Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков]

Сложный объект

Больничный городок строился на окраине будущего города, и поэтому объект этот стоял на отшибе от основной стройки. Чтобы попасть на него, надо было оставить позади второй квартал. Пересечь обширный пустырь, усеянный валунами, покрытый лужами, — будущую городскую площадь. За пустырем — огромный котлован под ДК. За ним свернуть на щебеночную дорогу, — она и вела к объекту.

Дорога эта была временная, ее часто ремонтировали, а дожди, колеса машин то и дело разбивали. Как-то ночью на дороге образовалась выемка: под полотном была карстовая воронка и грунт просел. Прораб Федорыч велел своему мастеру Мазину послать людей засыпать яму. Мазин работал на стройке только третью неделю после окончания техникума. Еще не обвыкся в новом положении, на мелочи хозяйственной жизни не обращал внимания. Сразу не послал рабочих. А в начале десятого утра из-за угла второго квартала вырвался зеленый «козел» управляющего стройтрестом, на полном ходу понесся к больничному городку. Шофер не заметил выемку, машина влетела в нее; мотор взревел и заглох. Прораб и мастер видели это через оконный проем второго этажа главного больничного корпуса.

— Ты что ж людей не послал? — спросил Федорыч, вглядываясь, кто сидит в машине.

— Забыл, Иван Федорыч…

Из машины вместе с шофером вылез сам управляющий стройтрестом. Федорыч придерживался древнего солдатского правила: как можно реже попадайся на глаза начальству, а под горячую руку не лезь вовсе.

— Ну, иди расхлебывайся, — толкнул он мастера в плечо. — Иди, побеседуй с ним. Поговори.

Мастер позвал троих рабочих, они поспешили к машине.

— Где прораб? — ответил управляющий на приветствие Мазина.

— Иван Федорыч ушел на лесозавод, — сказал мастер, — опять нам досок не дают, Петр Гаврилыч!

Управляющий ничего не ответил. Едва машину вытолкнули, он велел шоферу развернуться. И укатил прочь. В тот же день Федорыч получил выговор по тресту «за плохое состояние подъездных путей к объекту».

Трестовский курьер Поля принесла в прорабскую копию приказа. Прораб прочитал, размашисто расписался. Бросил ручку на стол. Мастер сидел против своего начальника за другим столом, смотрел в чертежи, переживая за Федорыча.

— Нехай! — отмахнулся прораб. — У меня, Николаич, этих выговоров было столько, что, собери я их все в кучу да раздели на весь линейный персонал нашего СУ, каждому достанется по пять штук на рыло. Да. Я пятнадцать лет прорабствую. Только здесь пережил трех управляющих, двух главных и четырех начальников нашего СУ. Так-то.

Несмотря на такие слова Федорыча, неловкость не покидала Мазина.

— Может, мне в трест сходить, объяснить там? — сказал он.

— Пф! Еще чего! — ответил прораб. — Да и не мне этот выговор предназначен. Меня управляющий отлично знает. Это он чтоб Гуркина нашего было за что стегануть на планерке. Это уж точно. Он зол на него за что-то.

Гуркин Степан Антоныч был начальником СУ.

Зазвонил телефон. Федорыч снял трубку. Минут десять выслушивал ругань начальника.

— Так и есть, — сказал прораб, положив трубку. — Управляющий уже вызвал его к себе.

Специального образования Федорыч не имел. Когда-то окончил три класса сельской школы. Прошел через финскую, Отечественную войны. Три раза был ранен. Последнее ранение получил в ногу, потому немного хромал. На строительстве начал работать плотником сразу после войны. Специалистов тогда было мало. Но, как и большинство самоучек, Федорыч упорно не принимал во внимание условий, которые помогли ему вырасти до прораба. Успехи свои приписывал лишь своим личным качествам. В работе руководствовался только опытом. Из него вывел свою единственную в мире теорию поведения прораба на работе. Так, он считал, что начальству сверху виднее горизонты и то, что за ними, а когда оно вмешивается в дела прораба, поступает глупо. Но прекословить начальству нельзя, это ни к чему, а нужно по возможности и тайком делать по-своему. За рабочими требуется глаз да глаз, и с ними надо быть очень строгим. По натуре же он был добрейшим человеком, и с годами выработалась в нем привычка самовозбуждения: отчитывая за пустяк, он начинал с низкой ноты, постепенно повышал, повышал голос. И вот уже кричал, тряс припухшими серыми щеками. Слова у него не поспевали за мыслями, мысли за словами. Когда доказывал что-нибудь в таком состоянии, его трудно было понять.

Май в этом году выдался дождливым. Не было дня, чтоб хоть чуть не моросило. Траншею под теплотрассу залило водой; грунтовые воды поднялись, и в подвале главного больничного корпуса появилась вода. А грунт тут глинистый, всюду непролазная грязь. Чуть машина с материалами сойдет с дороги, сразу застрянет. Надо вызывать трактор. Начало июня порадовало строителей: с утра небо чистое; наконец-то подул южный ветер. На пустыре, на будущей городской площади, перед началом рабочего дня стали бегать по краям луж кулики, прилетевшие из ближнего лесного болота. За больничным городком начинался порядок изб деревни Окново. В такую погоду, — когда пастух гнал к лесу стадо мимо городка, — Федорыч был уже на объекте. Ворча что-то под нос, он осматривал помещения: морг, прачечную, гараж. Забрался по сходням на поликлинику, возведенную до оконных перемычек второго этажа. Осмотрел кладку. Чем-то недовольный, торопливо спустился на землю. Скрылся в главном корпусе.

Прорабская — длинный дощатый сарай с железной трубой — стояла в центре объекта. Дверь ее открылась, вышла ночная сторожиха Настя, одетая в короткий полушубочек.

— Слава тебе господи, — прошептала она, — кажись, погодка наладилась, а то хоть утопай в этой грязюке!

Шестой год она работала под начальством Федорыча. Зная его сварливый характер, обрадовалась, что проснулась раньше его прихода. Но тут из-за угла прорабской вывернул Федорыч.

— Настя, когда это кончится? — строго спросил он, глядя ей в глаза.

Сторожиха вздрогнула:

— Ох, напугал ты меня, Иван Федорыч!

— Куда труба девалась? — сказал прораб.

— Какая труба?

— Опять всю ночь спала?

— Я, Иван Федорыч…

— И штабель кирпичей развален! — Федорыч почувствовал прилив возбуждения, повел плечами под фуфайкой. — Когда это кончится? Мальчишки опять вечером бегали тут?

— Никто не бегал, Иван Федорыч!

— А где труба, я спрашиваю? Ты к чему здесь приставлена?.. Ну погоди, погоди, стегану я тебя, Настя, рублей на двадцать, все увидишь, все замечать будешь!

Он распахнул дверь прорабской и скрылся в ней. Внутри прорабская была обшита толстым картоном. Разделена перегородкой с дверью на два помещения. В первом стояла железная печка в центре. У окна длинный стол, вдоль стен скамейки. Здесь рабочие переодевались, в сырую погоду грелись у печки. Теперь на одной скамейке в правом углу спал длинный курносый малый — плотник Курасов. Жил он в деревне, километрах в десяти от Кедринска. Ежедневно, в пятом часу утра, через деревню проходила почтовая машина за почтой строителей. Курасов добирался на ней и до восьми спал в будке. Строго взглянув на плотника, Федорыч прошел к себе, сел за стол. Поглядывал через окошечко на дорогу, где вот-вот должны были появиться рабочие. Всех своих людей он знал в лицо и по имени. Зорко следил, кто в каком состоянии идет работать, а кто почему-либо и не появится.

В прорабскую вошел и тихо поздоровался мастер.

— С новым днем, со старыми заботами! — протянул ему руку прораб. И, поздоровавшись, затяжно закашлялся. Припухшие серые щеки его порозовели, шея надулась и тоже покраснела. Казалось, вся его низенькая, плотная фигура стала толще.

— Будь проклята эта погодка, — хрипел он, — сырь, грязь… На пенсию, на пенсию надо уходить. — Строгость вдруг исчезла с его лица. — И ушел бы, Николаич, да тишины не переношу, будь она проклята. Черт знает что! И скажи ты: старуха у меня славная, и невестка, и внучка ласковые, а не могу дома сидеть! Ездил в свою деревню, думал, рыбки половлю, в соснах погуляю, — нет! Как глухой ходил там от тишины этой. И недели не прожил!

На другой половине затопали, послышались голоса и смех. Там вешали на гвозди сумки с обедами, разбирали инструмент в кладовочке.

Когда Мазин пришел на объект, сторожиха спросила его, какая труба лежала у подвального окна. Попечалилась, что Федорыч грозился высчитать с нее за эту трубу.

— Вы на самом деле с Насти хотите за трубу высчитать, Иван Федорыч? — спросил Мазин. — Может, ей выговор дать пока?

Не отрывая взгляда от окна, Федорыч покачал головой, поерзал на месте. Ох, эти молодые! Высчитывать деньги у Насти он и не думал, но и письменных выговоров, докладных начальству на провинившихся никогда не сочинял.

— Выговор? — взглянул он на мастера. — Нет, мы этими пустяками не занимаемся. Да. Это нехай в институтах ваших, в техникумах этим занимаются. А мы, когда надо, бьем рублем. Да. И скажу тебе, Николаич, хороший кнутик этот рубль! Как стегану рублей на тридцать, мигом в разум войдет любой. Начнет думать, скажу тебе! — Прораб встал. — Ты ноль вынес жуковцам? — спросил он.

— Завтра. Они завтра начнут лаги укладывать.

— А девчат нарядил вчера за цементом?

Цемент поступал в бумажных мешках. При погрузке и разгрузке мешки рвались. Девчата возвращались с ног до головы в цементной пыли. Они съездили уже четыре раза.

— Может, из другой бригады послать, Иван Федорыч? — спросил Мазин.

— Кого же? Может, плотников вместо разнорабочих посылать? — Федорыч взглянул на часы. До начала работы оставалось десять минут.

— И надо бы бригаду Никитина на траншею поставить, — сказал мастер, посмотрев в журнал работ. — Пусть воду откачивают, а то Тихомиров скандалить будет.

Тихомиров Иван Иваныч работал инженером ОКСа строящегося завода. Курировал больничный городок.

Федорыч подумал.

— Не надо, — сказал он. — Ты, Николаич, о заказчике пока не думай. Ты думай, чтоб на этой неделе арматура была уложена на лестничных площадках. И в котлован ледника людей поставь, нехай стены выровняют и подчистят.

Федорыч толкнул дверь.

Плотник Курасов все еще спал. Федорыч потрепал его за плечо:

— Эй, рабочий человек, приехали!

…Рабочий день прораб начинал с утренней «разрядки», как он сам говорил. И теперь, прихрамывая, спешил по объекту. Вдруг остановился у штабеля кирпича. Облокотившись на него, громко крикнул:

— Савельев!

— Я-а! — отозвался из главного корпуса голос бригадира молодых плотников.

— Иди сюда!

Стройный, высокий парень с топором на плече вырос перед прорабом. Бойкие, нахальные глаза бригадира весело смотрели на Федорыча.

— Чем занимаешься? — спросил Федорыч, будто не зная, что делает сейчас Савельев.

— Лаги укладываем, Иван Федорович, — ответил тот, — опалубку для лифта заготовляем.

— Материал есть?

— На сегодня хватит, — сказал бригадир и переступил с ноги на ногу. Что-то недоброе учуял он в голосе Федорыча.

— Хорошо. Все твои орлы вышли?

— Все, Иван Федорыч.

— Так. Это еще лучше. Позови-ка сюда Николайчика.

От этой просьбы бойкость исчезла из глаз бригадира.

— Иван Федорович, он с обеда… — начал было Савельев, но прораб перебил:

— Передай ему: ежели еще раз — выгоню с треском. А тебя лишаю в этом месяце бригадирских. Помни: за укрывательство! Иди работай.

И Федорыч поковылял дальше с таким видом, будто ничего и не произошло.

Бригадир в сердцах плюнул и, сняв с плеча топор, поспешил к бригаде.

Возле прачечной пожилой возчик Игнатьев сбрасывал с телеги привезенные доски. Прораб остановился, некоторое время молча смотрел на возчика.

— Ты что ж это делаешь? — наконец произнес Федорыч.

Возчик оглянулся, часто заморгал. Но быстро справился с собой.

— Ты — мне, Иван Федорыч? — спросил он, будто не понимая, в чем дело.

— Тебе Мазин говорил, где надо сгрузить доски?

— Какой Мазин? — удивился возчик. — Никто ничего не говорил мне.

Тут уж Федорыч не выдержал.

— Какой? — вскрикнул он. — Тебе лень лишних двадцать метров провезти? При мне же он тебе толковал, что за главным корпусом сложить надо! А ты куда валишь? Куда? У тебя вон лысина обширней моей, а сваливаешь в грязь! А это что? — Прораб подбежал к возу, ухватился обеими руками за доску, стал дергать ее. — Это что такое, я спрашиваю?! Березовые возишь сюда?

Но возчик уже успокоился:

— Мне положили, я и привез, Иван Федорыч! Не я ведь грузил!

Прораб отпустил доску и продохнул.

— Слушай, Игнатьев, — сказал он, — вези березовые обратно на лесовоз и скажи Пастухову, нехай он из них себе гроб сколотит. Вези. Я наряд не подпишу…

А через некоторое время Федорыч уже вылезал из котлована, вырытого для устройства ледника. Отдуваясь, отряхнул с рукавов фуфайки, с колен прилипшую глину. Огляделся и направился к прорабской.

— Фух! — вздохнул он, опускаясь там на скамейку. — Ну контингент, контингент подобрался! — говорил он вслух, озираясь, будто ища собеседника. — Со всего света собрались сюда Тюха с Матюхой. Топора держать не умеют, а кричат: мы плотники пятого разряда!

Дверь, ведущая на половину рабочих, была приоткрыта. Прораб увидел, что туда вошел жестянщик дядя Саша. Жестянщик, в ржавом картузе, в таком же фартуке, был моложе Федорыча, но и он называл его дядей Сашей. Среднего роста, всегда молчаливый и задумчивый, дядя Саша устроил свою мастерскую в будущем кабинете главврача. С утра до вечера стучал там — делал заготовки для вентиляционных труб, желоба, водосточные трубы. Работу свою знал отлично и никогда не обращался с вопросами к прорабу. Кончится материал — отправляется на склад, сам выписывает жесть. Сам и лошадь достанет, и привезет. Молча отдаст Федорычу или мастеру накладные, молча примется за работу. Он настолько был аккуратен и честен, что даже Федорыч подписывал его накладные не проверяя. Теперь лицо жестянщика было мягкое и задумчивое: он осматривал железную печку и трубу.

— Ты чего пожаловал, дядя Саша? — спросил Федорыч приветливо.

— Ребята просили трубу заменить. Сгорела.

Федорыч кивнул. Прикрыв глаза ладонью, еще раз прикинул мысленно, кто и что сейчас делает на объекте. Каменщиков надо бы оставить и на вторую смену. Погода хорошая, такое время нельзя упускать. Ребята с удовольствием останутся. Но раствора нет. Весь раствор везут на промплощадку. Эта промплощадка — гвоздь стройки. Все туда везут: бетон, раствор, доски, арматуру, стекло. Понадобится туда… Ну что? Да черт знает что — хоть балка из чистого золота, и через день она будет там. А тут вырвать кубов десять лишних раствору и оставить бригаду на вечер — задача. На той неделе закончить бы стены поликлиники, уложить карнизные плиты… Плотники поставят стропила… Да, можно в этом месяце взять по поликлинике тысяч десять.

— Мастер! Подъемник не работает! — донеслось в прорабскую, и Федорыч подумал о своем новом мастере. Молод еще. Не обвыкся. Командирского тона не имеет… На днях надо было срочно вывезти со склада глазурованную плитку. Он сказал мастеру, чтоб тот срочно послал с машиной на склад девчат из разнорабочих. Девчата убирали мусор на первом этаже. Мазин, проходя мимо них, задержался:

— Девчата, четверо из вас езжайте на склад, погрузите плитку на машину. — Сказал и отошел прочь. Девчата, улыбаясь, проводили его взглядами. Продолжали свое дело. Забудь Федорыч о своем распоряжении, понадейся он на мастера — и не было б плитки: другие прорабы разобрали б ее.

Мастер должен приказывать. И не всей бригаде, а бригадиру, чтоб потом взыскать с него. Ведь это работа!

Федорыч встал и походил от стены к стене. Прежде говорили: копейка рубль бережет. А на работе минута бережет день, день — месяц. А эти минуты, часы так и летят, проносятся мимо! Да еще на этом проклятом объекте. Строить начали городок года три назад. Заказчик получил новое оборудование и срочно потребовал перепланировки поликлиники, второго этажа главного корпуса. Объект законсервировали. Прежде здесь работы вел прораб Нестеров, он перед консервацией урвал у заказчика денег вперед, а работу не сделал. Теперь надо делать, а деньги уже съедены. Да тут еще частые простои из-за нехватки материалов, а трест молодой, рабочие кадры еще слабы: начальник отдела кадров треста до сих пор ездит по стране, выискивает захудалые районы, вербует людей. И едут сюда не державшие топора в руках, с печальными отметками в трудовых книжках. Таких надо бы сначала научить работать. Но ведь план давать нужно, платить рабочим…

Жестянщик дядя Саша снял размеры с трубы, собрался уходить. Федорыч сказал ему:

— Кликни там мастера, дядя Саша. Нехай сюда сразу идет!

И когда Мазин явился, Федорыч сказал:

— Садись, Николаич, побеседуем… Поговорим маленько… Арматуру вяжут?

— Вяжут, — ответил мастер и сел, ожидая, о чем заговорит прораб. А тот достал из стола начатую бутылку перцовки, корочку хлебца. Перцовка всегда имелась в столе Федорыча. В сырую погоду, когда его прихватывал озноб, он согревался ею. Теперь предстоял серьезный разговор с мастером, и Федорыч выпил полстаканчика.

— Хорошо, — протянул он, ставя бутылку на место. — Вот что, Николаич, — я для тебя, понятно, не поп, не батька, но скажи как на духу: работать приехал или норовишь улететь?

— Вы о чем? — спросил Мазин. Он к этому времени тоже был недоволен прорабом: что ни предложит по работе, прораб отвергнет. Да еще посмеется.

— Да я о том… Вот приедет, к примеру, вроде тебя парень. Ему и то толкуешь, и это поясняешь, все грехи его на себя берешь перед начальством. А пробежит несколько месяцев — глядишь, улетел орелко! Чего, спрашивается, старался старый?

— Я приехал работать, Иван Федорыч, — сказал Мазин, — улетать я не собираюсь.

— Ну, добре. Тогда вот что скажу для начала, Николаич: забудь все, чему вас там в техникуме учили. Забудь. Нивелир, теодолит знаешь, — загибал прораб свои толстые, короткие пальцы, — чертежи читать умеешь. И будет. Остальное забудь… Луди глотку, смотри волком и никому не доверяй. Себе не верь! — крикнул Федорыч и вскочил. — Сказал: «Пять метров» — и лезть опять в чертеж: а пять ли их там, окаянных? У-y! Иначе вам удачи не видать. Заклюют, съедят, костей не оставят, и в дураках ходить будешь. Да! На работе как на войне: не зевай, делай — и шабаш! Чего улыбаешься? Не улыбайся! К людям присматривайся, — понизил голос Федорыч. — Кто как работает. Но в душу каждому не лезь, не забирайся. В душу и к одному не заглянешь, а у тебя их сотни будут в подчинении, и погрязнешь, как в болоте. А работу запустишь. Так-то. Люди — они, брат, разные, очень даже различные, скажу тебе, во многих отношениях!

Но тут прорабу пришлось оборвать речь. Будто для подтверждения его слов в прорабскую ворвалась разнорабочая Катя Шугулиц, по прозвищу Молдаванка. В брюках, в белой мужской рубашке с засученными рукавами, она закричала, раскинув руки:

— Ты что же это, старый хрыч, все нас да нас за цементом посылаешь?! Пятый день ездим, пылюку глотаем! Или тебе взятку надо дать?

Федорыч откинулся к стене, изумленно выпучил глаза. У Молдаванки дрожали пальцы рук, темные губы и длинные ресницы больших ее глаз. Мазин никак не ожидал подобной сцены. В недоумении смотрел на Молдаванку, на Федорыча.

— Ох, Катя, Катя, — заговорил сокрушенно прораб, — смотрю я на тебя, девка… что из тебя получится? Пропадешь ты!

— Не ваша забота! — отрезала Молдаванка.

— Пропадешь. Замуж тебе надо — вот что! — вдруг крикнул Федорыч. — Замуж! Да муженька надо такого, чтоб норов твой прикрутил по-русски! — И кулак Федорыча влип в стол. Сам он грозно уставился на Молдаванку, а та разом обмякла, запела:

— А ты найди мне такого, Федорыч, а? Укажи. Отцом родным будешь. Уж как я расцелую тебя, старого! — и неожиданно расхохоталась, откинув назад голову, не стыдясь показавшихся в разрезе рубашки смуглых грудей, не прикрытых лифчиком.

— Тебе смешно? — строго сказал прораб, поняв, что погасил вспышку и взрыва не будет. — Я от достатка рабочих рук посылаю вас? — и безнадежно махнул рукой. — Ладно, передай девчатам: еще одну ездку сделаете, и по домам идите. Мойтесь, отдыхайте. Я отпускаю.

— Вот, видал? — спросил Федорыч, взглянув на Мазина, едва дверь закрылась за Молдаванкой. — Начальство не уважает, по-нормальному слова не скажет, но я не сержусь на нее. Да. Работает хорошо — и пусть работает. Одно время бригадиром была, но пришлось снять.

— За что?

— Бьет товарок. Чуть что не по ней, сейчас — хлясь, хлясь по щекам.

Федорыч достал из бокового кармана часы на цепочке. Часы были старинные, изготовлял такие часы когда-то какой-то Павел Буре, поставщик двора его величества, что и было выгравировано на задней крышке.

— До обеда еще час, — сказал Федорыч, — давай-ка объемы работ за прошлую неделю подобьем. Посмотрим, сколько там выходит.

Мастер раскрыл журнал работ, и они начали подсчитывать.

А Молдаванка говорила подругам, сидевшим под навесом у ящиков, в которые ссыпали цемент:

— … Ну я и дала ему прикурить, старому. В другой раз осторожней будет с нами! — Она засмеялась. — И херувимчик наш там сидит, только глазами хлопает. Ничего, пусть на будущее привыкает! — Она достала из-за пазухи белую косынку, повязала голову.

— Да что Федорыч-то, Катька? — спросила бригадир Тоня.

— Сказал, еще одну ездку сделать, и по домам можно идтить.

— Совсем?

— Совсем. Мойтесь, говорит, отдыхайте. Эй, Федька, заводи свой драндулет! — крикнула она шоферу, возившемуся под машиной.

Молдаванка была года на два старше Мазина. Родилась она в деревне где-то под Одессой. Когда исполнилось ей пятнадцать годов, мать ее померла. Отца своего она не знала и жила с бабкой. Потом устроилась нянькой в семью какого-то одессита. Когда получила паспорт, глава семейства овладел ею в чулане на ворохе тряпья. Она сама рассказывала об этом женщинам, сидя однажды в дождливый день в прорабской перед открытой дверцей топившейся печки, спокойно перебирая в руках сырые рукавицы.

— Здоровенный был боров, — говорила она. — Ну, ушли они в город: сама пошла, маленького взяла. И он с ними. Я в комнатах прибирала. Только захожу за чем-то в чулан, слышу — шаги. Оглянулась — он. Вскочил в чулан, дверь запер на задвижку. Я было кричать. Он рот мне зажал. «Не ори, говорит, а то в тюрьму засажу». Я вся и обмерла.

В тот же день она ушла в деревню. Потом завербовалась на стройку. Здесь работала года полтора и за это время дважды увольнялась. Куда-то ездила. Вначале жила в общежитии, затем перебралась в Окново, в избу одинокого, дряхлого старика Савельича.

Невестка Федорыча брала молоко в деревне, бабы говорили ей:

— Повезло старому Савельичу! Век прожил бобылем, все по сударушкам таскался. Своих детей нет, так чужая девка нашлась: избу убрала как терем и ходит Савельич теперь в чистом!

Удивила Молдаванка окновцев и другим: едва сошел снег, стала купаться по утрам в ключевой речушке Норке, вода в которой круглый год ледяная.

Изба Савельича стояла близко от больничного городка, но обед Молдаванка приносила с собой. Усядется в сторонке от мужиков, разложит на газете яйца, хлеб, мясо. И ест не спеша, аккуратно, напоминая в такие минуты кошку, когда та умывается. Вдруг оборачивается к мужикам:

— Эй вы, чего чавкаете?

— А ты не прислухивайся к нам, Катя, — отвечали ей. — Иди вон с новым мастером в столовую. Пройдись — с ним культурней будет!

Смеялись.

— Куркули, — отвечала Молдаванка коротко.

Парни пробовали заигрывать с ней. На людях она бойко и колко отбивалась словами. Как-то бригадир плотников Савельев, зайдя в прорабскую, увидел Молдаванку, достававшую из своей сумки бутылку молока. В прорабской никого, кроме них, не было. Он шагнул к ней, обнял за талию и зашептал, пытаясь поцеловать:

— Что ж девке такой напрасно пропадать? Али мы плохие ребята?

Молдаванка отвела руку с бутылкой.

— Колька, лучше не замай, — так спокойно и просто сказала, что Савельев больше и не пытался приставать к ней со своими ухаживаниями.

Понятно, всяко болтали о ней и в деревне, и среди рабочих. Но толком никто ничего не знал. А сплетням верили и не верили: мало ли что могут наговорить о красивой, молодой женщине!

По воскресеньям, в сухую погоду, прогуливалась по главной улице Кедринска: голенища сапожек отвернуты, в белоснежной мужской рубашке; «конский хвост» из черных густых волос доставал чуть ли не до поясницы. Гордо смотрела перед собой, будто никого не замечала.

Когда второй раз увольнялась с работы, Федорыч говорил ей:

— Куда тебя черти носят? Чего тебе не сидится на месте, Катя?

— Гулять, — ответила она, — на свидания катаюсь!

— Опять вернешься?

— Посмотрим.

И через две недели явилась в прорабскую. Подала Ивану Федоровичу заявление:

— Подпишите, Иван Федорыч.

— A-а, приехала! — заговорил прораб, рассматривая заметно осунувшееся за две недели лицо Молдаванки. — Я так и знал. Но скажи мне, Катюша, чего ты ко мне приходишь? Мало прорабов? Я старый ругатель, хрыч. Крикун. Языки попусту точить вам не позволяю!

— Подпишите, Иван Федорыч.

После обеда Мазин, установив возле окна нивелир, выверял его уровень. Федорыч разговаривал по телефону с главным инженером Самсоновым.

— Вадим Николаич, у меня нет раствора! — кричал прораб. — Звонил я на растворный узел и ездил туда. Сказали, все шлют на промплощадку — так, говорят, распорядился управляющий. Но у меня двадцать человек каменщиков простаивают! А мне по поликлинике уже деньги надо брать, а то прогорю!.. Что? Не слышу. Плохо слышно! — И Федорыч быстро положил трубку, выругался, провел ладонью по лбу. Номер не удался: хотел вырвать машин пять лишних раствору, потому и сказал, что люди простаивают. Но Самсонов велел отослать каменщиков на шестой дом к прорабу Моердсону.

Вошел бригадир пожилых плотников Жуков, с ним работал Федорыч уже десятый год. Бригада Жукова считалась лучшей по всему управлению. В бригаде было двенадцать человек. Могла выполнить любую работу, какая может быть на стройке.

— Тебе чего, Данилыч? — спросил Федорыч.

— Я людей не поставлю туда, — сказал бригадир.

— Куда? В чем дело?

Затрещал телефон, Федорыч настороженно посмотрел на него, кивнул бригадиру, чтоб тот послушал.

— Если это Самсонов, — тихонько проговорил он, — то меня нет, уехал, мол, куда-то на машине.

— Прораба нету на месте, — сказал Жуков в трубку. — Не знаю. Уехал куда-то. — И положил трубку. — В подвал я людей не поставлю, Иван Федорыч. Там насос нужен.

— Нет же у нас насоса!

— Привезите. Мне перегородки закончить надо. Все люди заняты!

И тут Мазин подсказал:

— А вы каменщиков пошлите в подвал, Иван Федорыч. Все равно ведь простаивают.

Прораб тихо засмеялся, кивнул в сторону Мазина, сказал Жукову:

— Вот, Данилыч, какие мы с тобой никудышные работнички, а? Люди у нас простаивают? — И Мазину с укором: — Да мне каменщиков надо на вторую смену оставить, голова два уха! — И вздохнул: — Но не выгорело, придется самому бежать на растворный. Не я буду, ежели не вырву хоть три машины. А ты, Данилыч, не крути мне мозги. Не крути, они у меня и так закручены. Поставь троих, и они откачают сегодня воду. А завтра к вечеру чтоб во всех там помещениях двери были на месте. Я на растворный, Николаич.

Жуков постоял молча, качнул головой.

— Ну и хитрый старик, — сказал он, — никак его не уцепишь в нужный момент, так и выскользнет! Ноль бы нам надо вынести, Петр Николаич!

— Я знаю, Данилыч. Сейчас приду. Уровень что-то сбивается все время.

Мазин проводил взглядом широкую спину Жукова, обтянутую застиранной гимнастеркой, начал в очередной раз выводить пузырек уровня на середину. Нивелир он знал отлично, и руки его работали механически. Только мысли его были заняты сегодняшней сценой, когда в прорабскую ворвалась и закричала на прораба Молдаванка. Казалось, она бросится на него с кулаками, но уже через минуту расхохоталась, ласково заговорила с Федорычем и, смеясь, выскочила из прорабской… Да и Жуков странный человек. На работе всегда молчалив, хмур. Даже грубоват. Но дома, в своей избе, он совершенно другой человек: любит петь песни, играет на баяне: деревенские приглашают его дружкой на свадьбы. На прошлой неделе явились среди дня прямо в прорабскую две женщины, упрашивали Федорыча отпустить бригадира в какую-то Кузнецовку, где живет невеста. Обе просительницы были нарядно одеты, головы обмотаны цыганскими платками, закрывавшими лбы до бровей. Одна из них была молода, ярко красива и немножко хмельна.

«Иван Федорович, — ласково пела она, наивно играя глазами, то и дело облизывая губы, — у нас до вас большая просьба, уж уважьте нас: отпустите Данилыча на один денек, на один понедельничек!»

Федорыч выписывал наряды. Сведя брови, оглядел просительниц.

«Это что еще такое? — строго спросил он. — Откуда вы взялись? Куда отпустить?»

«В Кузнецовку поехать, Иван Федорыч! Дружкой он будет, без него жениху неловко ехать!»

«Да вы что, бабы, рехнулись? Вы куда пришли! — еще строже спросил он. — У вас одни свадьбы на уме, а у меня работа, куриные ваши головы!»

«Да ведь на один денечек-то! Один понедельничек он прихватит!»

В конце концов прораб сдался:

«Ну, кто там у вас с ума сходит?»

И три дня Жуков гулял, веселил народ. Во вторник вышел на работу, был, как всегда, спокоен, молчалив.

«Как погуляли, Данилыч?» — спросил Мазин, ожидая услышать веселый рассказ.

Но в глазах бригадира мелькнуло только лукавство, и ответил он просто:

«Ничего, погуляли, как оно должно быть», — и продолжал тесать подтоварину.

А Мазин оскорбился в душе: с ним, с мастером, бригадир не пожелал поделиться впечатлениями. А может, и не надо было обращаться в рабочее время с таким вопросом?.. Да и Федорыч тоже странный. О выговоре, который получил из-за него, Мазина, не упоминает, но, когда разнорабочие не поехали сразу за плиткой, прораб набросился на него, минут двадцать кричал, тряс щеками, поучая, как надо работать…

Вот уже скоро месяц, как Мазин работал, — мастером он себя не чувствовал. Порой пугала его мысль, что ни с прорабом, ни с рабочими он не сработается. Казалось, что плотники, каменщики посматривают на него насмешливо. А когда проходил мимо женских бригад, женщины умолкали. Улыбаясь следили за ним, шептались и хихикали. И Мазин чувствовал себя не в своей тарелке. Да и как иначе могло быть?

До приезда сюда дальше Курска своего он нигде не бывал. Две его родные тетки, школьные учительницы, были старыми девами. Отец погиб во время войны, и Мазин даже не помнил его, знал только по фотографиям, рассказам матери и теток… В классе Мазин был самым маленьким и худым. Все десять лет отходил в одну и ту же школу. Тетки и мать убеждали его, упрашивали поступить в медицинский институт. Или в педагогический. А он загорелся мечтой стать строителем. Специального института в Курске не было, и он поступил в техникум, надеясь когда-нибудь потом поступить в вуз. Год проучился в техникуме, и событием в их семье было то, что Петя за этот год вдруг вытянулся и возмужал так, что его никто из знакомых не узнавал. И на практику он никуда не ездил, проходил ее в родном городе. В Кедринск приехал по направлению, с комсомольской путевкой в кармане, с чемоданом, набитым чистым бельем, сорочками. Мечтая, что дадут ему строить какой-то большой и важный объект. Но его послали на этот больничный городок. Направляя его сюда, главный инженер Самсонов говорил:

— Объект этот серьезный. Он немного запущен. Руководит там пожилой прораб. Он без образования, многое привык делась на глазок. И вы поможете ему.

Но выходило так, что не он помогает Федорычу, а Федорыч постоянно поучает его.

…Выверив нивелир, Мазин понес его на второй этаж главного корпуса. Пятеро жуковцев сидели на заготовленных лагах, перекуривали. Чуть в сторонке от них сам Жуков строгал топорище. Плотники толковали о международных делах.

— Нет, Америка больно жирная, — говорил плотник Куприянов, очень длинный и худой. Когда он сидел, спина его прогибалась так сильно, будто позвоночник был резиновый. — На Россию она не полезет. Россия, брат, жесткая, костлявая. Народ у нас стал злым от этих войн, полезет кто к нам — расшибет! И ракеты же, говорят, теперь — тут уж за океаны и моря не спрячутся от них!

— Куда! Ясное дело: ракету с любой стороны запускай — и угодит по назначению. Океаны не спасут.

— Ишь ты, как он ловко с нивелиром орудует, — кивнув на мастера, проговорил самый молодой в бригаде плотник Гусаков. — Третий этаж выстеклили по его отметкам — ровненько, ни одной волны. И Пулякова теперь Федорыч не призывает.

Пуляков работал в тресте геодезистом, и прежде прораб всегда его приглашал выносить отметки.

— Учили, вот и знает свое дело, — заметил Куприянов.

— Данилыч, дай одного человека рейку поносить! — попросил Мазин.

— Иди, Гусак, — сказал бригадир Гусакову и поднялся. — Ну, покурили, и за дело. А то мастер скажет: сидят, сидят, а как наряды закрывать, все им мало!

Прораб между тем побывал на растворном узле. Начальник узла, старый приятель Федорыча, сказал, что не может сегодня дать ни одной машины: управляющий специально прислал сюда инженера ПТО следить, куда отправляют раствор.

— Как только уйдет этот надзиратель, тогда подброшу тебе, Федорыч, — пообещал начальник растворного.

На попутной машине Федорыч приехал на промплощадку. Договорился с одним прорабом, что тот вечером, когда начальство разойдется, отошлет в городок два-три самосвала с раствором. Затем Федорыч отправился на шестой квартал к своему бывшему подопечному Моердсону. Высокий, беловолосый, тот стоял возле своей прорабской, писал что-то на клочке бумажки, придавив ее пальцами к стене. Голый по пояс рабочий ожидал рядом.

— А, Федорыч, здравствуй! — улыбнулся Жора и сунул бумажку рабочему: — Отдай главному в руки и скажи — управляющий меня вызвал. С чем пожаловал, Федорыч?

Прораб сказал.

— Хорошо. Одну машину дам. У меня вечером люди тоже работают. Гончаров! — зычно крикнул он.

— Здесь! — ответил голос из подвала строящегося дома.

— Вечером завернешь один самосвал на городок к Федорычу! Ты слышишь?

— Нам самим мало, — донеслось из подвала.

— Четвертую машину чтоб отправил на городок!.. Будет машина, Федорыч. А сейчас извини, бегу в трест, сам вызывает; за третий дом, видимо, будет костить!

Прищурив глаза, Федорыч проводил спешившего к тресту бывшего своего мастера. Деловой прораб вышел из него. Ведь вот как получается: чуть освоится человек в твоих руках — его повышают, а ты опять ни с чем! Надо отлучиться с объекта, и оставить за себя некого! И Мазина, ежели в нем проявится деловая сноровка, заберут месяца через четыре. Вот этим и плохи люди с образованием. Вывести в мастера кого-нибудь из рабочих, чтоб он всегда держался при тебе как бригадир! Но нет подходящего: мастер должен знать нивелир, теодолит, а с этими приборами он сам не умеет работать.

Вернувшись на объект, Федорыч сказал каменщикам, чтоб остались на вторую смену. Заспешил было к прачечной, где четверо плотников устанавливали стропила.

— Иван Федорыч! — окликнул голос.

Прораб оглянулся.

— О-о, приветствую, приветствую! — и он заковылял торопливо к прорабской, возле которой стоял плотный пожилой мужчина в кожаном потертом пальто. Это был представитель заказчика, инженер ОКСа завода Тихомиров.

— Давненько не заглядывал к нам, Иван Иваныч, — говорил Федорыч, пожимая руку куратора, — недельки полторы не показывались. А мы уж давно поджидали вас!

Не спеша они пошагали по объекту.

— Какие ж там у вас новости в верхах? — спрашивал Федорыч.

Поглядывая по сторонам, Тихомиров говорил:

— Какие новости, Иван Федорыч? Новости чудные: директора нашего срочно вызывают в Москву. Отпустили нам еще полтора миллиона, а мы и прошлогодние не успели освоить. Представляете, как его там встретят?

— Кто ж виноват, Иван Иваныч?

— Кто? Вы — строители…

Тихомиров многие годы сам работал подрядчиком на стройках. Ему достаточно было пройтись по объекту, чтоб уяснить, что сделано, как идет работа у прораба.

Солнце сильно припекало, и куратор с Федорычем вскоре вернулись к прорабской, беседуя на отвлеченные темы. Толковали о спутнике, о Луне. О международных делах. Федорыч распахнул дверь прорабской, пропустил вперед куратора.

— Вот, Иван Иваныч, — говорил прораб, усаживаясь за стол, — какие времена надвигаются: изобретают машины, которым и дорог не надо: подъехал, скажем, на такой машине к болоту — раз! — и перелет через него! Дожить бы до такого времени!

— Да, техника двигается, — согласился Тихомиров. — Наука и техника развиваются, а мы стареем. Вчера…

Его прервал парень лет двадцати пяти, вошедший в прорабскую. Парень был в пальто, на котором болтались пуговицы, и в разбитых ботинках.

— Мне прораба надо, — сказал вошедший сиплым голосом.

— Я прораб. В чем дело?

— Вот, — произнес парень и положил на стол направление из отдела кадров. На уголке его прораб сразу заметил крохотную галочку. Это значило, парень прибыл из заключения и у него нет трудовой книжки.

— Так. Что ж ты умеешь делать, Борцов? — спросил Федорыч.

— Я работал каменщиком. Три года назад. В Москве работал, — уточнил парень.

— Гм… В Москве?

— В Москве.

— Что ж, ладно. Иди в главный корпус. Вот туда. Найдешь там мастера Мазина, скажи, я прислал, нехай на вентиляционные короба тебя поставит. Он знает.

— Вот и работай тут быстро, Иван Иваныч; — сказал Федорыч, проследив через окошко за новым рабочим. — Ему уже скоро тридцать небось, а трудовой книжки не имеет. Теперь наблюдай за ним, учи его, а план-то давать надо. А вы говорите, строители виноваты!

— У каждого свое, — заметил куратор.

В другой раз Федорыч развил бы разговор на такую тему, но теперь он пропустил мимо ушей замечание куратора. Заговорил о плане, о фонде заработной платы, о нехватке материалов. Тихомиров все это слышал не один раз, но он не перебивал, ожидая, когда прораб перейдет к сути.

— Вот какие дела, — закруглил наконец Федорыч свои жалобы, — наш кусок хлеба, скажу вам, вот где сидит, Иван Иванович, — он ударил ладонью себя по шее. Достал из стола приготовленные процентовки. — Посмотри, Иван Иваныч. Здесь по второму этажу. Это поликлиника. А здесь мелочи. Деньжат малость — тысчонок двадцать будет всего.

Куратор взял процентовки, просмотрел их. Увидел, что по поликлинике прораб берет тысячи три вперед. По моргу процентует штукатурные работы, хотя они еще не закончены. Но Федорыч ни разу не подводил куратора.

— Сбалансируешь? — спросил Тихомиров.

— Ну об чем разговор? Выкручусь!

И Тихомиров подписал процентовки.

Шел уже третий час дня. На небе по-прежнему не было ни единого облачка; солнце припекало во всю мочь. Должно быть, погода установилась надолго. Плотники, каменщики, землекопы, бетонщики поснимали куртки, рубахи. Спустили комбинезоны до пояса. Женщины работали в одних лифчиках и майках. Молодые ребята то и дело подходили к водопроводному крану и пили, брызгаясь. В стороне от объекта над выгоном заливались жаворонки. Из инфекционного корпуса доносилась тихая, протяжная песня: там работали штукатуры, молоденькие девушки, недавно окончившие училище. Работая, они пели на несколько голосов.

Федорыч уехал на самосвале в контору, и в прорабской было тихо. Мазин сидел за столом, заполнял журнал работ. Вошла молоденькая беременная женщина в широком сарафане, в белой косынке, с ведром в одной руке и с веником в другой. Побрызгав с веника водой на пол, она стала подметать. Она была «на легком труде» — так говорят здесь о женщинах, срок декретного отпуска которых еще не подошел, но на тяжелых работах работать им уже не разрешают. У Федорыча в это время было четыре такие женщины. Обычно они сидели где-нибудь в укромном уголке, тихо беседовали на свои сокровенные темы. В хорошую погоду прораб отправлял их за березовыми вениками в лес, до которого от объекта не больше полукилометра. Не спеша они брели через бывший деревенский выгон к Норке, сидели некоторое время на берегу. Исчезали в лесу. К обеду вернутся с вениками, а после обеда опять уйдут в лес.

Женщина подмела пол, скрылась на половине рабочих. Постояла там и вернулась опять в прорабскую.

— Петр Николаич, я уже, — тихо произнесла она, — что бы еще сделать? Бумаги не надо снести в контору?

Ей было лет восемнадцать. Недавно приехала из деревни, работала не больше года. Еще не свыклась с тем, что вот она вполне может что-то делать, а работу ей не дают и зарплату платят.

Глаза ее были свежи и влажны, а припухлые губы ярки.

— А подруги где твои? — спросил Мазин, любуясь ее лицом, отлично зная, что товарки ее в лесу. Он соображал, какую бы ей дать работу.

— Они в лес пошли, — сказала женщина.

Мазин достал из стола папку, протянул ей:

— Держи, Зиночка. Отнеси эту папку в ПТО.

Лицо Зиночки оживилось, она взяла папку обеими руками.

— А кому отдать?

— Кто будет там…

Самосвал привез раствор, и из кабины его выбрался Федорыч. Постоял, озираясь, что-то сказал шоферу и направился в прорабскую. Напевая под нос, посмотрел, что делает мастер, выдвинул боковой ящик своего стола. В этом ящике лежали старые замки, в тихую минуту прораб чинил их.

— Зверева опять работу просила, Иван Федорыч, — сказал мастер, улыбаясь.

Прораб кивнул:

— Хорошая девочка. И бабочка будет что надо. Она из Больших Горок, Трофимовых дочка. Я их знаю. У них в роду все бабы замечательные.

— Откуда вы всех знаете?

— Всех не всех, а знаю людей. Да. И меня тут в округе каждая собака знает. У Трофимовых этих бабы — всем бабам бабы. И мужики у них не пьянствуют. Так-то. А вы, ученые, ничего этого не понимаете.

— Чего же мы не понимаем?

— А того самого, что от бабы все зависит — вот чего! Я в Больших Горках и в Трофимовке мастерские строил. Деревни эти рядом, почти впритык, срослись, значит. Трофимовых там семей тридцать будет. Дак, помню, трофимовские кончат работу и бегут по домам, к семьям, а большегорские — по кустам.

— Почему же так, Иван Федорыч?

— Потому: научи женщину с детства понимать свое назначение, мужик от нее никуда не побежит. И семью любить будет. А ваши девки понятия о себе не знают: им бы бе-бе-бе, губы накрасит, сигарету в зубы — и на работу идет. Тьфу! И повсеместно у ваших мода такая пошла. Вот и я вчера слышал, как одна старая дура учила такую же молодую умницу: ты, говорит, пока молода, гуляй, крути парням головы! А того не понимает, что девка, прежде чем парням закрутить головы, сама сто раз закрутится. И потом до смерти будет раскручиваться. Да.

Мазин улыбался.

— Посмейся, посмейся! Ежели не улетишь отсюда, я еще полюбуюсь, какое ты себе приобретение сделаешь. — Федорыч нашарил в ящике пружинку, вставил ее в замок и лукаво посмотрел на мастера. — В конторе опять чертежи пересматривают, — сообщил он, — из области приехал проектант. Вместе с ним сметы пересчитывают.

— Наши?

— Нет. Заводика безалкогольных напитков. Небось все та же третья творческая мастерская изготовляла чертежи! — прораб засмеялся, зажмурился. — Ты слушай, Николаич, я не рассказывал, как мы с главным за чертежами ездили?

— Нет.

— Слушай тогда. Года три назад сдал я объект, на неделю остался без дела. Тогда главным был у нас не Самсонов, а Кравченко такой. Поедем, говорит, Федорыч, в Ленинград, поможешь чертежи привезти. Поехали. Нашли этот институт, он на Фонтанке. Направили нас в третью творческую мастерскую, гляжу я и не пойму, куда это мы попали? Комната большая, сплошь столами заставлена. За каждым столом по девице: все беловолосые, намазанные. Духами пахнет. А одна, рядом со мной, оскалилась, в зеркальце смотрится и губы красит! Смотрю я на нее, она этак взглянула на меня и продолжает свое дело. Ну, думаю, делов тут не будет! Так и вышло: сказали, пришлют чертежи через месяц сами. Ездили мы перед ноябрьскими, а чертежи получили только в марте будущего года!

За дверью на половине рабочих кто-то вскрикнул, затопал. Послышалась возня. Прораб и мастер насторожились. Дверь распахнулась. В прорабскую протиснулся боком жестянщик дядя Саша, держа за руку и за ухо подростка лет четырнадцати. Толкнул его в угол, сам опустился на лавку. Утер рукавом вспотевшее лицо. У подростка под глазом расплылся синяк. Это был сын жестянщика Ванька.

— Выручи меня, Федорыч, помоги, — взмолился дядя Саша, сорвал с головы картуз, ударил им по коленке. — Сил больше моих нет! Ведь испоганится до конца! Хоть кем его возьми, хоть не плати ему ничего, лишь бы к делу приучался. Как ты стоишь? Ты куда пришел? — крикнул он, и Ванька вздрогнул. Глядя на пол, тихо огрызнулся:

— Как я стою? Так и стою!

— Ты и тут огрызаться будешь? — и жестянщик бросился к сыну, но Мазин остановил его. Усадил обратно на лавку и подал воды. У дяди Саши от волнения дрожали руки, зубы стучали по стакану.

Кроме этого Ваньки у него были две дочери. Сам дядя Саша образования не имел и мечтал, чтобы дети его стали инженерами. Какими — это не имело значения для него. Федорыч уважал жестянщика и даже бывал у него в гостях. Знал о заветной мечте дяди Саши. Спорил с ним, доказывал, что инженерные дипломы еще не делают человека хорошим работником. Наоборот, они порой губят непутевого, давая ему возможность гордиться бог знает чем. Но жестянщик стоял на своем. Старшая дочь его уже училась в Ленинградском технологическом институте. Меньшая должна была в этом году поступать в лесотехнический техникум. А вот самый младший, Ванька, на которого дядя Саша возлагал особые надежды, как на мужика, не желал учиться. В прошлом году бросил школу. Жестянщик поколотил его — не помогло. Устроил Ваньку в мехмастерские на промплощадке, но сына прогнали оттуда за непослушание. Упросил дядя Саша своего знакомого, механика КПП, пристроить подростка. Тот взял Ваньку, но Ванька просто-напросто не являлся на работу. Дядя Саша жил в своем домике, жена его вела домашнее хозяйство. Долгое время скрывала от мужа проделки сына, и вот вчера вечером знакомый механик встретил жестянщика на улице, все ему рассказал.

— Повадился ходить в Окново на беседы, Федорыч! — стучал себя в грудь дядя Саша. — С цыганятами связался! Деньги завелись у него, вчера трешницу под матрацем нашел. Откуда у тебя деньги, подлец ты этакий? — крикнул жестянщик. — Стой прямо, я тебе говорю!

— А ты к своему делу пристрой, — заметил прораб.

— Пробовал! Да ведь не хочет, разбойник. Ткну его маленько, — чтоб уразумел, — губы развесит и, хоть убей его, с места не сдвинется!

Наступило молчание. Мастер и Федорыч смотрели на Ваньку. Тот шмыгал носом. Смахнул от глаз рыжие волосы. Взгляд его зеленоватых глаз скользнул по лицам взрослых, опять уставился в пол. Не понять было, боится ли он, стыдится ли сейчас. Или мечтает дать стрекача? Прораб в мыслях читал нотацию жестянщику: вот оно как получилось, а ведь говорил тебе — не гонись за ученьем, а приучай к делу! Загорится человек делом каким, и желание к учению может завладеть им!

— Да, это дело сложное, — проговорил он вслух, — очень даже серьезное дело. Теперь таких сорванцов в колонии сажают, стегают там ремнями. Да… В милицию бы надо позвонить по такому делу. Но ладно уж, это потом успеется. Сначала поглядим, понаблюдаем. — Прораб встал. — Выйдем-ка, Петр Николаич, на минутку, — сказал он Мазину. — Дело есть одно важное.

Прораб и мастер вышли из будки.

— Ну, что скажешь, образованный специалист? — спросил Федорыч, прикрыв за собой дверь поплотней. — Что посоветуешь в подобном случае?

Мазин пожал плечами:

— Паспорт есть у него?

— Паспорт! Был бы паспорт — другое дело. Этого дуралея жалко. На инженерах помешался. Он же еще по вечерам в четвертом СУ подрабатывает. И хозяйство у него. Корову держит, поросенка кормит… Учеником можно Ваньку оформить. Берешься следить за ним?

— Конечно, Федорыч, я с удовольствием.

— Ну, так и решим. Пошли.

Ванька продолжал стоять в углу, косил глазом через окошко на улицу. Жестянщик, подперев голову рукой, смотрел в стену.

— Решение наше такое, — строго сказал Федорыч, — для начала мы возьмем Ивана учеником-подсобником. Так как ты, Иван, уже работал в механической мастерской, приставим тебя к сантехникам. Но помни: платить будем по нарядам. Вот мастер будет тебе их выписывать и закрывать. А теперь иди сюда, бери ручку и пиши заявление.

Прогудел гудок на шиферном заводике. Рабочий день кончился. Рабочие потянулись от городка по щебеночной дороге. Молодые парни задевали девчат, те бойко и со смехом отбивались. Солнце уже спустилось к лесу, но лучи его еще пригревали. Было тепло и душно. Вскоре на объекте стало тихо. Сторожиха Настя собирала щепки возле морга, чтоб ночью топить ими печку. Бригадир каменщиков сидел на стене поликлиники, закусывал, запивая молоком из бутылки. Рядом с ним сидела женщина, что-то говорила ему, а он молча кивал. В своей бригаде он один был женат, и жена принесла ему поесть. Остальные ушли перекусить в столовую. Федорыч и Мазин осмотрели подвал главного корпуса, из которого плотники откачали воду. Щелей в бетонном полу не обнаружили, со стен тоже не текло. Значит, это не грунтовые воды пробились сюда, а налило во время дождей.

Выбравшись из подвала, Федорыч крикнул бригадиру:

— Буклеев! Если выйдет какая задержка тут, сразу звони мне домой!

— Ладно, Иван Федорыч.

— А Настю не видел? Появилась она? — спросил Федорыч, зная, что сторожиха уже на объекте. Но перед уходом нужно прочесть ей наставление, чтоб не забывала об ответственности.

— Она в прорабскую пошла, — подсказал бригадир.

— Я здесь, Иван Федорыч, — отозвалась Настя, открывая дверь.

— Гляди тут, Настя, особо за мальчишками. Чтоб никаких тут костров не жгли и не вертелись тут. Да сама не спи больно крепко, а то унесут молодцы, потом отвечай за тебя, за старуху. Ну, пошли, Николаич. Ты в столовую?

— Я пойду искупаюсь, — сказал Мазин.

— Ну пока. Ты заглядывай сюда вечерком.

— Хорошо.

И руководители объекта расстались.

На выгоне за городком стояли телеги. Рядом с ними горел костер. Лошади и жеребенок паслись поодаль. Старый цыган в высокой фуражке, худой и горбоносый, выбивал фуфайку о грядку телеги. От деревни спешили к костру пожилая цыганка с ведром в руке и два цыганенка. Несколько семей уже год жили в Окнове. Мужчины работали на стройке, старики прирабатывали где-то на лошадях. А женщины шатались по окрестным деревням с картами в руках. В хорошую погоду вечера проводили на выгоне у костра; тут же пищу готовили.

За выгоном тропинка круто сбегала к Норке. Речка эта мелкая, повсюду видно черное и каменистое дно. Местами крупные валуны были так густо набросаны в нее, что можно перейти по ним на другую сторону не намочив подметки. Говорили, в заводях водится форель, но Мазин ни разу не видел, чтоб кто-нибудь ловил ее. На той стороне речки тянулись огороды, на них копошились женщины.

Сбросив одежду, Мазин постоял в речке на камне, остывая. Потом обмылся обжигающей, хрустальной водой, наблюдая за своим отражением. Продрог немного. Расстелил плащ на траве и лег, подставив под косые лучи грудь и лицо. Было тихо. Изредка доносились от огородов голоса женщин. Где-то ниже по течению кричали мальчишки. Закрыв глаза, он вдруг увидел свой домик в глубине двора, окруженный кустами сирени, клумбами. Сад со старыми яблонями и грушами. Тетки и мать, тихо и спокойно переговариваясь, поливают цветы… «Надо сегодня написать им письмо», — подумал он. Первое время он писал им часто, через каждые три дня. И письма получались длинными. Потом он все реже и реже писал, и письма получались короткими. Даже отсылать не хотелось. Не о чем стало писать. Когда заканчивал школу, потом учился в техникуме, ему казалось, что он уже взрослый, самостоятельный человек. И тетки, и мать казались ему очень серьезными женщинами. А теперь вдруг вспомнил нескольких своих одноклассниц, и подумалось, что тетки, мать такие же, как и эти бывшие его одноклассницы, только что постарше…

За кустами ивняка послышался шорох, потом плеск воды. Кто-то купался. Мазин встал, осторожно раздвинул ветки: в небольшой заводи стояла Молдаванка, пригоршнями бросала на себя воду. Волосы были собраны под косынкой. Солнце освещало ее прекрасное тело. И Мазина поразил желтоватый венец радуги, который несколько раз мелькнул над Молдаванкой в брызгах воды.

Молдаванка вдруг оглянулась, заметила его и присела в воду.

— Что смотришь, мастер? — крикнула она. — Голых баб не видел?

Женщины на той стороне засмеялись.

Мазин опустил ветку, вернулся к своей одежде и сел. Тут же вскочил, стал торопливо одеваться. Когда он вышел на тропинку, Молдаванка уже шла от речки, расчесывая на ходу свои длинные черные волосы.

— Не замерзла, Катя? — спросил.

— Что ж я, старуха, что ли, чтоб замерзать, — ответила она, улыбнувшись. — Да и вы-то купались ведь?

— Я не залезал в воду, — сказал он, — я только сполоснулся… Ты каждый день купаешься в такой воде?

— Когда как. Сегодня вот уже второй раз — больно душно. Кого же вместо нас Федорыч нарядил за цементом? — спросила она и засмеялась.

— Пока никого.

Они шли рядом: она по тропинке, он по траве, держась чуть позади нее. Невольно посматривал то и дело на ее загорелые сильные плечи, руки. Приятно удивила Мазина нежность ее шеи и лица. «И не скажешь, что разнорабочая», — подумал он. Пошли через выгон, и теперь стали видны избы деревни.

— Ты в какой избе живешь? — спросил Мазин, не зная, что говорить.

— А вам зачем? Вон тополь стоит у колодца, — указала она рукой. — В гости хотите зайти с Федорычем? Приходите! Ну, мне сюда, — она свернула к деревне, — до свидания!

— До свидания, — сказал он.

Каменщики быстро и ловко работали. Боек был полон раствора. Подсобницы, подав каменщикам раствор, сидели на кирпичах кружком, тихо беседовали. Мазину хотелось сказать: «Ну, как, ребята, дела?» Появись сейчас Федорыч, он бы так и спросил и отпустил бы какую-нибудь шутку. И тут же сделал бы замечание какому-нибудь каменщику. И Мазину подумалось: задай он сейчас этот вопрос — почему-то почувствует неловкость.

— Ребята, если что случится, позвоните в гостиницу дежурной, — сказал он, — она вызовет меня… Но я через часик загляну к вам.

— Все в норме будет, — ответил бригадир, — вы лучше с Федорычем и завтра на вечер раствору раздобудьте!

Деревня Окново представляла собой два порядка изб, вытянувшихся километра на полтора по обе стороны дороги. Когда-то по ней ездили в Вологду и была она оживленной. Но началось строительство нового больничного городка, и через деревню, кроме местных шоферов, уже никто не ездил.

За выгоном Молдаванка обогнула огород. Пролезла между жердями изгороди и легко пошагала по дороге к деревне.

Хозяин избы Савельич был дома. Маленький, щуплый и остроглазый, он сидел за столом. На ногах валенки, на плечи наброшена фуфайка. На столе перед ним лежала тоненькая пачечка трехрублевок. Только что почтальонша Мотя принесла ему пенсию. Он давно пересчитал деньги, но при появлении Молдаванки принялся снова пересчитывать.

— Получил? — сказала Молдаванка, взяла с загнетки мясорубку и стала прикручивать ее к столу. — А чего ж дома трезвый сидишь? — В голосе ее была насмешка.

Старик посмотрел на нее, пожевал губами и ничего не ответил. Она принесла из погреба мясо, вымыла его, порезала на куски, а старик все молчал, поглядывая на ходики, висевшие против него на стене, и что-то соображая.

— Тридцать семь рублей, Катя, — наконец сказал он. — Три рубля я взял, остальные ты прибери.

— Это ты еще что выдумал? — спросила Молдаванка.

— Прибери, прибери, Катюша. Оно верней будет.

— Да что я тебе — дочь, родня какая? Деньги твои стеречь не собираюсь. — И Молдаванка проворней завертела ручку мясорубки.

— Положи куда-нибудь, нехай лежат, — спокойно продолжал Савельич, будто не слыша ее слов. С трудом встал, не глядя нашарил за сундуком свою палку, постоял некоторое время и опять сел.

— Три рубля я взял, остальные схорони, — проговорил он.

— Да господи, с чего это ты выдумал такое? Небось в лесу все волки передохли! Сунь деньги в стол и пусть лежат. А не то пропей ступай с Назарычем своим, он уже небось ждет тебя с пенсией возле магазина. Ну чего уставился на меня?

— Ты не шуми, девка. Мое слово твердо. Сказал — и шабаш.

— Ей-бо, волк издох в лесу, — засмеялась Молдаванка. Вытерла о тряпку руки. — Как начнешь канючить — все брошу тебе в лицо, и иди прогуливай! — Она взяла деньги со стола, унесла в боковушку и сунула в чемодан.

— Валенки-то есть у тебя к зиме? — спросила она, снова берясь за мясорубку.

— Есть! Валенки есть. Две пары. На чердаке лежат. Одна пара совсем новая.

— Хоть этим запасся!

— И белье есть. Теплое. Еще с войны самой: бойцы у нас стояли, в Кедринске, госпиталь расположен был, и я на самогонку выменял белья.

— Хватило ума! А носки есть?

Старик помолчал.

— Этих нетути. Износил.

— Нетути!

Молдаванка развела на загнетке огонь под таганком. Принялась жарить котлеты. Савельич опять посмотрел на часы и поднялся.

— Погодил бы немного, — мирно сказала Молдаванка, — сейчас обед готов будет. Успеешь к Назарычу.

— Я погодя, погодя. Повечеряю после.

Оставшись одна, Молдаванка долго и задумчиво смотрела на огонь под шипевшей сковородой. Вздохнув, прошла в боковушку, достала из-под кровати посылочный ящик и положила его на кровать. В посылке лежали два детских платьица, штанишки, две панамки. Пересмотрев все это, она вынула из ящика комода две плитки шоколада, положила их в посылку, сунула ее обратно под кровать и вернулась к печке.

Трестовская гостиница-общежитие размещалась в двухэтажном домике, окруженном лужами. Здесь жили командированные в стройтрест, служащие, еще не получившие жилья. Левое крыло дома было заселено женщинами. Право — мужчинами. А в центре — что-то вроде холла, называвшегося проходной. Тут стояли два дивана, стол, у стены табуретки с электроплитками; на них дежурные утром и вечером кипятили воду жильцам.

Днем в гостинице стояла тишина. К вечеру гостиница оживала. Прежде всех возвращалась бригада эстонцев, командированных в Кедринск. Рослые, с длинными, крепкими шеями, они торопливо мылись в бытовке, брызгаясь и хохоча. Быстро переодевшись, шли в столовую-ресторан, оттуда в бывшую казарму, где временно был устроен клуб и по вечерам крутили пластинки. Держались там эстонцы компанией, быстро давали отпор любому забияке. Гурьбой возвращались в гостиницу. Создавали в проходной суматоху и под шумок проводили в свою комнату девиц.

Приходили с работы мягкотелые, с отсиженными задами бухгалтеры. Тихоговорливые, тихошумливые, они подолгу толпились в проходной у чайников с кипятком. Даже здесь создавали проблемы: устанавливали очередь, следили за ней. Беззлобно ссорились.

— Иван Васильевич, вы, кажется, после меня пришли?

— Я отходил посмотреть почту…

— А я не видел, что он кипел. Поставьте снова. Пусть еще закипит.

— Неужели я вас буду обманывать? — возмущалась дежурная.

— Да разве я говорю, что вы меня обманываете? Ефим Абрамович, вы слышите? Разве я сказал, что она меня обманывает?

— Я не слыхал этого.

— Вот видите!

— Ах, господи, ну вот — закипел этот. Берите.

— Спасибо. Теперь видно, что закипел. Спасибо.

По одной, парами сходились женщины. И вскоре с их половины доносилась песня: красиво, тихо и грустно выводили два голоса «Куда ведешь, тропинка милая». Это пели молоденькие специалистки, на днях приехавшие на стройку. Видом своим девчонки, они еще жили ленинградской, маминой жизнью. А здесь вдруг мрачный лес, грязь, лужи, люди в робах и с грубыми голосами. Из конторы сразу спешили в свою комнату. Даже в столовую не заходили! Попив чаю с булкой, забирались с ногами на койку, сидели обнявшись, пели, будто предчувствуя близкое венчание с жизнью.

Легко пробежала по лестнице, четко простучав каблуками изящных сапожек, трестовский юрист Софья Здражевская. Тонкая и стройная, она оставила запах каких-то тонких духов. Мужчины, сидевшие в проходной на диванах, проводили ее взглядами. Несмотря на молодость и красоту, Здражевская была умна, деловита. В тресте, в главке ее очень ценили. В тресте она работала уже лет пять, и за это время ни один заказчик и субподрядчик не смог хоть в самой малости надуть трест… Когда надо было ехать в главк, в Москву с отчетом, решать какой-нибудь спорный вопрос, начальство всегда брало с собой Здражевскую. Она давно б могла получить квартиру, но предпочитала жить в гостинице.

— В квартире непременно обзаведешься семьей, — говорила она сослуживцам, — а я еще могу пожить кочевницей!

Комната ее была рядом с комнатой недавно приехавших специалисток. Их она опекала — так она говорила в тресте.

— Девочки, вы опять лежите? — удивлялась она, появляясь в их комнате в своем махровом халатике, в домашних тапочках с розовыми помпонами, — постыдились бы! Молодые, красивые, идите на танцы! Не понимаю вас!

Специалистки смотрели на нее, виновато улыбались, завидовали ее взрослости, самоуверенности.

Сегодня она заглянула к ним в плащике, в белой пуховой косынке.

— Девчонки, если кто будет спрашивать меня, скажите — сегодня вечером меня дома не будет. Хорошо?

— Хорошо.

И Здражевская, подмигнув девушкам, закрыла дверь. Куда она поспешила? А кто ж знает? Возможно, к своей подруге Елене Кравченко, жене начальника ОКСа завода. Они ровесницы, Елене Кравченко немножко за тридцать. Детей у нее нет. Муж старше ее лет на двадцать. Сам Кравченко уехал с директором в Москву по делам, а жена пригласила гостей. Кто эти гости и как они там будут развлекаться — это их дело.

Мазин знал, что Кравченко любит общество молодых специалистов. Он бывал в квартире начальника ОКСа. Как-то нужно было срочно уточнить кое-что в чертеже ледника. Начальник ОКСа хворал, и Федорыч послал мастера к нему на квартиру. Кравченко возился с радиоприемником. Усадил Мазина за стол, предложил чаю. И тут влетела в квартиру его жена, как понял из разговора Мазин — с утра пропадавшая где-то: с косичками, в голубом коротеньком плащике — под девочку. Засуетилась возле мужа: она долго стояла в очереди за свежей рыбой, а ей не досталось! Прогулялась в лес за Норку, а там миллион тропинок! Шла, шла и заблудилась. Господи! Чуть не померла от страха. Натолкнулась на стадо коров, и такой миленький пастушонок вывел ее на дорогу.

— Ты голоден, мой дорогой? Уже поздно как! Сейчас я тебя накормлю…

Кравченко не обращал внимания на ее болтовню. И видно было, что он не верил ни одному ее слову.

Поднялся по лестнице, прошел в четырнадцатую комнату высокий, худой старик в плаще, в кожаном картузе с длинным козырьком — трестовский бухгалтер Околотов. Он и Мазин жили в одной двухместной комнате. Когда Мазин только поселился здесь, принял его Околотов неприветливо.

Мазин вспомнил, как в первый вечер, устроившись на новом месте, он стал писать письмо домой, и тут вошел Околотов, бросил на стол пачку газет, постоял молча и спросил:

— Вы надолго поселились, молодой человек?

— Не знаю.

— Вы в командировке?

— Нет. Я приехал работать, — ответил Мазин.

Старик еще постоял и отправился к коменданту. Попросил переселить молодого специалиста в другую комнату. Дескать, он бухгалтер, берет часто работу домой, молодой человек будет ему мешать. Свободных мест больше не оказалось. Мазин остался жить в этой комнате. Но никакой работы Околотов домой не приносил, он просто привык к одиночеству. Ежедневно получал пачки свежих газет. Под столом лежали стопы старых. В фанерном чемодане, похожем на сундук, хранил вырезки из газет, толстую тетрадь в черном переплете. Делал вырезки, что-то записывал в тетрадь. Рисовал в ней графики. Занимаясь этим делом, терпеть не мог присутствия Мазина. Из жильцов гостиницы ни с кем не общался, исключая пожилых работников бухгалтерии из шестой комнаты. По субботам играл у них в карты. Случалось, возвращался от бухгалтеров под хмельком. Тогда медленно раздевался, клал в чашку с разведенным спиртом свои вставные челюсти, гасил свет и подолгу сидел на койке в одном белье, уперев локти в острые колени. Вдруг вскочит, начнет ходить туда-сюда. Кому-то задает вопросы, сам же отвечает на них, отчаянно жестикулируя. Совершенно не обращая внимания, спит Мазин или нет. Потом заберется под одеяло и затихнет.

В Тихвине жила его семья — жена и дочь, кончавшая в этом году школу. Околотов регулярно посылал им деньги, но навещал редко. Когда навещал, с женой совершенно не разговаривал. Отдав дочери подарки, погуляв с ней по улицам, уезжал в Кедринск. Когда-то он жил с семьей в Белгородском районе, работал главбухом на пивоваренном заводе. Там же работал техноруком некий Суровов, отличный специалист, но отчаянный жулик. Аккуратный в работе главбух мешал жить Суровову привольно. И тот состряпал на бухгалтера донос: дескать, Околотов в армии не служил, во время оккупации выдавал немцам коммунистов и евреев. Из-за больных почек и сердца Околотов на самом деле в армии не служил. При немцах жил в своем домике на территории полуразрушенного завода. С немцами никаких дел не имел. Но Суровов подговорил своих приятелей, и нашлись свидетели. Плюс к этому жена его, женщина полуграмотная, подписала в милиции какие-то бумаги, которые, как сказали ей, должны были облегчить судьбу мужа. Околотова упекли в тюрьму. Когда его реабилитировали и он вернулся на родину, в домике его жили чужие люди. Оказалось, едва его осудили, жена дом продала, уехала на север, в Тихвин, к своей престарелой матери. Желание видеть дочь, которую он очень любил, привело Околотова в эти места. Изредка дочь приезжала к нему в субботу на воскресенье.

Когда Мазин пришел в гостиницу, Околотов, напившись чаю, просматривал свежие газеты. Толстая тетрадь в черном переплете была раскрыта. Рядом с ней лежали большие конторские ножницы.

— Добрый вечер, Степан Иваныч! — поприветствовал его Мазин.

Бухгалтер молча кивнул.

Мазин начал переодеваться. Стягивая сапоги, прислушался: разговаривают ли за стенкой? Там было тихо. Очевидно, прорабы еще не вернулись с работы. Мазин причесался, глядя на сгорбившуюся спину своего угрюмого сожителя. Взял с полки томик Джека Лондона, растянулся на койке. Околотов покосился на него. Переложил с места на место ножницы, полистал тетрадь. Встал и принялся ходить по комнате. «Ну и ходи, — подумал Мазин, — я лежу тихо, тебя не трогаю, и делай свои вырезки. Никто тебе не мешает». Надо было написать письмо домой. Он уже целую неделю не писал. Что сообщить теткам и матери? За стенкой у прорабов что-то стукнуло, послышались голоса. Мазин сунул книгу под подушку и встал.

— Вы уходите? — спросил Околотов.

— Да.

— Я опять закроюсь, а нужно будет зайти, постучите.

— Хорошо.

В комнате прорабов был один Моердсон. Нагнувшись, он брился перед зеркальцем, висевшим на гвоздике. Лотков и Рукавцев мылись в бытовке. На столе стояли бутылки, винные и молочные, пустые консервные банки, стаканы. Лежали чьи-то перчатки. Чертеж, свернутый в трубку, был надет на бутылку. Подоконник завален чертежами, справочниками. В правом уголочке подоконника давно лежала забытая впопыхах дешевая женская брошка. Теперь там еще лежала розовая косыночка, которой вчера не было. До приезда сюда Мазин не курил. Да и теперь на работе он не курил. Но едва заходил к прорабам, его тянуло закурить. И теперь он сидел на койке Рукавцева, пускал дым к потолку, наблюдая за ним.

— Ты готов уже? — спросил Моердсон.

— Да, — Мазин кивнул. — Я в Норке искупался.

Прибежали голые по пояс Лотков и Рукавцев. Поздоровавшись с Мазиным, начали торопливо одеваться. Мазин наконец пустил дым так, что образовалось кольцо. Следя за ним, он проговорил задумчиво:

— А знаешь, Жора, кого я видел там?

— Где? — спросил Моердсон, не оборачиваясь.

— На речке. — И Мазин рассказал о встрече с Молдаванкой.

Выслушав его, прорабы переглянулись и засмеялись.

— Ну, я выиграл? — сказал Моердсон Лоткову, улыбаясь. — Я что говорил? — И Мазину: — Ты уже третий день подряд начинаешь разговор с Молдаванки. Тут дело пахнет керосином! И я скажу словами Федорыча: там, где работаешь, чужих баб не целуй!

Мазин принужденно засмеялся:

— Положим, я ее не целую. Но чья она? Почему чужая?

— Это уж ты с Федорычем поговори на эту тему. Он тебе объяснит.

— Старик прочтет лекцию! — заметил Лотков.

— А что, мужики, может, ему и повезет, а? — сказал Моердсон. — Как ты думаешь, Рукавец? — обратился он к Рукавцеву.

Тот, уже одетый, стоял возле окна, смотрел на Мазина.

— Пусть попробует, — сказал Рукавцев. — Тут, Петя, бывалые зубры обломали рога, она всех отшила.

— Ты зубр номер один? — спросил Моердсон.

Рукавцев отмахнулся от него.

— А ты чего не в парадной форме? — сказал он Мазину.

— А что? — И только сейчас Мазин понял, почему прорабы суетливо наряжаются: сегодня одна из их подруг справляет день рождения. Девушки и его приглашали.

— Вы подарки купили? — спросил, вставая.

— Нет. По дороге купим. Переодевайся быстрей!

Когда Мазин поселился в гостинице, он только два вечера провел в одиночестве. Околотов не желал с ним разговаривать. И он бродил по главной, Советской улице. Сидел в проходной, слушая разговоры, читая газеты и журналы. Там и познакомился с Моердсоном. Узнав, что Мазин угодил в руки Федорыча, Моердсон хлопнул его по плечу, увел в свою комнату, представил товарищам.

— Начал проходить ту же выучку, что и мы: к Федорычу угодил!

В тот же вечер Мазин познакомился с подругами прорабов. Подруги работали в заводской химлаборатории. Их было три, жили они в трехкомнатной квартире заводского дома.

Девушки приняли Мазина легко и просто. Укоряли худобой. Стоило ему прийти к ним, усаживали поесть. Твердили, чтоб он не брал примера с Моердсона и Лоткова, которые, дескать, испорчены такими глупыми бабами, как они: лет до тридцати не женятся, а потом будут искать молоденьких. И если он полюбит девушку, пусть сразу и женится… Девушки в глаза и за глаза бранили Моердсона, Лоткова, а те беспечно отшучивались. И Мазину вначале думалось, что компания эта подобралась просто так, чтоб убивать время. Моердсон казался ему гулякой, зубоскалом. И только недавно он стал понимать, что отношения между этими людьми гораздо сложнее, чем это кажется со стороны…

Когда прорабы и мастер заявились в квартиру девушек, Маша Алябьева и Рита Жиронкина возились на кухне. Именинница Козловская лежала на кровати с книгой в руке, покрывшись серым пуховым платком. Стол был накрыт. Новорожденную поздравили, отдали ей подарки. Когда сели за стол, выпили за героиню дня, она сказала, улыбнувшись всем:

— Никто не спрашивает, сколько мне лет. Но я никого из вас не собираюсь подцепить: мне двадцать шесть! Уже старуха, — и засмеялась, потому что была красива и знала это.

— Что ж, возраст в самый раз, — заметил Моердсон и налил в рюмки. — Мне нравится такой возраст! — крикнул он, высвободив из-под стола свои длинные ноги, и встал. — И я предлагаю выпить за молодых женщин. Они, как и проекты, бывают в нескольких стадиях: в стадии задания, в стадии разработки и, наконец, так сказать, в рабочем варианте. Я пью за последних!

Он выпил, сел и сказал Козловской, что, если б она и пожелала его подцепить, у нее все равно ничего не получится.

— Почему же? — спросила она, смеясь.

— Потому что я крепкий парнишка!

Девушки засмеялись.

— Да, меня не опутаешь!

— Но почему же?

— Потому. У меня в жизни все по плану. Сейчас я прораб, через год буду старшим прорабом. Через пару лет окажусь на подступах к должности главного инженера какого-нибудь СУ. Вот тогда и женюсь.

— Когда главным станешь?

— Когда на подступах буду.

— И женишься, конечно, на молоденькой? — спросила Алябьева.

— Непременно.

— Ты негодяй, Моердсон, — сказала Козловская. — Поухаживай-ка за мной. Подай селедку.

— Я не негодяй, голубушка. — Он подал Козловской селедку. — Я за всю свою многогранную жизнь не обидел ни одной девушки, ни одной женщины. И я горжусь этим! — Он состроил рожу, все засмеялись.

Застольный разговор завязался. Мазин слушал, о чем говорили, но в основном смотрел на лица говоривших. За их беспечной болтовней прятались довольно сложные отношения, о которых Мазин узнал только совсем недавно. Моердсон и Алябьева давно жили как муж и жена; Жора настаивал на свадьбе, но Маша не хотела расписываться. Поставила условие: как только они поженятся, сразу же уедут на другую стройку. На любую. Хоть в Сибирь, хоть на Дальний Восток. Или на Крайний Север. Она куда угодно поедет с ним, но быть его женой и каждый день видеть женщин, с которыми он встречался раньше, она не желала. Почти то же самое творилось с Козловской и Лотковым. Отношения между ними усложнял третий человек — Рукавцев, тоже любивший Козловскую. Лотков и Рукавцев вместе окончили институт, вместе приехали сюда. Как казалось Мазину, из-за Рукавцева Лотков и Козловская в компании даже не разговаривали друг с другом. Козловская упрашивала Лоткова уехать отсюда. Но ни Моердсон, ни Лотков пока что не хотели уезжать: здесь начали работать — здесь надо набраться опыта. Покуда не построят завод, город, никуда не поедут.

Мазин сидел между Ритой Жиронкиной и Лотковым. Лотков рассказывал, что у него на руднике аврал: приехал толкач из министерства. Поставил прорабов мастерами, мастеров бригадирами; работают в три смены. Но к пятнадцатому числу отправят в Новогорск первый эшелон известняка, а в Москву полетит телеграмма.

— Текст уже заготовили, — сказал он. — А как у вас в городке?

— Ничего дела, — ответил Мазин и начал отхлебывать маленькими глоточками вино из стакана. Когда прорабы спрашивали о работе, они имели в виду — как там дела у Федорыча. Может, и не каждый раз они так думали, но Мазин сам так думал. Потому распространяться о работе не любил.

В квартиру позвонили. Алябьева пошла открывать. Это заглянула на огонек общая знакомая Елена Кравченко. Она побывала в трестовской гостинице, Здражевскую дома не застала.

— Должно быть, на деловом свидании, — сказала она, — а здесь что за торжество? День рождения? Боже мой, подарок за мной! — Она поцеловала Козловскую. Моердсон подал ей стул. Руки, шея и плечи у Кравченко сильно загорели. При вечернем свете она была особенно хороша и знала это.

— О, и молодой специалистик здесь? — воскликнула она, глядя пристально на Мазина и весело улыбаясь. — А я думала, он со своим Околотовым все вечера проводит! Просвещаете его? — спросила она Моердсона.

До этого вечера Мазин разговаривал несколько раз с ней, когда с прорабами гулял в парке, на главной, Советской улице. Всякий раз эта замужняя красавица, разговаривая с ним, пристально смотрела в его глаза, и он смущался. Даже краснел. Но сегодня он спокойно выдержал ее взгляд и продолжал отхлебывать вино. До этого вечера в компании девушек чувствовал он себя очень хорошо. С Ритой Жиронкиной ходил в кино, бродил по вечерним улицам. В техникуме встречался с однокурсницей, думал даже, что влюблен. Но потом она уехала в Харьков. Несколько месяцев они переписывались, а потом переписка как-то сама собой прекратилась. И теперь он даже не вспоминал о той девушке.

— У тебя на работе что-нибудь случилось, Петя? — спросила Жиронкина.

— Нет. С чего ты взяла? — И он вспомнил про каменщиков. — У меня люди работают, — сказал он вставая, — надо наведаться к ним.

— Только быстро возвращайся! — сказала Алябьева, включая магнитофон.

У двери Мазина задержала Жиронкина.

— Ты скоро придешь, Петя? — тихо спросила она.

— Если ничего не случилось.

— А где ты все последнее время пропадаешь? — спросила она весело и с удивлением. Но веселье и удивление были наигранными. Мазин почувствовал это, и ему стало неловко.

— Мы с прорабом до полночи сидели над нарядами, — проговорил он. — Работа!

На улице густой толпой гуляла молодежь. Бренчали гитары. Кто-то здоровался с Мазиным, и он отвечал. Солнце давно уже скрылось, но было еще светло. Духота пропала. Горизонт над лесом темнел, а к полночи и все небо потемнеет, но ненадолго: стояли белые ночи. Когда он свернул на щебеночную дорогу, ведущую к объекту, говор толпы, смех и бренчанье гитар остались позади. На объекте было спокойно. При свете переноски каменщики дорабатывали остатки раствора. Мазин осмотрел работу, спросил, сколько приняли машин, и сел на стене, свесив ноги.

Изредка доносился сюда от главной улицы монотонный шум гуляющих. Где-то играла радиола. Цыгане на выгоне, не погасив костер, гурьбой побрели к деревне. Рядом с городком ударил в кустах соловей, где-то возле Норки ответил ему второй. И оба смолкли. Но тотчас отозвался еще один, где-то у железной дороги. Похоже, будто они пробовали свои голоса. Скоро они разойдутся и чуть ли не до утра будут петь. Мазин подумал о том, что у девушек сейчас танцуют. А может, Козловская и Кравченко гадают кому-нибудь на картах. Рита и Лотков беседуют о чем-нибудь серьезном. И только Алябьева и Моердсон танцуют… Славные ребята, подумал Мазин, и вокруг так славно здесь сегодня! Он спустился по сходням на землю, медленно побрел по щебеночной дороге.

Возле почты Мазин свернул на Заводскую улицу. Она привела к пустырю, за которым небольшое болотце, потом кусты черемухи и за ними железнодорожное полотно. За полотном начинался еловый лес. С грохотом промчался скорый поезд. Освещенные окна вагонов смазались в одну светлую линию. С каким-то тоскливым, тревожным и вместе с тем радостным чувством проводил он взглядом этот поезд, промчавший мимо сотни человеческих судеб.

Километра полтора Мазин прошел по тропинке вдоль железной дороги, круто свернул от нее и пересек луг. За лугом бугор, поросший кустами ивняка и сирени. Он вспомнил, что левее этого бугра деревенское кладбище. Там вовсю уже заливались соловьи. Он пробрался через кусты, увидел на фоне серого неба избы, сараи: значит, направление выбрал верно — вышел к деревне с другого конца.

В некоторых избах светились окна, но на улице народу не было: молодые еще гуляли в Кедринске, старики, видно, улеглись спать. Пахло хлевом, откуда-то потянуло бензином. Не доходя шагов десяти до избы Савельича, Мазин услышал смех Молдаванки и придержал шаг.

Молдаванка и ее бригадир Тоня, смешливая, покладистая девушка, сидели на крыльце. Молдаванка была в майке, волосы распущены. Когда-то они с Тоней жили в одной комнате в общежитии, и теперь Тоня часто навещала подругу. То, что верховодила в бригаде Катя и бригаду называли «бригадой Молдаванки», Тоню не трогало.

— Что ж, он и не писал, больше? — говорила Тоня, когда Мазин подошел к избе Савельича.

— Нет. Да и бог с ним… Смотри-ка, никак мастер наш, — шепнула Молдаванка и окликнула его: — Петр Николаевич, откуда вы? Со свидания?

Мазин остановился.

— Возчик Игнатьев не проходил здесь? — спросил он, оглянувшись, боясь, что возчик на самом деле может появиться. Улица была пуста.

— Нет. Мы не видели, — сказала Молдаванка, — а зачем он вам ночью?

— А вы давно сидите здесь?

— Давненько, — ответила Молдаванка, — с бела дня сидим и кукуем.

Тоня прыснула смехом в ладошки. Мазин снова оглянулся.

— Завтра с утра за известью надо ехать, а его никак не найти, — проговорил он.

— Найдется. Никуда он не денется! А вы подождите здесь его, может, приплетется откуда. И с нами посидите.

Мазин прошел через калитку, присел на порожке и попросил попить, хотя пить ему и не хотелось.

— Только если холодная, — сказал он.

— Я уж квасу вам дам. Он холодный.

Молдаванка принесла квасу в ковшике.

— Еще? — спросила она, когда он с трудом выпил весь квас и поблагодарил.

— Спасибо. А ты тоже здесь живешь? — спросил он Тоню, зная, что она живет в общежитии.

— Нет, — покачала головой Тоня.

— Она в гости ко мне пришла.

— А старик твой спит? — спросил он.

— Да что вы все про стариков меня пытаете? Дались они вам! — Молдаванка прислушалась к чему-то. — Спит мой батюшка! — сказала она и засмеялась.

— Ну, я пойду, Катя, — сказала Тоня и встала, — а то не высплюсь.

— И я пройдусь с тобой. Мастера проводим, а то его собаки порвут.

Молча прошли до угла второго квартала. Молдаванка и Тоня о чем-то тихо шептались. На углу Тоня проговорила: «Ну, я побежала», — и скрылась за домом.

— Теперь я тебя провожу, Катя.

— Меня-то не надо! Меня собаки не тронут. — И опять замолчали.

На полпути к деревне Мазин сказал, что ему надо зайти на объект, посмотреть, весь ли раствор выработали каменщики.

— Зайдем, Катя, посмотрим?

Она молча свернула к городку. Каменщиков уже не было, боек пуст. Окно прорабской светилось. Мазин заглянул в него: Настя сидела на лавке, что-то вязала.

По сходням он поднялся на поликлинику, постоял там, соображая, о чем с ней заговорить, чтоб нить разговора затянулась надолго. За выгоном, у спуска к Норке, горел костер, вокруг него сидели люди. Один из них играл на гитаре.

— Катя, лезь-ка сюда, посмотри, — позвал он.

Ответа не было.

— Катя!

Он быстро сбежал на землю — Молдаванки нет.

— Катя!

Он обошел вокруг поликлиники. Показалось, она спряталась за штабелем кирпичей. Он прокрался за штабель, улыбаясь, но и там ее не было.

— Кто тут ходит? Кто тут? — раздался грозный голос сторожихи Насти.

— Это я, Настя, — отозвался Мазин, — давно рабочие ушли?

— Да уж давненько, — отвечала сторожиха. — А я думаю, кто это тут кричит? Вы меня кликали, Петр Николаич?

Мазин не ответил, он уже спешил по тропинке к деревне. Ни одно окно избы Савельича не светилось, дверь была заперта. Опять Мазину показалось, будто Молдаванка где-то рядом, спряталась. Наблюдает за ним, усмехаясь. Он представил ее лицо, усмехающиеся глаза, губы, и вдруг так остро захотелось обнять ее, целовать в эти смеющиеся губы, что у него перехватило дыхание. Он опустился на порожек, озираясь, решил дождаться, когда она не выдержит, выйдет из засады. И пусть не к нему выйдет, а просто ей надоест прятаться — может, вон в тех кустах смородины — и захочется спать. Пусть только появится, а там видно будет, что он сделает, как поступит. Во всяком случае, все решится, их отношения решатся…

Он просидел до рассвета и ушел в гостиницу.

После этой ночи Мазин изменился в своем поведении. Играли прорабы в волейбол, прогуливались по улице, и он с ними был. Едва те направлялись к своим подругам, он спешил в гостиницу.

— Пошли к девчатам, Петька, — звал Моердсон, — между прочим, Рита все спрашивает о тебе!

Он отвечал: мол, голова болит, устал, пойдет спать. А в гостинице подолгу играл в проходной в шахматы с командированными. Случалось, не окончив партию, бросал игру к удивлению и негодованию соперника. Уходил в комнату, где валялся на койке с книгой в руках, раздражая своим присутствием Околотова. Наконец захлопывал книгу и отправлялся бродить по улицам — искал встречи с Молдаванкой. И если прежде, до той ночи, когда просидел до рассвета под ее дверью, он часто видел Молдаванку, теперь она нигде не появлялась по вечерам. На работе он к ней не подходил. Она же повела себя так.

— Эй, мастер! — вдруг кричала на весь объект. — Подъемник опять не работает! Что ж, девки на своем горбу будут плиты таскать каменщику на чердак?

И он, стиснув зубы, молча исправлял поломку. Если на объекте оказывался механик их участка, просил его починить подъемник. Проходил Мазин мимо ее бригады — Молдаванка вдруг начинала смеяться, шептала что-то таинственно товаркам. Прежде дерзила прорабу, теперь стала грубить и ему из-за пустяков.

Ожидали начальство, и надо было убрать мусор в коридоре второго этажа главного корпуса. Бригада Молдаванки сгружала с машины привезенный кирпич.

— Тоня, — сказал Мазин бригадиру, — пошли девчат на второй этаж, пусть мусор уберут. К обеду чтоб.

— Хорошо, Петр Николаич, — кивнула Тоня, а Молдаванка, не взглянув на него, крикнула со злобой:

— Чего это все от дела отрывают? Что гоняете из угла в угол? Сделаем одно, тогда и посылайте!

— Значит, надо, если посылаю, — проговорил он неожиданно для себя твердым голосом, с какой-то ненавистью глядя на нее, желая, чтоб она оглянулась, посмотрела на него.

В это время проходил мимо прораб, слышал, каким тоном осадил мастер Молдаванку. Даже придержал шаг, чтоб одернуть ее, если она набросится на Мазина. Но Молдаванка не произнесла ни слова. Только не подала очередной кирпич товарке, а швырнула его на землю.

— Легче, легче, Катюша, — сказал Федорыч, — этак ты весь кирпич перебьешь!

Она распрямилась и вдруг рассмеялась.

— Ох, Федорыч, Федорыч, — сказала она, — и всегда-то ты в горячий момент появишься!

А Мазин проследил, как девчата взяли веники, лопату, носилки и скрылись в главном корпусе. Тогда только отошел от бригады. В прорабской он взял альбом с чертежами, открыл его. Федорыч сидел за своим столом, поглядывал одобрительно на мастера. Федорыч сам только с помощью своеобразной политики управлялся с Молдаванкой, а этот, смотрите-ка, приструнил ее, она молча проглотила его слова!

— Что, Николаич, небось уже скучновато под моим началом работать? — спросил Федорыч. — Но ничего, ничего. Потерпи. На этом объекте еще со мной покрутишься, а там и сам возьмешься. Это уж я точно говорю.

Мазин, занятый своими мыслями, не понял его.

— С чего ты взял, Иван Федорыч? — спросил.

— Ничего, ничего, Николаич, все это и должно так быть. И я вижу — из тебя выйдет прораб!

Мазин пожал плечами. Прикрыв глаза ладонью, смотрел чертежи… А тут прибавилась еще забота. Сына жестянщика Ваньку оформили в конторе учеником. Мазин вручил ему зубило, кувалдочку, прикрепил к бригаде сантехников пробивать отверстия в перегородках для разводки труб. Несколько дней подросток работал, потом начал куда-то исчезать. Явится утром с отцом, возьмет в кладовочке свою кувалду, юркнет в подъезд главного корпуса — и растворится.

— Мастер, давай человека отверстия пробивать, — наседает бригадир сантехников, — дело же стоит!

— Я же вам дал паренька.

— Да нет его! Где ваш паренек?

Мазин отправлялся по объекту искать Ваньку. Но нигде не мог найти. Расспрашивал рабочих, те отвечали, что видели недавно парнишку, а где он сейчас, они не знают. А после работы Ванька плелся следом за отцом домой. Дяде Саше Мазин пока ничего не говорил: тот излупит сына. И только. Подзывал Ваньку:

— Ты где весь день пропадал?

— В подвале. Дырки бил.

— Зачем врешь? Там никто не работает!

— А я не знаю. Мне указали, я и бил. — И врал спокойно, наивно глядя зеленоватыми глазами на пряжку ремня Мазина.

Подросток уже начинал усваивать страшную привычку: сейчас, в данный момент отвертеться, а там видно будет! Но взрослый человек в таком случае находит достаточно веские аргументы, чтоб отвертеться. Ванька же пока что врал с умыслом, но без всякого смысла. Как быть с ним? Жаловаться Федорычу было неловко. Да и чем старик поможет? Наконец решил убить весь день, но найти Ванькино убежище.

С утра осмотрел подвал. Обошел все этажи, заглядывая в помещения. Обшарил чердак, где каменщик Борцов выкладывал вентиляционные короба из шлакобетонных плит. И каменщик, и подсобницы его сказали, что никакой Ванька на чердаке не появлялся ни разу. Спустившись вниз, Мазин побродил в зарослях сирени и черемухи, отделявших территорию объекта от деревенских огородов. Потом стал обходить подсобные помещения. Зайдя в морг, закурил и стоял у окна, нервно покусывая мундштук папироски. Им овладело чувство недовольства самим собой. Надо что-то и как-то сделать, нужна решительность по отношению к Молдаванке, да и с этим негодником Ванькой… Мазин потрогал провалившиеся щеки. Взгляд его скользнул по стенам пустого помещения, остановился на листах фанеры, отгораживающих угол, добытых вчера где-то прорабом и сложенных им здесь. На кой черт эта фанера? Где он ее взял? Ну и старик! Все где-то что-то добывает, тащит на объект, будто к себе домой.

Вдруг за листами фанеры что-то чиркнуло, и над ними появилось колечко дыма. За ним второе, третье. Мазин подкрался, глянул за листы: там на ворохе стружек лежал Ванька. Ванька курил папироску, пускал дым кольцами. Улыбаясь, следил за ними. Возле него валялись апельсиновые корки. Он был уверен, что и сегодняшний день начался и пройдет великолепно. Ему удалось незаметно улизнуть от сантехников, отлучившихся куда-то на минутку. Никто не видел, как он спрятал в подвале под кирпичами зубило и кувалдочку. И как забрался сюда. Пробивать отверстия в перегородках у него не было ни малейшего желания. К тому же он был уверен, что и мастер, и прораб смотрят на него здесь как на мошенника и никуда не годного человека. Потому что отец представил им его таким. Ваньке казалось, старый Федорыч его ненавидит и при случае отправит в милицию. Но он знал и то, что он несовершеннолетний, паспорта у него нет и в милиции с ним ничего не сделают. Побоев отца, к которым привык, он не боялся. Он начинал кричать еще до того, как отец брался за ремень. Вмешивалась мать. Тут уж начинался скандал между родителями, а он давал тягу. Теперь Ванька мечтал, покурив, пробраться по кустам к Норке, собрать там в кустах бутылки. Сдать их, купить чего-нибудь. Повидаться с приятелями и к концу рабочего дня вернуться на объект.

— Так вот ты где, негодник! — вдруг раздался над ним голос. Листы фанеры упали, пальцы мастера схватили Ваньку за ухо. От неожиданности он даже не крикнул. И покуда мастер тащил его за ухо через весь двор, он не произнес ни звука.

В прорабской никого не было. Мазин толкнул своего подопечного в угол. Запер дверь.

— Ну, теперь-то я с тобой поговорю, — начал мастер, с трудом сдерживая себя, чтоб не отпустить затрещину, — теперь выясним все до конца. Ты что это вздумал вытворять здесь? Ты куда это прячешься? Отец твой с утра до вечера работает, а ты как ему помогаешь?

Мазин начал толковать о работе вообще, о Ванькином будущем. В то же время он чувствовал, что говорит что-то не то. И не разговор здесь нужен, а какой-то поступок. Надо что-то делать. Но что именно, он не знал. Внутренне даже растерялся, и в конце концов голос его принял мирный тон. Мазин начал уговаривать Ваньку слушаться отца. Под мирный тон мастера Ванька пришел в себя.

— А за ухи вы не имеете права таскать, — проговорил он угрюмо. — Я не ваш сын. И я могу пожаловаться в милицию. Это вам не в Америке!

«Черт знает что, — подумал мастер, — отодрать бы его ремнем!»

— Иди сейчас же к сантехникам и работай! — закричал он. — Живо! Или нет: стой здесь, никуда не уходи!

Он вышел из прорабской и запер дверь. Ванька попробовал открыть оконце, но оно не открывалось. Рамы были прибиты наглухо. Доски крыши прибиты тоже крепко и не поддавались. И Ванька, заслышав приближавшиеся шаги и голоса, замер в углу. Он ждал, что явится отец, но Мазин привел только Федорыча.

— Я тебя в милицию сдам, — с ходу загремел прораб, — и вместе с отцом выдерем там! До коих пор, бездельник этакий, будешь издеваться над всеми!

Минут тридцать прораб и мастер в таком духе обрабатывали Ваньку. Ванька не огрызался, изредка только вздрагивал, когда Федорыч вскрикивал.

— Вон с моих глаз! — наконец произнес прораб, топнул ногой и распахнул дверь. — Иди работай, негодяй этакий!

Ванька пулей вылетел из прорабской, бросился к главному корпусу. А Федорыч, отдышавшись, утерев пот с лица, говорил:

— Фу ты, разбойник… Аж прошибло меня всего. Фух… Да был бы он мой, семь шкур бы с него спустил, но сделал бы человеком!

За оконцем промелькнула фигура Жукова. Федорыч постучал по стеклу:

— Данилыч, зайди — посидим, покурим!

Зайдя в прорабскую, бригадир присел на корточки у стены, — такую он имел привычку, когда не было спешного дела.

Федорыч поведал ему о Ваньке Герасимове.

— К тебе обращаемся, Данилыч, — сказал прораб, — ты б попробовал выручить и нас, и дядю Сашу. А то ведь что ж мы: такие дела ворочаем, а с мальчишкой, выходит, управиться не можем!

— Я про это все знаю, — ответил бригадир, помолчав и вставая. — Сашка — мужик хороший. Деловой. Только дурь вбил себе в голову. Из детей одних инженеров делать ему надо. А мужик он деловой. Трудно ему. Сколько годов парнишке?

— Шестнадцатый потянул, — прибавил Федорыч один год.

— Присылай его завтра в бригаду. Попробую.

Мастер и прораб опять остались вдвоем.

Позвонил начальник планового отдела СУ Нестеренко, спросил у Федорыча, сколько он дает выполнения в этом месяце. Кроме ПТО, где работают с чертежами, Федорыч не уважал ни один отдел в конторе.

— Что положено мне, то и дам, — ответил он и положил трубку. — Если уж и Данилыч не справится с ним, придется прогнать, — сказал он Мазину. — А то где-нибудь с ним что случится, нас тогда затаскают… Как этот у тебя, как его, Борцов?

— Не знаю, Иван Федорыч. Что-то не то. Не движется у него дело. Подсобниц дал ему четверых. Плиты, раствор — все есть у него…

— Не то! Не можешь прямо сказать? Как он работает? Смотри, за вентиляцию ты отвечаешь. Хватит присматриваться, за дело берись. В будущем месяце короба вместе с кровлей сдать надо, деньги получить. Имей в виду: в том месяце у тебя свой план будет, мастерский. За него отчитаешься и в конторе.

Мазин кивнул. Этому Борцову он выделил двух подсобниц из бригады Молдаванки, чтоб готовили ему раствор, принимали с подъемника и подавали ему плиты. Потом добавил еще двух девушек. Но работа у нового каменщика подвигалась плохо. Борцов то и дело перекуривал, тискал девчат. А на замечания огрызался, придумывал причины, почему работа подвигается медленно. Борцов был немного старше, и Мазин не находил с ним строгого тона. Представив, как он сам будет отчитываться в конторе в будущем месяце, как придется выслушивать ругань начальника СУ Гуркина, если не даст нужного выполнения, Мазин поспешил на чердак. Шагая через две ступеньки, поднялся на последний этаж, затем тихо по лестнице, ведущей на чердак, и высунулся по грудь из люка. Так и есть: Борцов сидел на ящике, что-то рассказывал подсобницам, а те, обнявшись, слушали. Заметив мастера, каменщик взмахнул мастерком и засуетился:

— Девки, девки, пошевеливайся!

Мазин осмотрел каналы.

— Почему опять мало сделано? В чем дело, Борцов? — спросил он. — Ты со вчерашнего дня и пяти метров не выложил! Что же ты заработаешь?

— А я что сделаю? Что? — Голос у Борцова был грубый, сильный. Узкое лицо, темное, густые сросшиеся брови черны и круты. — Вот эти, — кивнул он на подсобниц, — рассядутся и сидят как квочки. Раствор не успевают готовить!

— Когда не успеваем, Гришка? Что напраслину возводишь? — возмутились девчата.

— Когда? Тогда! Когда в магазин бегали. Думаете, я не знаю?

— В какой магазин?

— В курносый. — И Мазину с некоторым укором: — А вчера после обеда вы к нам не поднимались, а энергии не давали. Что ж я, на себе должен плиты таскать?

Это уж было слишком: вчера весь день плотники работали в подвале, разбирали опалубку. Подвал освещался лампочками переноски, и они ни разу не мигнули.

— Ну вот что, — сказал Мазин, сдерживаясь, — я с тобой не раз беседовал. Ты не ребенок. Довольно. После работы получишь направление в отдел кадров! — и, резко повернувшись, прошел прочь. С полчаса бродил по этажам главного корпуса, переживая, что обидел человека. И после работы, уже вручив Борцову направление в отдел кадров, пожалел парня.

— Погоди, Борцов, — проговорил он. — Может, по-другому начнешь работать?

Он хотел добавить, что работу ведь дали не очень сложную. Денежную. В этом же месяце можно хорошо заработать и приодеться. Хотелось спокойно, по-товарищески побеседовать с каменщиком, но тот усмехнулся.

— Чего ж годить-то? — сказал он со злобой. — Я не пропаду: была бы шея, хомут найдется. Это когда вас, начальников, выгоняют, вы не знаете, куда приткнуться! — и сильно хлопнул за собой дверью.

…Ванька, каменщик Борцов… Мазин чувствовал, что спасовал перед ними, можно бы как-то по-другому поступить с этими людьми. Но как? Как, если вентиляция должна быть сейчас сделана. Не когда-нибудь потом, а именно сейчас, и этого требует не он, Мазин, не Федорыч. И даже не куратор Тихомиров — а работа, дело… Какими простыми и понятными были прежде эти два слова: работа, дело. Теперь он чувствовал, что за этими словами стоит могучая сила, которую так просто не одолеть. Сама собой она в руки не дается. Учеба давалась ему легко, потому что в любой момент можно было узнать, что и как надо делать. А теперь ты сам сию минуту должен решать и делать. И он понимал: это только начало! А когда в его подчинении будут человек пятьдесят, сто, двести?.. И Мазин как-то осторожней, внимательней стал присматриваться к Федорычу: за шумливостью, руганью полуграмотного старика старался рассмотреть, уяснить подлинную суть его отношений с людьми…

О Молдаванке пытался и не думать, но не тут-то было. По утрам, когда рабочие вешали на гвоздики сумки с обедами, наполняя прорабскую говором, смехом, топотом, слух его выхватывал из общего шума голос Молдаванки. Когда среди бела дня слышал он, как она сердилась на кого-то, вдруг желал, чтобы она ворвалась в прорабскую и набросилась бы с обидой на него, на Мазина. Но только чтоб никого не было в это время в прорабской… Начал Мазин опять ходить с прорабами к подругам, но вскоре прекратил: какой-то нелепостью стали казаться прогулки в парк с Ритой Жиронкиной: простоты и беспечности в разговоре не было и в помине. То и дело приходилось подыскивать тему для разговора. Старался с ней быть веселым, но ничего не получалось. И когда, простившись с ней, спешил к гостинице, радовался, что свидание их кончилось…

Среди рабочих всякие слухи ходили о Молдаванке. Невольно прислушивался, когда в разговоре упоминали ее имя. И поверил только одному: добивается взаимности от Молдаванки какой-то Никита, монтажник из Стальмонтажа. Давно этот Никита ухаживает за ней. И теперь, когда она почему-то перестала появляться на улицах Кедринска, он ежедневно поджидает ее после работы на полпути к деревне. Но Молдаванка будто бы не желает его и видеть.

Однажды заявился на объект этот Никита перед самым концом рабочего дня: низенький, коренастый, в синем берете, ухарски сдвинутом к правому уху. Стоял он возле подъемника, о чем-то болтал с бригадиром Савельевым. Едва прогудел гудок на шиферном и рабочие стали расходиться, Никита отошел к прачечной, мимо которой должна была пройти Молдаванка. Дождался ее, остановил, взял за руку. Начал порывисто толковать о чем-то. Она молча слушала, застыв, глядя в сторону деревни. И вдруг отняла свою руку, крикнула:

— Что-о? Запугивать меня? Дурак, не на ту напал! Уйди с дороги! — и ровным шагом пошла к деревне.

В хорошую погоду стройтрест устраивал по воскресеньям гулянье в старинном помещичьем парке с двумя прудами, с березовыми и еловыми аллеями, расположенном километрах в двух от стройки. К парку проложили бетонную дорогу; устроили там тир, танцплощадку; поставили ларьки. Прорабы сами разбили волейбольную площадку, вкопали столбы.

Теперь погода установилась, в парке подсохло. И в очередное воскресенье народ потянулся туда. Шумные компании и пары проходили и по Школьной улице, мимо домика, в котором жил Федорыч. Семья его занимала половину домика, состоящую из трех комнат и кухни. А во второй половине жила заведующая действующей больнички Зубровская. Ее метили главврачом нового больничного городка.

Семья Федорыча — старушка-жена, невестка Вера и пятилетняя внучка Аленка. Сын его, Вадим, погиб три года назад под Тихвином в автомобильной катастрофе. Вадим работал главным энергетиком треста. Однажды поехал с начальством по делам в легковой машине. На повороте у Черного ручья машина их врезалась в МАЗ, неожиданно вывернувший с другой шоссейной дороги.

В это воскресенье Федорыч собирался тоже погулять в парке, что давно обещал Аленке. У него имелось свое домашнее хозяйство: огородик, пар шесть кроликов и десятка полтора кур. С утра он копошился в хозяйстве. Вычистил клетки кроликов. Задал им свежего корма. Рядом с клетками стоял в сарае маленький верстак. Федорыч давно сделал заготовки для детского столика. Сегодня бы можно сколотить его, по Аленка уже в десятый раз прибегала с вопросом: «Дедушка, ну когда же пойдем?» — и он отложил работу до следующего воскресенья.

Выйдя из сарая, он увидел, что соседка его, Зубровская, развешивает белье на веранде.

— Добрый день, Варвара Петровна! — поприветствовал он.

— Здравствуйте, Иван Федорыч! — ответила Зубровская громко. Это была сухопарая женщина, энергичная, с мужским лицом. О ней говорили, что на работе она очень строга. Подчиненные у нее ходят по струнке. И Федорыч относился к ней с уважением. При невестке своей, Вере, всячески старался выказать уважение соседке. Подчеркнуть, почему он уважает ее, — за строгость на работе. Делал это Федорыч, по его мнению, тонко и политично.

Вера работала старшим инженером в ОКСе завода. Была она красива, характером покладистая. И так вежлива со всеми, что Федорыч вежливость ее принимал за ласковость. Правда, до гибели сына Федорычу нравились и покладистость, и эта ласковость невестки. По вечерам она никуда не ходила. Время проводила в семье. Но с этой весны начала принаряжаться, отлучаться из дому по вечерам. И Федорыч боялся, что из-за своего характера она может ошибиться. Приведет в дом какого-нибудь обормота.

— Вера, ты, девка, строже будь, — говаривал он ей, — не улыбайся каждому. Строгость — украшение молодой женщины!

Помывшись, Федорыч переоделся в парадный костюм и поковылял с Аленкой в парк. Там они сразу уселись за столик возле ларька. Федорыч заказал пива, мороженого. Вначале сидел спиной к аллее, чтоб солнце не слепило глаза. Но приходилось то и дело поворачиваться, чтоб отвечать на приветствия бесчисленных знакомых, полузнакомых, и он пересел лицом к аллее.

Щуря глаза, кивая на приветствия, толковал внучке:

— Нет, ты, Аленка, будешь доктором!

— Я стану летчиком, — отвечала девочка, рассматривая прохожих, прислушиваясь к музыке, доносившейся от танцплощадки.

— Это все твои рабочие? — спрашивала она.

— Где?

— А вот что здороваются с тобой?

— Мои, мои, — отвечал он, занятый своими мыслями. — Доктором, доктором, Аленка. Мой отец прожил девяносто два года, и я проживу не меньше. Еще лечить меня будешь! Будешь лечить деда? — И, глядя на тонкие косички девочки, на ее тонкую шейку, вдруг зажмурился. И, делая вид, будто это от солнца, чертыхнулся, утер рукавом слезы, — опять вспомнился сын Вадим. В такой же ясный день сидел где-то когда-то с ним… Пересадив девочку на колени, поглаживая по туго стянутым в косички волосам, заговорил с ней, и отлегло от сердца. Залпом допил пиво, попросил еще кружку и стал озираться, ища, с кем бы поговорить.

Шумной компанией подошли к нему прорабы и несколько плотников. Они уже наигрались в волейбол, искупались в Норке. Поздоровавшись с Федорычем, придвинули соседний стол и расселись.

— Что будем пить, ребята? — Моердсон подмигнул официантке, та кивнула понимающе и скрылась в буфете. — А ты белого не будешь? Красного? — спросил он Мазина, озиравшегося по сторонам.

— Красного, — сказал Мазин и тотчас поднялся. — Я скоро, я сейчас, — быстро проговорил он и скрылся в толпе: на дальней березовой аллее появилась Молдаванка. Она была одна: в туфельках, в мужской белой рубашке с погончиками, волосы собраны в «конский хвост». В правой руке она держала белую косынку.

Не обращая внимания на гуляющих, прошла до конца аллеи, скрылась за кустами сирени. Мазин проследил, как она спустилась к Норке, перебежала на другой берег по дощатому мостику без перил. За мостиком дорога метров сто поднималась по голому склону и ныряла в лес.

Едва белая рубашка Молдаванки исчезла за деревьями, Мазин поспешил следом. Потом минут двадцать он бежал лесом параллельно дороге. Круто свернув и оказавшись на ней, отряхнулся от паутины, сухих листочков. Во рту пересохло; колотилось сердце, и он, стараясь успокоить дыхание, вразвалочку пошел обратно по дороге. Вот и она навстречу: босая, туфли держит в руке.

— Здравствуй, — сказал он будто бы небрежно и с удивлением. — Ты куда это, Катя?

Она остановилась, посмотрела на него в упор:

— Я-то в лес, а вы откуда?

— Из лесу.

— Оно и видно. Идете тихонько, а вспотели. От кого бежали-то? — В глазах ее мелькнула усмешка.

Он утер рукавом пот со лба:

— Так, пробежался под горку. Почему ты не в парке?

Молдаванка не ответила. Сломив веточку, прошла дальше. Он за ней.

— Нет, правда, ты куда собралась? — спросил он.

— Да господи: куда, куда! Гулять пошла! Я тут не первый раз.

Она свернула с дороги на тропинку. Долго шли молча. Она впереди, он сзади, едва сдерживая себя, чтоб не обнять ее. Тропинка провела их через густой ельник и вдруг растворилась на большой полянке, заросшей травой и окруженной, будто частоколом, ровными, высокими соснами. На другой стороне поляны стояло полуразрушенное строение из дикого камня без кровли. Окна длинные, узкие — точно бойницы древней крепости.

Молдаванка присела на валун. Мазин обошел вокруг развалин, соображая, что бы это могло быть. Стояла тишина. Коршун кружил высоко над поляной. Где-то близко застрекотала сорока.

— Это монастырик был, — нарушила молчание Молдаванка, спокойно глядя на развалины.

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю. Возле нашей деревни, где я родилась, тоже развалины были. Старики говорили — остатки монастыря…

Он сел на землю против нее.

— А ты часто ходишь сюда, Катя?

— Не очень. Но бываю… Здесь тихо так. — Она обвела взглядом поляну и поежилась, точно ей стало вдруг зябко. — Хорошо здесь, — прошептала она.

Помолчали. Солнце уже опускалось за вершину сосен, от них тени легли на поляну. Мазин приволок от развалин толстую сухую ветку, разложил костерок. Молдаванка спокойно наблюдала за ним; в глазах ее была грусть.

— А жаль, что у нас нет ничего съестного, — говорил он, притащив сухую елочку, — а то бы ужин устроили! Отлично было б! В другой раз надо будет прихватить что-нибудь. Верно?

— В другой раз! — Она усмехнулась, подсела к огню. — Когда ж это?

— Да хоть завтра. Давай? — Мазин взял ее за руку, — она не отняла.

— Завтра придешь сюда, Катя?

— Да мы и сегодня еще не ушли, чего ж загадывать на завтра! — и рассмеялась, в упор посмотрела на него. — Ну что ты хочешь от меня, что? — сказала она. — Чего желаешь? Гулял бы со своими инженершами! А то ломишься за мной по лесу, как медведь. Пара я тебе? Как про это думаешь? — Она цепко схватила его за руку, подсела ближе. — А теперь мою руку возьми. Держи, держи, потрогай. — Она провела его пальцами по своей ладони. — А теперь свою потрогай: ты мужик, а у тебя ладони нежней моих! Годится такое? Годится?

Губы и ресницы ее дрожали; глаза разом наполнились слезами. Мазин растерялся. Смотрел на свою тонкую, белую руку, рядом с которой темная от загара рука Молдаванки выглядела красивей и сильней. Ему стало неловко. Осторожно погладил ее руку, не зная, что сказать.

— Господи, и что свело-то нас! — проговорила она, тихо засмеялась сквозь слезы счастливым смехом и приложила его ладонь к своей щеке. — Откуда ты взялся такой? Загублю ведь я тебя!

Догорал костерок, темень смыкалась над ним. Лес молчал. Они смотрели на тлеющие угли.

— …Их три сестры, — говорил Мазин, — моя мать — самая младшая.

— И ты нигде, нигде не бывал больше? Прямо от них и сюда прилетел?

— Прямо сюда.

— По тебе и видно это, — сказала она. — Как появился тут на объекте, я сразу так и подумала.

— Почему же?

— Ухоженный ты. Девки тебя херувимчиком называют. И ругаться не умеешь. — Она засмеялась, положила голову на его колени. — И не думала, не гадала, что судьба с таким сведет меня.

За полторы недели работы с жуковцами Ванька резко изменился: никуда с объекта не убегал, не прятался. Первое время подносил плотникам доски, гвозди. Потом у него появился топорик, подаренный Жуковым, затем ящичек для инструментов. Начал Ванька шкурить доски, опиливать их по размеру. Работал в паре с бригадиром, всюду ходил за ним не отставая. Мазин решил, что слава бригадира в основном подействовала на подростка. К тому же Ванька не мог не знать, что в бригаду Жукова многие бы с удовольствием перешли. Но больше двенадцати человек Жуков не хотел иметь в бригаде.

Сам главный инженер Самсонов несколько раз упрашивал бригадира взять хотя бы на время молодых плотников, присланных из училища.

— Человека четыре недельки на три, Данилыч? — просил главный.

Но Жуков тотчас переводил разговор:

— Что ж, будет стекло в этом месяце, Вадим Николаич?

А его, Ваньку, бригадир взял. И сразу сказал, что не временно, а постоянно. Работая, Жуков ни с кем не разговаривал — с Ванькой беседовал.

— Что ж, Иван, осенью пойдешь в школу? — спросит бригадир.

— Не, — беспечно отвечает Ванька, — ну ее… — и выругается.

— Ругаться так нельзя, Иван. А не хочешь учиться, ну и не надо. Я тебя научу плотничать, потом столярничать. Любого ученого с тобой за пояс заткнем.

Зеленоватые глаза подростка улыбались. Но стоило появиться поблизости мастеру, прорабу, улыбка исчезала с Ванькиного лица. Губы его сжимались, и он отворачивался от своих начальников.

— Ну, как этот герой у тебя работает? — спросит Федорыч Жукова.

— Хороший парнишка. Смекалистый.

А Ванька посмотрит вслед удаляющемуся прорабу, скривит губы.

— Бе, бе, бе! — пробубнит сердито.

Жуков распределил бригаду — по два человека на перегородку. Сам работал с Ванькой. Однажды отлучился куда-то, и Ванька возился один у перегородки. Их делали трехслойными: вертикально поставленные доски обшивали с обеих сторон досками наискось. Потом перегородку обошьют дранкой, она и держит штукатурку. И вот, когда Ванька прибивал доски первого слоя, проходивший мимо прораб остановился, внимательно присмотрелся к его работе.

— Ты что ж это делаешь, разбойник? — строгим голосом сказал прораб.

— А что? — сказал Ванька. — Не видите, что ли?

Дерзкий тон подростка рассердил Федорыча.

— Ты где этому научился, а? — возвысил он голос. — Вредительствуешь? Под монастырь меня хочешь подвести? Куда ты приладил березовую доску?! Не знаешь, что березовая не годится на перегородку?

Ванька демонстративно смотрел в окно.

— Я не знал, — сказал он.

Но Федорыч не поверил.

— Покуда бригадира нет, пакостить решил? Лень за хорошей доской руку протянуть?

Прораб распек его крепко; досталось и другим плотникам, работавшим в соседних комнатах: дескать, присматривать надо за таким сорванцом.

Отчитав Ваньку и плотников, Федорыч вернулся в прорабскую, сказал Мазину:

— Вот что, Николаич, ты огляделся маленько, обвыкся, теперь в наряды вникай. Закроешь Николаевой и Грузинову. Да не тяни резину. Сдать в контору надо в срок. Самсонов уже звонил.

Николаева руководила бригадой штукатуров, Грузинов — землекопами-бетонщиками.

Мазин собрал их наряды, после работы остался в прорабской, надеясь быстро разделаться с ними. Он уже знал: штукатуры зарабатывают в день около пяти рублей, землекопы-бетонщики — от пяти до семи. У него же получалась какая-то нелепость: штукатурам выходило по два с полтиной, землекопам-бетонщикам — по три рубля с небольшим. Он сделал перерасчет — то же самое. Полистал справочники, просмотрел расценки — расчеты верны. В чем дело?

На половине рабочих уже топилась печка, на ней посвистывал чайник. К Насте пришла сторожиха с соседнего объекта, и они тихо переговаривались.

— Петр Николаич, не хотите с нами чайку? — позвала его Настя.

— Спасибо.

Он посмотрел на часы, — начало десятого. Сложил в папку наряды, журнал работ, ушел в гостиницу и там снова подсчитал объем работ, заработок. Все делал верно, но денег набиралось мало.

Утром, когда Федорыч куда-то отлучился, позвал бригадиров в прорабскую.

— Может, мы упустили что-нибудь? Сделали, а не записали? — спросил он бригадиров.

Николаева пожала плечами:

— Не знаю, Петр Николаич, вроде все учтено. Все будто бы.

Рослый, мускулистый Грузинов, проработавший на стройках лет пятнадцать, посматривал на мастера усмехаясь. Играя кончиком своего кавказского ремешка, проговорил наконец:

— Ты, Николаич, отдай наряды прорабу, у него мигом все сойдется…

А Федорыч днем поинтересовался как бы между прочим:

— Ну, как там с нарядиками? Не тяни, не тяни резину.

И Мазин выложил перед ним наряды, расчеты.

— Мало получается, Иван Федорыч, — сказал он. — Считаю, считаю — все вроде верно…

Прораб потер ладонь о ладонь, брови его победоносно взлетали вверх.

— Ну, вот и до этого дошли, специалист, — сказал он. — Так сказать, сунулся носом в самую жилу! Этому, брат, в техникумах, институтах не учат, нет. Садись сюда. — Достал из кармана блокнот, полистал его. — Четвертого числа простаивали каменщики, — торжественно проговорил он и сделал в блокноте пометку, — не было кирпича… Девятого, одиннадцатого и пятнадцатого бригада Савельева убирала территорию — не было досок. Ну и так далее. А время — деньги! Где ж нам взять деньги за упущенное время, будь они прокляты! Где, я тебя спрашиваю?

Мастер и прораб смотрели друг на друга.

— Между моргом и прачечной был холм! — Федорыч уставился на Мазина так, будто сам был поражен сказанным. — Ни экскаватору, ни бульдозеру к холму этому невозможно было подобраться. Понимаешь? И мы его срыли вручную. Грунт отвезли тачками на расстояние до пятидесяти метров. Что скажешь, Петр Николаич?

— Акта нет же! — сказал мастер.

— Будет. Сочиним задним числом. Возьмем на этом тысячи полторы кубов. Тихомиров подпишет. Я уломаю его. Затем запроцентуем бетонные стены ледника. Тихомиров уже дает их. И рублей двести наберем по мелочам. Понятно? — Федорыч бросил карандаш, уставился на мастера. Тот почесал затылок, усмехнулся.

— Да-а, — протянул он, — и всегда так делается?

— Зачем всегда? Не всегда. Я вон школу строил, еще и в загашнике деньги оставались. А этот объект, дорогой мой, не я начинал строить. Тут до меня руки прикладывали. Но, скажу тебе, давали б материалы, как на промплощадку, я б и тут извернулся иначе. Да. — Он встал. — Уяснил суть? Ну добре. Положи пока наряды в стол. Нажимать надо на перегородки, на каналы. Может, и чистыми выкрутимся!

Но выкрутиться им чистыми не удалось. А тут вдруг свалилась вот какая беда: куратор Тихомиров заболел. Вместо него стал курировать городок тщедушный старичок с серым личиком, обтянутым прозрачной, младенческой кожей, — Иван Августович Кролюс. Всю жизнь он проработал в проектных организациях. Какая нелегкая занесла его в Кедринск, никто не знал. Работал он здесь уже с полгода, курировал объекты на промплощадке.

До Федорыча доходили слухи, что Кролюс этот чертовски упрям. Как бы худо ни шли дела у прораба, он ни копейки не платит за работу, не доведенную до конца. Положим, кровля выполнена к концу месяца на пятьдесят процентов. И Кролюс не платит за эти пятьдесят процентов.

— Сделать надо вся крыша, — утверждал он, — тогда получай деньги. За часть крыши платить нельзя.

Прорабы возмущались, ходили жаловаться в партком треста, к директору завода. А маленький Кролюс не менял своей тактики. На объекты он старался проникнуть вражеским лазутчиком — незаметно. Осмотрит все; что не так — занесет в блокнотик. Проставит дату, время. И потом уж ищет прораба. На неделю вперед у него было расписано, на какой объект, в какое время он должен прийти.

Но городок-то стоял на отшибе, вокруг него было голое пространство. И незаметно проникнуть сюда было невозможно. К тому же внешний вид, манера поведения нового куратора моментально создали ему известность среди рабочих.

— Кролюс, Кролюс на горизонте! — разносилось вдруг по городку, и все наблюдали, улыбаясь, за крохотным человечком в светлом плаще, в шляпе, семенившим по дороге с чемоданчиком в руке. Где грязно, он ходил в сапогах. Достигнув сухого места, Кролюс извлекал из чемоданчика туфли. Ни на кого не обращая внимания, переобувался. Исчезал в главном корпусе.

В первом же сражении с Кролюсом Федорыч потерпел поражение. Часа за полтора до окончания работы Мазин открыл дверь в прорабскую и доложил:

— Иван Федорыч, Кролюс на горизонте!

Федорыч смотрел в окошко, он и сам уже давно заметил приближающегося куратора. Прораб достал початую бутылку перцовки, налил полстакана, выпил и углубился в изучение какого-то чертежа. Кролюс должен был прийти в пятницу, а сегодня среда. Что ему надо?

Дверь открылась, куратор поскреб подметками о порог, поздоровался с полупоклоном и присел на лавку, сняв шляпу. Федорыч отложил чертежи.

— Хорошая погодка установилась, — сказал он, откинувшись к стене, глядя с улыбкой на куратора.

— Да, погодка отличная. — Кролюс пригладил ладонью короткие, сплошь седые волосы. Осмотрел стены голубыми невинными глазками; его хрупкие пальчики, обтянутые прозрачной кожей, извлекли из кармана табакерку. Понюхав, он чихнул и достал платок.

— Да-а, погодка отличная, — сказал он. — Я прибыл просить у вас чертежи ледника. В нашем техническом отделе мне не повезло его найти. Может быть, он сумел пропасть. Я хочу взять у вас один экземпляр сроком на сутки. И после суток вернуть вам. Я даю вам расписку.

И расписка легла на стол.

— Зачем расписку? — удивился прораб. — Какая может быть расписка? Все мы верим друг другу! Петр Николаевич, где чертежи ледника? А, вот они. Пожалуйста. Вам все?

— Мне один. Тот, где продольный разрез.

Куратор, выбрав нужный лист, положил его в чемоданчик. Хотел встать, но Федорыч задержал.

— Может, пройдем по объекту, Иван Августович? — спросил он.

— Я уже был на днях. Я все видел. Послезавтра я буду к вам в девять часов утра. — Он достал блокнот, заглянул в него. — Да, ровно в девять я должен буду у вас.

— Посмотрели? Тем лучше! — обрадовался Федорыч. — Но до послезавтра мы ждать не можем, Иван Августович. Дело горячее у нас, процентовки срочно сдать надо. Начальство уже покоя не дает. — Прораб вынул из ящика стола бумаги. — У меня тут процентовочка заготовлена… Эта по моргу, эта по прачечной… Совсем мало деньжат. Н-да… замучился вовсе в этом месяце: того нет, этого нет. Рабочие простаивают, а план давай, зарплату плати. Наш хлеб знаете где сидит? Вот. — Он ударил ребром ладони себя по шее.

Кролюс спокойно слушал его. Посмотрел процентовки, справился с пометками в блокноте.

— Подписать не могу, — спокойно сказал он.

— Почему?

— Обо всем и разговора быть не может. Вот полы вы все взяли, а на втором этаже они не закончены. И перегородки много перебрали.

— Это пустяки — сделаем. Но если уж вы так жадничаете, Иван Августович, давайте уменьшим цифру, Я человек покладистый. Сколько снимаем? Пожалуйста: двадцать метров перегородок долой. — Прораб исправил цифру. — Полов сколько снимаем? Тридцать? Можно и тридцать пять. Вот так. Знаете, Иван Августович, лет шесть назад я строил контору торга. Знаете, что у меня получилось тогда?

Но Кролюс, понюхав снова табак, чихнул и перебил его:

— И по леднику я не заплачу. Да и не в цифрах одних дело… Когда я собирался сюда работать, мой начальник Василий Абрамович Заикин, в прошлом отличный производственник, сказал мне: «Товарищ Кролюс, вы должны знать одна истина: все строители хорошие люди. Но все они честные жулики. Никогда не верьте им по словам и вперед не платить ни копейки, а то они вам на шею сядут». Он правильно сказал. Правда, я не понял, что такое честный жулик, но по словам я никогда не платил. Должен быть порядок.

Такого монолога Федорыч не ожидал. Подобное он слышал впервые за всю свою жизнь. И даже немного растерялся, но справился с замешательством.

— Вы уж больно придирчивы, Иван Августович, сказал он, стараясь улыбаться.

— Я придирчив? Кролюс ни к кому не придирается. Зачем вы такие слова говорите?

— Какие такие слова? Я же просто говорю, Иван Августович! Ха-ха! Мне даже как-то неловко, знаете… Ведь всякое бывает на работе! Вот смотрите: я убрал часть полов, перегородок.

— И смотреть не буду.

— Нет, все-таки подписать надо, Иван Августович, — проговорил Федорыч, чувствуя, что голос может сорваться.

— Не могу. Когда я шел сюда, меня встретил…

— Да вы поймите: мне рабочим платить надо! Материал списать надо?

— Все надо. Кролюс получает от государства зарплату, и он поступать должен правильно.

Прораба взорвало:

— Да, голова два уха, все мы поступаем правильно! Но если безысходное положение? Я что, враг какой? Вредитель? Я хочу тебя ограбить, что ли? Я же сделаю работу. Прораб Федорыч еще никого не подводил. Его подводили, ему не раз всучивали захудалые объекты, а он никого не грабит! Подписывайте, Иван Августович. Можете вычеркивать сколько хотите и поставьте визу. Да.

Кролюс, казалось, не слышал его. Безмятежно смотрел в стену перед собой.

— Нет, нет, — покачал, он головкой.

Надо было как-то действовать. Федорыч вскочил, пробежал к двери, распахнул ее.

— Вот, — закричал он, указывая на главный корпус, — здесь работают десятки людей, у них семьи, дети! Вы понимаете это? Я должен зарплату платить!

Прораб захлопнул дверь, заговорил о том, что этот городок — его погибель, что он бросит все к чертовой матери, уйдет на пенсию. И нехай сюда присылают прорабствовать кролюсов, шмолюсов, конторских деятелей…

Казалось бы, театральные жесты прораба, выкрики должны были подействовать на куратора. Но тот и бровью не повел.

— А ты, Кролюс, не латыш, — уже тряс Федорыч щеками, — ты черт знает кто такой! Я воевал вместе с латышами, мужики замечательные были, а ты откуда такой выискался?

— Мы на производстве. Личность трогать не надо. Мы не дети.

— Зарезал. Без ножа зарезал! — стонал Федорыч, обхватил голову руками, бегая по прорабской. — Какое ты имеешь право так не доверять мне? — удавил он кулаком по столу. — Я тебе кто, мальчишка? Ты имеешь понятие, что вытворяешь?

— Время у нас еще есть, — тихо сказал Кролюс и поднялся.

Через минуту он уже спешил прочь от городка. Уперев руки в бока, прораб следил через оконце за удаляющимся куратором. Встряхнулся, сел за стол, выпил перцовки.

— Ничего, ничего, — ворчал он, — погоди, брат, погоди… Ишь, выискался какой. Придешь и ты ко мне, когда с тебя выполнение потребует твое начальство! Придешь, скажу тебе, голубчик! Сегодня останемся, — сказал он Мазину, стоявшему все время у стены возле своего стола, — хоть до утра сидеть будем, но полный перерасчет сделаем, чтоб чисто было!

— А как же с выполнением? — спросил Мазин, думая о Молдаванке, которая сегодня должна была прийти в лес к развалинам. — У Самсонова денег попросим?

— У Самсонова? Нет, голубчик, прораб Федорыч у начальства никогда ничего не просил. Да. Прораб Федорыч только требует, что положено ему, а просить у начальства он никогда не будет. И тебе советую на будущее так делать. Садись. Садись работать.

— Я за сигаретами сбегаю, — сказал Мазин. — Я быстро.

— Давай. Только побыстрей.

На шиферном прогудел гудок. Бригада Молдаванки складывала лопаты, носилки под навесом у ящика с цементом. Сторожиха Настя о чем-то разговаривала с Молдаванкой, утиравшей косынкой лицо.

— Настя, сегодня вечером мы с Федорычем над нарядами будем сидеть, — сказал Мазин, — можешь домой идти часа на три. Мы долго сидеть будем. — Он взглянул на Молдаванку и прошел мимо. Услышал, как Молдаванка рассмеялась, и прибавил шагу.

Купив в столовой сигарет, вернувшись в прорабскую, сидел против Федорыча, машинально откладывая на счетах цифры. Из головы не выходила Молдаванка. Сверлила мозг мысль, как быть? Чем кончатся их отношения? Да и что она за человек? На работе постоянно бойка, кажется беспечной. То и дело смеется, задевая каждого. Сегодня он и Федорыч проходили мимо ее бригады, и она, глядя ему в глаза, крикнула:

— Эй, Иван Федорыч, скоро мне жениха найдешь? Смотри, я все дожидаюсь!

А там, в лесу, перед тем как расстаться, однажды расплакалась. Он утешал, допытывался, чего она плачет, она же вдруг, смахнув ладонью с глаз слезы, набросилась на него с руганью.

— Уходи! — кричала. — И чтоб больше не бывал здесь! Иди к инженершам, не хочу я видеть тебя! Уйди с глаз долой!

А возле мостика догнала его. Плакала, ласкаясь и целуя, прося прощения… О себе ничего не говорит, вспоминает только детские годы. Спросил как-то, куда она ездит и зачем, умолкла на полуслове и весь вечер была молчалива. Молча тогда и расстались.

— …Бетонные полы в морге, — бубнил прораб, — тридцать восемь квадратных метров… Ты что, не слышишь?

Мазин вздрогнул, бросил костяшки:

— Тридцать восемь. Что еще?

— Погоди, погоди. Будет еще. Чегой-то ты курить вздумал сигарету за сигаретой?

— Так…

Позвонила невестка Федорыча, спросила, скоро ли он придет домой.

— Приду, приду, — ответил он, — не беспокойтесь. Аленку уложили? Ну добре. Скоро явлюсь.

Только к полуночи закончили перерасчет. Белые ночи кончились. В потемках они дошли до почты и простились. Мазин закурил. В подъезде почты засмеялся девичий голос, а мужской строго спросил:

— Нет, ты ответь: было эта?

И девушка засмеялась громче. Мазин бросил сигарету, пошагал по щебеночной дороге к деревне: желание видеть ее было так велико, что вдруг с уверенностью подумал: она не спит, сидит на крыльце и ждет его. Но на крыльце Молдаванки не было. Дверь оказалась закрытой. Он постучал осторожно в окно ее комнатки, ожидая, что вот сейчас появится за стеклом ее лицо. Постоял и постучал сильней. Но за окном было темно и тихо, и он побрел обратно.

В этом месяце Федорыч «перекрутился». Побывал у Моердсона, у прораба Еремина. Оба выкроили ему объемов работ на шестьсот рублей. Больше не смогли.

Выручил старший прораб Кудасов, который вел объекты на промплощадке: на тысячу рублей отдал бетонных работ. Но следующий месяц начался совсем скверно: не стали давать на больничный городок ни досок, ни бетона — все гнали на промплощадку и на город. Стройка разворачивалась, число рабочих росло. Зима не за горами, нужно готовить жилье. Из райкома партии приезжала комиссия. Два старых барака, поставленных еще когда начинали строить, признала эта комиссия негодными.

На строительство завода Москва отпустила еще денег. Тут уж не до больничного городка. К тому же, помимо старой больнички на промплощадке, на руднике были медицинские пункты. И с объекта забрали всех каменщиков, штукатуров, бригаду Савельева. Федорыч приуныл. Но когда хотели забрать и жуковцев, он ощетинился.

— Забирайте разнорабочих, бетонщиков — всех забирайте, а Жукова не отдам! — ответил прораб по телефону своему начальнику Гуркину. — Я бригаду эту создал… Что? Временно? Знаем мы, как это временно! — и бросил трубку.

— Отдать Жукова! Прораб Федорыч сидит без рабочих! Курам на смех! Пусть сам министр приказывает, я не отдам Жукова. Завтра клюнет управляющего жареный петух, нагонят материалу, а у меня людей нет. Мальчишку нашли!

Позвонил сам управляющий, Федорыч ответил ему то же, что и Гуркину. И через полчаса курьер принесла приказ по тресту: Федорычу вынесен выговор с предупреждением: если не отошлет плотников на шестой квартал, будет уволен.

Прораб осерчал окончательно:

— Меня пугать? Вот как! Нехай увольняют, а Жукова не отдам. И скажи ты, Николаич, никто из них не едет сюда самолично. По телефону звонят. Понимают, что и так раздели меня, старика!

Ждал он звонка от секретаря парткома Яковлева. И если Яковлев будет настаивать, грозить, он поступит иначе: потребует срочно созвать бюро, а большинство членов бюро — прорабы, те в обиду его не дадут. Но Яковлев не звонил. И Федорыч, убрав со стола бумаги, решил идти к знакомым прорабам добывать материал окольными путями.

— Ну, я пойду, Николаич, побираться. Я без работы сидеть не буду. А ты здесь сиди, никуда не отлучайся.

— А если за Жуковым приедут?

— Кто?

— Да хоть Гуркин?

— Никто за ним не приедет! Они знают, что без моего приказу он никуда отсюда шагу не сделает!

…Разнорабочие убирали территорию, то же делали и землекопы-бетонщики. Жуковцы бродили по городку, выискивали недоделки, огрехи. Исправляли их. А то вдруг прораб присылал откуда-то воз досок, несколько десятков листов шифера. Плотники моментально пускали материал в дело. Один дядя Саша продолжал без перерыва стучать в своей мастерской.

Мазин заходил к жестянщику. Тот прекращал работу, садился на верстак. Его интересовала студенческая жизнь.

— Что ж, Петр Николаич, им там стипендию сразу выдают или разбивают как бы на аванс и получку?

— Сразу, — ответил Мазин.

— А копеек на пятьдесят можно сытно поесть в ихних столовых?

— Можно.

Дядя Саша вздыхал.

— Написать бы письмо ихнему директору, — задумчиво говорил он, глядя в пол.

— Зачем? Какое письмо?

— По письменному заявлению могут давать дочке стипендию не разом?

— Да зачем, дядя Саша?

— Чтоб разбивали на два раза. Вроде как у нас: аванс и получка. А то ведь молодая, глупая. Получит и разом растратит…

— Напиши, дядя Саша, — улыбался мастер, — пусть там головы поломают! Ванька как дома ведет себя?

— Что ты! Степенный такой стал. Я так и ожил, Петр Николаич. Уж так благодарен, что прямо не знаю. С получки Федорыча и Жукова приглашу к себе в гости. Хочу угостить. Они пообещали прийти. И ты бы пришел, а? Посмотришь, как я живу.

— Хорошо, дядя Саша. Ты местный? — спрашивал мастер, глядя на сивую щетину, спокойные глаза жестянщика.

Тот кивал:

— Мы с женкой местные: я с Ефимовской, она из Подборовья… Правда, я и в Москве живал одно время — это сразу после войны. Года полтора там пожил и вернулся сюда.

— Почему?

— Да почему ж, — должно быть, потому, что каждому свое: уж больно там суетливо жить. Терпел, терпел да и махнул сюда.

…Зайдет в мастерскую столяр, старичок-пенсионер, принятый временно на работу изготовлять топорища, ручки для лопат. Покуда мастер находился в мастерской, столяр деловито рассматривал какую-нибудь жестянку, читал газету. Едва Мазин исчезнет за дверью, начинал рокотать басок пенсионера: это он предлагал дяде Саше составить ему компанию — выпить. Другие рабочие, даже жуковцы, стали пошаливать. Смотришь, подались по кустам, в сторону Окнова, два-три человека. И вскоре возвращаются, придерживая полы курток, воровски озираясь — не видит ли мастер?

Мазин делал вид, будто ничего не замечает. Предложил он плотникам учиться читать чертежи. Мужики отмахнулись:

— Ты, Николаич, на пальцах нам покажешь, мы тебе что угодно и так сделаем.

Один молодой Гусаков согласился.

— А что ж, давайте. Может, из меня и мастер когда-нибудь получится, — сказал он, смеясь.

А Ваньку бригадир попросту заставил:

— Иди, иди, Иван. Пользуйся случаем. Тебе, брат, это надо. Ступай, тебе говорят.

Ванька неохотно поплелся в прорабскую. Гусаков внимательно слушал пояснения. Удивлялся, задавал вопросы, стараясь понять:

— Эта линия и есть перегородка моя?.. А это дверь будет?

Ванька вел себя иначе: в чертеж не смотрел, а косил глаза, вопросов не задавал и старался улизнуть.

— Ты что, не хочешь разобраться? — говорил мастер.

— Почему же? — отвечал Ванька, отвернувшись от мастера.

— Сюда, сюда смотри! — сердился тот. — Чего ты нос воротишь?

Подросток наклонялся к чертежу, но заметно было, что он не слушает объяснения. Не желает слушать.

— Не хочешь заниматься, так и скажи. Иди гуляй. И Ванька, презрительно усмехнувшись, поднялся, выскользнул из прорабской. И Мазин занимался с одним Гусаковым…

Как нарочно, погода не менялась. Солнце припекало. От леса все время тянуло свежестью, и духоты не чувствовалось. Только б работать!

Поднявшись на чердак, подолгу стоял Мазин, высунувшись в слуховое окно. Уже не надо было смотреть на чертеж, чтобы понять планировку города. Вот это городская площадь, от нее лучами расходятся улицы. Самая длинная стремится на север, минуя промплощадку. А промплощадка отсюда кажется огромным муравейником. На земле, на лесах, на крышах и стенах цехов копошатся люди; там и здесь сверкает белым огнем сварка. Снуют машины, ползают тракторы, телеги. И густой монотонный гул ползет оттуда к городку, проходит сквозь него. Глохнет где-то в лесу.

Вон движется через пустырь длинная фигура в костюме цвета хаки — Моердсон. Последнее время он стал частенько наведываться среди дня в городок. Два дома он вот-вот должен был сдать хозяйственной комиссии, то есть представителям своего завода и треста. Потом уже приедет госкомиссия. К нему то и дело заглядывало начальство, и, улучив свободную минуту, он приходил в прорабскую Федорыча.

— Фух! — утирал Жора потное лицо, садясь на лавку. — Набегался. Тихо у вас, прохладно. Сам управляющий был сейчас у меня. — Жора смеялся. — Ешь твою двадцать, явился он ко мне на седьмой дом, а там в коридоре горы мусора. Он мне: «Что ты, тудыть твою так, Гималаи тут развел? Сдашь дом в срок?» — «Сдам», говорю. «А раньше?» — «Нет, говорю, раньше никак». — «Смотри, гудит, голову сниму». И уехал. Есть там что-нибудь? — кивал Моердсон на стол прораба, имея в виду перцовку. Никто не смел прикасаться к ней, один Моердсон, на правах бывшего подопечного Федорыча, нарушал запрет.

— У него всегда есть, — отвечал Мазин, закуривая.

Он завидовал Моердсону, который самостоятельно вел объекты. Глядя на Жору, он понимал: сейчас приятелем его владеет то чувство, какое он, мастер, испытал лишь отчасти, — чувство удовлетворения от работы. Пусть сто человек работают под твоим руководством, и каждый делает какое-то одно дело. А прораб все эти сотни дел постоянно держит в голове. Даже вдали от объекта видит их, перебирает в мыслях. Прикидывает, как, где и что надо предпринять, чтоб завтра, послезавтра, через неделю работа не застопорилась. Значит, к сотне этих дел прибавляются еще и еще. И когда, несмотря на неурядицы, все дела увязываются между собой, постепенно сливаются в одно целое, работа подвигается — тут уж чувствуешь свою значимость, нужность. А это самое главное.

Молдаванка отпросилась на три дня в отпуск. Мазину показалось, что она специально пришла в прорабскую отпрашиваться не одна, а с Тоней. И в ту минуту, когда у него сидел Моердсон.

Накануне Мазин провел с ней вечер и часть ночи в лесу у развалин. Об отпуске она ничего не говорила. Громко смеялась, не сердилась, была ласкова, спокойно-задумчива. Когда он поджарил на углях мясо и они ужинали, Молдаванка, отхлебнув вина из стакана, проговорила:

— Уехать бы куда-нибудь и жить бы вот так.

— Как? — спросил он.

Но она встряхнулась, выпила вино и засмеялась:

— Стану я тебе в копеечку с такими ужинами!

— А куда уехать хотела б?

— В новые места, туда, где люди незнакомые. Да это я так. Иди ко мне. Вот так. Что, небось инженерши проклинают меня?

И только когда проводил ее, вернулся в гостиницу — подумал: уехать хочет далеко, где другие люди. С ним. Да ведь и Козловская, и Алябьева мечтают уехать с мужьями куда-то далеко, где другие люди. Избавиться от прошлого. И чтоб никто из окружающих не напоминал о нем. Но у него не было такого прошлого, которое надо забыть. Значит, она мечтала уехать от самой себя. С ним. И он твердо решил — ехать. Окончательно уяснить, желает ли она этого, и уехать с ней. Он не спал всю ночь, перебирая места, куда бы можно махнуть, представляя, как они будут жить вместе. Но только не сейчас. Надо подождать. Ведь сюда он приехал со школьной скамьи, и все это знают. Федорыч относится к нему по-отечески. Сам главный инженер сказал как-то на планерке, что от него, от Мазина, ждут работы не сейчас, а через полгода. Надо поработать здесь, набраться опыта, а потом уж уехать.

И вот Молдаванка стояла перед ним, Тоня у двери. Моердсон, знавший об их отношениях, улыбаясь, смотрел на Молдаванку. Прочитав заявление, Мазин не знал, что ответить.

— А куда ты едешь, Катя? — выручил Жора. — Если только не секрет.

— Это и есть секрет. Вы угадали, — сказала она.

— Все равно делать нам пока нечего, — вступилась за подругу Тоня.

— Да отпусти уж, отпусти, — говорил Моердсон, улыбаясь, уверенный, что Мазин подпишет заявление.

— Только три дня, — сказал Мазин, — чтоб через три дня была здесь.

— Как ты строг с такой дивчиной! — смеялся Моердсон, когда они остались вдвоем.

Мазин начал рыться в чертежах, будто ища какой-то нужный ему. Куда она ездит? Зачем? Он отбросил чертежи. Моердсон, улыбаясь, наблюдал за ним. Мазин все время избегал с приятелями разговоров о Молдаванке. И сейчас ему казалось, что Жора начнет отпускать шуточки. Но тот молча похлопал его по плечу:

— Крепись, старина. Держись. Я побежал к себе.

К середине месяца заканчивали перегородки по всему третьему этажу. Остались только три палаты в левом крыле. Прораб подсчитал, сколько нужно досок, выпросил их у кого-то. И велел жуковцам остаться на вечер, но чтоб перегородки были закончены.

— Завтра явится принимать их Кролюс, — сказал он, — чтоб чисто было. Нехай этот зануда попытается к чему-нибудь придраться! Понятно?

Вечером Мазин лежал на койке с томиком Лескова. Но читать не хотелось. Околотов, разложив свои газеты, вырезал какую-то статью. «Семья и дети», — уловил взглядом название статьи Мазин. Околотов положил вырезку в папку, принялся вырезать вторую. «Хозрасчет в действии», — прочитал Мазин. Перевел взгляд на фанерный сундучок бухгалтера: весь он набит папками и подобными вырезками! Зачем они нужны? «Значит, ему нужны», — подумал Мазин.

Околотов принялся за другую газету. Он уже не косился на Мазина. Возможно, привык к нему. А может, подействовало то, что в прошлый приезд дочери Мазин посидел с ними за столом, развлекал ее.

Как обычно, к приезду дочери Околотов накупил всяких закусок, сладостей. Сам он, вегетарианец, питался крайне умеренно. А усадив дочь за стол, ел все и сам, лишь бы дочь угощалась.

— Чего бы ты еще хотела, Оленька? — повторял он то и дело. — Скажи, родная! — И на лице его играла улыбка.

Мазин зачем-то зашел в комнату, Околотов пригласил его посидеть с ними. При этом заискивающе улыбался, и Мазин не решился отказаться. На столе появился коньяк. Околотов то и дело подливал Мазину, приговаривая:

— А мы еще маленько выпьем… Петр Николаич весь день провел на открытом воздухе, оно и ничего, даже полезно выпить рюмочку.

Оля окончила десятый класс, собиралась сдавать экзамены в медицинский институт. Расспрашивала Мазина о студенческой жизни. Он городил всякий веселый вздор, а она звонко смеялась, показывая красивые белые зубы. Околотов же то и дело потирал руки, вставал и ходил по комнате, любуясь дочерью.

Спать уложили ее на отцовской койке, а Околотов лег на койку Мазина. Прорабы в ту ночь все ночевали дома, и Мазин постелил себе на полу возле радиатора.

— Пап, ну, может, простишь и вернешься домой? — услышал он, проснувшись под утро, продрогнув. — Как хорошо бы жить вместе!

— Нет, доченька нет, моя красавица, — шепелявил Околотов, — не могу я сейчас этого сделать. С теперешним моим характером будут часто скандалы, Оленька. А ты не должна их знать. У тебя другая должна быть жизнь. Вот уедешь в институт, тогда посмотрим…

Околотов никак не мог простить жене то, что, когда его осудили, она внушила дочери, будто отец ее умер от болезни.

После отъезда дочери несколько дней Околотов ходил добрым. Газет не читал, вечера проводил у бухгалтеров. Даже стал разговаривать с Мазиным. И всегда на одну и ту же тему: люди должны совершать поступки только согласно принципам, ибо чувства непостоянны, тленны, меняются от обстоятельств, зачастую человек руководить ими не может, а держаться каких-то принципов он может до самой своей смерти. Даже вступая в брак, люди должны исходить из каких-то принципов. Мазин пытался возражать, приводил примеры из литературы. Тут уж Околотов начинал браниться, ругал и писателей. Не каких-то отдельных, а всех огулом: они, дескать, живут чувствами, много страдают, выливают свои страдания на бумагу и заставляют тем самым других людей переживать чужое горе. А у людей самих этого горя хоть отбавляй.

Мазину надоело лежать. Он сунул книгу под подушку и встал. Вместо обычного своего вопроса: «Вы надолго уходите?» — Околотов спросил:

— У вас какие-то неприятности на работе, Петр Николаич?

— Нет, все нормально, — ответил Мазин.

В комнате прорабов был один Рукавцев, чистил свое ружье. Мазин сыграл с ним в шахматы — проиграл. Потолкался в проходной, где дежурная готовила на электроплитках чай жильцам. Опять с женской половины доносилась песня «Куда ведешь, тропинка милая…». Опять пели красиво, нежно и грустно. Он дослушал песню и вышел на улицу.

Молдаванка давно вернулась из поездки, опять по вечерам нигде не показывалась. На работе от бригады не отходила — явно не желала встречаться с ним один на один. Почему она ведет себя так? Издевается над ним, играет?

На главную улицу не хотелось идти. Он спустился к Норке, добрел по берегу до леса и свернул к деревне. Окна избы Савельича были темны, дверь оказалась запертой. Он потолкал ее осторожно, никто не ответил. Мазин приник к стеклу окна, но ничего не мог разобрать за ним и тихо постучал по стеклу.

— Дома есть кто? — спросил он, постучав сильней. Может, она в общежитие стала уходить по вечерам?

Над лесом всходила луна. На другом конце деревни забрехала собака, мимо крыльца шмыгнула низкая тень, и Мазин вздрогнул от неожиданности. Тень задержалась в калитке — это был огромный пес.

— Пошел вон! — махнул рукой Мазин.

— Савельич! — позвал он, снова постучав, но в избе было тихо. И как в тот вечер, когда она ушла от него с объекта, а он стоял вот тут же и ему казалось, что она где-то прячется, тайком наблюдает за ним, усмехаясь, — как и тогда, вдруг с такой остротой захотелось видеть ее сейчас же, что схватился за дверную ручку, сильно потряс дверь и застучал по ней кулаком. В соседней избе кто-то вышел на крыльцо.

— Кто стучится там? — спросил женский голос.

— Где Савельич, не скажете? — спросил Мазин.

— Да кто ж его знает, где он, — ответила женщина, — або спит, або бродит где-нибудь.

— А днем он был дома?

— Да ведь был, видно. Куда ж ему деться, — ответила женщина.

На обратном пути Мазин свернул в городок. Окна третьего этажа не светились.

Поднимаясь по лестнице, услышал голос Федорыча. Прибавил шагу и потом увидел, что прораб стоит в конце коридора в окружении плотников. Ванька сидел на подоконнике. Когда Мазин подошел, все молча посмотрели на него.

— Что случилось? — спросил он.

Плотники продолжали молчать.

— Слушай, Николаич, — сказал прораб, — ты с Лотковым рядом живешь: где он сейчас прорабствует? Все на руднике?

— Да. А что?

— И на руднике сейчас нет ни черта, — прораб сплюнул. — Да и привезти оттуда в такое время не на чем. — Он выругался.

— Да что случилось?

— Что, что! Вот полюбуйся: на одну перегородку не хватило, одни березовые остались! Ты же смотрел доски днем? — обратился он к Жукову.

— Эти под низом были, как же я увижу?

— Ладно, — махнул рукой Федорыч, — вот что, друзья: все березовые пускайте на средний слой. Обшейте сосновыми. Все. Чтоб утром чисто было. Пошли, Николаич.

Шагая в потемках по щебеночной дороге, прораб толковал мастеру:

— Завтра же и штукатуры придут. Шесть человек. Этот остолоп явится к девяти утра. Покуда принимать будет, девчата пусть начинают с правого крыла, понял? Пока дойдут до этой перегородки, мы ее двадцать раз успеем заменить. Всех разнорабочих поставь дранкой обшивать перегородки. Сам будь с ними. Научи, как это делать. А я за Кролюса примусь…

Моердсона и Лоткова не было в комнате. Рукавцев спал не раздевшись. Мазин посидел один над шахматной доской, разыграл несколько комбинаций. Спать не хотелось, идти тоже никуда не хотелось. О ней лучше не думать. Стоило подумать о Молдаванке — тянуло в деревню: вдруг она дома? Как ни заставлял себя не идти — пошел. Темные окна избы Савельича заставили повернуть обратно. В комнате быстро разделся, забрался под одеяло. Околотов делал записи в тетради с черным переплетом. Потом ходил большими шагами по комнате, говорил что-то о принципах. Мазин слушал и не слушал старика и старался уснуть.

Рабочий день Околотова начинался в девять, но уходил он всегда намного раньше — ровно в половине восьмого.

Утром Мазин проснулся от шагов бухгалтера. Подумалось, что старик вовсе и не ложился спать. Мазин не выспался, лежал, слушая шепот Околотова, постукивание ложечки в стакане. Едва Околотов, взяв свой огромный портфель, вышел за дверь, он вскочил. Не завтракая, поспешил на объект. Федорыч был уже здесь.

Прораб велел Насте еще раз быстренько подмести в коридорах первого и второго этажей. Просмотрел процентовки. Рабочий день начал не с «утренней зарядки», а прохаживался возле прорабской, поглядывая на щебеночную дорогу. Ровно в девять явился Кролюс. Переобулся в прорабской и следом за Федорычем скрылся в главном корпусе. Мазин сказал пришедшим штукатурам, где надо начинать работать. Приполз экскаватор, и мастер указал экскаваторщику, где нужно рыть траншею для теплотрассы. Самосвал привез раствор, Мазин отдал шоферу талон, и в этот момент услышал крики, доносившиеся из главного корпуса: визгливый голос Кролюса перекрывался баском прораба. Мазин поспешил было на крики, но тут из дверного проема главного корпуса выбежал куратор. Полы плаща его развевались; шляпу он держал в руке. В глазах куратора были ужас и недоумение. От обычного спокойствия в нем не осталось и следа.

— Это преступление! — кричал он. — Я напишу в трест, в партком! Я вызову комиссию! За такие дела судят! Сегодня же, сейчас же вскрыть все перегородки! Или вы издеваться нарочно со мной? — взвизгнул куратор, взмахнув ручками перед Мазиным.

— Что случилось, Иван Авгуртович?

— Что случилось?! Вы еще молодой гражданин! — кричал куратор. — Вы имеете образование и должны достойно вести себя на производстве! Если вы вздумали смеяться надо мной, то ничего у вас не получится!

Мазин молчал. В дверном проеме появился и Федорыч. Лицо его было восковым. Насупившись, он проследил, как куратор выбежал из прорабской с сапогами в руках, не переобуваясь, засеменил прочь от объекта. Рабочие, не понимая, в чем дело, улыбаясь, провожали взглядами Кролюса.

— Жуков! — позвал прораб, и лицо его стало сизым от прилившей крови. — Со всей бригадой сюда!

Плотники и мастер поспешили в главный корпус. На третьем этаже столпились у последней перегородки: доски внешнего слоя ее были сорваны и валялись тут же. И видны были березовые доски, которые даже не ошкурили, не проантисепировали.

— Он сам сорвал? Кто ему сообщил?

— Да чем же он отрывал, Иван Федорыч?

— Когда мы подошли сюда, они были уже сорваны, — проговорил прораб, ни на кого не глядя. — Кто мог их сорвать? Я вас спрашиваю, кто мог сотворить этакое?

Ответом было молчание.

Краска опять сошла с лица прораба. Он почувствовал себя плохо: в голове разом зашумело, стало душно. Он расстегнул ворот рубахи, утер рукой холодный пот. Покачиваясь и держась за стенку, он пошел прочь. Всякое случалось на его объектах, но такого он никак не ждал. Даже не подозревал, что подобное может случиться. Это ж кто-то из своих оторвал доски! Мазин догнал его, взял под руку. В прорабской ждал их Кролюс. Сидел на скамейке, поджав под нее ножки, уже спокойно просматривал какие-то чертежи.

— Я вернулся, — сказал он. — Я не деревянный человек. Я живой человек и страшного позора вам не желаю. Я ставлю условие: с каждой перегородки сорвать по четыре доски. Я должен проверить все.

— Николаич, дай такую команду Жукову…

После обеда заявилась на объект будущий главврач городка Зубровская. Она походила по объекту вместе с мастером. Федорыч сидел в прорабской запершись. Мазин не хотел, чтоб Зубровская с прорабом повидалась, — старику не до нее.

Но она сама направилась в прорабскую. Стала говорить Федорычу, что старая больница мала; поступают роженицы. Койки даже в коридорах ставят. У некоторых роды принимают на дому. Обещали к осени сдать городок, а тут и конца не видно. Она напишет жалобу в обком. Всегда вежливый с ней Федорыч покорно кивал:

— Пишите, пишите. В обком пишите, в Москву, в газету — куда угодно. — И так спокойно говорил, что казалось, будто он дразнит Зубровскую, будто все, что она сказала ему о больничном городке, — вздор.

— Придется написать, — отчеканила она. — Я напишу куда надо!

До конца рабочего дня Федорыч просидел в прорабской за столом. К безделью он не привык, но делом заниматься не мог.

Просматривал бумаги, листал чертежи. Выйдет на воздух, постоит озираясь — и обратно. Штукатуры обступили его:

— Кто ж нам платить будет за этот день, Иван Федорыч?

— Прислали, а мы болтаемся!

— Я заплачу, заплачу, девчата. Не торопите.

— Что ж нам сейчас делать?

— Идите домой.

Мазин позвонил на растворный, чтоб раствор штукатурам не присылали. Начальник растворного обругал и его, и Федорыча и сказал, что больше без разнарядки не даст ни одной машины, раз они так его подводят: то выпрашивают, вымаливают раствор, а когда он дает, они отказываются!

— Две машины уже пошли к вам, — сообщил начальник растворного, — делайте с ним, что хотите! — и повесил трубку.

И вскоре приползли два самосвала, вывалили раствор в бойки. Мазин не знал, куда деть его. А на ночь оставить нельзя: схватится, затвердеет и пропадет. К нему подошел Жуков:

— Слушай, Николаич, нам столбики надо выкладывать под лаги на первом этаже, раствор можно пустить на это дело?

— Хорошо, Данилыч, — обрадовался Мазин, — забирай его весь.

— Кролюс на этаже? — спросил Федорыч, остановившись рядом с ними.

— Там, — сказал Жуков. — Мы отрываем доски, он смотрит. И тут же снова пришиваем их.

— Не придирается?

— К чему ж он придерется?

— Слушай, Данилыч, как ты все-таки думаешь, кто мог…

Но Жуков перебил его:

— Федорыч, я сам об этом думаю. А тебе скажу: насчет моих ребят не сомневайся. Из них никто не посмеет учинить такую пакость. Не думай даже, Иван Федорыч.

В этот день мастер проводил прораба до дома. Ни он, ни Федорыч ни слова не сказали друг другу.

Когда Федорыч соскребал с сапог грязь возле крыльца, старуха его и невестка развешивали белье на веранде. Голоса Аленки не было слышно. Ни слова не сказав домашним, Федорыч стянул с ног в прихожей сапоги и скрылся в своей комнате. Женщины переглянулись. Им было ясно, что у Федорыча случилась какая-то неприятность на работе. Невестка быстренько накрыла на стол.

— Ваня, иди обедать, — сказала жена.

Федорыч выглянул в дверь и спросил:

— Где Аленка?

— У соседей. Играет с Васькой.

— Я с ней поужинаю, — сказал он и, закрыв дверь, постоял. Осмотрел корешки книжечек, плотно стоявших на полке над его койкой. Все это была научно-популярная литература. Рядом с полкой висело ружье, купленное еще до войны. За кроватью в углу стоял сундучок старинной работы. Служил, сундучок еще его матери.

Федорыч открыл крышку, достал свой старый баян и сел на край постели. Он сыграл тихонько «Синий платочек», «Шли по степи полки со славой громкой…».

Заслышав звуки баяна, старуха шепнула невестке, чтоб та сбегала за Аленкой. Сняла в столовой со стены портрет сына, унесла его в комнату невестки.

За окнами смеркалось. Федорыч положил баян на место, полистал альбом с фотографиями. Захлопнул его и, выйдя в столовую, включил телевизор. Экран осветился, и Федорыч увидел молоденькую девицу в трико, с каким-то чепчиком на голове. Мускулистый малый, голый по пояс, подбежал к ней, подхватил на руки. Подержал над головой, опустил на пол и раскинул в сторону руки.

— Ну и ну, — покачал Федорыч головой и повернул выключатель. Хотел было проведать своих кроликов, но вбежала внучка с куклой в руках, и он бодро крикнул:

— Дочка, пойдем купаться! Приготавливайся!

— Я недавно купалась, дедушка! — ответила Аленка.

— Быстро, быстро. Теперь лето, купаться надо чаще. Да.

Когда Федорыч был сильно не в духе, единственное, что его могло успокоить, — внучка. И родные знали об этом.

— Раздевайся, Аленушка, дедушка правильно говорит, — заговорила ласково невестка и стала раздевать Аленку.

Вскоре из ванной донеслись журчанье и плеск воды. Девочка уже забыла, что она не хотела купаться, сама начала уговаривать помыться резинового мишку. И из ванной послышался разговор деда с внучкой.

— Я старый солдат, я все могу, — ворчал Федорыч.

— Ты не солдат, а прораб, — говорила Аленка.

— Я сейчас прораб, а прежде кем был?

— А ты стрелял на войне, дедушка?

— Еще как!

Но вот и пришел конец затишью в городке. В одну из пятниц потянулись с утра к объекту машины с кирпичом, подводы с досками. Пришли две бригады штукатуров, каменщики; вернулась бригада Савельева. Приехал на машине и сам начальник Гуркин.

— Затянули, затянули городок. Надо поскорей кончать с ним, Иван Федорович. Людей хватает? Кого еще нужно тебе?

Позвонил и управляющий:

— Иван Федорыч, все, что требуется, тебе дадим. Выйдет задержка в чем — сразу звони мне лично.

Начался аврал, штурм. Федорыч ожил. Под шумок завозил лишние гвозди, железо, ящики стекла. Привез три бочки битума, который уж и не нужен был.

— Зачем нам битум, Иван Федорыч? — спросил Мазин. — Куда его девать?

— Все нужно, все. Да что мы с тобой — последний день работаем? Пригодится. Вот это работка, это работа! — говорил он, уперев руки в бока. Кепка его была сдвинута на затылок, со лба стекал пот. — Теперь никакой Кролюс мне не страшен! — Прораб выругался. — Теперь пусть крадется сюда со своим блокнотиком. Ты только, Николаич, поглядывай, как бы чего не случилось. В этакой суматохе всякое может быть. Леса на той стороне корпуса еще раз проверь: закрепы, поручни — чтоб все было как надо!

Прораб боялся «несчастного случая». Но как его предугадать, предусмотреть? Потому он и «несчастный», и «случай», что его никто не ждет и не знает, когда, где и как он произойдет. На промплощадке, например, случилась беда с самим прорабом Ереминым: упал с третьего яруса лесов. Сломал обе ноги. Ограждения на лесах делаются из толстых досок. В одном месте прибили доску, в середине которой был толстый сук. Прораб надавил на эту доску, давая проход рабочим с носилками. Доска лопнула, и он сорвался.

Судьба покуда миловала городок. Но вот несчастье случилось и у Федорыча.

Нужно было сделать разбивку больничной ограды. Мазин устанавливал теодолит. Бригадир Савельев принес в ведре колышки.

— Тридцать штук, — сказал он, поставив ведро, — хватит пока, Петр Николаич? — И вдруг: — Смотри, смотри, Николаич!

От морга, прачечной бежали люди за главный корпус. У Мазина дернулось сердце, и он бросился через площадку. Возле склада цемента столкнулся с разнорабочей Ульяновой. Волосы ее были растрепаны.

— Позвонить, звонить надо! — крикнула она.

— Что случилось?

— Убило!

— Кого?

— Молдаванку! Звонить надо!

Он что-то выкрикнул, взмахнул руками и бросился дальше. Свернув за угол главного корпуса, Мазин растолкал толпу: Молдаванка лежала навзничь, раскинув в стороны руки. На щеках еще был румянец. Широко раскрытые глаза, не мигая, смотрели в небо.

— Отойдите! Дайте воздуху! Отойдите! — зло крикнул он. Опустился на колени, увидел в ее глазах отражение облаков, своё лицо. То ли от волнения, то ли пальцы его загрубели, но он не чувствовал ее пульса.

— Катя, — шептал он, трогая ее плечи, испугавшись вдруг почему-то взять ее за плечи и приподнять. — Катя!

Ни губы, ни ресницы ее не выказывали жизни. С ужасом заметил он, как сходит с ее щек румянец.

— Дайте дорогу! Разойдитесь!

Санитары поставили носилки, молоденький врач, совсем мальчишка, склонился над Молдаванкой. Женщины вдруг разом почему-то охнули.

— От-тойди! Все отойдите! — Это уже прибыла милиция. Защелкал фотоаппарат. Врач осторожно приподнял голову Молдаванки. Женщины опять охнули, попятились: под головой ее была кровь. Из волос Молдаванки врач выпутал маленький болт с гайкой. Кто-то из женщин заголосил.

— На носилки!

— Что с ней, доктор? Жива?.. Я мастер…

Ему никто не ответил. Молдаванку положили в машину и увезли. Люди не работали, толпились кучками. Изредка кто-нибудь подходил к тому месту, где упала Молдаванка, стоял некоторое время молча. Солнце опускалось к лесу. Так тихо было на объекте, что монотонный шум, доносившийся от промплощадки, воспринимался как гул. Возле прорабской собрались женщины.

— …Я гляжу, а она вот так похилилась, похилилась да разом на спину…

— Поехала девка денег заработать!

— Боже ты мой, девоньки, телеграмму-то дадут родителям!

— У ей нет родителей. Говорят, у ей под Ленинградом у когось ребеночек живет!

— Врут все: поди есть родители-то!

— Едут, едут!

Прибыла комиссия на двух машинах. Самсонов, Гуркин, главный инженер треста, инженер по технике безопасности. И двое незнакомых: один — пожилой и сутулый, второй — молодой и рыжеватый. Комиссия разделилась на две группы, опрашивали людей в прорабской и в одной из комнат главного корпуса.

— Мастер Мазин! Позовите Мазина!

Пожилой спокойно задавал мастеру вопросы и, то и дело кашляя, записывал.

— Можете идти. Пригласите прораба.

Мазин пожал плечами, шагнул за дверь. Через площадку, по пустырю, он побежал к больничке. Дежурная сестра знала его в лицо. Сообщила, что пострадавшая жива, но пока что без сознания.

— К ней можно пройти?

— Нет, нет, что вы! Там все врачи сошлись.

Выйдя из больнички, Мазин быстрым шагом дошел до угла и остановился.

Кто-то звонко и весело засмеялся на строящемся доме, и Мазин даже вздрогнул от этого смеха. Круто повернулся, поспешил в обратную сторону. Кончилась улица, он пробежал через нее. Дальше огороды, кустарник, потом лес. Тишина…

Едва заметная тропинка вела все время куда-то вправо от стройки. Уже в потемках он вышел к ней со стороны парка. В парке было темно: вершины старых елей, берез и тополей закрывали небо, оно проглядывало только над прудами. Листья слабо шумели вверху, но у земли ветер не чувствовался; вовсю заливались, соловьи. От быстрой ходьбы Мазин вспотел, присел передохнуть на лавочку возле кустов жасмина и сирени. Ближние соловьи умолкли, но Мазин не шевелился, и они опять зацокали. Откуда взялся этот болт? Кто мог бросить его?.. Не надо, не надо об этом…

Интересные птицы, заставлял он думать себя о соловьях, я никогда не видел поющего соловья… Помню, бабка говорила, что если кто увидит поющего соловья и задумает в это время что-либо, то задуманное исполнится. Сколько мне было тогда лет? Семь, восемь? Да, в школу я уже ходил… Поздно вечером пробирался в сад, крался по дорожке, то и дело оглядываясь на освещенные окна. Страшно было. Трусливым я не был, но почему-то боялся ночного сада. Почему? А может, и не боялся, а теперь думается, что боялся? Ах, да: у наших соседей в саду обнаружили весной труп какой-то старушки. И всегда, очутившись в саду, в глухом месте, я вспоминал о ней… Но я крался к кусту, где пел мой соловей. А стоило раздвинуть ветки, певец умолкал. Я так и не видел поющего соловья. Но уж как я мчался обратно к дому! Казалось, кто-то гонится за мной, вот-вот схватит. Я влетал в освещенную комнату и с какой радостью, любовью смотрел на лица домашних!

В другом конце парка грубый мужской голос затянул песню, но сорвался. Донеслось покашливание и смех.

Но откуда взялся, упал этот болт?.. Болт… Ладно. Она жива, она будет жить. Как только начнут пускать к ней, я пойду, и мы решим все. Уедем. В Котласе, говорят, началась стройка, уедем туда…

Душно. Видимо, будет дождь. Выпадет гроза. Пусть выпадет. Уедем с ней в Котлас. Говорят, там начали строить целлюлозный комбинат. Душно. Искупаться бы!

В гостиницу он вернулся в первом часу ночи. Околотов не спал, спросил:

— Вы где были, Петр Николаевич?

— Гулял.

— А не в милиции были?

— Нет. Что-нибудь уже известно?

— Говорят, жива будет. Но как все это получилось, никто понять не может. Вызвали эксперта из Ленинграда.

Мазин сел и посмотрел в упор на бухгалтера. Затем лег и отвернулся к стене. Как ни старался, заснуть не мог. Наконец задремал, но вдруг, вздрогнув всем телом, очнулся: за окном грохотало, сверкала молния. Околотов спал. В свете молнии седые волосы его казались голубыми, а впалые щеки восковыми, как у мертвеца. Мазину стало тревожно: он понял, что теперь ему не уснуть до утра; захотелось воды и покурить. Он оделся, вышел в коридор. В проходной горела яркая лампочка. Дежурила пожилая, полная Галина Николаевна.

— Почему не спите, Мазин? — спросила она.

— Голова что-то болит, — ответил он, взял со стола стакан, налил воды из чайника и выпил.

— У нас есть аптечка, — сказала она.

— Спасибо. Уже проходит.

Он спустился на крыльцо, под гудящий от дождя жестяной навес. Вокруг крыльца пузырилась вода, в ней плавала расплывчатая дрожащая звезда — отражение фонаря башенного крана. Мазин закурил, прислонившись к дверному косяку, смотрел на дрожащую звезду. Днем, когда вокруг люди и ты сам занят, и не думается о бескрайнем лесном пространстве, окружающем стройку. Теперь же казалось, что лес близко, в десяти шагах. Особенно остро чувствовалась его бескрайность, дикость, холод его озер и болот. А стройка представлялась маленьким пятачком в этом необъятном лесном море.

Кто-то прошлепал по лужам. И опять только шум дождя, редкие вспышки молнии и раскаты грома.

Он долго стоял неподвижно под навесом, покуда не стихла гроза. Потянуло ветерком, стало зябко, Он поднялся в комнату.

Жизнь на объекте шла своим чередом. Несколько раз прораб и мастер побывали у следователя Моргунова. Наконец было установлено, что болт принадлежал сантехникам, упал он с четвертого этажа. Но не был брошен кем-то, его просто кто-то смахнул с подоконника. Или задел рукой, палкой, проходя мимо окна. Кто мог это сделать? Сантехники на четвертом этаже уже не работали; рабочие Федорыча в тот день на этом этаже ничего не делали. Кто смахнул болт, так и осталось тайной.

Молдаванка поправлялась. Мазин несколько раз пытался добиться свидания с ней, но его не пускали.

— Главный врач запретил, — говорили ему. — Ни в коем случае нельзя.

Но Тоня и другие девчата из бригады навещали ее, и Мазин знал об этом. И однажды вечером отправился к главврачу домой. Той пришлось сознаться: Молдаванка сама просила, чтоб к ней ни под каким предлогом не пропускали мужчин.

Ее остригли, и это он знал, и думал — она не хочет, чтоб он видел ее без волос. И Мазин ждал, когда ее выпишут.

Федорыч как-то разом сдал: постарел, меньше шумел. Если прежде в тихую минуту любил пофилософствовать, почитать нравоучения, теперь выслушает собеседника и кивает:

— Да, да, все может быть, всякое бывает…

Но штурмовщину сбил. Людей разделил на две смены. Переругался со снабженцами из-за того, что вечером плохо поставляли материалы. Сходил даже к управляющему, чего прежде не делал. И работа наладилась.

— Как под гору катимся, Николаич!

Но через минуту задумывался о чем-то.

— Наверное, уйду скоро, Николаич, — говорил он, вздыхая. — Останешься тут один. Без меня закончишь городок.

— Брось ты, Федорыч!

— Без меня, без меня закончишь, — повторял прораб.

С Молдаванкой обошлось все благополучно, и старика теперь угнетала мысль: кто мог так напакостить ему с этой перегородкой? На объекте были тогда бетонщики, бригада Молдаванки и жуковцы. О перегородке знали одни жуковцы. Неужто они способны на такую подлость? И тотчас прогонял эту мысль — не может быть такого! Но кто же? Кому и какая польза от подобной пакости? Ответа не было. Оставалось одно: должно быть, сам Кролюс был поблизости, может, в другой комнате, когда вечером велел он на время сделать эту проклятую перегородку. Но кого Кролюс подослал разобрать перегородку перед его приходом? Да и зачем ему надо было подсылать кого-то, когда мог подойти к перегородке и сказать: «А ну сорвите парочку досок, я посмотрю, что там за ними!»

И сорвали б, и он уличил бы… Но кто же? Кто? Мысли начинали путаться, и прораб поскорей успокаивал себя одним: скоро, скоро уйдет он на пенсию! Хватит, навоевался, наработался. Пусть молодые похозяйничают. А что, его выпускники, Лотков и Моердсон, молодцы. Но подумает о своем преемнике Мазине, и опять закопошится в душе тревога: изменился вдруг мастер. То он суетлив и расторопен, даже покрикивает на рабочих. А то зайдешь в прорабскую — сидит за столом, смотрит в чертеж, карандашом рисует на краях чертежа чертиков, женские головки.

Заговоришь о деле — заморгает часто, виновато засуетится. И видно, что думает не о работе, а черт знает о чем. Может, решил уехать? Так бы и сказал.

И прораб заводил разговор:

— Да, Петр Николаевич, вот промелькнет август, как пишут в книгах, золотой месяц, опять дожди зарядят, грязь начнется… Что ж, квартиру дают тебе?

— Какую квартиру, Федорыч? Я и не просил!

— А чего же не просил?

— Да зачем она мне?

— А жениться не собираешься?

И мастера будто током ударяло — вздрагивал от такого вопроса. «Неужели он знает все? — думал Мазин. — Чего ж он молчал до сих пор?»

— Или, может, где-нибудь ждет краля? К ней хочешь ехать? — говорил прораб.

И Мазин вдруг улыбался и даже смеялся каким-то особенным смехом:

— Нет, Иван Федорыч, нигде меня краля не ждет. Никуда я ехать не собираюсь…

Федорыч понимал, что Мазин будет его последним выучеником. Давно раскусил, как добр, прост и толков этот парень. И как в большой семье особенно любят младшего сына, так и Федорыч относился к Мазину с бо́льшим теплом, нежели когда-то к Еремину, Лоткову, Моердсону. А тут вдруг еще: стал выпивать Мазин.

Началось это в августе, когда Молдаванка, выписавшись из больницы, в один день управилась с расчетом в конторе. И уехала неизвестно куда, ни с кем не простившись. Мазин не знал этого, услышал от прораба.

— Ох, окаянная девка эта Молдаванка наша, — заговорил прораб, когда шел с мастером на обед. — Скоро осень, там зима, а она расчет взяла и укатила! Но ничего, явится голубушка — не приму. Нехай к другому прорабу идет. Я научу ее наконец, как крутиться!

— А кто сказал, что она расчет взяла? — спросил Мазин.

— Да никто не сказал. Взяла расчет, и все тут. Ты где обедать будешь сегодня?

— А когда она уехала?

— Вчера. Выписалась, сразу в контору за расчетом, а вечером, говорят, умахнула.

Как обычно, они разошлись возле почты. Мазин поспешил к Савельичу. Двери в сени, в горницу старика были распахнуты. Савельич и его приятель, семидесятилетний плотный старик Назарыч, сидели за столом и выпивали.

— Добрый день, — сказал Мазин с порога, — можно к вам?

Старики посмотрели на него, переглянулись, и Савельич хитро подмигнул своему приятелю.

— У нас завсегда двери открыты, — сказал он, — проходи, начальник, садись. Гостем будешь. — Савельич взял несколько пясточек лука, потолкал в соль и откусил.

Мазин сел на лавку.

— Выпей с нами, начальник. — Савельич вылил остатки водки из бутылки.

— Спасибо, я не хочу.

— Гостем пришел, дак чего ж ты? — сказал, улыбаясь, Назарыч. — Аль брезгуешь?

Мазину пришлось выпить. Нашарил глазами ковшик, из которого когда-то пил квас. Зачерпнул воды, хлебнул и перевел дух. Старики засмеялись.

— Что за гадость вы пьете? — спросил он, чувствуя, что в горле у него все горит.

— Это не гадость, — сказал Савельич, — это с чесноком настойка. Такой ты нигде не найдешь больше.

— А где Катя, Савельич? — спросил Мазин.

Савельич подмигнул Назарычу, посмотрел на пустую бутылку.

— Да ведь кто ж знает, где она? — сказал он.

— Она уехала?

— Да ведь, кажись, уехала. Чемодана будто бы и нет дома.

— Она совсем уехала?

— Откуда ж нам знать! — сказал Савельич. — Да ты ко мне или к ей пришел?

— Я к тебе, Савельич. Скажи, куда она поехала?

— Да она-то не докладывала нам, — и Савельич опять подмигнул приятелю.

— В горле что-то все пересохло, — проговорил Назарыч, взял пустую бутылку, оглядел ее и поставил.

Мазин понял, что старики хотят выпить.

— Я сейчас, — сказал он, — вы не уходите.

Магазинчик был на другом конце деревни. Мазин взял две бутылки водки, сыру, хлеба, колбасы. Ему хотелось задобрить стариков. Может, Савельич расскажет все, что знает о Молдаванке. Савельич ему казался глупым старичком, который непременно расскажет ему все, что знает. Но тот ровно ничего не сказал о том, куда ездила и куда уехала Молдаванка. Оказался так хитер и ловок в разговоре, что Мазин только на следующий день, проснувшись на лавке в избе Савельича, понял: проклятый старик ничего не скажет о ней!

Голова раскалывалась у Мазина, его тошнило. Он пил воду, квас. Старик упрашивал его выпить, тогда, мол, полегчает, но Мазин только ругался. На работу он не явился в тот день.

Вечером Федорыч заглянул в гостиницу — уж не захворал ли мастер? В комнате он застал одного Околотова. Тот сказал, что нет, ничего, Мазин не жаловался на здоровье, но прошедшую ночь провел не здесь — должно быть, в соседней комнате у прорабов. Комната прорабов оказалась закрытой, и Федорыч удалился восвояси.

Рано утром следующего дня Мазин появился на объекте: глаза были красны, лицо бледно, а щеки провалились.

— Да что это с тобой, Николаич? — изумился прораб. — Какая беда приключилась?

— На дне рождения был. — И больше не произнес ни слова. До обеда покрутился на объекте, сказался больным и ушел.

Недели полторы болел таким образом.

Прогуливаясь поздно вечером перед сном по своей улице, Федорыч несколько раз видел, как его мастер спешил куда-то с Еленой Кравченко. Прораб вздыхал, покачивал головой. Потом толковал мастеру:

— Выпить не грех, Николаич. И погулять не грешно, но надо знать где, с кем и сколько! Соображаться со временем и мерой надо, Николаич. Иначе пропасть можно. Да и что приключилось? У родных беда какая? С матушкой что-нибудь?

— Нет, дома, пишут, все хорошо…

— Так что же?

— Ничего… Погоди, Федорыч, все будет нормально.

Федорыч ждал. От начальства скрывал поведение мастера. А тот вдруг взял отпуск на неделю за свой счет, сказав, что срочно вызывает мать. И уехал. Прораб помнил случаи, когда вот так же уезжали в отпуск, а потом присылали заявление на расчет, справку о болезни и просили выслать документы по такому-то адресу. Да неужто и Мазин такой? Ведь ему, Федорычу, пообещал, что обязательно вернется к закрытию нарядов.

Старику требовался собеседник. Не какой-нибудь там, чтоб просто болтать. Болтать Федорыч не привык. Он любил поговорить по делу, приводить примеры из жизни, а не из книжек. Сомнение, что мастер может не вернуться, нагоняло на Федорыча мрачное настроение; вспоминалась эта проклятая перегородка. Федорыч всюду видел недостатки, придирался по пустякам. Дома или играл на баяне, или, покуда не стемнеет, гулял с Аленкой.

Но прошла не неделя, а только пять дней, и Мазин вернулся. Приехал в Кедринск утренним семичасовым скорым поездом и, не заходя в гостиницу, пришел в прорабскую. Федорыч встал из-за стола.

— Чтой-то раньше срока вернулся? — сказал он, протягивая руку. — Порядок дома?

— Порядок, Иван Федорович. Полный порядок. С нарядами начал уже?

— Да почти… Тебя поджидал. — И прораб свел брови. — Сегодня же надо вплотную засесть. Как ты настроен?

— Конечно, конечно. Давай мне все бригады. Общую выработку не подбил?

— Нет.

— Давай с нее и начну, а потом бригады посмотрим. — Мазин снял свой выходной плащ, повесил его на гвоздь.

На шиферном прогудел гудок. Рабочий день начался. Федорыч отправился произвести «утреннюю разрядку».

С планом в этом месяце выходило хорошо.

Зарплата рабочим получалась приличная. И хотя Кролюс зачастил на объект, появление куратора теперь не портило настроение Федорычу.

— Высматривай, высматривай, — говорил он, заметив через окошко пробирающегося по объекту Кролюса.

— Добрый день, Августович! — приветствовал он куратора в один из последних дней месяца, стоя подбоченясь возле прорабской. Кролюс хотел было проскочить в главный корпус, но остановился.

— Здравствуйте, — сказал он, приподняв шляпу.

— Что-то вы, замечаю я, — говорил прораб, — прямо вражеским лазутчиком проникаете на объект! Захочется потолковать с вами, а вас и не заметишь!

— Мне все посмотреть надо. У вас на главном корпусе двенадцать листов шифера расколоты. Сомневаюсь, что смогу принять кровлю, — сказал куратор.

— А вы не сомневайтесь, Иван Августович. Мы сами об этом знаем. День сдачи не сегодня, а завтра. Вы уж не подведите нас, обязательно приходите.

— Я никогда и никого не подводил, — с достоинством ответил Кролюс.

Найдя Мазина в прачечной, Федорыч отвел его в сторонку.

— Николаич, там в кровле щели есть, а этот буквоед талдычит, будто листы расколоты, — кивнул прораб на главный корпус. — Ты проверь сам. И пусть ребята замажут раствором. Потом заменим листы. Сейчас некогда с этим возиться. Да аккуратней сделайте. Пошли кого-нибудь из жуковцев.

Мазин поднялся на чердак. Действительно, кое-где светились в листах шифера тонкие трещинки. Должно быть, жестянщик, устанавливая вентиляционные трубы, попортил кровлю. В каждую щель Мазин воткнул по спичке, а поздно вечером плотник Гусаков и Ванька Герасимов ползали на коленях по крыше, высматривали при свете фонарика, где торчит спичка, и замазывали щели цементным раствором.

— Хорошая работеночка, — весело приговаривал Ванька, размазывая пальцами раствор по листу, — денежная работка! Здорово прораб надувает заказчика!

— Не болтай, — сказал ему Гусаков. — Федорыч знает, что делает. Вот там еще затри.

Покончив со щелями, они покурили возле слухового окна и разошлись по домам. А на другой день случилось почти то же, что и с березовой перегородкой.

Прораб на чердак не полез. Возможно, это и заставило Кролюса подумать, что над ним решили посмеяться.

— Вы уж сами, сами посмотрите, Иван Августович, — сказал прораб куратору, — вы любите один проверять, и мы вам мешать не будем. — В голосе Федорыча сквозила усмешка.

Кролюс молча кивнул. Мастер и прораб остались ждать его на земле. Прошло не более двадцати минут, как сверху донеслось что-то вроде всхлипывания; что-то загремело на лестнице, разом стихло, и послышался короткий вскрик.

— Беги, глянь, что там такое, — шепнул прораб мастеру, и в этот момент из дверного проема выскочил Кролюс с непокрытой головой.

— Даже слушать не хочу! — закричал он. — Это издевательство! Это не шутка! Это очень серьезное издевательство, и вы будете за него отвечать!

Прораб, мастер смотрели на него.

— Никогда, ни боже мой, не встречал я таких строителей! — Кролюс застыл перед Федорычем. — Я напишу вашему юристу, управляющему и в партком! Издеваться над собой я не позволю!

— Да что случилось?

— Издевался? — взвизгнул куратор, глядя с ненавистью на Федорыча. Топнул ножкой, и лицо его задергалось.

Он уже и слова не мог произнести от гнева. Взмахнув кулачком, он понесся прочь от городка.

Федорыч и Мазин поднялись на чердак и увидели такую картину: со всех расколотых листов шифера раствор был сцарапан; некоторые листы совсем треснули, и края их провисли на чердак.

— Ты сделал, что я просил? — нарушил молчание Федорыч.

— Все было сделано. Я утром проверял: ни единой щели не было!

Федорыч не произнес больше ни слова. Молча направился к чердачному, люку. Спустившись вниз, дождался, когда с машины сгрузили кирпич, сел в кабину и уехал.

Надо было срочно заменить разбитые листы. На объекте шифера не было. Возле прорабской лежало стопкой штук пять листов.

Мазин написал записочку Моердсону. Отдал ее Савельеву:

— Бегом, бегом, чтоб через десять минут был тут с шифером!

— А на чем привезти?

— Моердсон найдет. Я ему позвоню сейчас!

Покуда доставали шифер, заменяли разбитые листы, Кролюс написал жалобы. Сам отвез их в трест. Секретаря парткома Яковлева он не застал на месте, тот уехал с утра по объектам. Юрист Здражевская была в Ленинграде. Один управляющий был у себя. В начале пятого в прорабской Федорыча затрещал телефон.

— Да! — сказал Мазин в трубку.

— Где прораб? — спросил управляющий. — Что там у вас творится?

— Иван Федорыч заболел и уехал домой, — ответил Мазин.

— Что с ним?

— Сердце…

— А с Кролюсом вы что натворили? Кто безобразничает, ты, что ли? Немедленно приходи сюда.

Мазин положил трубку. Жуков сидел на кирпичах возле прорабской и смотрел в землю. Вторично выходило так, будто его бригада подложила прорабу свинью.

— Ты, Данилыч, оставайся за старшего, — сказал Мазин, — а я в трест. Управляющий вызывает.

Жуков кивнул молча.

Управляющий был у себя, дал прочесть докладную Кролюса. Куратор говорил в ней о приписках в прошлом месяце, о березовой перегородке, о кровле. Жаловался, что над ним издевается прораб Федоров.

Прочитав докладную, Мазин рассказал, в чем, собственно, дело.

— Черт вас знает! — выругался управляющий. — Все, что сказал мне, напиши в объяснительной. Сейчас же. Садись и пиши. И так рвут со всех сторон, а тут вы еще со своей ерундой. Оскорблял прораб этого чудака?

— Да никто его не оскорблял, Петр Гаврилович!

— А кто ж это гадит у вас? Доски отрывает, шифер бьет?

— Еще не знаем.

— Ну, пищи, пиши…

Из треста Мазин поспешил к Федорычу домой. Двери на веранду и в комнаты были распахнуты. Старик лежал на кровати с мокрым полотенцем на голове. Он взглянул на мастера и опять уставился в одну точку.

— Садись. Что там? — тихо спросил он.

Мазин рассказал, что был у управляющего. Дед особо не сердит; листы на крыше уже заменили.

Федорыч едва заметно кивал. Потом сказал:

— Ты иди, иди на объект. Там глаз нужен… Ступай… Постой. — Он приподнялся. — Процентовку по прачечной вынь из папки и сунь в ящик. Понял? В загашнике оставим. Я прикинул — без нее обойдемся…

Спустя два дня Федорыч вышел на работу. А через неделю после этого случая Жуков сидел вечером за накрытым столом в домике жестянщика дяди Саши. Они выпили и беседовали, ожидая Мазина. Ни на работе, ни дома у себя Жуков не заводил разговора о перегородке, о случае с кровлей. Как и Федорыч, старался даже не думать об этом. Теперь, выпив, заговорил.

Дядя Саша ерзал на месте, то и дело вставал и опять садился. Отводил взгляд от бригадира.

— Я знаю, кто это сделал, Данилыч, — наконец проговорил он.

— Как? Кто же?

— Мой Ванька. Он сам вчера проговорился. «Ну, говорит, допек и я начальников, не будут больше халтурить. А то, говорит, меня за ухи тягали, ругали всяко, милицией грозили. Вот им, говорит, и достанется за обман». Я и выпытал все из него. И доски он сорвав утром перед приходом Кролюса, и щели на кровле он очистил. Беда с ним, не знаю, что и делать теперь!

Жуков помолчал. Потом спросил:

— Где он?

— В кладовке. Со вчерашнего дня я запер его. И не знаю, как быть. Ты уж прорабу не говори сейчас, Данилыч. Сдадим городок, тогда уж как-нибудь скажем… Что посоветуешь?

Жуков выпил еще рюмку и долго молчал. Потом они с дядей Сашей переговорили. Жестянщик отослал жену в магазин, а сам привел в комнату Ваньку.

— Ты, Иван, понимаешь, что натворил? — спросил Жуков.

— А пусть за ухи не таскают меня, — ответил Ванька. — И пусть не орут на меня, а то я еще и не то могу им сделать. Да.

— Так, — сказал Жуков и поднялся. — Значит, дядя Саша, он ничего не уразумел. Значит, ему надо еще подумать. Потом, Иван, обдумаешь, а пока иди-ка сюда…

Они разложили Ваньку на кровати и выпороли ремнем. К удивлению дяди Саши, Ванька не орал, не вырывался. И когда пришел Мазин, Ванька стоял у окна с тарелкой в руках и спокойно ел жареную картошку.

В октябре городок сдали госкомиссии с оценкой «хорошо», и Федорыч решил выйти на пенсию. Пригласил гостей: Жукова, жестянщика дядю Сашу и Мазина.

Мазин уже знал, по чьей вине были скандалы из-за перегородок и кровли. И теперь жалел Ваньку. Ведь даже он, мастер, не сразу разглядел за шумливостью, руганью Федорыча подлинное отношение прораба к людям, работе. Что же спрашивать с Ваньки?

Но прорабу не говорили, боясь, что тот не простит подростка. За ужином поведали старику.

— Ах подлец, ох негодник! — качал головой прораб. — Это ж он думал, что я халтурю?

— Выходит, так, Иван Федорыч. Мы с Данилычем выпороли его. Крепко выпороли!

Мазин посидел со стариками и ушел в город. Моросил дождь. Главная улица была освещена фонарями. Мокрый асфальт местами отсвечивал. Куда-то спешили Моердсон и Лотков. Они окликнули Мазина.

Он уже давно, когда еще ездил будто бы к родным, узнал, что у Молдаванки есть ребенок — девочка. Жила девочка под Гатчиной у пенсионерки-учительницы, у которой Молдаванка стояла на квартире перед отъездом на кедринскую стройку. Мазин и ездил туда, нашел домик учительницы. И та сообщила: Молдаванка вдруг приехала ночью, пожила у нее три дня, забрала девочку и уехала куда-то на восток. Мазин понимал, что они уже никогда больше не будут вместе. Если и встретятся случайно через сколько-то лет, то уж станут совершенно другими людьми; может, и не узнают друг друга. Но он чувствовал, что она в нем останется навсегда.