Повесть о продналоге

ГЛАВА 1

Большую часть года Обметь тиха и неприметна. Скрытая от человеческого взора тонким тростником, ивняком-недоростком, тихо катит она свои воды в Тускарь.

Временами, чаще по весне, Обметь выходит из берегов, подступает к огородам, открывая себя человеческому взору, будто говорит: полюбуйтесь, мол, люди добрые, и я не хуже других.

Для деревенских ребятишек Обметь хранит немало тайн. Там, за деревенской чертой, сколько непромеренных омутков, неисследованных бережков манят их к себе! Говорят, там и щуки крупнее, и глуби — дна не достать.

Течет Обметь, петляет меж садов и огородов. Никто из старожилов деревни Жизлово Чаплыгинской волоски Курской губернии не скажет в точности, кто и когда поселился здесь первым. Может, это было лет двести назад, может, все триста.

Невелика деревенька Жизлово — восемьдесят четыре двора, тридцать — на правом берегу, остальные — на левом. Там же, на левом берегу, в полверсте от деревни стоит хуторок Медвежий о шести дворах.

Многие хаты в деревне, будто инвалиды на костылях-подпорках, греют на солнце голые ребра стропил: солома с крыш давно скормлена коровам да лошадям.

Почти в центре деревни стоит бывший помещичий дом. Ему тоже досталось — в феврале четырнадцатого. Усадьбу спалил деревенский батрак Федор Алымов. Дворовые постройки сгорели начисто. Да и от дома остались только кирпичные стены. Уже после Октябрьской революции подлатали его на скорую руку, и здесь разместился сельсовет.

Через пять хат от сельсовета живет его председатель — Макар Васильевич Шорохов, бывший красноармеец, единственный большевик на деревне. Почти год верховодит он сельсоветом, потому как нет в деревне человека справедливее Макара Васильевича.

В помещении бывшего помещичьего дома выделили комнатку для избы-читальни, где полновластным хозяином стал Антон Круглов. Год назад возвратился бывший пулеметчик из Перекопа с лицом, изуродованным шрамом, отчего улыбался Антон только правой стороной лица, левая оставалась неподвижной.

В Жизлове своя маслобойня, школа на два класса, где учит грамоте ребятишек Мария Ивановна Сироткина. Из Курска приехала она в деревню еще в 1909 году, да так и осталась. Худенькая, высокая, с большой косой, аккуратно уложенной колечком на затылке, была Мария Ивановна для маленьких жизловцев не только учительницей, но и доктором, и строгой судьей.

Имеется в деревне и гармонь, которая осталась в наследство от отца Мишке Алымову. Да ее давно не слышно…

На восемьдесят четыре жизловские хаты приходится четыре добротных дома с просторными подворьями, высокими заборами. За их частоколом злые собаки. Давно устоялся густой запах дегтя на гумнах. Дегтем смазывались повозки, конская сбруя, сапоги в расчете на то, что вещи будут служить не один десяток лет.

Прочно обосновались в Жизлове сельские богатеи Илюха Шишлов, Кузьма Анненков, по-уличному Бородавка, Кондрашка Мальцев и поп Федор.

Шел 1921 год. Обезумела в ту весну Обметь от нахлынувшей на нее вольницы. Словно гигантские мускулы, бугрила волны, пенилась, хмельно и дико бросалась на росшие по берегам ракиты, с хрустом заламывала им сучья. И этот праздник полой воды высветлял думы людей, их извечные заботы и тревоги. Нужда уже не казалась такой безысходной. И отходило сердце от долгих зимних холодов и обид.

Ребятишки гуртились у особо опасных мест — крутояров, береговых выбоин, заторов льда, оживленно переговаривались, делали предположения, выбьет ли пробку надвигавшаяся льдина. «Жаль, мимо прошла», — вздыхали пацаны, криком и гамом сопровождая ее до нового затора…

Немало было на берегу Обмети и взрослых. Приковыляла даже деревенская знахарка — бабка Кузьмичиха. Оперевшись на клюку, долго смотрела она в одну точку на свинцово-сумрачные воды. Вот и еще одну зиму перезимовала…

Но не пришли сегодня на берег Обмети Алымовы — Мишка и его сестренки — Фрося, Марийка и Поля. Мишкины друзья, вытягивая шеи, толпились у его хаты, стоявшей недалеко от берега, пытались узнать, в чем дело.

— Мать хворая, — объяснил, опустив голову, Мишка.

Те, потоптавшись, ушли к реке.

Неделю назад, перед самым половодьем, Наталья Евсеевна слегла в постель. Сначала мучило горло — не продохнуть. Она подолгу и надрывно кашляла. Потом пристали к ней незнакомые доселе нутряные боли: жгло в животе, разламывалась поясница.

Мишка с сестренками часами не отходил от постели умиравшей матери. К Алымовым по нескольку раз в день наведывалась бабка Кузьмичиха. Бабка приносила целебные травы, настоянные на самогонке.

— Попей, Евсеевна, авось и полегчает. — Кузьмичиха ставила на скамейку кружку со снадобьем, расхваливала его живительную силу.

Мишка радовался: мать беспрекословно выполняла бабкины советы, строго по ее указанию пила снадобья, надеялась, что дела пойдут на поправку. Одно время казалось, что мать вот-вот встанет, скажет, как раньше бывало: «Залежалась я нонче. Однако же бог смилостивился». Но Наталья Евсеевна по-прежнему не вставала. Ее мертвенно-бледное лицо вытянулось, восковыми казались обескровленные губы. По всему было видно: Наталья Евсеевна доживает последние дни. Ничто уже не помогало ей: ни приторные отвары кореньев, ни святая вода, принесенная Кузьмичихой специально из Коренной пустыни[1].

Кузьмичиха вздыхала, что не успела Евсеевна причаститься, сходить в церковь. Бабке казалось, что все хвори разом обрушились на Наталью Евсеевну потому, что она часто забывала и Николая-угодника, и саму божью матерь. Да где ей, бедной, обо всех упомнить, если с утра и до ночи была как заводная.

Радоваться бы Евсеевне, вон и Мишка подрос, как-никак четырнадцатый год пошел, его куда ни пошли: и косить может, и пахать привык. И дочки за дело берутся. Как ни тяжело было, а Фроська с Мишкой два класса закончили, хоть они-то увидят свет. Через два годика и Полю в школу провожать.

— Смотрите, Мишку слушайтесь, — завещала мать. — Ты, Фрося, за Белкой присматривай, растелиться должна скоро. Смотрите не продайте. Если благополучно растелится, то телка месяца три-четыре можно подержать, а там на базар отведете. Одежонку хоть какую-то справите. И Ворона поберегите, без лошади вам как без рук.

Мишка все надеялся, что матери станет легче, что стоит раздобыть шиповник, отваром которого советовала полоскать горло Кузьмичиха, как пройдут все хвори у матери. Он обегал всю деревню — шиповника ни у кого не было.

Молчала мать. Жестом руки она давала понять, что ни к чему все это. Она отрывала от подушки голову, что-то шептала, в бессилии опускала ее назад.

Мишка со страхом смотрел на похорошевшее, спокойное лицо матери при свете начавшегося утра. Он соскочил с печки, кинулся к постели матери. Ее холодная, отвердевшая рука испугала его. Он выбежал из хаты без шапки, помчался к Кузьмичихе. Пока бабка собиралась, он стоял у крыльца, размазывая рукавом слезы, вздрагивал всем телом.

Кузьмичиха заохала, запричитала, как маленького, взяла Мишку за руку, повела домой.

— Так ничего и не сказывала перед смертью? — допытывалась Кузьмичиха.

— Ночью померла. Спали мы.

— Ох-хо-хо, — завздыхала бабка.

Когда вошли в хату, Кузьмичиха заголосила, запричитала:

— И на ко-го же ты их по-ки-ну-ла, сиро-ти-нуш-ки вы мои крови-нуш-ки род-нень-ка-и-и.

Узнав о горе, к Алымовым прибежала соседка тетка Степанида. Почувствовав подмогу, вновь заголосила Кузьмичиха.

К Алымовым потихоньку стали собираться люди, и к вечеру набралась полная хата. Охали, ахали, крестились. «Как же без матери будут сироты-то?»

Наталья Евсеевна лежала на широкой скамейке как живая.

Нет, не собиралась умирать Евсеевна, даже не припасла себе на гроб, как иные бабки, белое покрывало. Спасибо Кузьмичихе — свое отдала.

Наряжала Кузьмичиха покойницу молча.

Мишка вспомнил, что у матери где-то в сундуке были белая в горошек кофта, которую она надевала в церковь по большим праздникам, черная юбка в сборку, новые, ни разу не надеванные лапти.

Кузьмичихе помогала Степанида. Юбку они надели быстро, дольше возились, с кофтой. Застывшее и потому непослушное тело будто не хотело принимать этот давно забытый наряд.

Гроб сделал сосед Василий Петрович Сидоров, помог внести в хату.

Фроська заглянула внутрь, потрогала рукой доски. Ей не хотелось верить, что приготовлен гроб для матери, он существовал в ее сознании отдельно от матери, сам по себе, как громоздкая и ненужная вещь.

— Что это, Флось? — Поля непонимающе смотрела на гроб.

— Это для нашей мамки.

Бабка шмыгала носом, перебирала стружку. Выбирала помягче, устилая ими дно.

Покойницу положили в гроб. Кузьмичиха зажгла лампадку. Огонек с горошину еле теплился в плошке, не в силах справиться с темнотой, чах на глазах, потом и вовсе потух. Бабке снова пришлось зажигать.

Поздно вечером по просьбе Кузьмичихи к Алымовым пришла бабка Макариха. Кузьмичиха уговорила ее писать псалтырь по покойнице.

— Кажний божий день кличут, — призналась она Кузьмичихе.

Макариха не хотела идти, нездоровилось ей, да вот сирот пожалела, как-то неудобно было отказать.

Цепким взглядом бабка пошарила по лавкам: ни блюд, ни чугунков. «Что теперь заплатят? И ужин, поди, не варили».

У других Макарихе было куда сытней. Как за попом приезжали, а тут на своих двоих пришлось топать.

— Темно, ничего не вижу, — пожаловалась Макариха.

Мишка сбегал за коптилкой к соседу.

Читала Макариха вяло, не нараспев, как обычно, делала пропуски в священном писании. «Упокой, господи, душу усопшую… У еликом житии человек согрешил словом, делом, помышлением. Ты же, господи, прости ее и помилуй, от вечной муки избави. Яко благ человека любит, и нас помилуй…»

Хоронили Наталью Евсеевну на третий день после кончины. Гроб на несколько минут установили во дворе для тех, кто не успел проститься. Да и порядок того требовал.

— Отмучилась, бедняга.

— Смотри, как живая, — хныкали потерянно бабы, отходя от гроба.

Напрасно Кузьмичиха ждала попа. Уже по пути на кладбище она увидела, как на том берегу Обмети, отрезанный от своих прихожан полой водой, топтался поп Федор, как тыкал палкой в спины льдин, так и не решаясь ступить на них. И будто очищая совесть перед Евсеевной, святой отец бросил несколько комков земли вслед удалявшейся процессии.

Обхватив двумя руками дубовый крест, нес его на плече Фома-объездчик. Следом, сгорбленный под тяжестью гробовой крышки, плелся дед Артамон.

Первую остановку сделали у хаты бабки Агафьи. Так и не пришла она к Алымовым попрощаться с покойницей, всю неделю провалялась на печке, замучила ее лихорадка.

Агафья подошла к гробу. Концом платка бабка вытирала заплаканные глаза.

— Жди, Евсеевна, скоро и я рядышком с тобой ляжу, — перекрестилась Агафья.

Когда покойницу проносили мимо дома Анненковых, Бородавка с Авдотьихой не подошли к гробу, стояли поодаль. Слез они не пускали, но крестились, как и другие мужики и бабы, и для приличия бросили по глудке земли.

По-своему переживали они смерть Евсеевны: она нужна была им живой. Алымовы задолжали Анненковым пуд муки, и теперь, глядя на удалявшуюся процессию, Авдотьиха с Кузьмой обдумывали, как вернуть свое добро…

— Э-хе-хе-хе, — перекрестился Бородавка. — Позанимают, а потом умирать..

Процессия приближалась к кладбищу…

Вечерело. Холодно и неуютно в опустевшей хате. Мишка принес дров, Кузьмичиха (она осталась ночевать у Алымовых) поставила в печь чугунок картошки. Вскоре вода забулькала, от печки потянуло теплом.

— Ну что, мужик? — Кузьмичиха положила руку на Мишкино плечо. — О-хо-хо, — вздохнула бабка, направляясь стелить постель девчонкам.

— Бабушка, а вы с нами спать будете? — жалобно спросила Марийка.

— С вами, а то как жа, голубушки.

Они окружили бабку, каждая норовила прижаться к ее теплым рукам.

Мишка лег на печи. Слышал, как что-то приговаривала Кузьмичиха, баюкая девчонок, как скребся в окно шальной весенний ветер, шарил по пустому двору, выметая оброненную солому. Уснул он под утро неспокойным сном и вскоре вскочил испуганно от бабкиного прикосновения.

— Вставай, Миша. Ты теперь им за отца и за мать. Печку я растопила, картошка варится. Управляйся со скотиной, а я домой пошла.

Поднявшись на пригорок, Кузьмичиха оглянулась. Хата Алымовых стояла притихшей и темной, будто горе накрыло черным крылом не только ребятишек, но и старый сруб, крышу, покосившийся плетень. Во дворе мелькнула Мишкина рубаха, и Кузьмичиха медленно побрела к своей хате, вслух рассуждая о нелегкой сиротской доле, о несправедливости судьбы.

Мишка напоил Белку и Ворона, положил в ясли солому, вернулся в хату. Девчонки уже проснулись, с печки доносился их жалобный плач. Поля, еще до конца не осознав случившееся, громко звала мать. Отдернув в сторону печную занавеску, посмотрела на кровать, но там никого не было, перевела взгляд на дверь:

— Мама, ма-ма!

— Нету у нас, Поль, больше мамки. — Мишка до боли кусал губы, готовый сам расплакаться. Он помог слезть с печки младшенькой, спустил на руках Марийку, потом Фроську.

Вот и остались Алымовы одни. Четыре года назад, возвратясь из ссылки и не прожив даже двух месяцев, скончался отец.

…Беда случилась в 1914 году. В то лето Федор Матвеевич работал у фон Рамма — жизловского богатея-помещика. Мишка помнил, как отец приходил иногда домой с разбитым в кровь лицом, в разорванной рубахе.

— За что же он тебя так, Федь? — спрашивала Наталья Евсеевна.

— Да зубок в граблях сломал.

— О-хо-хо-хо, — вздыхала она. — Докудова терпеть издевательства? Ты бы, Федь, пожаловался.

— А кому жаловаться?

Однажды ночью Федор Матвеевич ушел из дома. Под утро Алымовых разбудили неистовые крики на улице:

— Пожар, пожар!

На второй день к Алымовым нагрянули жандармы.

Отца они нашли через пять дней и отправили в тюрьму, а потом — в ссылку…

Ах, папаня ты, папаня! И подсказать-то, как жить, некому.

Девчонки уселись за стол, пригорюнились.

Мишка долго ходил по хате. Он и сам пока не знал, что делать. Хата в подпорках, того и гляди завалится. И окна вон покосились.

За материнской спиной Мишка не всегда замечал, как готовились завтраки и обеды, как ухитрялась мать дотянуть до новины картошку, все это делалось будто само собой. Мишка болезненно припоминал, когда ложилась и когда просыпалась мать. Когда бы он ни встал, мать была уже на ногах, хлопотала по дому. При ней все шло по заведенному порядку, ничто в хозяйстве не рушилось.

У Мишки сжалось сердце: взять бы на себя часть ее непосильной ноши, глядишь бы, и пожила еще. Конечно, и он не сидел без дела, но работал, что мать скажет, по необходимости.

Что же делать? Конечно, девчат за милостыней послать можно, свет не без добрых людей. Вчера на это намекала в разговоре бабка Макариха.

Подумал, подумал Мишка и испугался собственных мыслей. Бабке легко говорить, у нее почти каждый день кусок хлеба на столе, за чтение псалтыря люди последнее отдают.

А что, если к Кузьмичихе пойти, изба у нее еще крепкая. Взять-то она, конечно, возьмет. Только вот удобно ли, самой ведь есть нечего. Нет, уж лучше к себе бабушку забрать, она ведь тоже сирота. Согласится ли? Хорошо бы вместе, друг за дружку держаться.

Через недельку Белка растелится, молоко свое. Да и картошки должно бы хватить, а там, бог даст, хлеб уродит.

Вон и девчонки взрослеют. Фроське одиннадцатый годик пошел. Ей не впервой и корову доить, и в хате подмести. Марийка хоть и на три годочка помоложе, тоже к работе приучена, заплатку пришьет на кофтенку — и то подмога. Вот только с Полей беда, скоро шесть, а все бы ей плакать.

Ничего, как-нибудь проживем. Скоро лето, ягоды пойдут, там и орехи подоспеют…

— Ну что, Фрось, будем печь затапливать?