все равно приглядывала, и тачки с ребятами тоже не увидел.

Вытащил мобильник, набрал и коротко рявкнул

— Где моя жена?

— Домой поехала. Мы следом. Не думали, какие указания могут от вас поступить, поэтому наплевав на все, поехали следом. Но здесь какая-то жуткая авария на трассе. мы немного отстали. Сейчас поближе подъедем и сможем уже уйти на развилку к дому.

— Какая авария, твою мать? — Произнёс по слогам, понимая, что случилось что-то ужасное.

30.

Макар.

— Какая, мать вашу, авария? Вы, что, не могли стык в стык ехать за машиной моей жены?

— Она ушла на развилке быстрее и пока мы ждали поворота.

— Идиоты! — Произнёс дрожа всем телом. — Идиоты! Немедленно объезжайте аварию. Мне плевать, как. Хоть по сугробам бегите, но проверьте, чтоб там не было машины моей жены! — Рявкнул я быстро.

У меня потемнело перед глазами. Я сложил картинку воедино: врач-гинеколог которая едко огрызнулась, когда я оказался в кабинете, уехавшая резко Лида, которая по идее должна была отправиться на работу, авария.

Меня затрясло и сердце стало сбоить так сильно, что я не мог даже контролировать себя. Меня согнуло пополам. Я упёр ладони в капот своей тачки и попытался хватануть воздух губами, да только все тщетно. Да, только болезненное чувство внутри все разрасталось и разрасталось.

А я понимал, что бездействовать нельзя. Я знал, что надо торопиться. Надо делать все возможное для того, чтобы Лида не оказалась в какой-то ужасной ситуации.

Я обошёл машину. Дрожащими руками открыл её. Сел, хотя скорее всего, упал за руль и медленно выехал с парковки медцентра.

Трасса.

Мелкий снег который переметает её постоянно. Из-за этого кажется, как будто бы едешь сквозь туманное марево.

Я выругался, понимая, что все дерьмово настолько, насколько может быть в моменте, когда ты понимаешь, что от тебя зависело безумно много жизней.

Если с Лидой что-то случилось, то я не буду размениваться на игры. Я не готов.

Если С Лидой что-то произошло, это означало, что следом я лягу с ней в одну могилу.

Моя красивая девочка Лида, которая не достойна была никогда такого дерьма в жизни, как я.

Я долбанул по газам, выруливая сторону проспекта.

Снова набрал охрану.

— Ну, что там? — Спросил срывающимся голосом и недовольным.

— Мы пробуем, пытаемся. Здесь фуру развернуло.

— Я сказал хоть пешком до места аварии! — Рявкнул, содрогаясь от того, что в голове тут же всплыли картинки, как Лида, может быть, не увидела встречку, либо не поняла, что перед ней происходит авария и просто вовремя не среагировала.

А ещё были картинки перед глазами того, что Лида просто ехала и ревела от того, что не увидела в моём лице ни радости, ни какого-то восхищения тем, что у нас дочка родится.

Родится ли теперь?

Ужасная мысль кольнула и мне сделалось физически плохо. Я согнулся, цепляясь руками в руль.

Нет, нет.

Лида…

Лида не могла…

Она же у меня хорошо водит. Я её сам учил. Она у меня смелая девочка и ей однозначно все под силу.

Она скорее всего просто объехала эту аварию, а эти два дятла не могут прорваться вперёд.

Да, да, скорее всего так и было.

Я хотел себя успокоить этими мыслями. Только ни черта не спокойно было. В голове звенело и трещало. Казалось, как будто бы схожу с ума и это сумасшествие длилось ровно до того момента, пока я не съехала с развязки на трассу.

Сколько было километров- десять- пятнадцать. А из-за того, что машины стали вставать в пробку, все это растягивалось на, не знаю, сколько времени.

Я только сейчас понял, как Лида интерпретировала мой взгляд, мою каменную физиономию- она подумала, что я не рад!

А я рад!

Я рад и я напуган!

Потому, что я боюсь, вдруг моя девочка будет расти без меня.

Я боюсь, что вдруг я никогда не увижу свою дочку.

А такое может быть. Вон у нашего ресторатора, мальчишке два, что ли, годика или около того, а он его ни разу не видел. Только на фотках и то украдкой сделанных.

Я понимал, что я сойду с ума, я чокнусь, если меня не пустят к моему ребёнку.

Я не самый хороший отец. Я много где лажаю. Даже взять ту же самую Машку. НУ, забеременела. Ну, что мне вожжа под хвост попала, что я носился и гонял своего зятя, как дебил по саду?

А потому, что все неправильно.

Потому, что сначала свадьба, потом беременность, но никак не наоборот.

Я не самый эмпатичный отец.

НО я никогда не забуду, как Машка маленькая в санках сидела и придерживала Вику, потому что так удобнее было их возить.

И поздний ребёнок, младший ребёнок — это рестарт отцовства и материнства. Это возможность не совершить тех ошибок, которые были в молодости, Возможность дать намного больше, чем ребёнок себе может представить. Это на все возможность.

У меня перед глазами все поплыло. Я выехал на обочину и машину поволокло к скату, но выровнялся и ударил по газам, наплевав на то, что мне сигналили. На то, что я нарушал правила.

Вообще, на все плевать.

Если с Лидой что-то случилось, я лучше сам за неё лягу в могилу.

Я прорвался до заправки. Фура перегородила дорогу. С другой стороны скат и сбитый отбойник. Я вылетел из машины, наплевав на то, что несусь, можно сказать, в самую гущу. Я не смог затормозить, меня потянуло вперёд, в овраг.

Знакомые номера.

Сумка с маленькой смешной игрушкой, прицепленной к замку.

— Лида! — рявкнул, понимая, что я опоздал.

31.

Макар.

В скорой пахло спиртом и резким, пробирающим до костей ароматом крови. Хотя на Лиде не было и следа. Ссадина по виску, запястье в мелких ранках. Она была без сознания. Я не представлял, сколько времени она пробыла там. Медики, которые успели к этому времени уже вытащить Лиду и уложить на носилки, мало на какие вопросы отвечали.

Когда я поднялся вместе со всеми на дорогу и начали укладывать Лиду в машину скорой, ко мне подлетел мужик. Седина в волосах была настолько яркой, что глаза слезились.

— Я не видел ее! Я не видел её! — кричал он и цеплялся мне за руки

Я не отуплял, что происходило, а потом мужик упал на колени.

— Я её не видел! Я выруливал. Дорога была пустая. Она как из ниоткуда появилась. Я её цепанул бочиной. Я не видел её. Я вам клянусь, я не видел её.

Я понял, что это водитель грузовика. Мне нужны были обязательно записи с камер видеонаблюдения.

— Я тебе Христом Богом клянусь, я не видел её. Она появилась внезапно, так, что я не успел среагировать. Я мог ударить по тормозам, но она бы все равно влетела, зацепила меня боком. Её бы все равно развернуло.

— Я потом разберусь. — Произнёс сквозь боль в горле и прыгнул в машину.

Владелец второго внедорожника, который влетел в лобовую, почти не пострадал.

Подушка долбанула, нос разбило. Ничего там особо ужасного и не произошло. За исключением столкновения, которое выкинуло машину Лиды в овраг.

Ко мне подбежали двое из ларца, одинаковых с лица. Бледные, как не знаю кто.

— Разобраться здесь. — Бросил, сплёвываю кровавую слюну. — Разобраться. Все проконтролировать. Если надо, Давыдова вызовите. Можете связаться с кем-нибудь из ментовки.

— Мы приехали, как только смогли. — Начал оправдываться Вадик.

Я махнул на него рукой.

— Идиоты. Один черт, идиоты. Разберитесь здесь. Все записи с камер снимите.

Пришлите мне на почту.

Самое дурное во всей этой ситуации, что было понятно — водитель фуры не виноват и тот кто летел в лобовую, тоже не виноват. Тормозной путь был приличный для того, чтобы успеть остановиться, да только Лида не тормозила. Как будто бы не среагировала.

Понятно в этой ситуации было то, что нет вокруг виноватых, кроме меня.

Нету.

Я прыгнул в машину, сел на сиденье вдоль носилок. Прижал свою ладонь к ладони жены. Бледная такая, что плохо становилось мне.

— Скорее всего, сотрясение. — Медленно произнесла молоденькая фельдшер и постаралась отвести от меня взгляд, да только ни черта не выходило.

— Быстрее. — Бросил, сжимая холодные пальцы жены.

Ты ж моя девочка. Ты ж моя красивая. Все будет хорошо. Вытащим, вытащим. Все обойдётся. Я тебе клянусь. Клянусь всем, что у меня есть. Буду рвать, метать, но ты с малюткой выживешь. Я правду говорю. Я честно в это верю. Милая, красивая, все обойдётся. Я обязательно за всем этим прослежу. Я обязательно сделаю все, что в моих силах, только чтобы ты открыла глаза.

Эти чертовы полчаса до города казались мне какой-то пыткой. Пищали датчики, и врач периодически наклонялась и поправляла капельницу. Но Лида не приходила в себя и маловероятно, что придёт. Если только в больнице. Если только после того, как пройдут все обследование.

Когда мы остановились возле приёмного покоя городской больницы, я был готов не то что молиться, я душу готов был отдать только чтобы все обошлось. Сознание прыгало, металось.

Мне хотелось отмотать время назад, в тот проклятый день, когда я приехал домой и так подставился. Я ведь привык, что Лида за столько лет брака никогда не совала нос в мои бумаги. Не от того, что ей было неинтересно, а от того, что она понимала — много информации может понести за собой большую ответственность.

И здесь надо было так ещё оплошать.

Эта курица припёрлась. Ребёнка приволокла мне какого-то в надежде на то, что я куплюсь, как идиот. Да только я не идиот. Только я все прекрасно знаю. И также я прекрасно вижу, как такие девки, как она, умудряются вовремя подсуетиться. Но со мной не надо было суетиться. Я пока по клеточкам ДНК не разложил бы, не успокоился. И оно того стоило.

Появление идиотки с ребёнком на руках, который оказался даже не мой, а Лида меня слушать не хотела.

И возможно, да, я был зол. Очень зол. Из-за того, что всегда чистая, нежная моя Лида вдруг отказалась от какого-либо диалога. Бесился, как припадочный: как это так меня из дома вышвырнули?

Идиот.

Не так надо было.

Да только кто же сейчас все исправит, когда наверчено уже до потери сознания много.

Я провёл ладонью по лицу и шагнул вслед за медиками, придерживал каталку. А потом сам одёрнул руку, потому что казалось это безумно похоже на другое — когда по четыре человека с каждой стороны.

Дерьмо.

Нас встретил заведующий отделением. Я посмотрел на него волком.

— Если с моей женой… Ничего хорошего не будет. Не обессудьте. — Произнёс равнодушно и по побледневшему лицу мужика стало понятно, что он все прекрасно понял.

— Мы сделаем все, что в наших силах. Сейчас проведём обследование. Выясним, из-за чего все произошло.

— Моя жена беременна. Моя жена беременна. Дочку носит. — Произнёс, закусывая костяшки пальцев. — Если с моими девочками что-то случится…

— Пожалуйста, успокойтесь. - Врач шагнул ко мне, замечая, что я кусаюсь и огрызаюсь от безысходности, от боли и от страха. — Пожалуйста, прошу вас. Мы сделаем все, что в наших силах. Макар Владимирович, мы сделаем.

32.

Макар.

Я ходил, мерил шагами коридор. Казалось, что всё, что происходит, это не со мной и это однозначно неправда. Я не понимал, как меня угораздило в эту ситуацию вляпываться. Точнее нет, я прекрасно всё понимал. Я прекрасно всё понимал, и вспомнилась эта дурацкая встреча примерно четыре года назад в Черногории со старыми друзьями.

Димон Масленников сидел, размахивал руками в баре.

— Да ты у нас просто, Макар Владимирович, всякую хватку потерял. — Он усмехался и качал головой.

— Ну. мою хватку можешь оценить, когда окажешься в моём городе. Там по-прежнему всё жёстко и словно у бульдога.

Он смеялся, качал головой. Но в этот момент в диалог вступил Радмир, пожал плечами.

— Нет, здесь разговор исключительно в той плоскости, что мужики с годами, которые долго находятся в браке, они теряют вот это вот чувство охотника.

— Мои чувства охотника никто никогда не потеряет. Потому что я женат на Лиде. А если ты забыл, как выглядит моя жена, лучше не вспоминай, а то глаза повыкалываю. — Усмехнувшись, оскалился я, понимая, что пришла череда очередных глупых и дебильных разговоров.

Владлен, который был на пару лет меня старше, был глубоко женат. У него было на данный момент два маленьких сына. Поэтому он вместе со мной не понимал, чего так раздухарился Димася и Радмир. Когда мы с Владленом оказались возле бара, он тихо намекнул:

— Потому что два старых ворчуна просто завидуют. Ни фига в жизни сделать не сумели. Вот поэтому сейчас и отыгрываются.

— Да плевать вообще на их зависть. — Фыркнул я и тряхнул волосами.

ЕСТЬ же у некоторых традиция каждый год перед Новым годом ходить в баню. Вот и у нас с давними друзьями была традиция — мы раз в несколько лет куда-нибудь выбирались. В этот раз выбрались в Черногорию. Как мы с Владленом между собой окрестили это место для богатых пенсионеров, куда в принципе и прибился Радмир. Просто потому, что больше нигде особо таких, как он, не ждут.

Мы погиенили немного возле бара над мужиками и вернулись обратно на свои места. И здесь Радмир включил старую пластинку.

— Нет, мне кажется, просто во всей этой истории вы нюх потеряли. Одно дело, когда ты точно уверен, что ты приходишь домой и тебя ждёт верная, преданная, любимая жена. И совсем другое дело, когда ты постоянно в режиме хищника — тебе постоянно нужно новое мясо.

— Фу. ты бы ещё про потроха сказал. ЕЙ Богу, как падальщик какой-то. —Фонтанировал я брезгливостью, понимая, что всё это от жизненной неудовлетворённости.

НУ чего? Я уже прилично так состоялся. У меня две дочери взрослых. Жена красавица, умница, владелица одного из самых пафосных мест. Нет. Понятно, что пафосным местом сделал ресторан я. Тот же самый наш знаменитый городской ресторатор приложил свою руку к этому мероприятию, поддержав, так сказать, конкурента. Тем самым дал очень неплохой толчок Лиде в бизнесе.

Всё это понятно. Но всё-таки одно дело, когда ты даёшь, а потом это всё начинает стагнировать. И другое дело, когда ты даёшь, а жена это преувеличивает Женщина вообще всё преувеличивает, приумножает, делает масштабным.

Вот смотрите, мужик даёт семя — женщина рожает ребёнка. Это же ни с чем невообразимый процесс. Это что-то сакральное, невозможное, природой дарованное.

И так во всём.

Во всём.

Мужчина дал деньги, женщина сделала дом. Мужчина принёс лося, а женщина сделала еду. В политике мужчины — не создавать, а завоёвывать, хватать, брать. В политике женщины — созидать.

Толку мне от моих бабок, если бы не Лида, если бы она ничего не делала. Я этого просто не понимал.

И поэтому слова Радмира для меня звучали примерно, как белый шум. Но под конец вечера, когда все изрядно набрались, уже звучали более откровенные разговоры.

— Я вообще, как считаю, Макар Владимирович, — наклонившись ко мне, ворчал Радмир. — Всё-то у тебя хорошо. Только пока ты очередной раз не вышел на охоту.

— Зачем мне охотиться? — Обхватив за плечо друга, спросил я и заставил посмотреть мне в глаза. - Зачем мне охотиться? Я свою самую главную золотоногую лань уже поймал. Понимаешь?

Радмир хлопнул себя по колену.

— Эх, как-ты заливаешь красиво. Ну ничего, ничего, я просто старый волк.

— ОЙ, господи, давай ты здесь не будешь: волк, шакал, лев. Видел я, как в природе эти львы на львёнка чуть-чуть рявкнули, львица подошла и ввалила как следует за то, чтобы не смел ни на кого рявкать. Знаю я ваши эти аллегории о животном мире и всё в этом духе. Так что не надо мне здесь лапшу на уши вешать, будто бы ты такой смелый, такой правильный. По факту ничего в этом нет. Сидишь здесь, пытаешься продавить свою точку зрения, что свободным быть проще.

— Свободным быть не проще, Макар. Свободным быть намного приятнее. Сегодня блондинка, завтра брюнетка.

Я посмотрел на него пьяным взглядом и покачал головой.

— Ага, а послезавтра стафилококк, а через неделю сифилис. Отлично устроился.

Молодец мужик.

Радмир расхохотался, запрокидывая голову, и вздохнул.

— Вот всё-то ты умеешь обосрать.

— Ну так стараюсь. Жизнь обязывает — Едко подколол я.

В этот момент подключился Димася.

— А вот я считаю, что ты всё так стараешься вот обесценить, Макар, тупо оттого, что у тебя у самого уже маловероятно, что будет.

Я вскинул бровь и посмотрел на него тем самым взглядом, который обычно доставался моим конкурентам, дескать: мальчик мой, ты сейчас берега попутал.

— Понимаешь, это, конечно, круто сидеть, рассуждать, когда ты отец большого семейства, что у тебя всё по-прежнему на мази. Но по факту мы же этого не узнаем, пока не проверим.

— А ты что думаешь, я сейчас ринусь проверять?

— Да нет, конечно, не ринешься. Наверное, просто от того, что у тебя кишка тонка, и мы все это прекрасно знаем.

— У меня кишка? — фыркнул я, упираясь ладонями в стол. — У Разина кишка тонка?

Димася, а тебе не хочется опять своего стоматолога проспонсировать на какой-нибудь домик на островах, а?

33.

Макар.

Дима тогда усмехнулся, покачал головой

— Ох, Разин, всё у тебя по старым канонам — чуть что, сразу зубы выбить.

— Конечно. — Усмехнулся я и тряхнул волосами. — На другое ты в принципе не рассчитывай.

— Да я не рассчитываю, Макар. Просто здесь дело в том, что, ну потерял ты нюх с бабами, потом потеряешь нюх в бизнесе. И в общем, в этом нет ничего хорошего.

Вот слушай, почему у меня всё стабильно идёт в рост? А потому, что я стабильно открываю для себя что-то новое: баб новых открываю, желания новые открываю. И вообще, мне кажется, что в этой ситуации всё напрямую связано, чем больше у тебя есть возможности быть с кем-то, тем сильнее у тебя долбит в успех.

— ОЙ, иди в баню. — Фыркнул я.

Позже мы переместились в одно небольшое уличное кафе.

Тепло, жарко. И состояние такое драйвовое.

И нет, здесь опять Радмир завёл старую пластинку.

— Я вообще считаю, что Владлен, что Макар, они уже домашние, такие сытые коты, сметана у которых в достатке.

— Завидуешь? — Зло произнёс Владлен и покачал головой. — Слушай, да не доведёт тебя до добра твоё сейчас скалозубство.

— Да я не завидую. Я просто говорю, что нет в вас того запала.

Я понимал, что здесь назревает такая война: женатики против холостых. Но участвовать в ней абсолютно не было никаких сил.

— Слушай, да я вот вообще по факту, — наклонился к столу и упёр локти, — пальцами сейчас щёлкну, и любая прибежит ко мне. Абсолютно любая.

И в доказательство этого я щелкнул пальцами. Девчонка за соседним столиком со своей подружкой скосила глаза и, хохотнув, спрятала улыбку в ладони.

— Вот видишь. — Взмахнул я рукой и гулко сглотнул. — Ничего-то в этом нет такого.

Просто настоящее, истинное мужество кроется в том, что удивлять надо каждый день одну и ту же женщину. А не как блоха по яйцам скакать каждую ночь с новой.

Вот и всё.

Мне казалось, что на этом разговор может быть закончен, но нет, чем больше алкоголя попадало, тем ярче разгоралась война. В какой-то момент дошло до глупого.

— Да я любую здесь снять могу. — Фыркнул я, размахивая руками.

Ну, ту и снял…

Утром очнулся в бреду, не понимая, что вообще происходило. Я даже не сразу понял, что я не один в номере. Переваливаясь с ноги на ногу, заперся в ванной и пытался не выблевать свою печень. А когда вышел, похолодел.

— Ты чего здесь делаешь? — Спросил у девчонки, которая сидела за соседним столиком.

— Ну как… Я это… - Она, стесняясь, притянула к себе одеяло и передёрнула плечиками. — Ну, мы же вчера вместе уехали. Вот, а поздно было, я не стала возвращаться к себе в гостиницу. И у меня денег особо не было. Ну и сам понимаешь…

Нет, я не понимал.

Девица красноречиво посмотрела на пол, где лежало средство контрацепции. Меня передёрнуло. Захотелось блевануть ещё раз.

Понимал, что это однозначно не я, это кто-то в моей шкуре. Ничего подобного я не делал.

Я шагнул, наклонился к своим шмоткам, вытряхнул кошелёк и вытащил кипу долларов.

— Это тебе на такси. Сваливай давай отсюда по-быстрому. Чтоб духу твоего здесь не было.

— Ну, я здесь ещё неделю буду. Если захочешь…

— Нет не захочу! — рявкнул я, бесясь.

Понимал, что дерьмо случилось. Но старался не акцентировать своё внимание на этом. Потому что понимал, что шкуру с себя спущу, не долечу просто до России, захочу выйти без парашюта из самолёта, и всё тут.

Девка быстро собиралась, трясла волосами. Я физически ощущал раздражение, которое лилось у меня через край. А когда за ней хлопнула дверь, я всё-таки ещё раз проблевался.

Набрал Владлена.

— Слушай, чего там вчера было?

— А ты как? — спросил с насторожённостью друг.

— Нормально. Просто понять ни черта не могу. Чем в итоге вечер-то закончился?

— Ну как чем? Мы этих двух кабанят унесли на себе по гостиницам. Потом ты сказал, что посидишь на улице, отдохнёшь. Ну вот и всё. И разошлись.

— Ааа. Ага. А чего эти? Уже встали? — спросил, ходя вдоль номера.

Понимал, что совершил непоправимое. Понимал, что мне это капец как аукнется.

Осталось только надеяться на то, что, может быть, я просто не смог.

Да, реально я не смог.

Да.

Какой вообще нормальный мужик в таком состоянии сможет?

Я ж не Терминатор, мать вашу, чтоб таким заниматься.

Нет, я реально ничего не смо. Поэтому оставил у себя в памяти эту картинку, что ни черта не было. Вот абсолютно ни черта не было.

Но за завтраком Радмир и Димася разливались соловьями о том, что: «Да, действительно потеряли хватку наши женатые друзья». А я вдруг понял, что обрыдло. Настолько обрыдло, что нафиг мне ничего не нужно.

У меня не было проблем в браке. Не было, ну, знаете, что кто-то выбрал не те шторы, которые меня бесят по сей день, но не говорило о том, что в браке проблемы. Это говорило о том, что у жены есть свой вкус, а я со своим свиным рылом не должен лезть в дизайнерские решения.

Так что не было у меня никаких проблем никогда с Лидой.

И то, что произошло сейчас — следствие того, что пьяному море по колено и горы по плечу. И ничего более.

Я себя убеждал в этом.

И когда приехал домой, я не понимал, как себя вести с Лидой. Как обычно, притащил чёртову дюжину подарков с поездки. Лида заинтересованно расспрашивала, как отдохнули. Она прекрасно знала, что такой отдых у нас заключается в том, что променять свою печень на деньги и всё. Поэтому не особо вдавалась в подробности, а я ходил как по острию. Понимал, что рыльце в пушку.

И наверное, в момент, когда эта девка появилась у меня перед глазами, тогда понял, что душу готов заложить, чтобы ничего не подтвердилось и ребёнок не мой, чтобы был. Я не стал размениваться, как лох, на всякие договоры-уговоры, а тупо сразу потащил её в клинику. Мне ничего не нужно было. И мне казалось, что я эту ситуацию контролирую.

Да, только дьявол кроется в мелочах. В одной маленькой бумажной мелочи, которую нет бы мне оставить в машине. Но проблема в том, что когда мужик часто изменяет, он это контролирует, у него это на подкорке отпечатывается. А когда мужик никогда не гулял от жены, он тупо это просчитать не может.

Вот бывают такие, которые там после любовницы ходят в душ, меняют рубашку, проверяют нижнее белье. Все делают. А вот бывают такие, как я, которые никогда не попадались, которые даже знать не знают о том, что надо как-то по особенному шифроваться.

Лида никогда не лазила по моим вещам.

Но что-то в тот день пошло не так.

Что-то в тот день сломалось.

А следом, как за ниточку, потянуло разлом семьи.

34.

Макар

Мне бы тогда сразу разобраться и прикинуть писю к носу, но на тот момент у меня было единственное желание, чтобы Лида никуда не делась, чтобы все было у нас, как прежде, и вообще вся эта история оказалась дебильным дурацким сном.

Нет что-то рациональное я в тот момент все-таки умудрился состряпать — на днк потащил Зину. Потому что понимал, что если после Вики столько раз дофигища осечек с Лидой было, но мы как-то не беременепи, то и тут вопрос стоял достаточно остро.

В принципе.

Я уже через некоторое время получил результаты днк, да только Лиде все это рассказать не было возможности. Она у меня такая девочка, цветочек, красивая, милая, волосы вьющиеся, белые, но она бы реально взяла двустволку.

Понимая всю эпичность ситуации, я старался сгладить углы, как только мог, но во всем этом меня прилично так напрягало, что это произошло как раз-таки после разговора с Радмиром и Димасиком. Поэтому, пока у меня шел развод, я так между делом решил осведомиться, как там дела в солнечной Черногории.

Радмир расхохотался.

— Да ты что, приехать, что ли, хочешь?

— Да нет домик присматриваю, надо Лиде подарок сделать. Все-таки беременна.

— Ох, даты что! — так удивился, Радмир, что у меня в печёнках засвербело.

Ах ты, собачий потрох!

— Да вот думаю, что выбрать: ваше пристанище богатых пенсионеров или что получше посмотреть.

— Ты, конечно, даёшь «пристанище пенсионеров», ещё что придумаешь?

— Ну а что, не так, что ли? Из тебя скоро песок посыпется, поэтому тебе там так комфортно, а мы с Лидой молодые, нам ещё ого-го сколько всего сделать надо.

Радмир процедил сквозь зубы ничего не значащую фразу, а я ещё подумал, а ведь с того времени мы три раза встречались, один раз тусили в Москве, но на тот раз никаких подколов не было, второй раз встретились в Питере и третий раз были в Египте, причём я девчонок с собой взял и на несколько дней просто к мужикам уехал.

И ведь не было никаких диалогов и воспоминаний о том вечере. То есть принципиально важно было меня именно тогда оприходовать.

— Ну, смотри сам, Макар. — выдал тогда мне Радмир. — Я, конечно, ничего не могу сказать…

— Ой, да чего у вас говорить, вроде пристанище пенсионеров, а постоянно молодые телки вешаются.

— Да ты что, — заинтересованно уточнил Радмир, и я хмыкнул.

— А что скажешь не так? Помнишь, как мы сидели?

— Я помню, помню, а ты?

— Ну вот и я помню, поэтому так и рассуждаю, что у вас мало того, что из развлечений ничего не найти, так ещё и алчные глазёнки постоянно бегают, а то скажи, сам не попадался на какую-нибудь нимфетку.

Радмир натянуто расхохотался, и я понял, что встречу, и нет, зубами дело не обернётся. Федины угодья давненько не встречали гостей.

— Ты как освободишься немного, прилетай к нам, перетрем, я здесь охоту организую, и все в лучшем виде, сам понимаешь...

— Да после того, что ты мне вывалил по поводу моей Черногории, мне уж к тебе как-то и лететь не особо хочется.

— Прилетай, прилетай, Димасю ещё возьми с собой. Владлена, так и быть, я сам подтяну.

Я прекрасно знал эти прилетят и останутся.

Но мне от этого было ни тепло, ни холодно.

Еще Зина, эта идиотка, постоянно лезла и какую-то чушь несла о том, что второй раз беременна.

От кого беременна?

Я ей в нос натыкал бумагами о том, что не мой ребенок.

Как я прикидывал, что тогда было, это прикольный сценарий от двух идиотов, которые подсунули мне просто девку, а уж спал я с ней или не спал, оставили мне на откуп. Зина на голубом глазу захлёбывалась и говорила, что да… да, все было. Но ребёнок был не мой.

Каким вторым она беременна, непонятно только...

Дернулся очную ставку устроить, так тут прокурор появился и ничего интересного про этого прокурора тоже особо не было.

Зачем приехал, для чего приехал?

Я потёр переносицу, выныривая из воспоминаний, и выхватил мобильник.

— Вик, ты дома? — Спросил я младшую дочь, и она уточнила.

— Ну что, пап, ты, как там уже известно кто?

— Да известно. — Выдохнул тяжело и опустился на скамейку. Я запустил пальцы в волосы. — Девочка, но мама в аварию попала, — тихо произнёс и зажал глаза ладонью.

— Что, пап, пап! — заверещала Вика, и я продолжил.

— Ты, пожалуйста, сегодня из дома никуда не выходи, ладно? Сейчас... Ребята приедут, покараулят Я Маруське позвоню, чтоб они к тебе приехали. Ладно?

Потому что я с мамой в больнице.

— Пап, ну как она?

— Пока ничего не известно. Пока врачи работают.

— Пап, как же так! — сорвалась на слезы Вика и я попытался успокоить.

— Хватит, не переживай, не пугайся, ладно, когда ребята приедут.

Когда что-то непонятное происходило в семье, у меня всегда срабатывал инстинкт — спрятать Лиду и дочек. Вот и сейчас я понимал, что авария это вполне понятное, но Каренский мне он был непонятен.

Ну и ещё плюс наличие вечно где-то слоняющейся Зины, которая вроде бы все поняла, вроде бы смирилась с тем, что ребёнок не от меня. Но нет, нет, все равно брюзжала и нудела о том, что вот как она теперь одна.

Да мне плевать было, как она одна!

Номер-то мой как-то разыскала, адрес работы разыскала. Ну, кто мог такое слить?

Я догадывался, кто.

Двое из ларца, одинаковых с лица.

Врач вышел и, заметив меня, направился ко мне быстрым шагом.

— Что-то можете сказать? — произнёс, глядя исподлобья.

— Макар Владимирович, сильно упало давление, мы сейчас постараемся стабилизировать для того, чтобы оценить полный масштаб.

Я выдохнул и покачал головой.

— Старайтесь, как можно лучше старайтесь, пожалуйста, — попросил понимая, что здесь быковать и размахивать пальцами бессмысленно.

Врач потрепал меня по плечу и откланялся.

Я посмотрел на мобильник палец завис над иконкой имени старшей дочери, но в этот момент со стороны лестницы послышались быстрые шаги.

Я приподнял бровь и уточнил:

— Максим Игоревич, а какими вы судьбами оказались в больнице?

35.

Макар.

Каренский смотрел на меня, как на подопытную мышь: вроде бы и брезгливость есть, но в то же время любопытно, как же она выберется из этого кувшина.

— Свои связи есть. - Выдохнул Каренский и остановился напротив. — всё совсем плохо, Макар Владимирович?

— А сами не догадываетесь? — Равнодушно уточнил, не желая расшаркиваться здесь перед этим московским прохиндеем. Ещё непонятно было, что его притащило сюда.

Мне он в момент первой встречи выдал только наполовину правду, дескать: его интересует местное общество, а в частности — прекрасная Лида.

НУ, я и втащил, не задумываясь о том, что вроде не в подворотне.

Да, не удержался.

Просто я вообще очень ревностно относился к любому проявлению мужского внимания в отношении Лиды. Я такая падла ревнивая, что уже среди знакомых даже анекдоты ходили о том, что лучше на Лиду не смотреть, потому что все прекрасно знали, что это повлечёт за собой ого-го какие последствия. И ладно, если я обижусь. Но если я разозлюсь — это намного хуже.

— Зачем вы приехали?

— Удостовериться. А то знаете, есть давно известная истина: если хочешь, чтобы все получилось — сделай это сам. Вот я самолично и приехал удостовериться, что с Лидией Антоновной все должно быть в порядке.

— Я так подозреваю, и к нам в город вы приехали тоже, чтобы самолично удостовериться в том, что дело, которое вы ведёте, будет завершено в порядке? —Обтекаемо уточнил я, хотя понимал, что мне сейчас абсолютно не хотелось влезать в это дерьмо с руками и ногами. У меня Лида там непонятно как была.

И от этого душу бередило и рвало на части.

Это же моя Лидочка.

Как она вообще могла не среагировать?

Она расстроилась, наверное, жутко, что я вышел из кабинета УЗИ.

— Я так понимаю, вам сейчас не до диалогов?

Я посмотрела на Каренского, как на идиота.

— сдаётся мне, что вы впервые за долгое время правы.

— Тогда вы помолчите, а я поговорю. Вас такой вариант устраивает, Макар Владимирович?

Я медленно встал со скамейки и, распрямившись, смерил Каренского оценивающим взглядом, примеряясь, как бы половчее уложить в случае чего в гробик.

— Право слово, Макар Владимирович. — А сейчас Каренский не был нагловатым пижоном из Москвы. Он разыгрывал партию такого всевластителя, который снизошел. — Мне с вами нечего делить. Скажу даже больше — при должном диалоге мы с вами можем очень многих высот достичь.

— Не надо сейчас рассказывать о том, что политика — дело такое. — Фыркнул, складывая руки на груди.

Я прекрасно знал, что таким вот не то, что верить, с такими на одном поле гадить не сядешь.

— Глупости. Но вы послушайте, послушайте. Я так понимаю, что у вас сейчас будет не особо много времени для того, чтобы препираться со мной. И вы же понимаете, что если мне что-то понравилось, я в любом случае не откажусь от этого?

Я набычился, подсобрался весь.

В принципе, если я ему здесь челюсть сверну, то в травматологии её вправят быстро.

Да, это было в теории и очень красиво звучало в голове, но…

— Это отступление. А по факту мы с вами взрослые люди. У нас есть точки соприкосновения, и мне было бы очень любопытно посмотреть, скажем так, на некоторые дела ваших клиентов.

Каренский сузил глаза, став похожим на хитрожопого лиса.

— Крысу из меня сделать хотите? Стукача? — Усмехнулся я и покачал головой. —Мелко плаваете, Максим Игоревич. Мелко плаваете.

— Почему сразу крысу и стукача? Вы прекрасно знаете, что работа в законе — она накладывает определённый отпечаток. И когда-то этот закон может обратиться к вам для того, чтобы, скажем так, вы посодействовали. От вас не так много требуется. Вот три фамилии. — Каренский развернул ко мне свой мобильник, и я действительно прочитал несколько знакомых мне фамилий.

Первый — депутат городского собрания. Второй — алкогольный бизнесмен. Третьего не знал.

— Если вы мне дадите хоть немного больше информации, чем у меня имеется, то поверьте, мы с вами можем плодотворно сотрудничать.

Я стоял, смотрел на него и думал какой же он идиот, потому что у меня вот-вот жена может в операционной оказаться, а он мне здесь о своих делах рассказывал.

Причём рассказывал так, что у меня возникало только одно желание — вынести этим человеком раму и всё.

Я покачал головой.

— Но опять-таки вы должны понимать, что абсолютно кристально-безвинных людей не существует. У каждого есть свои скелеты в шкафу. Я так подозреваю, что у вас скелеты не в шкафу, а где-нибудь в угодьях прячутся, либо в старых гаражах. Вы же не думаете, что я не догадываюсь о незаконном хранении оружия?

Я смотрел на него со взглядом человека, который понимал, что ни черта-то ему собеседник предложить не может.

— НО этим же никого не удивишь. А вот, например, старые дела поднять.

— Сроки давности, Максим Игоревич. Тем более уголовки у меня никогда не было.

Чем вы меня шантажировать-то собираетесь?

Каренский усмехнулся и покачал головой.

— А вот мы, собственно, и пришли к тому вопросу, почему я здесь. Понимаете, шантаж — это очень плохое мероприятие. Результат от него обычно больше негативный. Но я могу вам сказать так, что если ваша жена сейчас потеряет ребёнка — мне это будет даже на руку. Я её утешу, ласково так, нежно буду гладить по волосам.

36.

Макар.

— Позовите кого-нибудь из медбратьев! здесь человеку плохо стало!

Произнёс я, потряхивая кулаком.

Каренский был зажат между двух скамеек и не мог ни черта сказать. Просто из-за того, что удар в челюсть пришёлся такой точный, что она, хрустнув немного, сместилась, и теперь господин прокурор не только сомкнуть свою пасть не мог, а даже элементарно сказать что-то.

Начала суетиться подбежавшая медсестра.

— Да-да, — сказал я медсестре и покачал головой. — лучше в травматологию.

Когда девчонка исчезла из поля зрения, я выдохнул, сбрасывая адреналин. Присел на корточки.

— Послушай меня, прокурор, я, конечно, понимаю, что ты нарыть много чего можешь. А ещё я понимаю, что все мы под Богом ходим. Но это не говорит о том, что я позволю к моей жене какому-то залётному фраеру подкатиться. Сейчас я тебе челюсть вывихну, а завтра пальцы буду ломать за гаражами, где ты всё ищешь моих скелетов. Ты немного не с того начал. Если ты хочешь со мной договориться, то тебе в первую очередь надо со мной договариваться, а не манипулировать мной.

Манипуляции не помогут. Или ты считаешь, что Москва — это панацея от всего?

Нет. Поверь, и в Москве много людей, которым ты не нравишься.

Подбежал медбрат и попытался узнать, что происходило, но я только пожимал плечами.

— Сам не понял. Вдруг равновесие потерял. Видимо, приступ случился. Может, у него эпилепсия? Вы проверьте. Ну вот, и сейчас еще мычит.

На Каренского было страшно смотреть — морду перекосило. Он не мог сомкнуть челюсти. Из-за этого больше вымораживался, психовал и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Да только там, где он законами учился крутить, как веретеном, — я учился бить так, чтобы, во-первых, парализовать на какое-то время, во-вторых, не оставить следов.

А в-третьих, доставить максимум неудобства.

Каренский бросил на меня бешеный взгляд, когда его под руки повели в сторону лифта. А я пожал плечами, намекая на то, что если я что-то сказал, то это должно быть услышано. И мне как-то особо без разницы: дойдёт до него с первого раза или не дойдёт. Потому что я не гордый.

Я и повторить могу.

Только на этот раз все-таки выбью челюсть до конца.

Я тряхнул кулаком и посмотрел на костяшки. Попытался взять себя в руки, чтобы не расклеиваться. Да только ни черта не выходило. Сердце долбило в грудь, и мне казалось, что у меня вся жизнь пролетала перед глазами.

Все-таки набрал Машу.

— Дочь…

— Так, если ты сейчас опять будешь что-то хотеть…

— Доча... - И дрогнул мой голос. — Доча, пожалуйста, собирайтесь и езжайте к Вике в загородный дом. — Попросил я и покачал головой.

— Пап?

Маша была папиной дочкой. Поэтому, наверное, я так отреагировал на её беременность и на то, что она не замужем была. Потому что Маша была папиной дочкой. Волосы мне постоянно дёргала и ела с моих рук. Лет пять ей было, я после поездок к отцу на дачу привозил лещей вяленых, чистил, сидя на кухне, а Машка подходила, на коленку залазила.

— Папа рыбку. Рыбку дай. — Шептала мне она на ухо.

Я от косточек все отделял, чтоб не подавилась.

И она была такая во всем: чуть что — сразу папа.

Папа на коньки ставил. Папа с велосипедом учил управляться.

Поэтому и взбесился, потому что думал, что папа всегда будет на первом месте, а там вот муж появился. Это потом я уже понял, а в первый момент злился от того, что все пошло как-то неправильно и через одно место.

Поэтому Машка была папиной дочкой, и она сразу прекрасно учуяла, что что-то не так.

— Пап, что случилось? — Дрогнул её голос, и я тяжело выдохнул.

— У нас девочка. — Произнёс сдержанно, настолько, насколько мог — Мама попала в аварию.

Вой на том конце провода был таким за душу берущим, что я весь содрогнулся.

— Пап, ну как так?

— Солнце моё, пожалуйста, собирайся и езжай к Вике. Побудьте немного вместе, пока мы здесь во всем разбираемся.

— Ладно, пап. Но зачем так, пап? — Заходила слезами Маша.

А я мог только объяснять, что все произошло слишком быстро.

— Ты меня поняла? Доча, езжай к Вике.

Дочка сказала, что сейчас с работы освободятся и сразу стартанут.

Я мерил шагами коридор. Казнил себя, материл последними словами. Понимал, что ничего по факту сделать-то сейчас не могу, потому что бессилен. Мне казалось, что время просто замерло. Минутная стрелка слишком долго падала с одного деления на другое. Я губы изнутри изодрал, потому что бесился и психовал.

Двое из ларца одинаковы с лица, которые были представлены к Лиде, скинули записи с камер наблюдения. Не было там ничего. Лида не увидела фуру. Которая выезжала с парковки, и повело её из-за того, что выбросило на встречную полосу.

Я закусил костяшки пальцев, тяжело выдыхая.

Как это могло произойти?

Это по мне должно было долбануть!

А долбануло по Лидии. Просто из-за того, что, оказывается, примерно так настигает расплата предателей.

Я прошёл до смотрового кабинета, пытаясь вслушаться, что же там происходило за дверьми, пытаясь понять.

И чуть не огрёб торцом в момент, когда дверь распахнулась.

— Макар Владимирович, вы что здесь стоите? Подслушиваете?

— Что с ней? — Этот дурацкий вопрос, который звучит во всех сериалах, в самых драматичных сценах, сейчас обладал какой-то магической силой.

Мне отчаянно важно было понять, что с моей женой. Я смотрел в глаза врачу, который нас встретил, надеясь понять, что именно нас ожидает.

— Макар Владимирович, — тяжёлый вздох, который был мне ответом.

37.

Макар

— Макар Владимирович, я понимаю, как вам тяжело. Но от того, что мы не виделись с вами пятнадцать минут, ситуация никак не исправилась.

Я тяжело выдохнул.

— Тогда вы не могли бы хотя бы не делать таких пауз, а то вам операционная для инсультника понадобится.

Врач сделал шаг в сторону и произнёс:

— Мы делаем всё, что в наших силах. Видимых повреждений нет. Больше реакция, вероятно, на стресс и на пониженное давление. Как только состояние стабилизируется, ваша жена придёт в себя.

— Ребёнок? — спросил, испытывая горечь и раздирающую боль в горле.

Как же моя маленькая девочка?

Как же моя принцесса?

Как же моя ягодка?

Я не представлял себе, что будет, если, упаси Боже, с ребёнком что-то произошло.

Я ж с себя шкуру спущу. Я ж повешусь на ближайшем суку. Я вообще не представлял, как так бывает в жизни, что смыслом её становится одна женщина и всё, что делает эта женщина.

— Пока нет ничего фатального. — Врач обошёл меня и двинулся в сторону ординаторской.

Я чуть было не долбанул кулаком в стену, психуя и раздражаясь.

Каренский ещё этот под ногами мельтешил, как жук-навозник.

Может, действительно грохнуть?

Так, тихонечко, чтоб никто не заметил.

Если он без дел сюда приехал, то может, и не заметят?

А если не грохнуть, а просто вывести к Федьке в угодья да погонять его с двустволкой?

Тоже мне охота на филина будет.

От Каренского надо избавиться. Это было почти однозначно. Такой беспринципный мудак по земле не должен ходить и топтать её просто так.

Меня больше всего убивало то, что он был беспринципным. Сказать человеку, у которого жена лежит без сознания, беременная, такое — это значит попросту ни во что не ставить людей.

Я сам не лучше. Но я никогда не бил по больному.

Помнил один случай из молодости: мужик на бабки встрял, набрал долгов у знатных людей. Я приехал переговорить. Он прекрасно понимал, что и пальцы ему переломают, и то, что печень с почками отобьют, но не стал шкериться по углам. Он вышел, распахнул руки и вздохнул:

— Что хочешь делай. У меня дочери двенадцать лет. Ей онкологию поставили.

Хочешь режь, хочешь бей.

У каждого есть предел, за который он не будет переступать.

Вот мой предел — долг я выплатил сам. Мужик отдал мне свою тачку. Хотя она мне не нужна особо была. Я дождался, когда у него дочка войдёт в ремиссию, и предложил машину вернуть. Он качал головой и повторял одно:

— Ничего не надо. Только чтобы дочь была здорова.

У Каренского не было никаких принципов. Ему было плевать на всё: на детей, на женщин. А такие, как он, не останавливались ни перед чем. Именно поэтому никогда мне и не нравились.

Через полчаса, когда врач зашёл в смотровой кабинет я ощутил, что у меня рубашка вся насквозь пропитана потом. Я уже не мог больше ждать. От бессилия и бездействия сходил с ума.

Я вообще не тот человек, который может наслаждаться тем, что сидит и ничего не делает. Сидеть и ничего не делать можно в одном случае — когда у тебя ноги не ходят, мозг отказал и челюсть вставная в стакане плавает Во всем остальном постоянно надо что-то делать. Я вечно на кипише.

— Макар Владимирович, — врач показался из кабинета и качнул головой в сторону. —Пройдите.

У Лиды были мокрые глаза. Она пыталась сфокусироваться. И когда я наклонился, слезы только сильнее потекли.

— Девочка моя. Моя хорошая. — Начал медленно произносить, пытаясь погладить её.

Капельница в руке стояла.

— Я… Я… Я не видела машину — Произнесла сквозь слезы жена, и я, наклонившись, поцеловал её в живот.

— Девочка моя, всё хорошо. Всё хорошо. Ты и малютка в целости и сохранности. Всё хорошо.

— Пошёл вон. — Зло произнесла Лида, стараясь замахнуть рукой, но при этом вырвала капельницу из катетера.

Медсестра дёрнулась, заохала, попыталась успокоить Лиду, но та не могла успокоиться.

— Если бы... Если бы... — задыхаясь, произнесла она, и тут пикнул какой-то датчик.

Врач перехватил меня за плечо и постарался оттащить.

— Лид. Лида, у нас девочка будет. Понимаешь, я в сортир ушёл, чтобы не плакать в кабинете. Лид, понимаешь, у нас девочка будет.

— Макар Владимирович, подождите в коридоре.

Я понимал, что у неё паника. На злости что-то опять произошло. То ли давление скакнуло, то ли ещё что-то в этом духе.

Я вылетел из кабинета, прошёлся до другой стороны коридора. Провёл ладонью по лицу вниз, стирая и слезы выступившие, и горе, которое чуть было не свело с ума.

Пришла в себя, значит, надо немного подождать.

Когда ещё через десять минут появился врач, я взмахнул рукой.

— Вы это, давайте там стабилизируйте, чтоб ничего не было.

Медик послушно кивнул, и я, взмахнув рукой, продолжил:

— В палату будете переводить, давайте платную палату. Всё самое лучшее. Если нужны ещё какие-то специалисты, только скажите. Только чтобы с моей женой всё было хорошо.

— Макар Владимирович, успокойтесь, пожалуйста, а то мне действительно сейчас за нашатырем придётся бежать.

Я сел на скамейку. Упёр локти в колени и провёл руками по волосам, зачёсывая их назад.

— Вы, пожалуйста, сами не переживайте. Мы будем делать всё, что в наших силах, для того, чтобы ваша жена как можно скорее поправилась.

— Что с ней?

Скачок давления. Сейчас повышенное. Странно, как на протяжении всей беременности её врачи это не отследили? Ну, скорее всего, списывали на токсикоз, головокружение и тошноту, а это элементарно от того, что у неё давление падает.

— Так надо, значит, чтобы давление не падало. — Медленно произнёс я.

— Да, всё будет сделано, Макар Владимирович. Только, пожалуйста, давайте больше без таких стрессов.

Я поспешно кивнул.

Машка позвонила, когда за окном уже стемнело. Я попросил собрать вещи и отправил одного из своих стрельцов за шмотками. Потом позвонил своему главному, кто разбирался с распределением сотрудников по точкам, буркнул в трубку, чтобы приспали по парочке ребят к тем и к другим родителям.

Сидел как на иголках.

Палату обещали подготовить ближе к восьми вечера.

И когда мы с Лидой оказались в замкнутом пространстве, я понял, что всё буду делать: на руках её буду таскать, только чтобы в себя пришла. Но Лида спала после капельницы. Веки подрагивали, ресницы дрожали. Я сдуру забыл отключить мобильник, и поэтому трель звонка чуть было её не разбудила.

Я вышел в коридор и буркнул старшей дочери в трубку

— Ну что там у вас?

— Пап, пап, слушай, у нас по камерам видно, как будто девица какая-то пытается залезть на участок.

— Чего?

— Слушай, я, конечно, не видела всё, что здесь происходило, но Вика говорит, что это может быть твоя зазноба. Пап, я ведь рискну и спущусь сейчас в подвал. Я все-таки найду какой-нибудь забытый тобой огнестрел!

38.

Макар.

Да твою мать!

Она бессмертна, что ли?

Уже что только не говорил, уже как только не давил — она сама в петлю лезет.

Я провёл ладонью по глазам и выдохнул:

— Заинька моя, — ласково промурлыкал в трубку, чтобы Машу успокоить. — Ты, пожалуйста, не нервничай, ладно? А двустволки у меня все равно нет в подвале. Я же вещи увозил. Полезешь ещё, вдруг порежешься. Ты, если что, Марка отправляй вниз. Пусть он там шурудит, а сама не суйся. И сейчас я эту проблему решу.

— Папа, эта проблема лезла к маме. Мне Вика все рассказала.

— Заинька моя, — перебил я дочь, а самому хотелось рвать и метать. — Я все услышал. Я тебя прекрасно понял. Мне не надо повторять. Я сейчас же решу этот вопрос. Ты не переживай, пожалуйста. С мамой все более-менее хорошо. Давление стабилизирует. Нас перевели в палату. Ты, пожалуйста, сама не расстраивайся.

Если у тебя есть возможность, возьми небольшой административный отпуск на работе, посиди с Викой. Пусть она пока на учёбу не ходит. Я, конечно, кортеж могу отправить, но вы пару дней побудьте дома, пожалуйста.

— Папа, что ты скрываешь?

— Я ничего, родная моя, не скрываю. Просто я не могу. Мне очень тяжело контролировать многие вещи. Я хочу, чтобы вы были в безопасности.

Я говорил правду. Я хотел, чтобы дети были в безопасности. Плевать на Зину. Эта дура сейчас своё получит.

Меня больше всего травмировал Каренский.

Какого черта он ходил, вынюхивал?

Такие люди, как он, не остановятся ни перед чем.

Дети это самое больное место любого человека.

Ещё родители.

Точно, надо позвонить родителям и попросить их приехать, чтобы приглядели. И сами, чтоб нос не высовывали из дома.

— Маша, девочка моя, пожалуйста, без нервов. Я тебя умоляю. Сейчас я решу этот вопрос.

— Папа, но что мне с работой делать?

—А я тебе ещё раз говорю, все хорошо. Не надо волноваться. Возьми отулы. Пару дней тебе не сделают никакой погоды.

Маша зарычала в трубку, показывая мой норов.

Лида всегда говорила тонко, с придыханием: “ах, мой дорогой, ах, мой хороший. И Лида это придыхание использовала всегда, чтобы показать, что: "я, конечно, очень зависимая женщина и уступчивая". Но в то же время, как менялась интонация и тембр. когда она ставила кого-то на место, у неё сразу появлялись в голосе ноты Сталина. Ей-Богу.

А Маша ещё так не умела. Маша была как я.

Дочка поворчала в трубку, и я написал зятю о том, чтобы не позволял там особо девочкам устраивать шабаш.

Позвонил родителям, предупредил, что сейчас за ними подъедут ребята. Потом набрал охране, которая была прикреплена к дому.

— Да, Макар Владимирович. — Отозвался бодрый голос Семена.

— Так, слушай меня сюда. У тебя там по дороге девка носится?

— Носится. Она ж ничего не делает.

— Вот сделай так, чтобы она не носилась.

— Более чёткие указания будут?

— Да будут: увези её в город. Объясни, что хозяин против. У хозяина очень нервные дни. Хозяин голову рекомендовал оторвать.

Но из-за того, что у этой дуры ребёнок- её просто увезли в город. А в войне с бабой всегда было очень сложно. Это Каренскому можно морду набить, челюсть свихнуть, по бизнесу подставить. У этой ничего не было.

Мне что, морду ей бить?

Я тяжело вздохнул, понимая абсурдность этого действия.

И когда утряс все вопросы, вернулся в палату. Лида спала, тяжело вздыхала во сне.

Я пододвинул кресло к кровати и наблюдал за ней.

Красивая, маленькая, хрупкая.

И я великовозрастный дебил.

Всю ночь просидел напротив. Она иногда вздрагивала, пыталась проснуться. Но я тут же старался убаюкать. Поглаживал по животу, чтобы теплее было. Либо отводил волосы от лица, чтобы не дёргалась.

Когда на часах было порядка шести утра, Лида тяжело приоткрыла глаза

— Голова болит — Тихо произнесла она и поморщилась.

— Сотрясения нет.

— Очень сильно голова болит. Я не помню, чтобы у меня вообще когда-то такое было.

— У тебя проблемы с давлением.

Она тяжело задышала, глядя в потолок, видимо, уже сама понимая бессмысленность истерики и скандала.

— Как малютка?

— Хорошо. Ты тоже поправишься. — Произнёс, облизывая губы.

— Ты вышел, хлопнул дверью. — Произнесла дрожащим голосом Лида.

— Я вышел и хлопнул дверью, потому что не смог сдержаться. У меня ещё одна девчонка родится. Мне батя всегда говорил, что я всю жизнь в цветнике и вот его только увеличиваю и увеличиваю. Разревелся, как какой-то сосунок. И никакого пацана во мне не осталось.

Лида прикрыла глаза. Из-под ресниц скатились слезы.

— Ты такой…

— Да, я знаю, Лид. Я знаю. Я дурак, идиот. И вообще ничего святого у меня нет. Если бы ты не любила меня, то ты бы вряд ли стала такого дурака терпеть.

— Не дурака, а изменника и предателя.

— Лид, да я сам не знаю, как это произошло и ей-Богу..

— Ты сказал, что не будешь скрывать вторую семью. — Сквозь зубы произнесла Лида и тяжело задышала.

Я понял, что сейчас не самое лучшее время для того, чтобы объясняться. Я положил ладонь ей на низ живота и начал поглаживать в разные стороны. Но Лида дернулась, открыла глаза и прошипела:

— И лапать меня здесь не смей.

— Лид, Лида, ну пожалуйста. — Попросил я и аккуратно убрал руку с живота.

Сейчас врачей позову, хорошо? Все померяют и будем думать.

— Позови. А сам можешь не возвращаться. Не мне тебе объяснять, что с такими, как ты, я рядом находиться не собираюсь.

— Лид, я же... Я же не специально. Ты даже не знаешь…

— А ты ничего и не говоришь. — Холодно обрубила она вот как раз-таки теми самыми нотами Сталина без придыхания в голосе.

— Лид, я все объясню. Я правда объясню. Но сейчас не самое лучшее время.

— Макар! — Прорычала она, вложив в одно слово столько звериной ярости, что я опустил глаза. — Львы, тигры — все это понятно. Да только львица каждый раз, когда приходит, по яйцам бьет за то, что ей не нравится. Вот так и у меня. Рычи, Макар Владимирович, пока тебе дают рычать, а то потом как на тебя рыкнут, и знать забудешь, кто в доме хозяин. И плевать, в какую сторону у тебя тюбетейка— врача позови. — Дрожащим от гнева голосом произнесла Лида. — Сам не возвращайся. Я все сказала.

39.

Лида.

Мне было больно. Позвоночник стрелял так, что каждое движение отдавалось в теле ни с чем не сравнимым всплеском огня. А ещё меня просто трясло от того, что могло произойти, от того, что я могла потерять свою маленькую девочку.

И когда за Макаром закрылась дверь, я, откинув одеяло, ощупывала свой живот, мечтая почувствовать движение маленького солнца. Но было ещё слишком рано для такого.

Слёзы кипели на глазах. И наверное, если бы в этот момент мне кто-то сказал, что вы не переживайте, самое страшное уже позади, я бы просто зло рассмеялась.

Потому что самое страшное было впереди — доносить малышку.

Я ждала появления врачей больше двадцати минут.

— Что со мной? — спросила нервно и дёргано.

Попыталась сесть, но врач тут же наклонился и предостерёг меня.

— Не надо резких движений. Мы запросили у ваших лечащих врачей медицинскую карту. У вас проблемы с давлением. Вероятнее всего, из-за этого и произошла авария. Поэтому вы так тяжело приходите в себя.

— У меня все тело болит. Мне кажется, у меня в позвоночнике что-то сломано.

— Нет, у вас нет переломов. Поверьте. Но для более досконального осмотра мы выделили весь сегодняшний день, так что на все вопросы мы сможем ответить вам ближе к вечеру.

Я тяжело дышала, и дыхание было сиплое, сдавленное.

— Хорошо. Я поняла. — Произнесла медленно и попыталась оглядеться в поисках вещей.

— Ваш муж всё сейчас вам покажет, объяснит:

— Не надо здесь моего мужа. Я прекрасно справлюсь сама. Не инвалид. — Рыкнула, ощущая, как в груди поднимается раздражение.

Нет я была в этой ситуации зла только на себя, что села за руль, что не увидела фуру, что всё так произошло. Но вся эта ситуация — следствие того, что Макар не удержал ремень на штанах и всё. И мне бы очень хотелось зажмуриться и представить, что всё это страшный сон.

Да только невозможно было.

Я тряхнула волосами и постаралась не потерять равновесие, сев на кровати. Врач опустился в кресло напротив и попросил:

— Вот так только больше не делайте. Сейчас будет немного сложно из-за вашего положения. Мы крайне ограничены в выборе препаратов, которые стабилизируют ваше состояние. Сами понимаете.

— значит, принесите мне кофе.

— И кофе вам тоже не особо рекомендуется. Потому что он напрягает сердечную мышцу.

— Значит, чай крепкий с сахаром.

— Скорее всего, вы списывали на признаки токсикоза вялое состояние, головокружение и тошноту, но по факту это всё связано с давлением.

Я всё прекрасно понимала, но я не собиралась в этой ситуации бездействовать.

Если мне нужно было что-то сделать для того, чтобы я быстро встала на ноги, значит, я это сделаю.

— Хорошо, я поняла вас.

— Давайте тогда начнём полный осмотр.

Но полный осмотр подтвердил только те слова, которые мне уже сказал врач: не так всё плохо было, но давление надо контролировать. Я испытывала и раздражение, и облегчение одновременно. Раздражалась от наличия Макара рядом. Он словно бы тень везде следовал за мной, а меня возили на коляске, чтобы я лишний раз не напрягалась.

— Когда меня выпишут? — спросила я вечером, игнорируя недовольные взгляды бывшего мужа.

— Ближайшие несколько дней. Мы сейчас попробуем прокапать вас, чтобы состояние было более стабильным, и уже отправим на домашний отдых.

Я кивнула.

И кота за врачом закрылась дверь, я все-таки, превозмогая злость, медленно спросила:

— Где мои вещи? Телефон?

Макар открыл шкаф, вытащил помятую сумку.

— Я ничего не стал перетряхивать. Её так положили с вещами из машины.

Мобильник был разряжен, и скололся край с правой стороны.

Я поджала губы

— А машина?

— Машину я отогнал. Ты за руль больше не сядешь.

— Ты в себя слишком поверил, Макар, для того, чтобы отдавать мне сейчас какие-то приказы.

— Нет, это не приказ. Это констатация факта. У тебя будет водитель и охрана. Ты за руль больше не сядешь. Тем более за руль хлипкого маленького внедорожника.

— Что, на танке предлагаешь разъезжать?

— Хотя бы на танке. — Медленно произнёс Макар и потёр подбородок. — Если бы машина была тяжелее, её бы так не закрутило на трассе. Так что не обессудь.