Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков]

Завязь

Лес был куплен колхозом недавно. Границ делянки не знал и сам председатель. Да его и в деревне не найти было: начался сенокос; председатель дневал-ночевал на дальних лесных полянах. Прораб Никитин и дома не мог застать председателя. Решил после обеда съездить к лесничему Блескину, который жил не в Войловке, а в лесу, куда года три назад перевез из Войловки избу, принадлежавшую лесничеству.

Оседлав Зайца, вскочив в седло, Никитин крикнул своей хозяйке Сергеевне:

— Сергеевна, если кто будет спрашивать меня — я на делянку поехал!

— Ладноть, — откликнулась из избы Сергеевна и высунулась в окно. — Ты гляди, Дмитрий Василич, к ночи-то возвращайся. А то ведь негоже получается, Дмитрий Василич!

— Посмотрим, — произнес Никитин, думая о чем-то своем. Тронул жеребца, тот рысью вынес его со двора и сразу за деревню.

Из соседней избы вышла Мотя с ведрами в руках.

— Куда это твой постоялец поскакал, Гришчиха? — спросила она Сергеевну.

— Да все недосуг ему. К лесничему теперь подался, — ответила Сергеевна. — Вот уж, соседка, не знаю, как и быть с ним. Кажный месяц платит по пятьдесят рублей, а сам зальется с утра — и до ночи! А то и не ночует. Вон опять сегодня и щи и картошку тушеную поросюке стравила!

— Да уж больно он у тебя простый, это правда и есть, — сказала Мотя, направляясь через огороды к ручью, вдоль которого стояли деревянные баньки.

Сергеевна, вернувшись в кухню, начала убирать со стола. Поглядывала на плетеную корзину с яйцами, стоявшую на лавке у стены. Возле корзины — старинный медный таз с колобками сливочного масла, залитыми холодной водой. Накануне бригада Сергеевны вернулась с Медвежьих полян. Бригадир Васька Кручков остался в лесу высмотреть поляны, которые нужно скосить прежде других. В понедельник бригада опять уйдет в лес. А завтра воскресенье, и несколько женщин собрались в Новогорск на базар. К вечеру вернется с сепараторного Васька Мотьки Рыжей, часа в три ночи повезет женщин в город.

Убрав со стола, сполоснув посуду, Сергеевна поспешила в огород нащипать листьев с кустов смородины: до города километров сорок; масло у нее свежее; запах свежести не пропадет, если колобки завернуть в такие листья.

А Никитин тем временем, доехав до Черного ручья, через который перебросили мостик из трех бревен, свернул на просеку, заросшую малиной, побегами осин, тополей. Ветер сюда не проникал, и было душновато. Из-под ног жеребца выскочил заяц. Горбатя бурую спинку, поскакал по просеке.

Никитин инстинктивно схватился за ружье… Но только свистнул. Заяц подскокнул, исчез в кустах. Справа от просеки — уже убранная поляна. Два стожка сена, на макушке одного сидел коршун. Лениво взмахнув тяжелыми крыльями, коршун проплыл над поляной и скрылся за ветками. Здесь, куда ни пойди, всюду лес. Вот эту полянку, видимо, уж и называют полем. Вот две толстые березы, между ними лавочка, изъеденная временем, дождями. Кто, когда и зачем поставил ее здесь? На серой доске лавочки вырезаны инициалы. Сосед Сергеевны, конюх дедо Серега, говорил Никитину, что возле лавочки надо свернуть на тропинку. Та выведет к другой просеке, которая и приведет к домику лесничего.

Никитин высмотрел тропинку, направил на нее жеребца. Над тропинкой ветки черемухи, осин, елок густо переплелись. Никитин лег грудью на шею Зайца, тот, приседая на задние ноги, храпя, пробился сквозь заросли. Оказавшись на просеке, захрапел громче, заржал. Хотел пойти рысью. Но в траве могли быть пеньки, и Никитин сдержал его. Воздух здесь отдавал запахом поздних цветов черемухи, ландыша, прошлогодних листьев. Какие-то пичуги то и дело вспархивали, улетали с просеки. Послышалось бренчанье колокольчиков. Это паслось стадо. Где-то далеко хлопнул выстрел. Славно было вокруг, но настроение у Никитина было скверное. Вот уж с месяц им владело такое настроение. Командировали его сюда из Новогорского стройтреста в феврале месяце. Сказали, построит колхозу коровник, свинарник — и его вернут обратно на строительство химкомбината. А в середине мая наехало начальство: секретарь райкома Холков, районный зоотехник Варварова, инструктор райкома Иванов и заместитель управляющего стройтреста по снабжению Брунштейн. Оказалось, трест обязали построить «Заре» еще мехмастерские, птичник. И соседнему колхозу «Красный пахарь» — молочную и свиную фермы. Покуда заседали в правлениях, ездили по деревням, Смотрели места застройки, все шло вроде хорошо. Оба председателя, поглядывая на Холкова, говорили в один голос:

— Поможем, поможем. И людей выделим. Когда надо, и лесу дадим. Все сделаем по возможности.

Заместитель управляющего решительно ударял ладонью по столу:

— Ты, Дмитрий Василич, составь графики работ, вместе с ними пришли мне заявку на нужные материалы — все отправим тебе в первую очередь. И направим сюда самые лучшие бригады. Все будет сделано. К зиме разделаешься с этими объектами.

Уехало начальство. Никитин составил графики работ, председатели подписали. Вместе с заявкой на материалы отправил графики в трест. Завезли сюда шиферу около трех тысяч листов, пять тысяч кирпичей. А рабочих стали присылать по одному человеку, по два — тех, кто только что поступил в трест или от кого прорабы хотели избавиться. Уволить человека не так просто, а сплавить на другой объект — милое дело.

Жеребца тогда еще у Никитина не было, и он с утра отправлялся по деревням искать председателей. Просил людей. Председатели отбивались от него одним магическим словом: «Сенокос».

— Сенокос начался, Дмитрий Василич, чего ж ты хочешь от нас? Вот управимся — сколько угодно людей выделим: и баб, и мужиков, и девок. Как навалятся — мигом и траншеи выкопают, и лесу наготовят.

— Да вы же говорили — будут люди!

— А мы и не отказываемся от своих слов, Дмитрий Василич: будут. Разве мы против, или как? Да вот управиться надо…

— Вы графики подписали?

— Дак что ж? А корма кто заготовлять нам будет? Графики! График твой на бумаге, его кормить не надо. А тут дожди зарядят к осени, а там и зима — понимать должен, Дмитрий Василич! Вникнуть ты должен!

У Никитина не было желания вникать в дела колхоза, он требовал свое. Чтоб избавиться от назойливого прораба, председатель вдруг говорил, что в Змеевке или в Тутошине сегодня бригада, кажется, не работает.

— Сходи туда, Василич. Бригадир даст тебе людей. Ежели есть свободные — обязательно даст. Вот тебе записочка к нему.

Никитин спешил в Змеевку или в Тутошино. Там — тишина. По дворам, в избах древние старики, старухи да малые дети.

— Где ж ты народ-то соберешь, желанный, в лесу все. И бригадир тамотка. Они, кажись, и с ночевкой уехали. Матвеевна, с ночевкой сегодня бригадир наряжал али нет? — кричала старуха соседке.

Рассердившись, Никитин спешил вон из деревни. Звонил в контору своего СУ-2, Брунштейну. Последнего все не оказывалось на месте. Дозвонился он до секретаря парткома Савельева. Тот выслушал и спокойно ответил:

— Слушай, Никитин. Тебя пять лет в институте учили? Учили. Так вот давай работай. Сколько можем, людей посылаем. Будет больше — больше пошлем… Да что я должен за тебя работать там? — и повесил трубку.

Побывал прораб у секретаря райкома. Тот помог одним: написал записочку директору коневодческого совхоза «Грива», и там дали Никитину под расписку жеребца под седлом. Отдали жеребца потому, что в свое время его не выложили, а по мастям своим на племя не сгодился. Ноги у него были длинные, и туловище короткое. Да и голова великовата. Жеребца и сплавили тресту как бы в аренду на год. Но был он умным. За неделю привык так к Никитину, что ходил за ним, будто собака. Приедет прораб куда, займется делами, а Зайца и не привязывает. Стоит Никитину крикнуть: «Заяц, Заяц!» — тот уже спешит к хозяину.

Никитин ехал по просеке, представлял, как работают его товарищи в Новогорске. Славно там. Подал заявку на материалы в производственный отдел до трех часов дня — и завтра они будут. Нужна бригада плотников — докажи на планерке, что она непременно нужна. И пришлют на объект. А тут… Никитин закурил, но тут же погасил папироску и бросил. К зиме он не покончит со строительством в деревне. Неужто зимовать здесь? Какая скука! В Новогорске получишь новые чертежи, одно изучение их — уже удовольствие!

— Коровники! — проговорил он, стиснув зубы и сплюнул.

Заяц разом прибавил ход и вынес Никитина на поляну: домик, крытый тесом, сарай, стожок сена, окруженный изгородью. У ворот, задрав в небо связанные оглобельки, стоит двуколка лесничего. Чуть в стороне от усадьбы — молодой сад, обнесенный частоколом из жердей, соединенный с двором узким коридором. «Мертвое царство, — подумал Никитин, — и как тут только живут люди!» Он легко спрыгнул на землю, похлопал ладонью по шее жеребца:

— Погуляй, Зайчик, — и прошел через калитку во двор.

Тотчас от сарая к калитке пробежала огромная овчарка. Спокойно улеглась на дорожке. Обратно путь был отрезан. «И тут придется позагорать, если лесничего нет дома!»

Окна в домике были открыты, но никаких звуков оттуда не доносилось. Вдруг из-под крыльца выкатился большой лохматый клубок. Распался: медвежонок с порванным ухом и толстолапый, бокастый щенок уставились на его резиновые сапоги. Переглянулись и снова схватились бороться. Никитин рассмеялся, глядя на них. Поднялся на крыльцо, постучал в дверь; никто не отозвался. Он толкнул ее, вошел в сени, затем в горницу. Увидел стол, букет сирени в кувшине, диван; на полу медвежья шкура. На стене висела малокалиберка и карта района. В боковушке кто-то заиграл на баяне.

— Кто дома есть? — спросил Никитин.

Из боковушки вышла худенькая черноволосая девушка в сарафане, с баяном в руках. Положила баян на стол. Пристально всматриваясь в его лицо, подошла к Никитину почти вплотную. Резко отвернулась и стала у стены, сложив на груди руки.

— Вам кого? — спокойно спросила она.

— Мне лесничего повидать надо.

— Папа в лесу. Он вам очень нужен?

— Очень. — Никитин улыбнулся.

— Тогда подождите. Он скоро приедет обедать… Нет, нет, в угол не надо ставить ружье, — быстро сказала она, — дайте я повешу… — Она взяла ружье, ловким движением повесила на один из толстых гвоздей, вбитых в стену. — Туда ставить нельзя, — пояснила она, улыбнувшись одними губами, не мигая веками широко раскрытых глаз. — Недавно заглянул к нам новогорский охотник, папин знакомый, поставил ружье в угол. Сели они за стол, разговорились. Вдруг — бах! Все дымом заволокло. Бросились в угол, а мишка держит в лапах ружье, изумленно озирается. Вот смотрите, — она указала на обои, иссеченные дробью. — Мог бы ранить кого-нибудь. И знаете, нисколько не испугался: как забредет теперь сюда, сразу в угол лезет. Я специально ставлю там лыжную палку. Уж он ее и так и этак вертит — не стреляет! — Девушка тихо засмеялась. — Садитесь, — кивнула она на стул, сама присела на край дивана.

— Давно он у вас? — спросил Никитин, следя за выражением ее лица.

— Месяца два… Да, скоро два месяца. Поздней осенью папа уведет его.

— Куда?

— И не спрашивайте… Мы четвертый год здесь живем. Этот мишка у нас второй. Папа из речки его вытащил. А первый… первого он увел… Мне сказал, в заповеднике выпустил, но я уверена, он отдал его егерям, а те убили, мясо и шкуру пропили. Я уж знаю их… Здесь, рядом, начинается земля Огульчинского заповедника.

— Зачем же он отдает егерям?

— А вот смотрите, — она согнула руку в локте: два шрама прочертили смуглую кожу от кисти до локтя. — Это только в книжках они ласковые. Может, и есть такие, но нам попался сердитый. Как подрос, кур начал давить. Яблоньки зачем-то выворачивал и грыз корни. Я прогоняла его, так он еще вот здесь мне глубокую метку оставил, — она провела ладонью по бедру. — И этот таким же будет: еще маленький, а упрямый ужасно. Вам зачем папа? — вдруг спросила она, видимо желая переменить тему разговора.

Никитин рассказал. Она кивнула:

— А, знаю. «Заре» уже разметили делянку. Папа говорит, лес великолепный колхозу достался. А вот и он прибыл, — сказала она, кивнув на окно. За ним мелькнул строгий профиль, белая острая бородка. Рыжая лошадь под войлочным седлом медленно шла к сараю. Заяц стоял возле калитки, желая попасть во двор. Девушка унесла баян в боковушку, стала накрывать на стол.

— У тебя гости, Верочка? — сказал лесничий, войдя и вешая на гвоздь ружье. — А я еду и думаю, почему ты не играешь? И Дамка дежурит у калитки. Вы ко мне? — протянул он руку Никитину.

— Да, к вам. Я насчет делянки Стожкова. Я строю у него.

— Понятно, понятно… Делянка размечена. После обеда я покажу вам.

Лесничий взял полотенце, они вышли во двор. Рукомойник висел на стене за крыльцом у бочки с водой. Медвежонок и щенок уже копошились в сене под стогом. Овчарка обнюхала полы куртки Никитина, его сапоги. Стала лакать воду из лужицы рядом с бочкой. Никитин присмотрелся к лужице — это был слабый родничок.

— У Стожкова прошлой осенью, кажется, другой прораб верховодил? — говорил лесничий.

— Другой. То Окунев был. Он запил, и на его место меня прислали.

— А где же он теперь?

— В Новогорске. Отделался выговором.

Они вернулись в дом. Есть Никитину не хотелось. Но Вера подала и ему. Скатерть на столе была чистая, суп в тарелке прозрачен. Да Никитин привык уже или обедать дважды в день, или не есть с утра до вечера. Приветливые хозяева, беседуя о своих лесных делах, незаметно втянули в разговор и Никитина, и он поведал о себе: полтора года назад окончил институт в Ленинграде. Год отработал в Новогорске и вот попал сюда.

— Наказали за молодость, за то, что не женат и нет детей, — сказал он смеясь.

— Ничего. Поработаете, — заметил лесничий. — Здесь летом славно.

— Как далеко делянка?

— Километров семь отсюда. Замечательный лес. Даже валить такой жалко. Повезло ближним колхозам: за бесценок отдали первосортный лес.

— Почему за бесценок?

— Дорог нет сюда, и городские организации не берут. Ну хоть колхозы возьмут, и то ладно. Лишь бы не пропадал.

И лесничий рассказал, что в заповеднике есть и питомник ценного зверья. Многие годы волки не тревожили заповедник. Но вот две прошедшие зимы, начиная с декабря месяца, на заповедник устраивали набеги волчьи стаи. Откуда они приходят, пока что никто не знает. Известно одно: приходят с северо-восточной границы заповедника. Прошлой зимой пропало около сотни лисиц, десятка три пятнистых оленей. Начальство заповедника решило создать с северо-восточной стороны настоящий кордон: вырубают полосу шириной двести метров. Проедет егерь, заметит следы, определит, сколько разбойников нагрянуло. Устроят облаву. А волки уходят той же дорогой, по которой пришли. Вот и накроют их…

После обеда съездили на делянку. Лесничий указал старую просеку, по которой можно будет вывозить бревна. Рядом с делянкой стояла пустовавшая изба. В ней жил когда-то егерь. Он утонул в озере, семья его перебралась в Новогорск. До ближайшей деревни от делянки километров десять, и Никитин, осмотрев избу, решил, что плотники, покуда будут заготовлять бревна, поживут в избушке. Нужно только остеклить ее. Лесничий согласился:

— Можно, пусть поживут. Только скажите им — надо с огнем осторожней. Лето сухое. Хоть места и сырые здесь, но остерегаться надо…

К домику вернулись уже в потемках, и Никитин остался ночевать. Ровно в девять, постелив Никитину в горнице на диване, Вера легла спать в боковушке. Пожелав ей спокойной ночи, лесничий разом замолчал. Вытряхнул из портфеля бумаги, просматривал их при свете лампы, изредка поглядывая на Никитина, присевшего у приемника.

— Хорошо работает приемник, — сказал Никитин, чтоб нарушить молчание. — Должно быть, батареи новые?

Но лесничий только взглянул на него, поморгал. Собрав на лбу еще больше морщин, уткнулся в бумаги. И Никитин, закурив, вышел к Зайцу, стоявшему у дверей сарая, в котором заперли от него лошадь лесничего. Никитин затащил во двор двуколку, навалил на нее свежего сена и привязал жеребца. Умная овчарка тенью ходила за ним в потемках. Он позвал ее, чтоб погладить, но она не подошла. Затаилась где-то рядом, услышав его голос. Медвежонок и щенок, видимо, крепко спали где-то. Странными показались Никитину лесничий и его дочь, которая то и дело широко раскрывала свои серые глаза. Затем щурила их на некоторое время. А когда обратишься к ней, она снова распахнет их. Покурив, поглядывая на звезды, он вернулся в горницу и лег спать. Когда проснулся, стояло утро, в домике никого не было. На столе стоял горячий самовар. Вареные яйца и жареная рыба лежали в тарелках, прикрытых газетой. Во дворе тоже никого не было. Один Заяц встретил его храпом. Медвежонок катался на двери сарая, повиснув на ней, то и дело поглядывая на щенка, старавшегося тоже забраться на дверь. Солнце только что поднялось над лесом. Листья яблонек сверкали росой. Дверь сарая, качнувшись в очередной раз, толкнула щенка, и тот с лаем бросился на нее. Никитин засмеялся и стал умываться. Потом он позавтракал и, вырвав из записной книжки листок, поблагодарил хозяйку. Седлая жеребца, не очень торопился, желая дождаться ее, поговорить с ней. Но ни лесничий, ни Вера не появились. Увидел он Веру, когда уже отъезжал от домика. Она спешила домой с малокалиберкой в руке. Овчарка бежала следом.

Девушка помахала рукой Никитину.

— Выспались, засоня? — весело спросила она. — А мы с Дамкой уже обошли свои владения. Позавтракали?

— Да. Спасибо. Что так рано гуляете? — сказал он и спрыгнул на землю.

— Мы каждое утро гуляем с Дамкой. У нас режим. Мы чуть свет — уже на ногах. Вы куда сейчас?

— В Вязевку.

— Я провожу вас немножко. А то не туда поедете. Не смейтесь. Вот куда бы вы сейчас повернули?

Никитин махнул рукой перед собой:

— Прямо по этой просеке поеду.

— Ну и не попали б в Вязевку. Эта просека ведет к Хитрову озеру. Слыхали про такое?

— Слышал.

Они прошли молча метров двадцать, и Вера остановилась.

— Можно задать вам вопрос? — спросила она.

Он засмеялся:

— Хоть десять!

— Только вы должны правду сказать.

— Обязательно.

Она прочертила носком тапочка полосу на матовой от росы траве.

— Вы заметили во мне какую-нибудь странность?

— Нет, — соврал он.

— Э… ну вот… и вы солгали. Зачем?

Она как-то вся съежилась, стала еще меньше и тоньше.

— Зачем? — повторила она шепотом.

И Никитин сказал правду: его удивило то, что она, обращаясь к нему, либо сильно щурит глаза, либо широко раскрывает их.

— И только? — с надеждой в голосе спросила она.

— И только.

— Дайте честное слово.

— Честное слово. Клянусь вам.

Вера засмеялась, пробежала вперед и указала рукой:

— Вот здесь поезжайте. Прямо к Вязевке выберетесь, — и заспешила к домику. — И к нам заглядывайте! — крикнула она и помахала рукой.

Никитин проводил ее взглядом, покуда Вера не скрылась за деревьями. Вскочил на Зайца. Некоторое время ехал, размышляя о новых знакомых: очень приветливы, речь их простая, но не деревенская. Похоже, городские люди. Что здесь Вера делает? На лето приезжает сюда? Ни лесничий, ни она ни слова о себе не говорили…

Лес кончился. Дорога огибала большую поляну, поросшую кустарником. Старик в картузе без козырька и двое подростков корчевали пни, кусты при помощи трактора. К трактору было прицеплено что-то похожее на огромную соху. Старик и подростки заводили теперь эту соху под толстый осиновый пень. Старик махнул рукой, трактор взревел, дернулся. Надрываясь, врезаясь в сырую почву, тянул соху. Но пень не поддавался.

— Постой! — крикнул старик, утер рукавом фуфайки лицо. Вытащил из-за ремня топор, принялся обрубать корни.

Никитин придержал Зайца. Так вот откуда уже с месяц с утра до вечера доносился рокот трактора! Расчищают поляну.

Старик сунул топор обратно за пояс, ухватился за длинную рукоять сохи.

— Давай, Егорка! — крикнул он.

Трактор снова взревел, трос натянулся. Под пнем что-то глухо лопнуло, и глыба корней, земли поползла к краю поляны. Никитин понаблюдал с минуту за работавшими, тронул жеребца…

Свинарник в Вязевке строили за деревней на бугре. У самого леса, чтобы ребята не заметили его, Никитин свернул с дороги в лес. Не доезжая метров пятидесяти до места постройки, спрыгнул на землю, пошагал пешком. Прислушивался к звукам, доносившимся с объекта. Отлегло от сердца, когда услышал стук ломов, лопат, — работают! И он, стараясь не наступать на сухие ветки, поспешил обратно. Надо было приучать этих сорванцов работать без надзора. Ни ругань, ни наставления не действовали на них. Надо было приучать к элементарной мысли: они сами, без надзирателя, могут заработать деньги.

Потом Никитин съездил в «Красный пахарь». В Войловке сказал бригадиру пожилых, плотников, чтоб тот с завтрашнего дня приступал к заготовке леса. Выписал бригаде на неделю продуктов в правлении. И в Вязевку вернулся в начале девятого вечера. Сергеевна была дома. Стояла на коленях у своей кровати в боковушке. Выкладывала из-за пазухи деньги. Раскладывала их по купюрам: рубль к рублю, трешка к трешке. И мелком чертила палочки на фанерке. Никитин наблюдал, как она считает деньги. Есть ему не хотелось. Налил в кружку молока, отрезал хлеба. Сел на скамейку, ждал, когда хозяйка окончит подсчет. Наконец та поднялась с колен, покрестилась, кланяясь иконе и шепча молитву. Вздохнула с облегчением.

— Сколько выручили, Сергеевна? — спросил он.

— Сорок три рубля, Митенька. Да Ваське два рубля дала — всего сорок пять с копейками.

— И не ошиблись? — кивнул он на фанерку с пометками.

— Нет, что ты. Чай, не грибы, деньги считала, — проговорила она задумчиво и всплеснула руками: — Уж больно шумно стало в Новогорске, Митенька. Машины так и снуют, так и снуют! У меня, право, голова даже разболелась, не чаяла, когда выберемся оттудова!

— Да, там теперь шумно, — согласился Никитин, мгновенно переносясь мысленно в Новогорск: главная улица сейчас уже запружена гуляющими, играет музыка. Приятели его, прорабы, переодевшись, идут в парк или еще куда-нибудь… Вспомнился домик лесничего. Съездить к нему? Что Вера сейчас делает? Славно у них… «Завтра загляну», — подумал он, встал и снял куртку, оглядывая свой рабочий стол.

Сергеевна, сунув деньги под подушку, готовила корове пойло.

По открытой створке окна постучали, и мужской голос крикнул:

— Гришчиха, завтра на Змеевскую поляну едем!

Это бригадир наряжал на работу.

— Знаю, знаю! — откликнулась Сергеевна.

Разложив свои бумаги, Никитин подсчитал, что сделано за прошедшую неделю. Выписал наряд на заготовку бревен. Читать сегодня не хотелось. Покуривая, смотрел в стену перед собой. Опять подумалось о том, как сейчас проводят время приятели в Новогорске. Опять подумалось о лесничем, о Вере. Возможно, сидит в такой вечер на крыльце, играет на баяне. Или с отцом копошится в молодом саду. Воюет с медвежонком…

Сергеевна, уже помывшись в бане, сидела в боковушке на кровати, расчесывала большим гребнем волосы.

— Сергеевна, сколько вам лет? — спросил Никитин.

— Да сколько… Седьмой десяток поди пошел… После нонешнего успенья шестьдесят и стукнет.

— А почему вас Гришчихой зовут?

— Мужика Григорием звали, вот я и Гришчиха.

— Муж на фронте погиб?

— Да нет, не на войне, дома. От живота помер. Его призвали воевать, но потом отпустили с бумагой, что, мол, болен, не годится на войну… И месяца не отслужил — вернули. Я ездила за ним на станцию. Язву эту у него обнаружили. Как привезли его, он и слег. Ничего не ел, только воду пил. А потом и помер. И помер-то как, Митенька, рассказать — и то страх возьмет! Помню, сбегала я в магазин, соль тогда привезли. Вернулась, гляжу: скелет живой висит на жердине. Вот тут жердина была протянута, на ней белье я сушила. Обвил мой Григорий жердину руками и ногами и висит. Упала я на колени, запричитала, а он бормочет: «Так мне легче, Татьянушка, не пугайся, родная. Так нутро вроде и не болит». И умер висящим на жердине. Услыхала я — грюкнуло что-то, кинулась от печки, а он вот так-то лежит: голова на кровати, ноги на земле…

Узнал Никитин, что дочь есть у Сергеевны, Галиной звать. Окончила Галина зоотехническую школу под Ленинградом. Вышла там замуж и живет теперь с мужем «за Тифином»…

После этого вечера, покуда Сергеевна не заберется «на насест», как она говорила, ложась спать, Никитин часто выслушивал ее рассказы. Узнал, что одинокая старуха Васьчиха слывет в округе колдуньей. Может она поссорить мужа с женой, приворожить парня к девке и наоборот. Посадить килу ей тоже ничего не стоит.

— Может, все может, Митенька. Вот ты улыбаешься, небось не веришь, а все так и есть…

Года три назад «навела страсть» Васьчиха на семидесятилетнего Ваню Пашичева. Повадился он ходить к одной молодухе в Тутошино, а та принимала его. Свел Ваня молодухе теленочка ночью, а на деревне пустил слух, будто волки утащили теленка. Деньги носил своей сударушке. Из сундука вещи старухины стали пропадать. Ошалел Ваня: что ни прикажет ему сударушка, все готов был сделать для нее. Старуха билась, билась с ним: и срамила его перед народом, и в избу по нескольку суток не пускала. Ничего не помогло.

«Только огонь поможет», — подсказала бедной старухе Васьчиха. Это значило: надо поджечь избу Ивановой сударушки. Дело было летом, погода стояла сухая. Начала ежедневно ходить старушка в тутошинский магазинчик с лукошком в руках. А в лукошке носила консервную баночку с горящими угольками. Изба сударушки стояла рядом с магазином. Так-то выследила Иванчиха, когда в избе никого не было, вскочила в сени, взмахнула рукой, и баночка с угольками улетела на чердак. Шесть изб тогда сгорело. Хорошо хоть застрахованы были.

— И ничего за это не было старухе?

— Дак что ж ей будет? Тогда никто и не знал обо всем этом. Потом уж узнали… И-и, Митенька, куда как горазда Васьчиха на такие дела! Вот же и Посмитину Якову Ивановичу она все подстроила, говорят, об этом и в газетах было напечатано…

Посмитин — тряпичник. Разъезжал по деревням на телеге, собирал кости, тряпки.

— Бабки, бабки! Тряпки, тряпки! — раздавался вдруг среди дня призыв на деревне. Помолчит Посмитин и снова: — Бабки, бабки-и! Тряпки, тряпки-и!

Тряпичник был рослый, жирный, руки и шея у него пухлые. Свернет лошадь с дороги, остановится. Старухи, ребятишки несли, торопясь, припасенное добро. В передке телеги лежал старинный безмен, но Посмитин больше доверял глазу и руке. Встряхнет узелок с костями, прищурит глаз.

— Три пятьсот, не меньше. — И сунет старухе катушку ниток, дюжину пуговиц, прикрепленных к картонке.

— Яков Иваныч, мне бы платок…

— Для платка мало припасла, бабка. Нет ли какой фуфайки рваной? Неси. Вот этот платочек получишь.

Деревенские говорили, в Новогорске у Посмитина свой дом и живет он богато. И вот этот Посмитин влюбился в девицу из Тутошина. Ему было лет за пятьдесят, а ей двадцать с небольшим. Он так, он этак к ней — девка ни в какую:

— Не хочу видеть тебя, вдовца старого!..

— Яков Иваныч и подольстился к нашей Васьчихе, Митенька, — продолжала Сергеевна. — То, бывало, у Сереги обедал, у Вани, а тут к ней зачастил. Денег ей дал сколько-то, темного ситцу раздобыл ей и посулил двести рублей, ежели она приворожит Маньку. Что уж Васьчиха делала, мы не знаем, а только не прошло и месяца, как увез Посмитин девку. Увезти-то увез, а двести рублей, которые посулил, не дал! Как сейчас помню: проезжал в очередной раз Яков Иваныч через деревню, Васьчиха выбежала из избы и кричит: «Ну гляди, толстомордый, кровь за кровь: обида моя напастью к тебе обернется». Так оно и вышло. Не прожила у него Манька и месяца, как начала беситься. Ночь придет — она запрется в комнате и не пускает его к себе. Он на работу, она с кавалерами у соседей беседы устраивает. Он ее бить, а она в милицию. Повоевали-повоевали и разошлись. Теперь как едет Яков Иваныч через деревню, Васьчиха запирается в избе либо убегает куда-нибудь: говорят, Яков Иваныч грозился крепко наказать ее…

Никитин слушал со слабой улыбкой на лице. Наконец Сергеевна засыпала; тихо-тихо становилось в избе. Только ходики четко и неумолимо отсчитывали секунды. Окна открыты, но все равно было душновато, насытившаяся за день теплом солнца земля отдавала теперь тепло воздуху. И заползал через окна вместе с теплом какой-то сладкий ночной воздух сенокосного времени. Спала Сергеевна в это горячее время неспокойно. То снились ей дочь, внучек, которому припасла шерсти для носков. То вдруг приснится, будто телушка ее подавилась картошкой; лежит телушка на поле у картофельного бурта, сучит ногами, закатив глаза. А она бегает вокруг, кличет мужиков, но поблизости ни души. Вскрикнув, Сергеевна просыпалась.

— Митенька, ты не спишь еще? — произносила она.

— Нет, Сергеевна.

И, шаркая босыми ногами по неровному полу, проходила она за его спиной на кухню, черпала ковшом холодную воду из бочки, жадно пила. Крестясь, причитая, возвращалась в боковушку.

— Ложись, Митенька, полно глаза портить, завтра день будет!

Никитин стискивал зубы: она жалеет его! Поспешно складывал бумаги, гасил свет и уходил спать на сеновал. Внизу изредка тяжко вздыхала сытая корова, скандалили куры на шестке в потемках. Тутошино от Вязевки в трех километрах. Деревня славилась красавицами: со всех ближних деревушек сходились туда молодые на беседы. Никитин уже засыпал, а из Тутошина все доносились песни.

…Кончился сенокос, началась уборка урожая: в бригадах убирали ранний картофель. И опять колхозы не давали Никитину людей. Он переругался с председателями, но что толку? Хорошо хоть своих рабочих собралось уже около семидесяти человек. Распределил их по объектам. В лес отправил еще бригаду из десяти человек. Как инженер, казалось ему, он здесь не нужен, но хозяйственные заботы отнимали все время. Дня не хватало. Надо было съездить в лес, достать лошадь, чтоб привезти со склада на какой-то объектик гвоздей, шиферу, скоб. Склад он устроил на выгоне возле Вязевки. Покуда выдаст бригадирам материалы — уже прошло часа три-четыре. А там нужно готовить материальный отчет, закрывать наряды, платить зарплату рабочим. Получает Никитин телефонограмму: в Новогорске прошли дожди, машины в деревню не идут. Он должен приехать, взять деньги, раздать зарплату рабочим на месте. Или пусть рабочие приходят сами за деньгами в контору. Отпустить их в пятницу? Пропадет пятница, а в понедельник третья часть их не явится. Придут во вторник, в среду… И Никитин седлал Зайца, скакал в Новогорск. К середине дня возвращался в деревню с полевой сумкой на боку, туго набитой деньгами. Но до вечера не показывался на глаза рабочим. Только после пяти часов начал развозить по бригадам деньги. Суздальцам выдавал в последнюю очередь. И каждому из них задавал один и тот же вопрос:

— Расплатился с хозяйкой?

А потом шел по избам, проверял, рассчитались ли они за харчи и постой. И жеребец в этот вечер до поздней ночи стоял во дворе у крыльца оседланным: могла случиться в Тутошине драка, тогда надо мчаться туда во весь дух, разнимать, разгонять. Даже самому приходилось бить сцепившихся, чтоб разошлись. Дрались суздальцы с деревенскими из-за девушек… После очередной проделки суздальцев Никитину хотелось, чтоб поскорее пришла осень. И пусть бы пятерых из этих молодчиков забрали б в армию. Ну, работать постепенно привыкают, а жить, тратить деньги совершенно не умеют. Харчи, жилье обходятся им в месяц по сорок рублей. Каждый зарабатывает не меньше ста двадцати. Но ни у кого из них за душой копейки нет. Завезли в деревенский магазин великолепные охотничьи кожаные сапоги с голенищами до паха. Пара — шестьдесят рублей. И суздальцы вдруг явились на работу в таких сапогах. Голенища отвернули этакими ботфортами. Неделю ходили враскорячку, тяжело переставляя ноги. Потом голенища отрезали, продали местному сапожнику за гроши…

Веселое и даже праздничное настроение захватывало Никитина, когда он решал вечером съездить завтра утром в лес на делянку. Работа там подвигалась споро. Пересчитав бревна, поговорив с рабочими, ехал к домику лесничего. Днем лесничего не было дома. Вера обычно что-нибудь делала: либо хлопотала по хозяйству, либо играла. Иногда он не находил ее ни дома, ни во дворе. Тогда отправлялся к Хитрову озеру. Вера загорала или собирала малину на вырубке.

— Здравствуйте, Верочка! — приветствовал ее Никитин. — А меня опять работа загнала в ваши владения. Жарко сегодня, решил искупаться.

Улыбаясь, она протягивала ему руку. И не понять было, приятна ли ей встреча с ним или нет.

Озеро называлось Хитровым потому, что в жаркое, сухое лето вода из него могла исчезнуть за несколько суток. Но стоило пройти дождям, каменная чаша озера снова наполнялась водой. И главное — рыба возвращалась вместе с ней. Сказку такую об озере Никитин давно слышал от деревенских. Но не верилось, что рыба может возвращаться откуда-то. Вера и лесничий подтверждали: да, это так. Лесничий до приезда сюда работал в Лесотехнической академии. Теперь занимался изучением почвенных лесных пожаров, которые очень часты в этих местах. Изучал режим болот, озер. И ему удалось установить: Хитрое озеро соединено с Войловским подземным естественным каналом. Едва уровень воды в Войловском озере понизится до определенной отметки, вода Хитрого озера переходит в него.

Уехал Елескин из Ленинграда из-за Веры. Еще маленькой девочкой она начала носить очки. С возрастом зрение ухудшалось: врачи ничем не могли помочь. Советовали оставить большой город, пожить несколько лет в сельской местности. Елескин и принял Войловское лесничество. Прежде Вера занималась в музыкальной школе. Теперь, пропустив два года, продолжала учиться заочно. Мать ее пять лет назад умерла от рака. И лесничий боялся за здоровье дочери. На этой почве развилась в нем мнительность. Ни о своей семье, ни о здоровье дочери никогда не заговаривал с Никитиным. А когда визиты Никитина в домик участились, лесничий даже о лесных делах перестал говорить с прорабом. Обо всем рассказала Никитину сама Вера. И так искренна была и доверчива, что он, уже нисколько не стесняясь, спрашивал:

— Как глаза, Верочка?

— Не знаю. Кажется, лучше. Знаете, когда думаешь об одном и том же, следишь за собой, ничего толком не заметишь. Папа утешает меня и, конечно, правду не скажет. А вы вот в моей походке не заметили и не замечаете ничего странного. Значит, дело к лучшему. Раньше я при ходьбе ноги высоко поднимала. Вот так ходила. Все казалось, будто ямка впереди. Теперь же нормально хожу…

Вода в Хитровом озере была очень холодная, потому что в него впадала масса родниковых ручейков. Никитин окунался, поспешно выбирался на берег и одевался. Вера и овчарка провожали его до просеки, ведущей в Вязевку. Когда он заставал Веру в домике, она непременно угощала его чем-нибудь. Обменивались новостями, и он уезжал. Тропинка на просеке была уже знакома Зайцу, и Никитин не сдерживал жеребца, когда тот переходил на рысь. Все чаще и чаще возникало у Никитина желание съездить к лесничему после работы. Провести у него вечер. Но делового предлога не было. А нагрянуть на ночь глядя без особой нужды было неловко. А тут еще начали воровать шифер. Как узнал Никитин, один лист шифера стоит на местном черном рынке от одного рубля до двух. После суматошного дня по нескольку раз за ночь ходил к складу. Иногда до рассвета сидел между штабелями кирпичей. Выползали из оврага от ручья сивые облака тумана, и Никитин брел к избе поспать хоть два часа… А днем вдруг заметил: из крайней стопки шифера исчезли десять листов. Он доложил о воровстве своему главному инженеру, тот разрешил нанять сторожа из деревенских. Никитин оповестил вязевцев. В деревеньке было четыре мужика: шестидесятилетний Сергей Никандров — дедко Серега, его ровесники: Ваня, Федя и Яша. Никто из них не согласился сторожить. Бабы интересовались:

— Сколько платить-то будешь, Митрий Василич?

— Сорок пять рублей в месяц.

Качали головами: деньги хорошие, на дороге их не найдешь. Тут же прикидывали, сколько и чего можно купить на такие деньги в магазине. Всем казалось — даровые деньги! Решились сторожить Мотя Раевская и «колдунья» Васьчиха. Заявились вечером в избу Сергеевны. Никитин что-то писал. Васьчиха остановилась у порога, Мотя решительно прошла в горницу, ударила ладонью по столу.

— Идем сторожить к тебе, Василич. Только без обману?

— Какой может быть обман, Мотя?

— Все по закону?

— По закону.

— Сегодня и приступать?

— Приступайте…

Но через три дня пришлось уволить сторожей. Разгоняя свой страх громкими разговорами, песнями, они бродили вокруг склада только до рассвета. Спешили топить печи, управляться в хозяйстве. Утром третьего дня Никитин опять не досчитался пятнадцати листов шифера.

— Вы должны быть у склада до семи утра, — сказал он женщинам. — Ну хотя бы до шести. Ровно в шесть я буду приходить, и тогда ступайте печи топить.

— Не можем. Лучше уволь нас, Митрий Василич. И денег твоих не надо, сколько страху-то натерпелись!

— Не надо, не надо! — подтвердила Васьчиха.

Другие женщины усмехались:

— Митрий Василич, ты бы ружо им дал! Как же это Васьчиха без ружья?

Выручил дедко Серега.

— Дедко, возьмись ты сторожить, — просил его прораб. — Тебе что, деньги не нужны?

Старик улыбался:

— Ишь ты, Митрий, как рассуждаешь. А подумай о другом: ты-то уедешь, а я останусь. Он-то, вор, память будет иметь ай нет?

Но договорились: сам старик ловить вора не будет; как заметит его, скажет Никитину.

Воровство мигом прекратилось. А дедко Серега стал чаще заглядывать в избу Сергеевны. Беседовал с Никитиным. Особенно оживленно протекали беседы, когда старик маленько загуливал.

— Что ты все пишешь? — спрашивал он, появляясь в дверях, весело улыбаясь своими маленькими глазками. — Полно тебе кляузами заниматься! Давай беседу составим. Разругался я сегодня со своей старухой, — он отчаянно рубил рукой воздух, — ну их всех, Василич, мы с тобой можем понимать разговор, а они не понимают. Танька, — кричал он Сергеевне, — готовь нам закуску! У нас есть вот тут! — вынимал он из кармана бутылку. — Пошевеливайся, шевелись, старуха!

И дедко Серега пытался ущипнуть хозяйку за бок.

— Ох ты идол старый, — укоряла та его, — уж пора давно забыть такие повадки!

— Это ж почему нам забывать повадки? Я еще к вдове в Тутошино сходить намереваюсь!

Старик садился на лавку и начинал рассказывать. Всю войну и лет шесть после нее он был председателем вязевской артели. В те времена каждая деревня была отдельным колхозиком.

— Теперь-то председателю дивья! — говорил старик. — Теперь-то ему что: живи да и только!

— Чем же ему лучше теперь? — спрашивал Никитин, чтоб поддержать разговор, послушать старика.

— Да как же ты спрашиваешь об таком, Василич? Нонче совсем другое дело. Вон и деньги на постройку дали, и корма присылают. Одних тракторов вон в колхозе — десять штук! А ты говоришь…

И после вечерней беседы старик обязательно чуть свет заявлялся в избу. Никитин ложился поздно, на зорьке спать хотелось ужасно, а дедко Серега запускал холодную руку под одеяло, теребил своего начальника за ногу. Ворчал, ухмыляясь:

— Спит начальник… Все самые ленивые девки давно уже поднялись, а начальник спит…

Какого черта ему надо? Зачем поднимает в такую рань? Ах, старый дьявол!

Никитин вскидывался, протирал глаза. Покуда одевался, выслушивал чрезвычайные новости: бабы уехали сегодня к Дальнему бору; всех лошадей он пригнал из лесу, только один жеребенок запропастился: должно быть, в тутошкинский табун прибился…

Высокие голенища сапог старика были влажны. От него пахло лошадьми, травой, лесом.

— А как на складе? — спрашивал Никитин.

— Полный порядок, Василич. И не думай об этом! У нас с тобой ни гвоздя не пропадет. Он как узнал небось, что я сторожу, — не сунется!

— Да кто же это он, дедко?

Старик вздыхал:

— Да ведь как же тебе ответить, Василич? Кабы знал я… Но не наш, не вязевский. У нас таковых людей нету. У нас вон Колька Вахрушев насчет девок балует дюже, дак об нем все знают. А жуликов нету, Василич. Сторонний кто-то шалит этак.

Потоптавшись, старик отправлялся по своим делам. Никитин спешил через деревню, потом по ржаному полю к озеру. Утром колосья ржи были покрыты росой, и было похоже, будто они затянуты паутиной. Там и здесь вдруг паутина исчезала, и темные полосы устремлялись к лесу, — это убегали кормившиеся зайцы.

Искупавшись в озере, Никитин завтракал, прикидывая, с чего лучше начать новый рабочий день.

Однажды дедко Серега, зайдя утром в избу, не разбудил своего начальника. Уселся на лавке, сидел молча, то и дело вздыхал, поглядывая на Никитина. Тот, проснувшись, увидел старика, приподнялся на локтях.

— Здравствуй, дедко, — сказал он, — чего угрюмый сегодня? Лошадь пропала?

Старик качнулся.

— Беда, Василич, — тихо произнес он.

— Что такое?

— Воры сегодня будут.

— Воры? Когда?

— Не ведаю. Должно быть, ночью. Днем-то не полезут.

— Кто они? Откуда ты узнал?

Старик решительно встал:

— Може, я чего не понял, Василич, но сегодня ночью будь готов. Ежели и ничего, то не моя вина, а уж ты почаще сегодня наведывайся на склад.

— Да расскажи толком, дедко!

Но старик поспешно вышел. Никитин пожал плечами, стал одеваться. Весь день он не видел сторожа. Вечером, когда чистил скребком и обливал водой Зайца у ручья, старик незаметно вырос перед ним. Тихо проговорил:

— Только огонь, Василич, пусть у тебя, как обычно, допоздна горит, чтоб не вспугнулись они, — и поспешил прочь.

Дедко Серега впервые в жизни готовился к поимке жулика и был чрезвычайно взволнован. Чтоб избавить старика от возможных неприятностей в будущем, Никитин сказал ему, чтоб он ночью к складу не ходил.

В полночь прораб прошел через хлев в огород и, обогнув соседские усадьбы, пробрался на выгон. Один ствол ружья он зарядил холостым патроном, другой мелкой дробью. Воры будто угадали ночь: на небе не было ни единой звездочки, ни луны. Ветер не дул. Где-то далеко однотонно тявкала собачонка. Над лесом, там, где Новогорск, стояло зарево, будто вот-вот должно было взойти солнце: в Новогорске работали в ночную смену. Первое время, когда у него и Зайца еще не было, каждую субботу уходил Никитин в город. Там у него комната. Собирались вечером в комнате прорабы, девушки. А теперь имелся резвый жеребец, а он с месяц не бывал в Новогорске. Съездить в очередную субботу? Чу!.. Нет, это показалось. Ему захотелось покурить. Но надо потерпеть. «Надо написать родным, как я тут работаю, — подумал он. — Пусть отец почитает». Прислонившись к штабелю кирпичей, он закрыл глаза. Увидел на мгновение свой родной Наро-Фоминск, речушку Нару, мост, каких-то рыбаков с удочками. Вдруг он понял, что это не речка, Хитрое озеро, и по берегу его не рыбаки, а высокие сосны. Он, Никитин, только что искупался и ждет, когда выйдет из воды Вера. Он знает, что вода в озере очень холодная, но Вера плещется, смеется и не хочет выходить на берег.

«Вылезай, а то замерзнешь!» — крикнул он, и тотчас на лице ее и в глазах отразился испуг, ужас. Она закричала, забила по воде руками и ногами. Никитин подумал — сейчас утонет: вода начала уходить под землю, вот-вот утянет за собой Веру. Он хотел броситься к ней, но ноги будто приросли к земле и он не мог шагу сделать. «Держись!» — крикнул он отчаянно и очнулся.

Луны все не было, и звезды не проглядывали. Один за другим прокричали петухи в деревне. «Славная девушка», — прошептал Никитин и насторожился: какой-то шорох донесся от ближних кустов, за которыми начинался лес. Никитин присел; на фоне серого горизонта что-то мелькнуло. Будто бы кто-то вскрикнул. Он положил указательный палец на курок правого ствола, заряженного холостым патроном. Затаил дыхание. Совсем рядом шаркнул лист шифера. Отведя ствол за спину, чтоб вспышка не ослепила его самого, Никитин нажал на курок. Темень и тишина взорвались, и он увидел маленькую фигурку в фуфайке, в малахае, державшую обеими руками лист шифера. Прыжком он достиг фигурки, схватил ее за руки. Удивился, как они тонки и слабы. Показалось, кто-то второй вскрикнул в кустах и бросился бежать…

Пойманный вор не кричал, не вырывался. Притащив его за руку в избу, Никитин сдернул с него малахай. Увидел перед собой девчонку лет пятнадцати, худенькую, с лицом, обсыпанным веснушками. Она вся дрожала. В лице не было ни кровинки. Он сел на лавку. Из боковушки вышла Сергеевна в одной рубашке и босая.

— Катька, — всплеснула она руками, — да ты как сюда попала? Митенька, откуда она взялась?

Девочка вдруг вскрикнула, хватила ртом воздуху, будто задыхалась. Упала на колени перед Сергеевной.

— Тетя Гришчиха, матушка-а-а, — завопила она, — не виновата я! Не виновата я!

— Шифер воровала, — проговорил Никитин.

— Господь с вами! Полно вам всем! — изумилась Сергеевна. — Да как ты решилась ночью-то, Катька?

Девочка быстро вскочила на ноги, обхватила обеими руками Сергеевну. Что-то выкрикивала бессвязно. Сергеевна увела ее в боковушку, принялась успокаивать. Вскоре в боковушке наступила тишина, и Никитин решил отложить допрос до утра.

Утром же он и Катька сидели за столом. Катька ела яичницу. Никитин прихлебывал чай из стакана. Дедко Серега стоял в дверях; Сергеевна, прислонившись к печи, сложив на груди руки, смотрела на девочку. Все молчали, Никитин уже узнал, что живет Катька с братом Колькой, который на год младше ее. Мать их умерла зимой. Еще прошлой осенью, когда мать была жива, Катька с братом ходили к свинарнику. Брали рубероид, шифер. Посылала их мать, а забирал материалы сосед-тракторист дядя Витя. Он часто пил водку с тогдашним прорабом Окуневым. Прораб знал, что у него берут, и не ругался.

— Он говорил, чтоб только деревенские не видели, — сказала Катька.

— А вчера дядя Витя тебя послал?

— Да… Нет… Вчера нет. Он уехал в Новогорск. Он говорил, ему надо еще для крыши… Мы с Колькой и пошли сами.

— А дядя Витя ходил ночью?

— Ходил. Он, должно, думал, что вы тоже не будете ругаться.

— Скажи мне, Катя, посылал он вас в этот раз?

— Нет. Мы сами пошли. Он бы нам привез чего-нибудь из городу.

— А как ты думаешь, где сейчас Колька?

— Да где ж… А бить не будете его?

— Кто бить-то будет, глупая! — сказала Сергеевна.

— Колька небось закрылся в избе и на потолке запрятался.

— На каком потолке?

— На чердаке, — пояснила Сергеевна. — Ох, господи, прости нас грешных! — И она перекрестилась.

Никитин велел своему сторожу побыть в избе, Катьку пока что домой в Тутошино не отпускать. Сам быстренько оседлал Зайца, поскакал в Войловку, где сельсовет и правление колхоза. Председателя не было дома и в правлении. Участковый милиционер Верейский, как сказала его жена, еще вчера уехал в Новогорск. Но секретарь сельсовета Сусалин оказался на месте. Сусалин выслушал Никитина, сплюнул и выругался.

— Вот дьявол, — проговорил он сердито, — вот дурень поганый! Не ожидал я такого от Бахмачева. Зайдем за ветеринаром Сосниным, он у нас партийный бог…

Бахмачев был явно не из местных, подумалось Никитину, когда он увидел тракториста: прямые черные волосы, косоватый разрез маленьких глаз, короткая могучая шея. Тракторист тесал во дворе бревно, когда трое всадников спешились у его калитки. Увидев их, Бахмачев вогнал топор в бревно, смахнул со лба волосы. Угрюмо смотрел на приезжих.

— Принимай гостей, Бахмачев, — громко сказал Соснин, направляясь к крыльцу.

— Не ждал гостей так рано, проходите, — ответил тракторист. — Не ждал, — повторил он.

— Ждал не ждал, а принимай, — с мрачным видом сказал секретарь сельсовета.

В избе никого не было. Приехавшие расселись молча за столом. Бахмачев присел на лавке возле окна.

— В город собрались, что ли? — спросил он.

Никто не ответил.

— Вот так гости, — проговорил Бахмачев, скривив улыбкой губы, — уселись и молчат!

— Да не знаем, как и начать, — заметил Соснин.

Глазки хозяина забегали по гостям.

— Чего же так? — спросил он.

— Да вот беда: на свинарник у нас материалу не хватает, — сказал Соснин.

— Дак что?

— Пришли к тебе за помощью.

Теперь все посмотрели на тракториста.

— Зинаида, подай-ка нам! — крикнул тот.

И сразу из-за занавески, ведшей в боковушку, вышла нарядная женщина и шмыгнула на кухню.

— Подавать нам ничего не надо, — сказал Сусалин.

— Значит, выходит, по-хорошему не желаешь? — спросил Соснин тракториста.

— Да что такое? Говорите толком!

— Ты, Виктор, вот чего… этого человека, — Соснин кивнул на Никитина, — ты великолепно знаешь. Отдай ему все его добро: и шифер, и рубероид, и все прочее. А за совращение малолетних у нас с тобой разговор будет особый. Погоди-погоди… Катька заперта, сидит в избе Гришчихи Родионовой. Акт уже составлен. Еще двое свидетелей у нас имеется. Если желаешь, чтоб вмешались милицейские, — упирайся. Но тогда знаешь что будет?..

— Соображай повнимательней, — подсказал Сусалин.

Наступила тишина. Зинаида Бахмачева всхлипнула на кухне, и тракторист вдруг сильно ударил кулаком себя по коленке.

— Эх, уязвили, — процедил он сквозь зубы, — нашли грабителя!

— Не дури, Витька, — заметил спокойно Соснин. — Только не дури. Пошли во двор…

Спустя полчаса возле избы тракториста собралась толпа.

— Помер ли кто? — спрашивали вновь подходившие.

— Витю курочат. Догужевался, все мало ему было…

Тутошинский бригадир и двое парней выносили из сарая, складывали на телеги шифер, рулоны рубероида, бумажные мешки с цементом. Вынесли два ящика стекла и ящик гвоздей. Три груженые телеги тронулись в сторону Вязевки. Никитин поехал следом. Взглянув на солнце, на часы, он огорчился: миновало полдня, а он ни на одном объекте не побывал!

Дедко Серега ожидал обоз возле склада.

— Принимай добро! — крикнул ему Никитин. — А где девчонка?

— Сергеевна в Тутошино повела ее, — отвечал старик. — Там тебя ожидают, вот Сергеевна и побежала.

— Кто ожидает?

— Городская какая-то до тебя. У избы ждет.

…Никитин соскочил на землю, поспешил к избе, соображая, кто бы это мог к нему прийти. На крыльце сидела молодая миловидная женщина в белой косынке. Увидев Никитина, она поднялась. Лицо ее показалось прорабу знакомым. Где он ее видел?

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте… Я к вам, Дмитрий Василич…

— В чем дело? — Он никак не мог вспомнить, где встречал эту женщину.

Она бросила взгляд на соседний двор и уставилась в землю.

— Пройдемте в избу, — пригласил Никитин. В избе он предложил ей сесть, но она не пожелала.

— Я насчет Гончарова Михаила к вам, Дмитрий Василич, — заговорила она быстро. — Прогоните его отсюда обратно в Новогорск!

В памяти Никитина промелькнула высокая фигура смуглого плотника из бригады Савельева. Бригада эта достилала полы, изготовляла кормушки для коровника.

— Ничего не понимаю, — сказал Никитин. — Вы кто?

— Забыли меня? Мы у вас на подстанции столярку красили. Я жена Гончарова. Верните его в Новогорск! — Она топнула ногой, лицо ее разом покраснело, а глаза наполнились слезами. — Вы бы знали, кого от семьи забирать! Кого же вы командируете подальше от дома? Вам планы надо, а семья пропадай! — вскрикнула она, и по щекам ее потекли слезы.

— Погодите, не плачьте. Что случилось?

— Ничего! Зачем вы таких забираете от семьи?

— Успокойтесь. Прежде всего я не беру людей, мне присылают. Начальник СУ, главный инженер…

— Была я у них! У всех была. Говорят, прораб теперь распоряжается людьми. Где он, кобель? — взвизгнула она, и слезы полились обильней. — Вот так бы его своими руками и разорвала на кусочки. Так бы и расшвыряла собакам! — и она показала, как бы разорвала мужа на кусочки и расшвыряла по кусочкам собакам.

Никитин смотрел на ее крохотные кулачки. Ему стало смешно, он отвернулся к окну, будто бы присматриваясь к чему-то, подавляя улыбку.

— Сорок километров оттопала, — продолжала женщина. — Он же, кобель, юбку лишнюю не пропустит! Вы не смотрите, что он вежливый и работящий. Это бес такой, какого свет не видел!

— Успокойтесь, успокойтесь, — говорил Никитин, — выпейте воды. — Он подал ей ковшик. — Завтра же отправлю его в Новогорск. Перестаньте плакать.

— Отошлете?

— Даю слово.

— Не обманете?

— Я сказал — значит, все.

— Спасибо вам. — Она сняла косынку, утерла ею слезы. — Только не говорите, что я была, просила, а то он совсем нос задерет.

— Не скажу, не скажу…

Оставшись один, Никитин достал из залавка хлеб, налил в кружку молока из кувшина. И присел. Вот и день, считай, пролетел! Ну, приедет сейчас в Войловку, скажет Савельеву, чтоб отослал этого Гончарова в Новогорск. Осмотрит, что сделано. Пойдет к пилораме. Она будет еще работать. Но едва стемнеет и колхозники зажгут свет в избах, пилорама уже не потянет. Не хватит энергии. Рабочий день будет окончен. И так почти ежедневно!

Кто же он, инженер Никитин? И в Новогорск уже не тянет. Опускается он, что ли? Но тут вспомнились сжатые кулачки жены Гончарова. Разорвала б на кусочки, собакам бы разбросала! Он рассмеялся. Качая головой, поставил кружку и встал. Значит, сильно любит…

И тут вспомнил другую молодую женщину… Сравнил их, удивился. Сунул хлеб и кружку в залавок, чтоб мухи не засидели. Вышел из избы и закрыл дверь на задвижку.

А вспомнилось вот что. Еще когда он только приехал в Новогорск после института, одно время ходил с прорабами в клуб на танцы. Несколько раз станцевал с одной красивой девушкой. Затем встречал эту девушку в городе, раскланивался с нею. Лукаво усмехаясь каждый раз, она кланялась ему тоже. Потом он видел, как она прогуливалась с каким-то парнем. И вот уже здесь, заглянув как-то в клуб, столкнулся с ней. Она пополнела, похорошела. Заговорили они как старые-знакомые. Только здесь узнал, что работает она в Новогорске медсестрой. А родом из Войловки. Сказала, что приехала на неделю к родителям. Не сговариваясь, вышли они из клуба, побрели за деревню. Она все время смеялась, говорила, будто предчувствовала какую-то встречу здесь. Приятную встречу. За пилорамой он, разом осмелев, обнял ее, начал целовать. Долго стояли обнявшись. И она вдруг сказала:

— Ну что ж нам так стоять, тут не Новогорск. Да я уж не девка, полгода как замужем…

И всю неделю они встречались поздно вечером за пилорамой. Однажды он спросил что-то о муже. Тут же испугался, что допустил бестактность. Но она ответила:

— Да что ж муж! Он у меня домосед, не курит, не пьет. За бабами не бегает. А я уж больно какая-то расторопная. Скучно с ним! — И стала рассказывать, кто из ее замужних подруг с кем гуляет в Новогорске…

Вот и поди ж ты разберись: та от мужа на недельку к родителям сбежала погулять, а эта отпросилась с работы, прошла сорок километров, готова на куски разорвать мужа за то, что он изменяет ей.

Опять мысли его перенеслись в домик лесничего. Он увидел не Веру, а ее отца. И ему стало неловко. Он понял, почему лесничий неразговорчив с ним, насторожен. Ведь вся деревня, конечно, знает о его встречах с той, расторопной! Это же деревня! Пройди ночью в лес, поцелуй березовый ствол — и все узнают об этом на следующий день. Вести о любовных делах разносятся моментально. Молва преувеличивает их, да еще как! А лесничий часто встречается с деревенскими. Никитин стиснул зубы, натянул поводья: чего же мог наслушаться от них Елескин? Жеребец топтался на месте, не понимая, чего хочет от него хозяин. Никитин разом отпустил поводья, и Заяц рванулся по дороге…

В Войловке коровник поставили метрах в пятидесяти от озера. Когда Никитин подъехал, из коровника доносились ладные и точные удары топоров. Пахло свежей сосной. Растянувшись вдоль коровника, бригада сколачивала полы центрального прохода. Заготовленные кормушки лежали вдоль стен. Увидев прораба, бригадир не вскочил тотчас на ноги. Продолжал работать. И Никитин понял, что день у плотников прошел хорошо. Перебоев в подвозе досок от пилорамы не было. «И то слава богу», — подумал Никитин и сказал:

— Что, Савельев, порядок сегодня с досками?

— Ничего, Василич, — ответил бригадир, вставая и протягивая руку. — Сегодня нормально. В полдень у них там что-то барахлило, но наладили быстро.

— Председатель заглядывал сюда?

— Был. Утром. Сказал, бревна для подвесной дороги начнут завтра возить.

Никитин кивнул, прошелся по проходу, стараясь сильней надавливать на каждую половицу, постукивая по ним каблуками. Бригадир наблюдал за ним.

— Ну как? — спросил он.

— Вроде плотно, — ответил Никитин, знавший и без проверки, что эта бригада делает все добротно. «Но что мне-то сейчас делать?» — подумал он.

— Гончарова отправь в город, — сказал он, решив прямо отсюда ехать к лесничему. — Начальство его требует, — произнес Никитин громко, чтоб слышали плотники. Подмигнул бригадиру, и тот вышел следом из коровника. — В семье у него неладно. Только не говори ему об этом. Скажи, мол, опалубку, которую вы в прошлом месяце делали, нужно подправить. Понял?

Савельев кивнул.

Метрах в двадцати от коровника была вырыта яма. Рядом с ней лежали заготовленные бревна для сруба. Здесь решили устроить водозабор, откуда будут качать воду в коровник. И озеро близко, но вода в яму набиралась медленно. Прораб и бригадир промерили глубину. Постояли, думая об одном и том же: почему мало воды?

— Придется еще один колодец вырыть, — сказал прораб, — вон в той низинке. Завтра с утра поставь человека…

Там, где кончалась колхозная земля, на поляне опять ревел трактор, выдиравший огромной сохой корни кустов. Но старика в картузе без козырька уже не было. Вместо него с двумя прежними подростками работал рыжеватый паренек.

— Ребята, а где ваш старик? — крикнул Никитин, придержав Зайца.

— Дед Митрофан? — спросил рыжеватый паренек.

— Ну, который тут до тебя работал.

— Это дед Митрофан. Он четыре дня назад помер. Я заместо него теперь. А вам зачем он?

Никитин ничего не ответил, поехал дальше. На просеке нагнал деревенских молодок, несших в руках корзины. Знал: это несут плотникам, которые валят лес, постиранное белье. Заметив прораба, женщины переглянулись, засмеялись. Отвернувшись от него, уступили дорогу.

— Чего отворачиваетесь? — спросил Никитин весело. — Только днем не носите белье, а после работы — хоть каждый день!

— Да уж больно далеко делянку вы выбрали! — звонко крикнула одна из женщин. — Ноги устают!

И засмеялись.

Жеребец учуял, что едут они к лесничему. Дорогу он уже знал, направлять его не надо было. Никитин достал свой карманный журнал работ. Делал в нем пометки, чтоб отвлечься и не думать, с какой фразы начать разговор с лесничим. Скажет — задержался на делянке. А там видно будет.

Вот последний поворот… Из трубы домика тянулся дымок. Учуяв его, жеребец зафыркал, разом прибавил шагу. Двуколки лесничего у ворот не было. Овчарка лежала на крыльце. Узнав Никитина, потянулась, приветливо замахала хвостом. Никитин поискал глазами медвежонка, щенка, но тех не было видно.

— Где твои приятели, Дамка? — спросил он, потрепав овчарку по шее, стараясь подавить волнение, захватившее его разом. И открыл дверь. В домике топилась не печь, а плита. Вера готовила обед.

— А я знала, что вы сегодня приедете! — воскликнула Вера, увидев Никитина. — Папу не встретили?

— Нет, а где он?

— В Новогорск через Вязевку поехал.

— Надолго? — спросил Никитин, вешая на гвоздь ружье и куртку.

— Завтра вернется. Вы совсем освободились сегодня или еще на делянку поедете?

— Совсем, Верочка. Сегодня уже свободен. Сейчас пойдем владения твои осматривать. А где малыши?

— Бог их знает. В лесу где-то.

Никитин взял полотенце, пошел умываться. Где-то близко дятел долбил сухой ствол. Две сороки прыгали по краю крыши сарая, высматривая что-то на земле. Обмывшись до пояса, Никитин присел на завалинку. В мозгу промелькнули события прошедшего дня, и он усмехнулся: поймал себя на том, что, когда окажется здесь, с особым пристрастием вглядывается в прошедший день. Что же, надо было решать в конце концов, как дальше жить, где работать. Вернуться в Новогорск или остаться?

— Дмитрий Василич, пожалуйста к столу! — позвала Вера.

Они пообедали и, прихватив малокалиберку, отправились к Хитрому озеру. На берегу его стояла шеренга толстых сосен. На одной из них была укреплена деревянная мишень. Они постреляли, набрали прошлогодней клюквы. Уже смеркалось, когда вернулись в домик. Пили чай. Потом Вера играла на баяне, на скрипке, а Никитин, уставший за день, лежал на диване и слушал. За окнами опустилась темень. Впервые они были одни в домике в такое время. И когда легли спать, он на диване, а она в боковушке, долго разговаривали в потемках. Собственно, говорил Никитин — рассуждал вслух о своей работе. Рассказывал о трактористе Бахмачеве, о Катьке, о Сергеевне. Вдруг поймал себя на том, что не обращает внимания, слушает Вера его или нет.

— Ты не спишь, Верочка? — спохватился он.

— Нет, нет. Я слушаю, — поспешно ответила она.

Помолчали. На крыльце кто-то завозился, послышалось рычание.

— Вернулись наши гуляки, — сказала Вера, — и где они только целый день шатались!

— На людях и смерть красна! — неожиданно проговорил Никитин и засмеялся.

— Вы о чем? — спросила Вера, в голосе ее он уловил тревогу, удивление.

— Да это я так, Верочка… Я все о своем, о работе думаю. Вот работал я в Новогорске, ушел оттуда, а на объекте моем и без меня дело движется. И никому я там не нужен! — Он сел и закурил. — А вот если, скажем, через месяц уеду отсюда, убежден, что кто-то будет жалеть, что меня нет.

— Кто же?

— Не знаю… Сложно все это, Верочка.

— Вы женаты? — вдруг спросила она.

Он засмеялся:

— Нет, еще нет.

— А девушка у вас есть в Новогорске?

— Нет, Вера, и девушки нету.

— А чего же вы часто ездите туда?

— Да где же часто? Я уж почти и не бываю там.

— А зачем вы о смерти только что вспомнили?

— Да нет, я не о смерти вспомнил. Поговорка есть — «на людях и смерть красна». Как тебе сказать, почему она вспомнилась? Знаешь, в Новогорске все твердят: трудно работать, трудно! И я так прежде думал — вслед за другими. А что значит — трудно? Собралось много людей, делают все одно дело. О них пишут, говорят. Ну как может быть им трудно? Впрочем, я, должно быть, неясно выражаюсь. Я хочу сказать, трудно жить и работать тому, кто знает, что он не очень нужен. Ты понимаешь?

— Кажется, понимаю, — тихо ответила она.

Наступило молчание.

— Здесь поблизости, — заговорил Никитин, — ребята и тракторист с самой весны корчуют пни, кусты. С утра до вечера корячатся там. До зимы, должно быть, будут пыхтеть. Старик работал с ними — умер… Вокруг них лес, над ними небо… И никто дальше деревни не знает об их работе… Впрочем — спать. Давай спать.

Никитин натянул простыню до подбородка, повернулся лицом к стене и затих. Но вдруг услышал шорох и приподнял голову. В дверном проеме боковушки появилась Верочка в длинной ночной рубашке.

— Что такое? — спросил он.

— Дмитрий Василич, вы очень, очень хороший человек! — проговорила она и скрылась.

Никитин немного смутился.

— Какой там я хороший, Верочка, — сказал он через минуту, — ничего хорошего во мне нет… А впрочем… — Он хотел было засмеяться, но насторожился: из боковушки донеслись то ли всхлипывания, то ли смех. Он встал, подошел к двери. Вера всхлипывала.

— Что такое, Верочка? — спросил он. — Что случилось?

Всхлипывания стали громче. Он зажег спичку, увидел худые плечи, сплошь мокрое от слез, но смеющееся лицо… Вера закрыла руками глаза и отвернулась к стене. Она плакала и смеялась одновременно. И сказала, что это ничего, просто на нее что-то нашло и сейчас пройдет. А он стоял в потемках, смотрел на нее и улыбался. Потом осторожно погладил ее волосы, разбросанные по подушке, и стал целовать волосы и мокрое от слез лицо. Он понял, что для него наконец пришла пора новой жизни.