Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков]

1

Если днем было очень жарко, то после работы грузчики шли купаться. Они купались прямо у дороги, и проходившие мимо бабы и девки отворачивали носы в сторону от реки.

Маруся же уходила дальше по берегу, туда, где росли кусты и не было людей.

Там она раздевалась и сходила в воду. Смыв с тела пот и пыль, она еще долго плескалась для удовольствия, потом отжимала воду из своих густых черных волос, одевалась и шла домой.

Жила она в будке-домике. В этом доме жил когда-то сторож, молодой парень без ног. Но когда база расширилась, вход перенесли на другое место и там, при входе, поставили новую сторожку и устроили проходную.

Старый домик вначале пустовал. Его даже хотели снести. Но потом передумали, так он и стоит на отшибе и пока никому не мешает.

Было объявлено рабочим, что тот, кто желает поселиться в домике, пусть напишет заявление и принесет в контору. В конторе были удивлены, когда первой пришла с заявлением Маруся. Начальник базы знал, что Маруся живет в новом общежитии, что комната у нее светлая и просторная.

— Оглоблина, — сказал он, глядя в бумажку, — почему вы не хотите жить на старом месте? Ведь комната неплохая?

Маруся ничего не ответила на это, а только сказала спокойно:

— Если можно, переселите.

— Много охотников найдется на вашу комнату, тогда поздно будет, — предупредил начальник.

— Подпишите, — сказала Маруся.

Начальник пожал плечами и подписал. Человек он был занятой, и в капризах бабьих разбираться ему было некогда.

В тот же день Маруся принялась хозяйничать на новом месте. Прежде всего она поскоблила и побелила стены. Затем вымыла пол. Уже ночью протопила жарко плиту, выгнала вон нежилой воздух и ушла в общежитие, оставив раскрытыми дверь и окно.

А на следующий день перебралась на новое местожительство со всем своим барахлом и сынишкой Петькой.

Петька был ребенок здоровый, спокойный. Он мог целыми часами сидеть на одном месте, лишь бы вокруг него лежали игрушки — лоскутки, машина, попугай.

Когда Маруся жила в общежитии, с Петькой возилась девочка Валя, дочь мастера, жившего по соседству с Марусей, через одну комнату. После того как Маруся перебралась в домик, Валя продолжала навещать Петьку.

Она таскала его во двор на солнышко, играла там с ним и кормила его. Маруся просила девочку, чтобы та заставляла Петьку есть. Девочке Петька служил куклой. Она усаживала его где-нибудь под крыльцом, окружала куклами, говорила:

— Ну, Петя, посмотри, как Катя и Таня сидят смирно. Почему же ты вертишься?

Или:

— Дети, кто не будет обедать, тот вырастет глупым и будет плохо учиться.

Иногда девочка отлучалась, и Петька оставался один. Тогда он ложился на живот и полз. Испуганная Валя отыскивала беглеца где-нибудь под штабелями бревен или среди поленниц дров, обхватывала его своими тонкими руками и, приседая от тяжести, тащила к дому, причем Петьке было все равно, несла ли его Валя вниз головой или вверх. Если вниз — щеки его надувались, краснели, но глаза смотрели изумленно на мелькающую землю.

А кормила она его так: клала на спину, чему Петька и не думал противиться, и ложкой запихивала ему в рот молочную кашу.

Когда Маруся приходила с работы, начиналось новое кормление.

— Тетя Маруся, — говорила девочка, собирая свои игрушки, — Петька есть не будет, он сейчас только срыгивал.

Но Петька, очутившись в знакомых теплых руках, ел. Сидя на коленях матери, он улыбался от удовольствия и глотал все, что давала ему Маруся.

Потом она умывала его и сажала на кровать. А сама принималась штопать, шить, готовить на завтра, на утро, поесть. Возится, возится — разогнет спину, откинет волосы с глаз и стоит, смотрит на сына. Смотрит, смотрит — да вдруг подбежит к Петьке и начнет тискать его, целовать да что-то шептать непонятное, нежное…

А ложась спать, Маруся рассказывала притихшему под рукой сыну про далекие места, где теплые вечера, где поля, луга и где не бывает тоскливых дождей…

Уж и Петька заснет, а она все говорит, говорит. Приходил к ней сон, одолевал ее, она вздыхала и засыпала…

2

Родилась Маруся в деревне Груши Курской области. Отец у нее помер за два года до войны. В ту пору Маруся уже считалась девкой на выданье. Мать, Платоновна, старалась строже с ней быть. Скажет вечером: «Маруська, допоздна не таскайся!» — «Ладночки», — бросит дочь, а сама за плетень и ходу туда, где парни да девки песни поют. Был бы мужик в хате, тот бы спокойненько: «Маруська, смотри — завтра рано вставать!» И глядишь — как миленькая угомонилась бы пораньше.

Через три хаты от них жил Ефим, брат Платоновны. Он бывал часто: то в хлеву подправит что-нибудь, то просто посидит, потолкует о делах.

Иногда Маруся, зайдя в хату с улицы, догадывалась по лицам матери и дяди Ефима, что речь шла о ней. Маруся знала, что толкуют о женихах, о том, что припасено в приданое и что бы еще купить. Чем чаще Маруся по вечерам бегала на улицу, чем дольше там бывала, тем сундук, стоявший около кровати матери, скорее наполнялся.

Случалось, Маруся скажет:

— Ma, покажи, что в сундуке.

— Надумала! Не терпится!

Маруся ластилась и не отставала.

— А ну, бесстыжая, проваливай! Ишь вздумала! — сердито кричала Платоновна.

Маруся смеялась и убегала из хаты.

Еще до смерти мужа Платоновна однажды простыла. Как-то спешила из города, с базара. Дело было зимой, дул сильный ветер, снег так и лепил в лицо. В ходьбе Платоновна разгорячилась и у самого Заломного поля почувствовала, что платок развязался. Присела она в затишок и, пока поправляла платок, разом остыла. Когда пришла домой, в голове шумело и спина стонала. Она недолго прохворала и вроде бы выздоровела, но не совсем.

После мужниной смерти недомогания чаще стали посещать Платоновну, и она побаивалась:

— Наверно, помру?.. Одна б была, ничего…

Будь ее воля, она давно выдала бы дочку замуж. Парни липли к Марусе. Но сама Маруся о замужестве вроде и не думала.

Раза два к ней засылали сватов. Марусе это было только смешно. Забежит к ней подружка Нюрка, переглянутся они с ней, похихикают — куда? Гулять.

Кроме Нюрки, Маруся еще вела задушевные разговоры с Пашкой. Пашка была не очень красива, молчалива и считалась на деревне тихоней. Хотя на самом деле была такой только на людях, а с подружками могла тарахтеть без умолку.

Марусю называли в деревне гордячкой, а Нюрку вертихвосткой. Маруся и Пашка всегда сиживали на посиделках рядышком. Зимой часто собирались друг у дружки в хате и вместе проводили вечера. Ефим любил посмеяться над ними. Они не обижались нисколько, а наоборот, как что — так к нему:

— Дядя Ефим, свезите нас завтра в город.

— Дядя Ефим, когда же вы орехов нажарите?

— К свадьбе!

— Да долго ждать…

— Долго — зато слаже будет…

Ефим возил девок на базар. Он работал конюхом и считался в колхозе хорошим продавцом. Как соберется колхоз продать чего-нибудь: сало, птицу, яблоки, смотря по времени года, — так Ефим отыщет девок и шепнет им на ухо. Те к председателю Кузьме Никитичу. Переговорят с ним и на другой день чуть свет катят с Ефимом в город.

В городе подружки вели себя по-разному. Нюрка готова была бежать «черт-те куда», то есть по всем магазинам, которые от базара «черт-те где». Маруся же походит-походит у ларьков, полюбуется на всякие безделушки — и к возу, где дядя Ефим торгует. Пашка — та от воза и не отходила, помогала дяде Ефиму. За то, что Пашка проворно могла считать деньги и точно давать сдачу покупателям, ее потом правление стало посылать кассиром. К тому же она умела спокойно разговаривать с покупательницами, норовившими выбрать все самое лучшее и всегда чем-то недовольными. Ефим, случалось, покрикивал на егозистых покупщиков, отчего страдала касса.

Маруся или присаживалась на воз да рассматривала городских людей, или, по просьбе Ефима, прохаживалась рядом с возом, поглядывая, чтоб чего не стащили.

Однажды в ярмарочный день увидел Марусю парень, похожий на цыгана. В тот раз она приехала в город одна, без подружек. Парень был высокий и чернявый. Маруся его приметила. Он несколько раз прошел мимо и пропал. А когда Ефим распродал все и, сказав Марусе: «Ну, ты посиди, а я скоро», пошел в закусочную, там оказался и тот высокий парень. Ефим просидел с ним в закусочной часа два.

В тот раз ехали домой не как всегда: Маруся сидела на передке и правила, а Ефим лежал на дне телеги, на пустых мешках, пьяненький и все пытался что-то рассказать Марусе. Оторвет голову от мешков и скажет:

— Маруськ!

— Что, дядя Ефим? — спросит Маруся.

— Маруськ, ты, брат… теперь пропала…

— Спите, дядя Ефим.

— Не-ет… Ты не форси, не брыкайся — кончилась ты.

Молчали. Потом снова:

— Маруськ!

— Полно, дядя Ефим. И что это такое вам сегодня в голову лезет — прямо нет никакой моей возможности.

— Вот слушай: я пил, а ты знаешь, что такое я пропил?

— Дядя Ефим, я все расскажу Филипповне.

Напоминание о Филипповне всегда прогоняло от Ефима хорошее настроение. Филипповна была жена его, и она терпеть не могла пьянства. Терпеть она не могла потому, что Ефим часто имел дело с колхозными деньгами и она боялась, как бы муж не сел в тюрьму. Ефим же говорил всем, что его старуха — скряга и никуда не годится. Вообще он с ней мало разговаривал, потому что Филипповна за двадцать лет совместной жизни с ним не родила ни одного ребенка, и часто за глаза вольно ругал ее, но при ней был тих.

Угроза Маруси подействовала на Ефима. Он умолк и скоро уснул. Проснулся он, когда уже въехали в Груши. Справив все дела, Ефим пошел к Платоновне и, дождавшись, когда Маруся вышла из хаты, о чем-то принялся говорить сестре.

Через неделю, в полдень, прогремела по деревне телега, в которую были запряжены очень хорошие жеребцы. На телеге сидели пять парней. Остановились жеребцы у хаты Ефима. А вечером уж знали в Грушах, что приехали к Ефиму орловские ребята и что один из приехавших, чернявый, доводится сыном какому-то орловскому человеку, с которым Ефим еще в империалистическую войну воевал против австрияков, а потом в гражданскую — беляков гонял.

Но на деревне желали узнать, зачем приехали из такой дали орловские парни. А это прознали через Филипповну. Прознали и ахали:

Аж с Орловской области жениться примахали!

И раньше случалось, что увозили из Груш девок в дальние места. Но таких случаев припоминали старики мало. По-всякому старались в Грушах отваживать дальних молодцов. Не хотелось, чтобы девки пропадали с родительских глаз.

Пожили орловские три дня, походили петухами по деревне, и четверо уехали. Остался у Ефима только чернявый. Прожил он месяц. Ефиму помогал в хозяйстве и на улицу ходил. Ефим ездил к нему домой на Орловщину и по возвращении целый вечер сидел у Платоновны. Орловского парня звали Гришкой. Он повел смелую политику. Подсаживался на спевках к Марусе, пытался провожать. Та вначале только смеялась ему в глаза. Иди, мол, к себе на Орловщину да и провожайся там!

Но Гришка оказался упрям и добился того, что Маруся стала позволять ему провожать себя домой после гулянок. Правда, сколько раз ему хотелось отвести Марусю в сад или к реке, но это не удавалось.

Когда же вся деревня заговорила, что, мол, Гришка на Маруську Оглоблину нацелился, та совсем заноровила. Гришка на порог, а она из хаты — будто ветром вынесет. С Нюркой да с Пашкой уйдут на луг, еще девки прибредут, и поют там песни.

И на улице повела себя Маруся круто. Подсядет к ней Гришка, заговорит. Другая бы уши развесила. А она язву подпустит с языка. Гришка не стерпит, да две язвы в ответ. Маруся встанет и уйдет.

Приходил Гришка к Ефиму и рассказывал про свои дела. А Ефим будто доволен.

— Эк сатана! Во, брат, девка! — восхищался он. — Нет, каковская? И все они, брат, грушинские, такие… Да ты нос не вешай… Но зато, скажу я тебе, ежели добьешься своего, ты, брат, по всем статьям получишь правильную бабу.

Ефим косился на дверь в кухню и тихо добавлял, что вот он, Ефим, в молодости не вытерпел да женился на девке из Щюрей, ан плохо-то и вышло.

Гришка слушал Ефима и раздраженно теребил свои цыганские кудри. Он ничего хорошего не находил в таком поведении Маруси и несколько раз, ложась спать, зло заявлял, что он тут зазря время проводит. Но наутро, проснувшись, Гришка бурчал: «Погоди, постой, не таких ломали», а вечером шел на улицу.

Потом снова перед ним улыбалось морщинистое лицо Ефима, который рассказывал, что в Грушах всем в молодости приходится бегать, но потом никто из мужиков не жалеет, потому что «грушинская баба домовитая, и детей народит, и работает в колхозе и дома, и все бегает грудастая да не потная».

Долго тянулась волынка. Гришка уезжал домой, снова наведывался и наконец добился своего.

Пришла как-то Маруся с гулянья поздно. Платоновна не спала. Маруся долго сидела на лавке не шевелясь. Потом легла, повозилась-повозилась в постели и затихла. Вроде бы поплакала.

Платоновна прошептала: «Слава тебе господи», перекрестилась и уснула. А на другой день и сваты заявились. Ефим важно пыжился и украдкой подмигивал Марусе да девкам, сбежавшимся в хату.

Дожидаться конца уборки хлебов Платоновна не пожелала, — испугалась бабьего горя. Сыграли свадьбу.

Когда ехал Гришка в Груши, так думал после свадьбы увезти жену на Орловщину. Но как замолчали гармошки, кончили стучать каблуки, принял он совсем другое решение. Решил сам остаться. Он уже знал, что земля колхозная вся близко от деревни и чернозем такой — воробей нужду обронит, и то всходы будут. Вся деревня в садах, река рядом. Кроме того, Гришке льстило, что сам председатель, узнав, что жених по плотницкому делу мастак, уговаривал остаться в Грушах. Кузьма Никитич давно хотел иметь своих плотников. Но дело оказалось не таким простым. В Грушах никто постоянно не занимался каким-либо ремеслом. Жили только землей. От земли получали вдоволь всего. А когда нужно было построить что-нибудь, нанимали бригады из других деревень. Чаще всего нанимали из Щюрей. В Щюрях на землю косо смотрели испокон веков, а все больше ремеслом занимались. Были там ловкачи, которые плели корзины из прутьев либо из камыша. И даже картины рисовали, на которых изображались озера и лебеди, каких никто не видел, хоть сто верст по округе изъезди.

— А что? — говорили эти художники. — Да нарисуй я кабана или гуся, скажем, так кто ж у меня энту картину купит? Эва и гусей и кабанов на деревне! Нешто с ними холстину купят? А приволоку я бабе этакое, чего она сроду не видела, — возьмет и денежки заплатит.

Все, что изготовлялось в Щюрях, расходилось по деревням, а что оставалось, несли на базар в город. Грушинцы не любили щюрей и смеялись над ними. Щюри не любили грушинцев, называли их землеедами и всегда сдирали с них за постройку плату большую, чем с других.

— У вас, землеедов, хватит, чем заплатить, — говорили люди из Щюрей.

— Ладно, ладно, заплатим, а то ж вы с голоду подохнете, — отвечал житель из Груш.

Хоть и богат был грушинский колхоз, а лишнее платить обидно. И много времени убивал Кузьма Никитич с правленцами, рассуждая — как бы самим строить. Правда, в Грушах почти каждый колхозник умел работать топором. Кой у кого и инструмент плотницкий был, но это так: если мастерили что, то только у себя в хозяйстве по мелочам.

Остался Гришка в Грушах. Выделили ему десять человек подростков, колхоз закупил в городе нужные инструменты, и стал Гришка работать. И хата Платоновны пошла на поправку. Гришка с Марусей ее перекрыли и уж собирались пристройку к сараю делать для молодняка, да скоро пришлось все дела забросить.

Пришла война. За месяц почти не осталось в деревне мужиков. Тут как раз урожай поспел. Убирать нужно. А кругом такое поднялось, что бабы совсем растерялись. Знай только бегали от хаты к хате да голосили. Как идут через деревню войска, бабы с ребятишками выбегут на улицу, стоят и не знают, что молвить. Только тем и выражали свое чувство: та хлебину сунет, та с цибаркой молока стоит, кружкой черпает да подает попить бойцам. А те идут и идут…

Потом уж днем и не проходили. При белом свете спали в лесу, а чуть стемнеет — шли…

Случалось ночью — тишина стоит в деревне. Не звякнет ничего поблизости и не шелохнется. Хаты слепы. Хоть бы где огонек мелькнул. Кобель провоет, и опять тишина. Вдруг затарахтят телеги, послышится храп лошадей, мужские голоса.

— Петренко! Занимай эти две хаты!

— Эй, хозяйка!

И в двери — тук-тук.

Всколыхнется деревня — и топятся печи в каждой избе, варится картошка, мясо, пищит сало на сковородках. Поедят бойцы, не отряхиваясь от дорожной грязи, и с ней же уедут, неожиданно окончив еду. Уж на что заезды были коротки, а успевали девки, бегавшие из хаты в погребицу и обратно, крикнуть в сенях: «Эй, эй! Руки, руки пусти-то! Крынку оброню, леший!»

У Маруси тоже останавливались. Она все хотела спросить: «Не видели моего?» Да спохватится — откуда им знать! Уйдут бойцы, Маруся сядет у темного окна и вспоминает. То в памяти вырастал Гришка — еще чужим, то как он прощался с ней и как она голосила. Все до мелочей припоминала да рассказывала Нюрке и Пашке.

Однажды среди бела дня Нюрка сбежала с бойцами. Она подговорила молоденького лейтенанта, проспавшего у них в хате два часа, и тот взял ее с собой. Мать Нюркина прибегала к Марусе, голосила, ругалась.

— Дожилась, — кричала она, — дожилась… Опозорила она себя! И меня бросила! А что я с ними одна поделаю…

У Нюрки было четверо маленьких братьев и сестер, и всех их надо было кормить. Но уехала Нюрка ненадолго. Через неделю вернулась, и чего только не рассказала она! Под Курском налетели самолеты немецкие, развесили ракеты, и хоть ночь стояла, а все стало видно. Разбомбили самолеты всю колонну, а Нюркиного лейтенанта убило осколком в живот. Сама же Нюрка еле добралась домой. Бабы не судили ее.

Начались дожди. Дороги размыло. И войска не стали проходить через Груши… Хлеб стоял на корню. По свекле бродила скотина. Получили из района распоряжение. В нем говорилось, чтоб колхоз выгнал скотину в направлении Ливны. Кузьма Никитич съездил сам в район, вернулся оттуда угрюмый. Подбирали людей, которые погнали бы скот. Выделили двух парнишек да шестерых дотошных баб, и те угнали скотину.

Приближался фашист. Кузьма Никитич ходил по хатам, качаясь на деревяшке, и говорил:

— Смотрите, бабы, с голоду подохнем. Хлеб нужно убирать по силе и в землю прятать.

К тому времени, как заявились фашисты, в Грушах уже напрятали в землю и хлеба и сала. Ровненько притоптанную землю можно было увидеть и в сараях, и в хатах, и в огородах между яблонями.

Маруся и у себя успевала управиться, и к Пашке бегала помогать. У Пашки силенки недоставало, как и у ее матери, и Маруся таскала им мешки.

А как нагрянули немецкие солдаты на машинах, так и притихли Груши. Ту часть деревни, которая ближе к дороге, солдаты заняли под квартиры. А жители перебрались в другую часть деревни — к лесу. Председателя Кузьму Никитича немцы отвезли в город и там расстреляли. Узнали, что он партийный. Жена его убивалась, Маруся старалась хоть как-нибудь ее утешить. Когда весть о расстреле председателя пронеслась по деревне, Ефим шапку в охапку и исчез. Он ушел в Щюри и жил у своего знакомого, деда Петрухи.

Пробыли гитлеровцы в Грушах шесть месяцев. Когда же их выгнали и бабы да ребятишки забегали от хаты к хате, не пряча радостных слез, — половины деревни и в помине не было. От колхозных коровников и конюшен остались только длинные грядки глины, притрушенные снегом. Немцы в лес не ходили, а ломали на дрова строения.

Пашка дурочкой стала. Ее немцы на машине увезли раз куда-то, откуда она добралась домой через два дня полузамерзшая. Билась посередине хаты, голосила. Ночью не спала, а все науськивала кобеля на кого-то в огороде. Мать ее даже боялась оставаться ночью у себя в хате и убегала к соседям.

— Прокрадется она в сенцы, — рассказывала разбитая горем женщина, — притулится к дверям и стоит, прислушивается. Потом завизжит, затопочет ногами, вскочит в хату, двери закроет на крючок и опять стоит. И так всю ночь…

3

К весне в Груши прислали из района человека. Он собрал колхозников посередине деревни и сказал, что зовут его Василием Ивановичем и что его рекомендовали к ним председателем.

Новый председатель своим видом вызвал у баб жалость. Был он худ, и лицо его было обожжено. Гимнастерка на нем и брюки заношены, а сапоги сбиты. Когда Василий Иванович сказал: «А где бы мне остановиться?» — Маруся молвила: «Идите к нам — у нас свободно будет».

За время оккупации Маруся крепко извелась. Она боялась, что немцы над ней надругаются, и все пряталась на печи или в погребе. После Пашкиного горя они с Нюркой покоя не знали и бегали друг к дружке прятаться. У Нюрки тем было безопаснее, что полна хата детишек. Солдат глянет на печь, а оттуда на него испуганные детские лица смотрят, он и уйдет, а за детьми девки скрывались.

Новый председатель с бабами не умел разговаривать, а если и говорил когда перед народом, то в разговоре обращался все к старикам или к Ефиму, который вернулся домой сразу же по изгнании фашистов. Ефим вел долгие беседы с Василием Ивановичем и старался помочь ему разобраться в сельских делах.

К пахоте Василий Иванович съездил в район и передал в аренду часть колхозной земли городу. Ему в районе вначале не разрешили отдавать землю, говорили, чтобы он всю засеял. Но Василий Иванович уперся и заявил:

— Мы всю землю не освоим, только испортим, а городу она пригодится:

Городские организации с удовольствием забрали землю под огороды.

Еще надумал председатель одно дело. Баб на коровах послал пахать мягкую землю под яровые, а присланный из МТС трактор на три дня пустил пахать пойменный луг, который тянулся вдоль реки к самым Щюрям. Сам же он с Ефимом съездил в город и привез семян конопли. Засеяли в ту весну коноплей весь луг. Василий Иванович пытался толковать бабам про какую-то выгоду, которую они получат от конопли, но бабы не верили ему. Меж собой говорили:

— Черт! А жрать чего будем? Конопляник нашелся.

— Эка! Хлеба посеяли с гулькин нос, — говорит, с хлебом будем.

Только Ефим поддерживал нового председателя. Когда появились всходы, он уговорил девок, чтобы шли ухаживать за коноплей. Василий Иванович никому не давал покоя. Сам лазил по полю, заставлял, не жалея всходы, оставлять по одному ростку. Бабы ругали председателя за его непоседливость, но в то же время и жалели. Иной раз та или иная бабенка соберется удрать в лес за хворостом или в город на базар, да столкнется с председателем. Тот посмотрит на нее, баба плюнет в сердцах да и отправится на поле.

Все лето бабы возились с посевами. Василий Иванович то веселее становился, а то снова ходил хмурый. Маруся видела, как Василий Иванович, голый по пояс, страшно худой, оглядывал себя. А меж ребер у него увидела она прямо мясо, чуть-чуть только затянутое тонкой кожицей. Маруся испугалась, но Василий Иванович объяснил ей, что рана старая, заживает и скоро совсем заживет.

За обедом Маруся всегда лучший кусок ему подавала.

Вел себя председатель странно. За вечер, случалось, слова не вымолвит. Нюрка придет в хату, приведет за руку Пашку и сидит калякает.

Председатель либо пишет что-то, либо читает. А то примется ходить туда-сюда из угла в угол. И не было того, чтобы взял да пошутил с девками.

Платоновна кончит крутить ручную мельницу, опустит руку, чтобы отошла, и скажет шепотком:

— Помешанный, право, какой-то, вот походит так, посидит или полежит — и снова читает…

По ночам стал председатель кашлять, да так кашлял, будто внутри у него все наружу просилось. Маруся и без того плохо спала ночами, думала про мужа, а тут совсем не могла уснуть. За все время получила она от Гриши четыре коротеньких письма. Перечитывала эти письма по многу раз и плакала над ними. Боялась — убьют Гришку.

4

К осени туго пришлось грушинцам. Еле-еле дотянули они до урожая. А как убрали посевы, так и вышло все точно так, как говорил председатель. В ближних деревнях головами только качали. Да и как же! В том колхозе выдали по двести граммов зерна на трудодень, в том по сто, а в другом и совсем ничего не получили колхозники: едва-едва выполнили заготовку. А в Грушах выдали по три килограмма на трудодень, да еще денег дали!

С ярового поля собрали хлеб и рассчитались с государством. А конопляное семя свезли в район и обменяли на пшеницу. Оказалось, что дорогое конопляное зерно нужно государству позарез. Да еще тресту продал грушинский колхоз — опять же деньги.

Василия Ивановича даже в газете пропечатали. Да вдруг все изменилось.

Вызвали председателя в райзо и сказали ему, чтобы он больше на трудодни хлеба не выдавал.

— Как так? — спросил Василий Иванович.

— Так, — ответили ему, — не имеешь права. Район в прорыве, и хлеб должен быть на счету.

Василий Иванович не согласился, вспылил и в конце концов хлопнул дверью и ушел.

Вернулся он тогда в Груши сам не свой, собрал правление и говорит:

— Сегодня семена засыпать, а весь оставшийся хлеб раздать на трудодни.

Сказал, а сам трясется весь. От всей этой кутерьмы ему совсем плохо стало. С постели почти не поднимался. Платоновна и Маруся заставляли его пить кипяток с травами, а он улыбался слабо, глядя, как бабы суетятся, и говорил, что травы ему не помогут. Вскоре председателя свезли в районную больницу. У него открылась рана в боку.

Не любила Маруся ходить в город, а тут сама тащила туда Нюрку. Носили они лепешек, яблок, а то и яичек. Маруся знала от Ефима, что родных у Василия Ивановича не было в городе. Василий Иванович брал гостинцы и говорил, что скоро выздоровеет. А недели через две, когда пришли в больницу, узнали, что Василий Иванович помер.

В колхозе появился другой председатель…

Новый председатель строгость ввел. Все, что замечал, записывал в особую книгу и каждую субботу призывал к себе провинившихся и ругал их. Грозил судом. Соберет баба для продажи на базаре что-нибудь, чтоб продать да купить тряпок детишкам или себе, спросится у председателя, а тот скажет:

— Я вот сижу тут с вами, никуда не хожу, и вы работайте, а с базаром успеете.

Ну, баба не пойдет. А в другой раз без дозволенья — ходу в город. А председатель цоп ее: попалась, голубушка, думаешь, я не вижу?

Увидел председатель, что разговорами делу не помочь, и начал кое у кого землю приусадебную отрезать. Взвыли бабы. А однажды ночью инвалиды-фронтовики припугнули председателя. Тот не стал с ними разговаривать, добежал до хаты, заперся и все кричал:

— Хамы, разбойники, посажаю!

Наутро умчал председатель в район. Судиться хотел. Дошло дело до области. И как дошло, председателя убрали куда-то.

Зимой все покрывал снег, а когда снег сошел, началось беспокойство, с подростками горя набрались.

У обочин дорог, в лесу, по садам — всюду валялись гранаты, снаряды, прямо кучами. Убирать их убирали, да все сразу не уберешь. И почти ежедневно где-нибудь бухало. Застывали лица матерей, и у каждой в глазах вопрос: «Чей?»

А там бежала стая ребят к какой-нибудь хате:

— Тетка Феньк, бегите, Ваньку разорвало!

Или:

— Тетка Настя, тетка Настя, вашего Митюню в район увезли!

— А-а-а! — завывала безумно тетка Настя, понявшая, что ее Митюня «довертелся».

— Да вы не ревите, тетча Настя: Митюне только глаз вышибло, а руки-ноги целы!

— Ах, пропади вы!..

Стая мальчишек разворачивалась и, взбивая босыми ногами пыль, неслась к тому месту, где бухнуло.

Там неслухи усаживались в кружок, и тут же шел разговор:

— Я говорил Митюне: нужно поначалу гвоздиком отвернуть…

— А Ванята сказал — не надо! Не надо!

— Ишь!

— Верно, надо гвоздиком.

Проходил первый страх, и снова принимались за свое, теперь уже с гвоздиком. Раскручивались мадьярские гранаты, кожуха от которых шли на табакерки. Из снарядов извлекались запалы с пятачками, коричневые тюбики. Все это относили в Щюри, где меняли «продукцию» на крючки и нитки.

И снова грохало, и снова крики, суетня, плач. Бабы совсем остервенели, ругали все на свете. Наругаются вдоволь, отведут душу и снова:

— Ничего, потерпим…

— Вернутся здоровые мужики, порядок наведут.

— Эх, кабы-то…

— Пошли, золовка, до хаты!

И разойдутся.

5

И вот кончилась война.

В некоторых хатах уже ночами топились печи, стучали стаканы. Разговорам конца не было. Шум, гам, ничего не понять, если прислушаться.

— Стой, стой, Гришка, я тебе скажу. За Варшавой это случилось. Стояли мы в деревушке. Хозяйка, брат, что надо… И окажись у нее…

— А из окопа не высунуться: жарить. Черт его знает, и надо ж…

— А вот сходим к председателю, и тогда…

— Да пей, Вася… Эх! Жаль, Сереги нет…

В других хатах по-прежнему стояла тишина. И даже казалось, что эти другие еще угрюмее, чем прежде. В них беседовали тихими голосами:

— Гришка-то Маруськин недавно пришел…

— Они с Петькой Савиным вместе. Ефим их привез.

— Цел-целехонек. Всю войну прошел, и только по спине чуть царапнуло…

— Ох-ха… Велосипед привез…

— Даст бог, даст бог, и наши объявятся…

— А-а-а! Мишенька-а-а, — не выдержала старушка, сморщенная, высохшая.

Старушку мать никто не успокаивал. Вздохнув, нехотя расходились по хатам.

Но скоро прошло оживление в деревне. Вернувшиеся мужики вначале посуетились, а потом все сидели в правлении, курили там да что-то решали. Гришка Марусин собрал бригаду, хотел строить коровник на колхозном дворе, но ничего не вышло из его затеи. Леса нужно было много, а возить не на чем. Да и инструмента не оказалось. Председатель сказал:

— Да брось, Григорий. Вот пригонят наш скот, тогда видно станет!

И засел Гришка дома. Хотел было свое хозяйство налаживать, да тоже ничего не сделал. Постукал-постукал топориком и бросил.

Как только вернулся Гришка, так Маруся бегала сама не своя. Тайком наблюдала она за мужем, когда тот оставался один. Он стал солиднее, строже.

Только недолго пожила радость в Марусином сердце.

Первое дело — ночами твориться начало такое, что Маруся и не спала. Жутко делалось ей. Гришка вроде уснет быстро, да вдруг как начнет что-то бормотать, тереться лицом о подушку и зубами скрипеть так, будто кость какую грызет. Мучается-мучается да вдруг вскинет голову, крикнет: «Ах! Тьфу, черт возьми!» — Маруся и влипнет в стенку. А Гришка, словно очумелый, вскочит, прошлепает босыми ногами по полу, хватит самогонки стакан и сидит курит.

Успокоится и уснет.

Платоновна совсем захворала. С печи не слезала и только знай крестилась, слушая, как мучается зять.

Чуть свет Маруся вставала, готовила завтрак, справлялась по хате. Днем, когда муж уходил на деревню, забиралась к матери на печь и там дремала.

Случалось, ночью Гришка выйдет в одном белье из избы, сядет на крыльцо, смотрит в темноту.

— Чего ты, Гриша? — спросит Маруся. — Или худо тебе, или что не так я, родной?

Ничего не ответит муж и уйдет в хату.

Однажды Гришка сказал Марусе, что хочет поехать в город. Та плакала. А на другой день собрала ему белье, и он ушел в город. Сказал, посмотрит, что там за жизнь. В городе Гришка прежде всего навестил своего товарища по армии Курилова Николая, который уже работал смазчиком на железной дороге. Курилов часто ездил в Донбасс, привозил оттуда соль и здесь продавал ее. Гришка несколько раз съездил с ним, а потом остался в Донбассе работать в шахте.

За первый месяц Гришка написал домой три письма. Сообщил, что работы очень много, платят хорошо. И что как только он обживется на новом месте основательнее, возьмет отпуск и приедет за Марусей. Письма приходили от него длинные, и даже по тону их Маруся чувствовала — скучает муж. Но потом письма стали приходить реже, были сухими, будто написанными наспех. А вскоре и совсем умолк Гришка. Сколько ни писала Маруся, ответа не получала. Почему? Что могло случиться? Маруся не понимала. И вдруг в один из дней все прояснилось. Получила она письмо в чистеньком конвертике, надписанном аккуратным женским почерком. Какая-то хохлушка просила, чтобы Маруся больше не писала Гришке. Они любят друг друга и никогда не расстанутся.

Мужики потянулись в город. Устраивались кто куда: те в промкомбинат пильщиками, те грузчиками.

На деревне пели песню:

Дед Петруха, знакомый Ефима, развозил в городе хлеб по магазинам. Он устроил Ефима конюхом в райпотребсоюз. И очень понравилось Ефиму на новом месте. В райпотребсоюзе были две кобылы. Одна рабочая — толстобокая, другая — поджарая, игривая: на ней директор ездил по району.

Утречком Ефим сгоняет кобыл на базарную площадь, напоит их там. Пригонит назад, привяжет к телеге, а сам чистит стойло. Засыплет овса и сена заложит в ясли свежего и, ежели ехать никуда не нужно, примется чинить упряжь. Хоть и цела упряжь — подшивал. В безделье его никогда никто не видел. И это отметил сам директор Аркадий Павлович. Аркадий Павлович уволил предыдущего конюха за то, что тот любил спать чуть ли не под ногами лошадей и к тому же украл перед самым праздником мешок овса. Овес конюх продал на базаре по рублю стакан и три дня был пьян в стельку. В его комнатке при конторе райпотребсоюза Ефим и поселился.

Приходилось много разъезжать по району, но это правилось Ефиму. Главное же, корма для лошадей было вдоволь! Засыпать овса — пожалуйста! Ефим отмыкал кладовую, черпал ведром зерно из большого ящика — и вот тебе и все. Ключи хранились у Ефима. Сена — пожалуйста! Во дворе два стога. Один маленький, початый, другой, размером с хату, — нетронутый, «Вот бы дома так», — размышлял Ефим.

Бывало, скажет Аркадий Павлович:

— Ефим, запрягай Русалку, поедем в Дехтярку.

Ефим тут как тут — минута, и готов. Он уже знал, что из Дехтярки привезут они или муки, или мяса, а то связанного барана. Живых поросят не возили, потому что те визжали. Осенью привозили яблок и груш.

В город возвращались обычно затемно, когда уж и пыль пропадала, и темнота стояла кругом. Приезжали к дому директора, въезжали во двор. Сам Аркадий Павлович кряхтя забирался на воз и подавал на горб Ефиму мешки, а тот таскал их в дом. Умаявшись, выглядев, сколько осталось на возу, Аркадий Павлович говорил, утирая пот со лба:

— Фу! Ну, хватит, Ефим, а это себе вези.

Пока Аркадий Павлович закуривал и сидел, любуясь на звезды, Ефим осматривал оставшееся на возу, морщась, чесал свою костлявую спину и произносил:

— Домой бы, Аркадий Павлович…

Молчание.

— Степановна бы мелочь за меня справила тут. (Степановна была уборщицей в райпотребсоюзе.) А я зараз — завтра к вечеру и буду обратно.

Ефим закуривал и присаживался рядом с директором. Так сидели молча с минуту. Ефим знал, что Аркадий Павлович что-нибудь да спросит.

— Ну, как там у вас в деревне? — действительно спрашивал Аркадий Павлович.

— Да што в деревне… Все по-прежнему…

— Самогон небось гонят?

— Как же, Аркадий Павлович… Только нет такого, чтоб продавали…

— Все равно нельзя, Ефим. Теперь вот положение вышло: каждого, кто будет гнать самогон, строго судить.

Опять молчат. Наконец Ефим, угадав, что Аркадий Павлович сейчас поднимется и уйдет, говорил:

— Так как же, Аркадий Павлович?

— Что такое?

— Съездить бы — я зараз…

— Ну ладно, смотри только — Маньку запрягай.

— Это уж как же иначе, — отвечал быстро Ефим, поправлял упряжь и, что-то ласково бурча кобыле, съезжал со двора.

Утром дожидался Ефим уборщицу Степановну, наказывал ей, чтобы она в обед и вечером напоила кобылу и засыпала овса в ясли.

Распорядившись, Ефим бежал к себе в комнату, выносил оттуда чувал; тужась, укладывал его на дно телеги, прикрывал сенцом, сам усаживался сверху, трогал вожжи и напоследок бодро спрашивал:

— Ну, хозяйка, не забудешь?

— Поезжай, справлюсь. — отвечала уборщица.

— На кобыле поехал, вишь, повез чего-то…

— Да еще деньги получает. Сказывала Филипповна — по четыреста рублей в месяц.

— Весной огород вспахал и себе и Маруське. И в уборку на кобыле приедет.

— Уж куда лучше!

Заехав к себе во двор, Ефим кричал лихо:

— Эй, старая! Принимай гостя!

Филипповна, не спавшая ночь от бессонницы и прикорнувшая только на зорьке, просыпалась, гремела задвижками и, приговаривая:

— Ишь, в рань-то какую, — уходила в хату.

— Рань! Рань! — брюзгливо повторял Ефим, развязывая чувал. Вытягивал из чувала мешочки и сносил их в хату.

В мешочках Филипповна находила овес, муку, печеный хлеб. Все пересматривала, между делом сообщала последние новости и уносила все в кладовую.

Посидев дома, Ефим шел к сестре. Зайдя в хату, он произносил:

— А ну, кто жив?

— Ан ты, Ефим? — спрашивала Платоновна с печки.

— А то кто ж? Гостинца привез… Как ты тут дышишь?

Платоновна свешивала сухие ноги и снова повторяла, шамкая:

— Ан это ты, Ефимушка, приехал?

— Вот тебе на!.. Совсем, видать плоха стала… К доктору поедешь?

Платоновна отвечала:

— Доктора не надо.

— Ну, не надо так не надо. Где ж Маруська?

— Знать, на поле… Председатель ноне сзывал навоз возить…

Посидев, Ефим оставлял на столе узелок с сахаром и уходил. А вечером отправлялся к кому-нибудь из мужиков. Там распивалась поллитровка и шел разговор о жизни.

Нюрка, Марусина подруга, тоже подумывала, как бы попасть в город. Только ей хотелось не так устроиться, как, например, Верка Пузырихина. Верка жила в городе у доктора домработницей. На деревне знали, что ест Верка за одним столом с доктором, что жена доктора уже справила Верке два платья по городскому фасону. Знали, что и деньги платят Верке и та на эти деньги покупает хлеб, сахар и привозит матери.

Нюрка не хотела так устраиваться, потому что со своим норовом все равно не ужилась бы в домработницах. Да и на деревне поговаривали, что, мол, охотно берут в домработницы или еще совсем молодых девчонок, или старух. А Маруся и слышать не хотела про такую работу.

У Пашки в голове немного просветлело, она уже не билась и по деревне не бегала. Работала в колхозе, но тоже была согласна устроиться куда-нибудь на работу в городе. Куда именно — она не знала, во всем надеялась на подруг. Разговаривала она мало, будто боялась своего голоса. И везде и всюду старалась держаться поближе к Марусе.

Ефим рассказывал, какие работы можно отыскать в городе. Но девки все как-то не решались. Все-таки здесь свой колхоз, здесь родились, выросли.

Когда уезжал Ефим, девкам становилось совсем грустно. Подросшая молодежь пела песни на деревне, ходила компаниями по улицам. У молодых были свои веселые мысли — в город учиться поехать.

В Марусиной хате, едва стемнеет, ложились спать, а Нюрка убегала из деревни, туда, где ожидал ее семнадцатилетний парнишка Васька. Они уходили к реке и расходились за полночь поодиночке: Васька не хотел, чтобы знали, что он гуляет со «старухой».

Зимой Платоновна совсем расхворалась и с печи днем не слезала. А ночью проберется меж спящих в обнимку девок и сядет к окошку. А за окошком белым-бело. Иной раз метель умчится за лес, и тишина наступит. Видны нахлобученные шапки снега на хатах, распухшие ветки деревьев. Тишина… Но вот заметет, завоет в сенцах, и ничего не видать из окошка.

Однажды в такую ночь и померла Платоновна. Забиралась она обратно на печь, поставила ногу на табуретку, да неловко как-то почувствовала себя. Похилилась, скребнула скрюченными пальцами по стене, упала и испустила дух.

Схватились девки, забегали, заохали, да что толку-то.

Похоронила Маруся мать и совсем притихла. Молчалива стала, как Пашка. Раньше, работая в колхозе, на людях, и слово бойкое скажет, и зубами блеснет… А тут умолкла.

Много мыслей одолевало ее. Мысли были неспокойные и непохожие на прежние. Раньше она ждала Гришку, и все надежды плелись вокруг него. Думала Маруся, что вот он приедет — и весело станет на душе, вдвоем с Гришкой они и работать будут, и праздновать, и колхоз подымать, и свое хозяйство поправят. Ждала Маруся, что у нее будут дети. Много, много было надежд… «А теперь что же будет, — думала она, — и завтра одна, и послезавтра одна, и всегда одна?»

После работы Маруся медленно шла домой. Издали видела слепые окна. Поравнявшись со своим плетнем, сворачивала с дороги, пробиралась по колено в снегу к крыльцу и, брякнув щеколдой, входила в темные сени, потом в темную комнату. Совала кочергу в печь, разгребала угли, дула на них и от бумажки зажигала каганец. Стояла, облокотившись о припечек, — молодая, сильная, — смотрела на двигающиеся тени в углях да прислушивалась к чему-то…

Не выдерживала тишины — бежала к Нюрке. Но и там не находила отрады. Маленькие детишки баловались, бабка кричала на них. Нюрка у себя дома была хмурая и неразговорчивая. Посидев молча, девки шли на деревню, потом к Марусе и коротали тихо время.

Но иногда прорывалось что-то у них в груди. Маруся рылась в сундуке, надевала залежавшуюся праздничную юбку, гляделась в зеркальце. В хате собиралась молодежь. Нюрка отчаянно колотила каблуками земляной пол. И Маруся пускалась в пляс, разбрасывая отчаянно руки, глядя, как сумасшедшая, в одну точку.

Порыв пропадал, девки затихали, веселье кончалось. Маруся выпроваживала гостей из хаты и ложилась спать.

В ту пору объявили в деревне о вербовке людей на лесоразработки. У приехавшего из района вербовщика расспрашивали про условия: сколько платят, дают ли одежду, есть ли жилье. Вспомнили в Грушах, что когда-то давно, еще до войны, сгорела хата деда Парамона и вся его семья, кроме малых, завербовалась в лес. Так через два года вернулись сыновья Парамона с женами своими, и построили две хаты, и покрыли их железом.

Ефим советовал девкам попытать счастья. И те написали заявления.

6

Поехали из Груш на лесоразработки десять человек. На вокзале были люди со всей области. Шумели, кричали, голосили и, наконец, поехали.

В вагоне, где устроились Маруся, Нюрка и Пашка, находились одни вербованные. Мужиков совсем не было. Все бабы да девки в летах.

— В соседнем вагоне аж три мужика едут, — говорили бабы.

— Сюда б хоть одного!

— Эвон с нами сопровождающий едет же.

Сопровождающий, одетый по-городскому, ходил по вагону, сулил бабам всякого хорошего, зорко глядел на них. Потом примостился рядом с грушинскими. Те спрашивали:

— Долго ли ехать?

— Суток трое по железной дороге, а там машиной.

— Ох-те!..

— Это еще хорошо, если трое только, а вот как придется сидеть на пересадках, вот тогда поохаете, — утешал сопровождающий.

Ехали.

На первой же большой станции вербованные высыпали из вагона вместе со своими сундучками и мешками. Сопровождающий бегал куда-то, потом появился и сказал, что ночь придется, тут переждать. Маруся, Нюрка и Пашка со своими мешками бродили по вокзалу.

— Ты гляди — как в церкви, — говорила Нюрка, останавливаясь посередине зала и глядя вверх. Смотрели. На стенах и на потолке были нарисованы разные картины.

— Как же это туда залазили? — спрашивала несколько раз Пашка.

Городской мужик с двумя чемоданами наскочил на них:

— Чего рот разинули? Не видите, что ли?!

Маруся и Пашка посторонились. Следом за мужиком прошла красивая баба в платье в обтяжку. Девки смотрели ей вслед, хихикали.

Когда наступила ночь, принялись они искать место, где бы поесть да соснуть. Но такого места не оказалось. Зал ожидания был очень мал, и люди там сидели и лежали на полу. Негде было ногой ступить.

— Дом большой, — сказала Маруся, — может, есть еще какие комнаты.

Ходили, искали, но не нашли. Сунулись было в ресторан, да постеснялись: там нужно было покупать, а у них свои харчи. Еще немного побродили и вышли из вокзала. Увидели в скверике несколько знакомых баб из своего вагона. Подошли к ним и примостились на траве. Но поспать не удалось. Едва задремали, прижавшись друг к дружке, как подошел милиционер и сказал:

— А ну, гражданочки, вставайте, вставайте, — спать не положено тут.

— Да мы трошки, — сказала Маруся.

— Трошки, трошки, а как ограбят вас — это будет трошки!

Девки испугались, и сон мигом улетел. Разговоры про воров еще в вагоне не давали бабам покоя, но думала Маруся: «Брехня, где они, воры?»

А тут сам милиционер сказал. Нужно, значит, ухо востро держать. Так и не спали при пересадках. В вагоне же держали мешки под рукой, а ложась спать, клали их под голову.

Сопровождающий оказался бывалым человеком. По его рассказам выходило, будто он всю страну объездил вдоль и поперек. Рассказывал он много. Особенно распалялся, если слушала Маруся. Случалось, рассказывал такое, что девки помоложе краснели, отворачивали глаза и прыскали смехом. Сопровождающий пытался ластиться к Марусе, но та гнала его, и он отстал. Нюрка же позволяла ему хлопать себя по спине и выходила с ним в тамбур подышать воздухом. Из тамбура она прибегала раскрасневшаяся, весело ругая сопровождающего.

В вагоне пели песни. Соберутся бабы одна к одной и затянут грустную-грустную. А то вдруг какая-нибудь взмахнет рукой, закинет голову и выпалит:

Тут же разом подхватывали другие голоса, и казалось, не будет конца-счету припевкам.

Не доезжая Вологды, высадились. Сутки ждали машин. Наконец те прибыли. Бабы уселись в кузова и покатили. Дорога шла все лесом. Сопровождающий сел в кабину той машины, на которой ехали грушинские девки. Когда проезжали через какую-либо деревню, машина останавливалась. Шофер и сопровождающий бежали искать магазин.

— Ну, бабоньки, слазь, пошли подкрепимся, — звал сопровождающий, махая полевой сумкой.

— Мы со своим, — отвечали с машины.

— Да вы что, никак на всю жизнь набрали?

— Иди — тебя покормим, если что…

Маруся, Пашка и Нюрка ели вместе. Развязывали узлы, доставали хлеб, вареную холодную картошку. Деньги, какие получили при отправке, девки ухлопали на «обужку и одежку». Едой же запаслись дома. У иных баб было сало и вареное мясо.

На вторую ночь тряски по изъеденным колесами дорогам лес стал редеть. Впотьмах проползли мимо молчаливые избенки, окруженные редкой изгородью. Еще проехали лесом и остановились.

— А ну разгружаться, красавицы! — весело кричал сопровождающий.

Бабы сидели не двигаясь: угрелись, сплюснувшись друг с дружкой, а тут слезать! Кругом лес, темнота, дождь моросит…

— На леший нам слезать-то! — сказали бабы.

— Эге! Понравилось кататься! Слышь, говорю, приехали домой — слазьте.

— Выгружайтесь, выгружайтесь, — говорил шофер.

Бабы зашевелились, заохали, потуже затянули платки и, наконец, кряхтя, перевалились одна за одной через борт кузова.

— Засиделись, красавицы, — бурчал шофер добродушно, — ишь вон: камеры поспускали от вашей тяжести. Небось в каждой по центнеру с лихвой, — приговаривал он, стукая каблуком по шине.

— Ты бы взвесил, узнал бы, — отвечали бабы.

— Ох, ноженьки затекли, девки-и-и.

— Ничего! Размаешь!

Грушинцы первыми пошли за сопровождающим.

— А где же остальные наши? — спросила Маруся.

— Какие ваши?

— Грушинские, они на другой машине ехали.

— Ну, те не сюда попали. Их на другой участок назначили. Вот и пришли, — сказал сопровождающий.

Недалеко от дороги увидели длинное строение — крыша углом. Света в окнах не было.

— Эй, Грибов! Федор Иваныч, а Федор Иваныч! — кричал сопровождающий где-то рядом в темноте. — Вот черт, спит, видно, — проговорил он, появляясь перед Марусей. — Постойте тут, я сейчас к лесорубам зайду, — добавил он и исчез за деревьями.

— Вот темень-то, — вздыхали бабы.

— И слякоть… Когда ж он только перестанет, тот дождь-то, сыпет и сыпет!

— Чай, тут будем жить?

— А то ж…

Пашка жалась к Марусе. Ей было холодно.

— Озябла? — спросила Маруся.

— Не… так что-то…

Маруся обняла подругу, прижала к себе.

С той стороны, куда ушел сопровождающий, послышались шум и голоса.

— Захар опять сегодня бушевал, — говорил незнакомый голос, — в город ездили…

— Мне людей устроить надо и уезжать, — говорил сопровождающий. — Тебе ж звонили из леспромхоза?

— Да вы не волнуйтесь. Белье чистое есть. Сена вчера привезли — всем на матрацы хватит.

— Надо ж было приготовить да протопить. Ведь промокли люди.

Федор Иваныч ничего не ответил, долго искал ключ в карманах, бормотал что-то и наконец открыл дверь.

— А ну, доброта, заполняй барак, — сказал он.

В бараке оказалось совсем даже неплохо. В обе стороны от дверей шел коридор. Маруся и Пашка свернули направо и вошли в первую дверь. В комнате стояли четыре койки без матрацев. Посередине белел новый некрашеный стол. Девки сложили на пол мешки и присели.

7

Понравилось грушинским девкам на новом месте. А чего ж? Работы — пропасть. Обрубили ветки со ствола, отволокли эти ветки в сторону до кучи — знают, что за это получат деньги. Придет машина за лесом из города, грузчиков не хватает. Мастер кричит:

— А ну, бабы, кто на погрузку?

Маруся с Нюркой тут как тут. Зачем упускать случай? Стволы лежат — не убегут, а за погрузку мастер сразу прикинет по десять рублей.

— Ух и жадны же, черти, до работы, — ворчал мастер. — Рожать не будете! — кричал он бабам.

— От тебя, что ли? — бойко отзывались бабы.

— Ох, хохлушки, ай, хохлушки, — качал головой мастер, следя невольно за сильной и стройной Марусей.

Маруся работала в паре с пильщиком Захаром. Он валил деревья. Маруся обрубала ветки да расчищала места для порубки. В первые дни она уставала здорово. Иной раз, бывало, придет вечером, сядет на койку и шевельнуть рукой-ногой не может: все болит. Нюрка да Пашка тоже охают:

— Ох, вот туточки — ну вяжет и вяжет!

— Ох, мой идол — ну проныра: говорю ему — подожди, отдохнуть дай малость. Куда! Знай валит.

— Им привычно.

Но потом все боли прошли.

К девкам в комнату поселили бабу лет сорока, работавшую в лесу уже десятый год. Ее все называли тетей Шурой.

Девки хранили заработанные деньги при себе, в узлах. Тетя Шура сказала им:

— Деньги способнее ложить на книжку. И заботы нет, и никаких случаев нехороших не окажется.

Они и стали класть деньги на книжку, Еще тетя Шура говорила по вечерам:

— Тутошная жизнь такая, что можно девке ожидать от нее неприятного.

«Неприятное», по ее словам, всегда прибегало из второго барака, где жили мужики да молодые парни.

— А с ними уж как себя поставите, — говорила тетя Шура, — будешь погрубее с ними — цену будешь иметь, кинешься сразу — только брюхо наживешь. Захар-то, вот ты с ним в паре, — обращалась тетя Шура к Марусе, — он же это тебя к себе сам попросил. Кузьмич и уважил ему. Смотри, девка!

— Девок тут нет, — вставляла Нюрка.

— Все одно — без мужика.

А мужиков было много. Да все бойкие. После работы собирались у женского барака, петухами ходили. Если творили какой шум между собой или с девками, какая-нибудь баба замужняя кричала:

— Идолы, мало вам места, лешие! Идите вон в лес либо на деревню, там и мурыжьтесь.

Мужики смеялись.

К тете Шуре приходил ее муж, Пахом. Вваливался в комнату, усаживался и сидел подолгу. Дольше всего засиживался после получки. Жена отбирала у него деньги, бегала в деревню, в магазин, и приносила водки. Сама выпивала немного, четверть стаканчика, остальное выпивал Пахом и ложился спать.

— Не ходит с мужиками, — счастливо повествовала тетя Шура девкам, — вот куплю ему сама, поднесу, и утихомирится. Смолоду его так приучила.

Девки узнали от тети Шуры, что она и Пахом деревенские, что у них есть своя изба и огород километров за пятьдесят от места рубки. Каждый год с началом лета уходил Пахом с женой на лесоразработки, а к зиме возвращался домой с деньгами. Пахом принимался охотиться в лесу на птицу, на зверя, а жена справлялась в избе, где все лето хозяйничали их взрослые дети. Пахома знали во всех окружающих леспромхозах: он работал очень хорошо, был спокоен, разговорчив.

С девками тоже беседовал, интересовался их прошлой жизнью.

— И мать померла? — спрашивал он у Маруси.

— Померла.

— Лесов, у вас нет, вот беда, — говорил Пахом. — Я там бывал — голо, как на ладони.

— Да есть леса.

— Ха!

Пахом был уверен, что лесов на юге не бывает.

— А не юг у нас, — поясняла Маруся, — случается, морозы такие, что вашим не угнаться.

— Хе!

И Маруся никак не могла доказать, что у них; на курской земле, есть леса, что там много речек, зимой холодно так же, как здесь, а летом тепло-тепло. Наплывали на нее воспоминания детства, и казалось, много слов она может высказать, а произносила всего несколько и обрывала речь.

Каждую субботу знакомый шофер привозил Пахому газеты. Пахом читал их по номерам, начинал с самого раннего. Прочитывал все от строчки до строчки и потом долго рассуждал по поводу того, что вычитал. Девок он совсем не стеснялся. Когда оставался ночевать у жены, раздевался спокойно и не спеша. Кольца волос, закрывавшие всю его выпуклую, костистую грудь, сверкали в свете лампочки…

Зимой навалило снега. Иной раз проснутся утром, а барак завален снегом до самых окон. В большие морозы не ходили на работу. Молодые бабенки и девки собирались у грушинцев и пели песни. Маруся и Нюрка учили северянок курским песням, которые всем нравились.

Только от мелодий родных Марусе грустно становилось. Затянет она: «Бело по-о-оле-е, словно ска-а-атерть, а в саду веточки голы…» — а у самой слезы на глаза просятся. Где они, эти белые поля? Где эти, пускай голые, веточки садов? Нет их. Кругом лес и лес. Обрывала Маруся песню и сидела молча.

К весне работы убавилось. По воде валили меньше. Дороги разбивались до того, что машины ездить не могли. Одни тракторы тягали прицепы с лесом. Когда теплело, жизнь снова закипала. Работы по-прежнему — завались. И вечера хоть не такие мягкие, как на курской земле, но все же теплые.

8

С партией лесорубов Маруся побывала во многих местах. Случалось, валили лес в такой глуши, где и деревни никакой поблизости не оказывалось, и машины туда не проходили, а только тракторы проползали. И в такие дебри забирались, откуда лес шел только сплавом. Обычно в тех местах селились по избам, а если изб не было, то строили наскоро бараки и спали на нарах. Когда же участок попадался такой, что и деревня находилась, да еще клуб был в деревне, делалось веселее. По вечерам ходили в клуб. Только девки деревенские не любили лесорубок. Считали их бессовестными.

Осенью перед третьей зимой вся партия попала на участок, где были хорошие бараки и рядом, в трех километрах, деревушка с клубом. Маруся хаживала туда с другими девками.

Случалось, и в общежитии собирались компании. Рукодельничали, пели песни. Но хоть и дружно жила Маруся с новыми товарками, а задушевных разговоров ни с одной не водила, не получались они почему-то. С тетей Шурой только любила она потолковать. Тетя Шура рассказывала про свое житье, про молодые годы. И Маруся вслух вспоминала свою деревню. Приходил к тете Шуре ее земляк, белобрысый парень Ваня. Он был настолько молчалив, будто и слов не знал. К тому же заходил редко.

Писала Маруся письма домой. Но ответа от деревенских так и не получила. Только от Ефима пришло письмецо. На помятых листочках было написано кривыми буквами, что жизнь какая при Марусе была, такая и осталась. Писал Ефим, что садов в деревне не стало совсем, потому как их бабы доконали окончательно, чтобы не платить налогов. Еще писал Ефим, что лично у него жизнь идет неплохо, что корма кобылам достаточно в райпотребсоюзе, только директор стал придираться и следить за выдачей овса. На этой новости Ефим закончил письмо, спросив напоследок, как Маруся там поживает и что подумывает про дальнейшую жизнь.

Хоть и ничего особенного не было в письме, но когда прочитала его Маруся — чуть не разголосилась. Уж так ей грустно стало, так грустно.

Тетя Шура порой замечала:

— Хороша ты, девка, да приглядывайся… Почто всех мужиков гонишь?

Ивана тетя Шура часто зазывала в комнату досидеть и хвалилась:

— Наш землячок — работать любит.

Когда девки собирались на деревню, шипела Ивану:

— Ну иди, иди с ними, вот горе!

А на работе у Маруси неприятности стали получаться.

С самого приезда она работала в паре с Захаром, и, как Захар ни подъезжал к своей красивой подручной, ничего у него не выходило.

Среди лесорубов Захар ругал Марусю и распускал о ней сплетни. И в работе пытался чем-нибудь ей насолить. Нарочно неожиданно валил стволы и не кричал «поберегись». Ему нравилось, как Маруся вскрикивает в испуге и отбегала поспешно.

Тетя Шура советовала ей:

— Уйди от него. К Ивану просись.

Маруся ходила к мастеру. Просила, чтоб перевели к другому пильщику. Мастер приставил ее к Ивану. Несмотря на то что Иван недавно попал в лес, он успел прославиться среди лесорубов. Зарабатывал он в месяц до трех тысяч рублей, и его фамилия была на доске Почета, прибитой к стене барака. Водки он не пил совсем, и если лесорубам удавалось затащить его в чайную, то Иван пил только пиво. Маруся Ивану пришлась по душе. Уж на что он рано приходил на делянку, а она его опережала. Уходили с работы они вдвоем, когда уже все пильщики были давно дома.

Сваливал Иван последнее деревцо, озирался по сторонам и произносил:

— Темно. Кончать, что ли?..

Садился на пень, закуривал и смотрел, как Маруся обрубает последние ветки. Посидев, он аккуратно протирал цепочку пилы тряпицей, лежавшей всегда в кармане. Возвращались к баракам уже затемно. Но Маруся не замечала усталости и не жаловалась. Наоборот, ей нравилось так работать. Вечерами девки спрашивали у нее:

— Ну как ты со своим — наработалась?

— Гляди, он те наработает в потемках!

— Куда ему! Он и говорить не умеет.

Тетя Шура вставляла свое слово, что, мол, Иван не парень, а чистое золото. Девки относились к нему насмешливо, потому что Иван с ними совсем не водился, а держался больше с пожилыми мужиками.

— «Золото»! Медведь он берложный! — скалили зубы девки.

Тетя Шура отвечала:

— Дуры вы.

Пахом слушал такие разговоры и морщился. В пререкания с девками он не вступал, считал это зазорным.

А Иван стал чаще заглядывать в барак к бабам. Вроде в гости к тете Шуре приходил. Если ни ее, ни Пахома не было, то Иван сидел и дожидался их молча. Девки побойчей задевали его, будто невзначай. Иван вздрагивал, хлопал быстрей белыми ресницами и продолжал сидеть пнем.

Девки спрашивали:

— Ну, накопил денег?

— Хоть бы гостинца разок принес…

— Кавалер!

— Куда ему гостинца!

— А чего, Ваня, ведь принесешь?

Иван приносил конфет. Девки расхватывали и хвалили:

— Очень вкусные конфеты…

— Он еще принесет…

— Прямо не знаю, чем бы отблагодарить… Ваня, ты целоваться можешь?

Марусю затягивала такая игра с парнем. Она тоже брала гостинцы и с улыбкой смотрела на Ивана. От ее улыбок Иван смелел.

Тетя Шура учила Ивана:

— Дурень — сует конфеты!.. Ухаживать нужно.

Иван краснел, на губах его появлялась глупая улыбка. Но лицо Ивана делалось строгим, когда он разговаривал с Пахомом про работу, про дела в деревне.

— Вот это как с дробью ноне будет, — басил Пахом, услышав от Ивана, что белок объявилось в лесу много, — если в магазинах станут менять, то легче пойдет дело…

— Продавать, конечно, хуже. Оно мен на мен выгодней.

— Не слыхал ли чего?

— В Лопашной уже по избам развозили товар. Подъедут: «Есть что?» Вынесет мужик шкурок, и сразу — хоть деньгами, хоть порохом.

Маруся слушала, о чем они беседовали, но слушала лениво, от нечего делать.

Когда же речь заходила об избе, которую Иван собирался ставить, она вслушивалась с неизменным интересом.

— Леспромхоз ныне лесу даст. Инженер обещал и доставить, — сообщал радостно Иван.

— Хорошего?

— Сосна. Ровная.

— А кого ж звать будешь?

— Савина бригаду найму: он вона у Илюхи избу отгрохал!

— Это так…

— Пять комнат, кухня с печью и с плитой… И баню пристроил…

Так толковали подолгу. К Марусе Иван редко обращался с разговорами. Спросит о чем-либо — Маруся ответит коротко и замолчит.

Как-то после работы Иван спросил:

— Устала, что ли?

— Не…

— Хорош лес нынче попался. Вот бы всегда такой. А топор твой плох? Ну-к покажь…

Иван взял топор, зорко оглядел его и сказал уверенно, что топор дрянь.

— А где ж мне взять лучше? Чай, не мастер я, — ответила Маруся.

— Я те справлю — мозолей не набьешь!

— Это хорошо бы, если бы без мозолей, а то прямо так ширкает по ладоням — возможности нет, — почти ласково сказала Маруся.

Иван наточил топор, набил его на новенькое, гладенькое топорище.

Вечером Маруся рассказывала тете Шуре:

— Ну прямо легко этим топором работать, будто и не я машу. Уж так легко, уж так легко!

Иван ерзал на месте от удовольствия и рассказывал, путаясь в словах, как отец его учил топорище стругать.

По ночам Маруся часто просыпалась от тревожных снов и лежала, глядя в потолок. В одну из таких ночей лежала она и вдруг услышала, как дверь скрипнула. Вошел кто-то. Маруся узнала прицепщика Витьку, молодого парнишку, который вечно подстраивал девкам каверзы: то дохлую ворону подкидывал им через окно, то в коробке из-под печенья приносил мышей и коробку клал на чью-нибудь кровать.

«Вишь ты, — подумала Маруся, — с кем-то уже договорился».

Но Витька не к кому-нибудь полез, а сунулся к Марусе. Та вскочила.

— Ах, сопляк! — только и крикнула. Скрутила Витьку, спустила с него портки и отстегала его же ремнем. Что было! Бабы проснулись, навзрыд хохотали, А Витька был пьян, он только крутил головой, ругался и никак не мог привести себя в приличный вид.

— Это ему лекция, — смеялись бабы.

— Ой, умру! Оденьте его от греха!

Прибегали девки из других комнат. Фыркали, прятались и заглядывали снова. Тетя Шура, сказав: «Это не кино», уведя Витьку в мужской барак.

На другой день прошел слух, что Витьку подпоил Захар и он же настропалил парня на такое дело. Вызвали в контору Захара, спросил мастер:

— Зачем поил подростка?

— Я не поил, — сказал Захар.

Спросили при нем Витьку, тот мялся и наконец сказал, что это он сам напился. Ничего не мог понять мастер и отпустил обоих. Через три дня перевели Витьку на другой участок, потому что все над ним потешались, не давали проходу.

Вскоре после того шла Маруся с Иваном с работы. На вырубке людей уже не было. Дождик начался было, но покрапал-покрапал и перестал. От места вырубки до бараков прошли уже километра два. У того места, где тропинка обходила болотце, окруженное кустами, Маруся остановилась и сказала:

— Ох, устала я что-то сегодня, присесть бы. — Сказала так, взяла Ивана за руку и села на траву.

Хоть и сырость была кругом, и прохлада неприятная стояла, и туман тягучий полз с болотца, а вернулась в тот раз Маруся в барак поздно ночью. Развесила сырую одежду над плитой и улеглась в постель.

9

Свадьбу справили нешумную. Из мужиков присутствовали Пахом и еще трое парней, считавшихся женихами девок, живших с Марусей.

Пахом сидел против молодых в новом помятом костюме, привезенном им после войны из-за границы. Тетя Шура тоже была принаряжена. Кричали «горько». Маруся с Иваном целовались. И Пахом целовал Марусю в щеки.

— Теперь ты наша, — хрипел он ей в ухо, — поедешь весной к нам. Будете с Иваном править…

Но у Маруси и в мыслях не было ехать к Ивану в лесную глухомань. У нее были свои планы.

А Ивана будто подменили после свадьбы. Оказывался между девок — не спешил пробежать поскорей, а улыбался и даже, случалось, бросал бойкое словечко. После работы наряжался каждый день в праздничный костюм, хотя бы и не шел никуда. Девки, встречая его, говорили:

— Ишь ты, приоделся! Ты бы к нам шел поговорить, научился небось?

— Маруся выучит!

Иван хватал девок, те замахивались, но не били.

— Вот черт, развязался! — летело ему вслед.

И с лесорубами Иван дружбу завел. Несколько раз зазывал мужиков, с которыми жил, в чайную и угощал их водкой. Сам же по-прежнему почти не пил.

— Ах, молодец, Иван, — говорили мужики, — окрутил такую бабенку.

— Повезло тихарю, — говорили другие.

Перед весной Маруся с Иваном перебрались жить в деревушку. Там Иван подыскал жилье, за которое договорился платить пятьдесят рублей в месяц.

Хозяйка избы жила одна. Ее муж и два сына работали в городе и изредка приезжали по воскресеньям. Изба была велика, пять комнат. Одну из них хозяйка сдавала учительнице, а в две другие пустила Ивана с Марусей. Спокойно зажили молодые. Марусе нравилась вечерняя тишина в избе и то, что лесорубы не ходили к Ивану. Хотелось ей тишины. С хозяйкой Маруся поладила сразу же. Ни из-за горшков, ни из-за печки спору не было. Хозяйка языком молола, а Маруся слушала. С учительницей разговоров не получалось. Та даже при встрече отворачивалась. Марусе это было все равно.

Учительница по ночам жгла лампу и читала книги, которые ей кто-то присылал из Ленинграда.

Прожила Маруся спокойно с Иваном до весны. А там закапризничал Иван: то ему не так, другое не этак. Начались неполадки меж ними. Например, придет воскресенье. Маруся пышек напечет, вареников наварит. Когда жила одна, так и не подумывала, чего бы вкусного сготовить, а тут хотелось угостить мужа. Иван вначале хвалил все, что ни подавала жена. А потом стал говорить такое, что Марусе становилось обидно:

— Пошто ты — все мука да мука, неужто мяса нет?

Маруся варила мясо.

В другой раз Иван отодвинул обед:

— Рыбки хочется.

Маруся купила у колхозников рыбы. Иван, не дожидаясь, пока Маруся поджарит, взял сырую мороженую рыбу и стал есть.

— Ты чего, Ваня? — спросила удивленно Маруся. — Я быстро сготовлю.

Иван рассказал, что они с отцом зимой из проруби рыбу таскали и прямо ели, с сольцой:

— Шелуху очистим и жуем, а на морозе она такая вкусная. Вот будем дома, попробуешь и привыкнешь.

Маруся не знала, что и сказать.

— И все так едят? — спросила она.

— А то не — смотрят! Болезней никаких не бывает.

Иван рассказывал Марусе про свою родню. Узнала она, что в семье Иван — самый младший, что старшие его братья все вернулись с войны целыми и живут с отцом.

— Бабы их меж собой грызутся, — говорил он, — а мы свою избу поставим. Нешто трудно? Поработаем еще сезон-два — и хватит на избу. Место я приглядел.

До того уверенно говорил муж, что Маруся и не пыталась высказать свою тайную мысль — поехать домой, в Курскую область.

«Вот уж ребеночек будет, тогда скажу», — думала она.

Как-то Маруся заикнулась, что, мол, у нее на родине куда вольготнее житье.

— Скажешь! Никакого сравнения быть не может! — ответил он.

В другой раз Иван обрезал:

— Дура! Куда ехать?!

Маруся присмирела. Считали они деньги: сколько уйдет на лес, сколько на подвозку, сколько за работу. Выходило, что на избу понадобится тысяч пятнадцать.

— Уж это под железо и с баней!

Никто у Ивана в деревне железом избы не крыл, а он желал непременно железом покрыть и покрасить в зеленый цвет.

— Хата там, в Грушах, у нас своя, готовая, — шептала ночами Маруся в ухо Ивану.

— Опять ты? Да ее небось уже и разволокли.

— Не, Ефим писал — цела.

— Невидаль.

— И земля, Ваня, хорошая, коли возьмемся… А у вас тут темень.

— Все наши жили… скажет же! И леса у вас нет, и сады, сама говорила, повырубали. Небось зимой как застонет ветер — и промерзнут стены. Вон у нас на деревне Федор Никитич. Поставил избу у дороги, так в мороз не натопить. А то голое поле!

Маруся снова говорила про землю.

— А што земля? Огород и тут будет. Зимой и шкур наготовлю, и мясо не выведется. А там рыбалить время подойдет. Земля! То-то сбежали оттуда.

Слушает, слушает Маруся мужа, вздыхает и подумает опять: «Будет ребеночек, тогда уж…»

Чем дальше, тем хуже становилось. Маруся уже откровенно говорила:

— Не поеду я к вам.

Поскучнел Иван. Перестал кричать на нее, пытался доказать свою правоту.

Маруся ходила к тете Шуре. Выкладывала свои печали… А тетя Шура вроде перестала понимать Марусю, даже порой посматривала косо на нее. Не принимала она душой горести Марусины.

— Эво! Горюшко нашла! Обживешься, и все ладно пойдет…

А однажды прямо сказала:

— Ты не мудри больно, он тебя не девкой взял — бабой, это помни. А такого парня поискать только…

От этих слов Марусе не по себе стало. Старалась угодить мужу и на работе, и в разговоре, и ночью. Но чем приветливей делалась она с ним, тем больше он сторонился ее. Случалось, приходил домой под хмельком и не разговаривал с Марусей вовсе. Та терпела-терпела, да вдруг будто все оборвалось в душе. Тем же стала отвечать Ивану. Он молчал, и она будто онемела. Хозяйка удивлялась, но не вмешивалась.

Лесорубы принимали Ивана в компанию охотно. Длинный Захар подсаживал Ивана к себе, почти насильно заставлял его пить и называл другом. А когда у Ивана в голове начинало шуметь, Захар нашептывал ему:

— Да брось ее… Она до тебя сколько имела? Спроси про ее подружек, а она с ними вместе, только скрывала все…

Иван слышал разговоры про Пашку и Нюрку. Да и тетя Шура-то, бывало, говорила ему про Марусю: «Хороша девка, только без угла», а однажды сказала, будто невзначай:

— Господь ее знает, Ваня, нездешняя она…

Маруся ушла в декрет, сидела дома. Возилась в комнате, по двору хозяйке помогала. А вечером учила хозяйка Марусю шить маленькому одежонку. Иван же тем временем отправлялся в мужской барак, и там лезли в ухо ему слова Захара:

— Ведь вот, наверное, зовет тебя к себе?

— Ну?

— Знает, что не поедешь, а зовет!

— И што?

— А к тебе не поедет.

— Поедет. Она брюхата.

Не отставал Захар, врал всякое. Как-то раз Иван не сдержался и хлобыснул Захара бутылкой по черепу:

— Брешешь, — рычал Иван, — брешешь! На же, на!

Лесорубы разняли дерущихся.

— Ах так! — кричал Захар. — Этак из-за бабы… Пусти!..

Он вырвался и ударил кулаком Ивана в лицо.

Лесорубы скрутили Захара, Ивана вытолкнули за дверь. Сбежал Иван с крыльца и, едва удержавшись на ногах, пустился к деревне. На бегу смахивал ладонью кровь с лица и плевался. У избы угодил в канаву, пробежал по колено в холодной воде и кое-как выбрался.

Маруся ложиться собралась, когда он ворвался в избу.

— Поедешь до меня со мной? — крикнул он.

— Ваня, Ваня, — шептала Маруся, — где ты так?

Иван ударил ее в грудь.

— Ваня-а-а! — крикнула она.

Прибежала хозяйка, но Иван уже не буянил, разом отошел. Проковылял в комнату и свалился у постели.

10

После того вечера хозяйка не слышала, чтоб Иван с Марусей ругались или спорили. Они не разговаривали совершенно. Иван съедал завтрак и уходил, не проронив ни слова. К себе Маруся не допускала его.

— Кулакам волю пусть не дает, — говорила она хозяйке.

— Эва, всяко бывает!

— А не нужен мне он, если что.

— Вот горюшко…

— Драться! До сих пор… смотрите…

Маруся расстегивала кофту и показывала ложбинку между набухшими грудями. Там расплылся синяк. Хозяйка смотрела, но впечатления на нее виденное будто не производило.

В чайную Иван разом бросил ходить. Вечерами отсиживался у Пахома или у тети Шуры. Месяц так прошел, и никакого согласия не наметилось между молодыми. А когда началась распутица, вода с клекотом побежала по канавам вдоль дорог, работы стало меньше — пропал Иван.

Встала Маруся поутру, прошлась, тяжело ступая, к окошку, полюбовалась на весенний гомон да вспомнила, что порвал вчера Иван пиджак рабочий. «Зашить надо б», — подумала она. Глядь-поглядь, а пиджака нет. Прошла в большую комнату, где в последнее время спал Иван на лавке, Ивана нет.

— Ишь, не евши ушел.

Побродила по хате, глянула под кровать, а Иванова сундучка нет. Маруся туда-сюда — нет.

Она к хозяйке:

— Ваня что говорил?

Хозяйке, оказалось, Иван ничего не говорил.

— А деньги были у тебя при себе? — спросила хозяйка.

— Были.

— Посмотри.

Ахнула Маруся — и в чемодан. Посмотрела — книжка на месте и деньги в целости.

— Деньги все целы, — сказала она.

— Ну, и то хорошо, — ответила хозяйка, — а то, бывает, и сорочки не оставят, милая.

Бегала Маруся к бараку:

— Не видели Ивана?

— Нет, не видели, — сказали ей.

Она в контору, и там сообщили, что Иван утром уехал на попутной машине в город. Ходила Маруся в барак к тете Шуре, но и той не было уже.

— Они с Пахомом еще неделю назад уехали, — сказали Марусе.

— Вот зараза, а тихий вроде был, — ругались девки.

— Вешать таких!

— Теперь вешай.

11

Думала хозяйка, что Маруся будет кручиниться, маяться, голосить. Но ничего подобного не произошло. Как-то в воскресенье приехали к хозяйке муж да сыновья. Понавезли сахару, мануфактуры. Маруся поначалу не выходила из своей комнаты, а потом разговаривала с приезжими, будто ничего не случилось.

Муж хозяйки советовал Марусе рожать в городе.

Хозяйка говорила:

— А там поправишься и приезжай сюда. Будешь у меня жить.

Этого хотели и ее муж и сыновья. Хозяйство было приличное: корова, овцы, кабана кормили, и со всем управлялась хозяйка. Но годы у нее уже стали не те, а мужики работали на заводе, получали специальности.

Порой Маруся соблазнялась мыслью стать у доброй хозяйки помощницей, войти в эту большую семью… Но проходили дни — из рук все валилось, и хотелось ей спать да спать или уйти куда-нибудь. Вечерами она укутывалась в платок и выходила во двор. Если стояла тишина и дождь не моросил, так еще ничего, даже приятно было. Но часто дул ветер, и лес, качавшийся за огородом, пел и пел унылые песни.

Темень кругом стояла и сырость. Дождик начинался неожиданно. Ветер выворачивался из-за угла и швырял в лицо брызгами. Маруся ежилась, уходила в избу и подолгу не показывалась на улицу. И жаловалась хозяйке на свое житье одинокое. Все из-за войны. Не было бы войны, разве отбился бы от дома Григорий?

По вечерам хозяйка шерсть чесала да по складам перечитывала письма от сыновей. Учительница писала под диктовку ответы на письма.

Учительница так с Марусей и не разговаривала. Она жила по-своему: читала книги, ходила в клуб. Собираясь в клуб, она приносила в большую комнату керосиновую лампу, усаживалась перед длинным хозяйским зеркалом, грела в огне лампы щипцы и закручивала кудри. Завившись, брала полотенце и сильно растирала лицо и шею.

По вечерам пыталась петь Маруся, но одна она не привыкла. Хозяйка не любила петь, а учительница все напевала себе под нос одну и ту же дурацкую песню:

Девки с участка навещали Марусю. С ними ей веселей становилось. Захар бывал в деревне. Маруся несколько раз встречалась с ним. Тот говорил ей только: «Здорово», — в разговор не тянул. И Маруся была довольна. Когда подошло время родов, Марусю отвезли на машине в город.

12

Выйдя из больницы, она явилась в контору леспромхоза. Там Марусе сообщили, что так как у нее теперь маленький ребенок, то в лес ее не пошлют, а примут на перевалочную базу.

— Вы согласны? — спросили.

— Мне бы жилье только, — сказала Маруся.

— Насчет жилья поговорите с Надеждой Николаевной, — ответили ей и указали на женщину в красной вязаной кофте.

Надежда Николаевна растолковала Марусе, как ей поступить насчет квартиры. Оказалось, что место в общежитии есть свободное, но Надежда Николаевна не советовала Марусе туда устраиваться, потому что в том старом общежитии отдельных комнат для матерей не было, все такие, в которых жили по пять-шесть человек. Но леспромхоз заканчивал отделку нового общежития, где будут хорошие отдельные комнаты для одиноких матерей. Если же Маруся сейчас устроится в старое общежитие, то ей будет трудней получить комнату.

Маруся спросила:

— А как же быть?

На это Надежда Николаевна ответила:

— Я вам дам записочку к одной женщине, она пока пустит вас к себе. Хотите?

Марусе понравились и голос Надежды Николаевны, и доброе лицо ее. Маруся сказала:

— Если так — конечно, я согласна.

Весь свой отпуск она прожила у Марии Тимофеевны — у той женщины, к которой направила ее Надежда Николаевна. Муж Марии Тимофеевны работал мастером на базе, но жили они на частной квартире и ждали достройки общежития, где им должны были выделить большую комнату. Мария Тимофеевна хорошо отнеслась к Марусе. Ее маленькая дочка Валя была довольна, так как Маруся разрешила ей подходить к Петьке. Мария Тимофеевна сама когда-то пережила много неприятностей и всячески помогала Марусе.

Леспромхоз принял у строителей общежитие, и Маруся перебралась туда.

Вышла на работу. Работа оказалась совсем не трудной. Все время в закрытом помещении, так что когда и дождь набегал, и ветер дул — тут было сухо и не холодно. Ее определили в тарный цех. На узком длинном столе визжали круглые зубастые пилы. Бабы и девки подносили доски к столу, а мужчина в очках разметины на досках делал. Потом молодой парнишка подсовывал доски к пиле, она взвизгивала, прыскала опилками, и на землю падали дощечки, которые Маруся должна была носить в другой конец цеха, где мастерили ящики. От такой работы она совсем не уставала. Только нужно было ходить по цеху из конца в конец.

В новом общежитии Мария Тимофеевна жила через комнату от Маруси, и их общение продолжалось. Случалось, Валя целыми днями сидела у Маруси. Ключ Маруся оставляла под порожком, так что и девочка могла к ней зайти, и Мария Тимофеевна, если Петька кричал или, наоборот, слишком тихо вел себя. А поскольку Мария Тимофеевна нигде не работала, то и заглядывала частенько к Петьке, так что Маруся была спокойна. Устроить ребенка в ясли было трудно, да и находились ясли далеко, в центре города, а общежитие — на окраине, на территории перевалочной базы.

В комнате рядом с Марусиной жил молодой парень — грузчик с женой. Его звали Федя, а жену Фрося. С ними Маруся только здоровалась, встречаясь в коридоре, а в разговоры не вступала. Знала Маруся от Марии Тимофеевны, что Федя женился недавно, что Фрося старше его на целых четыре года.

Федя пытался заговорить с Марусей, но она отмалчивалась. Походил Федя чем-то на Захара. Такой же высокий — даже еще выше — и видом нахальный.

Мария Тимофеевна, если заводила речь про заработки, то всегда вплетала в речь имя Феди.

— Что там, голубушка, одно слово только — мастер! — говорила она про своего мужа. — Вот Федя — грузчик, а получает до двух тысяч в месяц! И все у него в бригаде так получают.

«До двух тысяч!» — ахнула Маруся, а вслух сказала:

— А баб туда берут?

— Нет, куда нам до этого дела, — ответила Мария Тимофеевна, — да и начальство не позволит — говорят, тяжело. И какая бригада бабу возьмет?

— А я видела, там есть бабы.

— То на подвозке.

Ходила Маруся к начальнику базы, просила перевести ее на погрузку.

— Это не женское дело, — сказал начальник.

Тогда Маруся попросила мужа Марии Тимофеевны:

— Возьмите на погрузку.

Мастер обещал поговорить. Мария Тимофеевна пугала Марусю:

— Лицо пропадет, и телом спадешь…

— Чего уж, я в лесу работала. Небось не состарюсь, — отговаривалась Маруся.

Вскоре мастер зашел к ней в комнату и сказал:

— Завтра выходи в Федину бригаду…

И стала Маруся работать на погрузке вагонов.

Много леса перегоняли через базу. С утра прибегал со станции паровозик, растасовывал по всем углам двора вагоны и, свистнув, укатывал назад. Мастер распределял, кому что грузить, и грузчики принимались за работу. Грузили шпалы, подтоварник, катушку, дрова. Случалось, грузили горбыль, доски. Этот материал легко было грузить, и бригады спорили: кому грузить горбыль, кому дрова.

Маруся оказалась шестой в бригаде. Двое из бригады, молодые парни, встретили Марусю равнодушно. Одного звали Борисом, другого Алексеем. Третьего звали Саней, хотя ему было наверняка сорок пять и у него не было зубов. Роста он был маленького, сух, но работал хорошо. Четвертый был курносый мальчишка, звали его Филькой. Маруся сперва работала на подноске, когда грузили дрова и подтоварник. В вагон обычно становились Федя и Борис или Алексей. Стоять в вагоне считалось трудным.

Однажды Маруся сказала Феде;

— Давай я полезу в вагон.

— Лезь!

Вначале будто не тяжело было Марусе. Но когда солнце стало припекать, поленница выросла до плеча — трудно стало. А грузчики будто спешили от смерти — пихали и пихали в люк дровины. Железные стенки вагона разогрелись солнцем, от стенок тянуло жаром. Маруся старалась изо всех сил. Нагибалась, ухватывала за конец плахи или кругляки, дергала на себя, приседала, подхватывала левой рукой и, еще раз присев и сразу выпрямившись, бросала резко швырок в поленницу. Как ни старалась, а не успевала освобождать люк. И наконец тот оказался забит.

— Ну чего там? Эй! — кричал за стенкой вагона Федя.

— Погоди, погоди! — сдувая пот с губ, прокричала Маруся.

Когда загрузили вагон, она слезла на землю, пошатываясь, подошла к грузчикам и мягко уселась на бревно. Все пять грузчиков лежали на спинах, отдыхая. Один курносый Филька курил папироску, плевал под ноги и тайком поглядывал на Марусю. Передохнув малость, закурили и остальные грузчики.

Саня спросил Марусю:

— Не куришь?

Она посмотрела на него и ничего не ответила.

— Ну и здорова ты, девка, — продолжал Саня явно с той целью, чтобы наконец поговорить с новым человеком. Все время Маруся молчала, а такого не должно быть, если работают вместе.

Маруся и не шевельнулась.

— С тобой бы того… — снова сказал Саня, показав целых два передних зуба.

Маруся и бровью не повела. Курносый Филька фыркнул.

— Чего ж молчишь? Говорю, порезвился бы с тобой.

Филька закатился беззвучным смехом.

— Чего? — сказала Маруся, — поворачиваясь грудью и лицом к Сане.

— Правда…

— А ну пойдем, — сказала Маруся.

Грузчики засмеялись. Саня пробурчал что-то и замолк.

Расходясь после перекура, грузчики дразнились:

— Ну как, Саня?

— Без последних зубов, гляди, останешься…

А Федя при появлений Маруси в бригаде перестал ходить в старой драной куртке и стал одеваться на работу более прилично.

13

Проработала Маруся зиму и лето, потом еще зиму. Хоть и предсказывала Мария Тимофеевна, что пропадет Марусина красота от трудной работы, но предсказание ее не сбылось. Только походка у Маруси стала тяжелее.

Задушевных подружек у Маруси на базе, как и в лесу, не оказалось. Летом несколько раз ходила с девками в город на танцы. Но в городском саду стояла поодаль от железной решетки, за которой в тесноте топтались танцующие. Не хотелось ей вовсе туда.

Мария Тимофеевна сшила Марусе платье на модный манер. Маруся надевала его, только когда сидела дома.

— Ну что ж, Маруся, наденешь в город платье? — спрашивала Мария Тимофеевна.

— После уж, — говорила Маруся.

— «После, после»! Когда это после?

Маруся сама не знала, когда это будет. Опять вечерами писала письма. Нюрке отослала, но та так и не ответила — назад вернулось письмо.

— Должно быть, уехала она оттуда, — сказала Мария Тимофеевна.

Ефим же прислал два письма, одно за другим. В них он писал, что Гришка неожиданно объявился, заходил к нему, к Ефиму, спрашивал про Марусю. Приезжал Гришка выправлять в военкомате какие-то документы. Был невесел и говорил, что хочет вернуться на родину.

Письма эти Маруся много раз перечитывала, и Мария Тимофеевна читала вслух.

Когда в красном уголке была лекция, Маруся брала Петьку и шла туда, садилась в первом ряду и не спускала глаз с лектора. А после шла домой и много думала про Гришку, Нюрку, про Пашку и еще про бригадира Федю. Он однажды поймал ее за руку в коридоре и шепнул:

— Выходи сегодня к реке.

Она тогда отняла руку, ушла к себе и заперлась.

Другой раз, уже поздно вечером, Федя шептал в дверь:

— Открой, слышь, открой…

И все чаще думала она о нем и о его жене.

Фрося по вечерам надевала клетчатое платье и блестящие туфли на каблуках. Фигура у нее была хорошая, а лицо уже немолодое.

Во время работы Федя с Марусей не заигрывал. Был всегда весел, в жару скидывал рубашку и работал как черт, сверкая на солнышке потным, свитым из твердых мускулов телом.

Маруся к своей бригаде привыкла и чувствовала себя в ней хорошо. Если мужики выражались дурными словами, она будто не слышала их. Только Фильке не давала спуску.

— Ты, — корила она его, — сопляк, гляди язык отсохнет.

Когда у кого-нибудь из грузчиков во время работы рвалась одежда, Маруся говорила в перерыве:

— Снимай, зашью!

— Да што там, пустяк…

— Порвешь же совсем… Снимай!

Опять особо доставалось Фильке. Он жил в общежитии. Родные его где-то в деревне избу имели, километров за сто от базы, и домой он редко ездил. Ходил подолгу в одной и той же грязной рубахе и вообще за собой не присматривал. Маруся ему говорила:

— Неси завтра рубаху и все прочее, — постираю.

— Не нужно, — важно отвечал Филька.

— Анчутка ты! Гля… — Маруся отворачивала ворот Филькиной рубахи и показывала грузчикам, — на коросту изойдешь. Федя! Ну скажи ему!

— А ты в самом деле… чего? Отдай!

Фильке стукнуло уже восемнадцать лет, но из-за ребячьей физиономии все считали его мальцом, хотя и работал он наравне с мужиками. Материнская забота Маруси его обижала.

— Чего ты пристала? — говорил он грубо. — Не твое дело.

Маруся сердилась и сдирала с Фильки рубаху. Уходил Филька с работы голым по пояс. На другой день Маруся приносила ему рубаху, выстиранную и починенную. Борис и Алексей сами давали Марусе чинить рубахи. Однажды и Федя сунул ей рукавицы.

— Почини, — сказал он.

Она взяла. А вечером, когда она принялась нашивать на рукавицу брезентовую латку, прибежала к ней Фрося, вырвала из ее рук рукавицы и, зло бросив:

— Смотри не трожь его! — убежала к себе.

После этого случая стала Маруся сторониться Феди. Уж было жизнь спокойней как-то стала, а тут опять навернулась тоска. Хотелось куда-то бежать. Куда? Она не знала. Сидела у Марии Тимофеевны подолгу. Мария Тимофеевна много шила на машине, стук машины слышался целыми вечерами. Вот крутит, крутит она машину и спросит:

— Что грузили сегодня?

— Крытый вагон катушкой да полувагон телеграфнику отгрузили.

— Устала поди?

— Нет. С чего уж. Вот это позавчера — два полувагона забили…

— Мой тоже сердился, вагонов не дали.

— А вот все равно много лесу увозят-то; говорят, в степь доставляют…

— И в степь, и в шахты…

— Вчера даже ихний человек приезжал, следил, чтобы мы горбыли плотно укладывали… Потеха! Федя говорит ему: чего смотришь? Думаешь, обман будет? А тот знай шепчет, считает штуки. Ну, Федя взял и надул его… перекрыл раза три, когда тот отвернулся. Это поди штук сто недоложили… Я Феде говорю: зачем так? А пусть, говорит, не шлют сюда надзирать. На месте начнут разгружать, а там кресты!..

Молчали.

— А ведь они деньги платили поди? — говорила Маруся.

— А как же без денег…

Укладывалась Мария Тимофеевна спать, и Маруся уходила к себе. В один такой вечер пришла она в комнату, и почудилось ей, будто что-то скрипнуло в темноте.

— Кто тут? — спросила она.

Зажгла свет.

— Уйди, Федя, что ты?!

— Тсс, — произнес Федя.

Билась, билась с ним Маруся, а потом только и сказала:

— Погоди уж, ну погоди, Петю не разбудить бы.

…На другой день боялась Маруся встретить Фросю. Но оказалось, что Фрося уехала к матери в деревню… До самого приезда жены Федя ходил к Марусе. Она уж не гнала его. Когда Фрося вернулась из деревни, Федя продолжал, таясь, бывать у Маруси. И проследила их Фрося. А как проследила, в тот же день уехала к матери, даже Феде ничего не сказала. Мать слушала, слушала, как голосит дочь, и сказала, что этого так нельзя оставить. Она надавала Фросе трав, и та взяла. Уж больно любила Федю.

— Только виду никакого не показывай, что знаешь все, — учила мать.

Вернулась Фрося домой. Совала травы в полушку и варила их, да ничего не помогало. А Федя совсем извелся, неспокойный стал. Случалось, и на обед домой не ходил, а бегал в столовую вместе с грузчиками. Фрося обозлилась. Когда мужа не было дома, стучала в стену кулаком, и отчаянно кричала:

— Зараза! Отстань, говорю! Отстань по-хорошему! Не отдам тебе его… слышь?! Не отдам! Сяду в тюрьму, но сживу тебя.

В такие минуты Маруся накидывала крючок на двери, брала на руки Петю, ходила с ним по комнате, качала и машинально приговаривала:

— Спи, сынок, спи, сынок, вот спишь и спи… Спи, мой родной, спи, сынок…

— И ему закажу! Пусть придет! — кричала Фрося за стеной. Боялась она, страшно боялась, что Федя ее бросит.

Ночью спрашивала неподвижно лежавшего мужа:

— Федя, родной, ну что ты? Что с тобой? Не болен ли? Поедем к матери… Возьмешь отпуск — поедем…

Федя отворачивался и прятал голову в подушку. На работе стало с ним случаться такое, чего раньше не было. В перерыв забирался между поленниц и спал там, уткнув исхудалое лицо в руки. Грузчики его не будили. Маруся же работала, как всегда, проворно.

Саня говорил Марусе:

— Ты бы с ним того… полегче… а то вишь как.

Маруся вздрагивала от таких слов и ничего не отвечала. Дверь в комнате она теперь запирала и по вечерам не выходила никуда. Часто и дочка Марии Тимофеевны стучит, стучит в дверь, а Маруся не открывает. А от Фроси житья не стало. Чуть Федя на порог — она кричит и грозится. Все жильцы, особенно бабы, ополчились против Маруси. Фрося их настроила.

У одного грузчика пропало белье, которое жена развесила на веревке сушить. Стали говорить, что это Маруся стащила. Мария Тимофеевна защищала ее, но не могла переспорить бойкую Фросю. А та твердила грузчику, у которого пропало белье:

— Не видала я, но знаю — у нее твои рубахи, у нее! Больше некому у нас таким делом заниматься! Сколько жили! Случалось разве?

Грузчик однажды встретил Марусю в коридоре:

— Отдай рубахи, — сказал он.

Маруся так и обмерла:

— Василь Никитич, что ты? На что ж они мне?

— Смотри, до суда дело дойдет…

Маруся ахнула и убежала к себе. Грузчик плюнул, махнул рукой и ушел. Не верилось ему в душе, что Маруся украла белье.

В ту пору и перешла Маруся в пустой домик. Думала она избавиться от всех напастей. Там не слышала она криков и ругани, а от Феди не могла избавиться. Приходил он в потемках, стучал в окно:

— Открой, Марусь, слышь, открой же…

Маруся кричала:

— Уйди! Уйди, не открою!

Однажды ушла к реке. Вечер просидела одна, другой одна, а на третий и Федя пришел. Началось что-то страшное для Маруси. Перед уходом к реке голосила, а шла; вернувшись, снова в слезу кидалась. Угрюмая стала. Похудела. Ходила как скаженная по перевалочной базе, в глаза людям не смотрела. Грузчики и те редко словом задевали: неровно топором хватит…

14

Сильно любила Маруся Федю. Ни во что не шел Иван по сравнению с ним. Федя и ласковый был, и шутил, только вот перед тем, как уходить от нее, умолкал и ласкал ее молча. После его ухода Маруся вначале ни о чем не думала, но потом все чаще и чаще стали западать ей в голову мысли о Фросе.

Днем Маруся видела, как Фрося выбегает из общежития, где работала… «Чего ж то ей? — думала Маруся. — Господи! Как же ей чувствуется? А что, мне б так подстроили? Чего б я делала?» Но эти мысли пропадали, когда вечерами видела она Фросю. Та появлялась в новом клетчатом платье, подкрашенная, разодетая. Проходила, задрав голову, гордо, даже не глядела на Марусю. А на следующий день снова видела ее Маруся со стороны, и опять горькие мысли одолевали ее. Решила она расстаться с Федей. Да как это сделать? Ничего не получалось. Как придет он, как скажет словечко, так от дневных решений ни капли не оставалось. Хватала она платок, накидывала на голову и, прижимая концы платка к груди, бежала в темноту.

Фрося уезжала опять к матери и не появлялась недели две. Когда же приехала — у Маруси, как увидела ее, будто оборвалось что-то в душе. Страшно исхудала Фрося. Живот выклинился. «Видать, ребеночка ждет», — подумала Маруся. И в тот же день во время работы, когда Федя хотел обнять ее за поленницей, Маруся резко бросила:

— Не трожь!

Федя удивился:

— Чего так?

— Уж прошло, Федя, не замай… Дети-то как же!..

После работы сидела она у Марии Тимофеевны, положив локти и голову на стол.

— Личная жизнь у меня не получается, — говорила она. — Война во всем виновата, разогнала людей по свету. Поеду домой. На родину.

— Ну уж там, не получается… — отвечала Мария Тимофеевна, расстроенная. — Время-то у тебя впереди сколько? Все еще, милая, будет!..

Вечером Федя пришел к Марусе.

— Уйди, — сказала Маруся. — Уйди! — повторила она строго…

Она взяла на руки Петю и ходила по комнате. Федя, улыбаясь, хотел взять ее за плечи.

— Говорю — уйди! — закричала Маруся. — Уйди! Что я тебе? Побыли, и все теперь… Да что я, тебе говорю или нет, уходи-и!

15

В окна вагона вместе с теплым ветром вливался родимый запах спелого жита. Был август пятьдесят первого года. Поле волновалось, медленная волна уходила к горизонту. Беленые хатки с соломенными крышами бежали навстречу поезду.

— Смотри — хатки беленькие! — говорила Маруся сыну. — Вот и мы в такой хатке будем жить!

Петя стоял на столике, и она его поддерживала. На ней была новая юбка, новая шерстяная вязаная кофточка. Под кофточкой к рубашке был пришит кармашек с деньгами, время от времени Маруся до него дотрагивалась. В вагоне ехало много народу с мешками, чайниками, детишками. На какой-то маленькой станции Маруся, взяв Петьку на руки, вышла из вагона. Хаты возле станции стояли среди садиков. «А Ефим-то писал, что все повырублено», — подумала она.

— Видишь, Петя, это вишенки.

Паровоз загудел. Она поспешно вернулась в вагон и снова приникла к окну, охватив Петьку своими сильными теплыми руками. Вспомнила, какое виноватое лицо было у Феди, когда она прощалась с бригадой, и как он сказал притихшим голосом: «Счастливо доехать», и каким неверящим, исступленным взглядом смотрела на нее Фрося, стоя в своем клетчатом платье среди штабелей перевалочной базы. Маруся прогнала эти воспоминания. «Все еще, милая, будет!» — пришли на память слова Марии Тимофеевны… Поезд шел дальше среди полей жита и свеклы. Осталось ехать совсем недолго.