Повесть о продналоге

ГЛАВА 8

Не шибко густой выросла рожь в этом году у Мишки. Была она с подгоном, вымахал здесь чертополох, увешанный блюдечками цветущей повилики.

Косить рожь Мишке редко доводилось, мать не разрешала. Бывало, ворчала:

— Это тебе не что-нибудь, а хлеб, — и отбирала крюк. — Ты вот лучше серпом попробуй, — смягчала она отказ.

Мишка недолюбливал серп. И кто только его придумал? Надо все время приседать на корточки. Рожь вырывалась из пятерни, серп ерзал в руке, не срезал, а выдергивал стебли с корнями.

Крюк — другое дело, им косить проще, за один взмах полснопа свалишь.

Не заладилось в первый день у Мишки дело на поле, выбился из сил, набил кровяные мозоли. На другой день решил пораньше сходить к Артамону.

Дед был уже в поле. Рожь у Артамона чище, без сорняков, но как и у Мишки, жиденькая, не удалась ни ростом, ни колосом.

— Не могу косить, дедунь. — Мишка чуть не плакал.

— Косить? Что жа тут сложного, наука ня хитрая, надо только приловчиться. Гляди-ка на меня.

Мишка стал присматриваться к Артамону. Дед, казалось, взмахивал нешироко, будто примерялся, насколько запустить крюк в рожь.

Потом они прошли на Мишкину полоску.

Мишка точь-в-точь повторял дедовы приемы. Чудно, срезанная рожь стоя вместе с крюком передвигалась к ряду, нехотя ложилась на стерню, недовольно шурша соломинами.

— Трошки выше бери, — учил Артамон. — Видишь, как коса по земле скребет. Вот, смотри.

Дед снова брал крюк, и он охотно нырял в хлебную массу.

— На-ка попробуй.

— Ничего туточки сложного нет. Надо только приловчиться, — повторил Мишка дедовы слова.

— Дак я об этом и толкую. Ты вот что, того, трошки передохни.

Какой там отдых! Мишке казалось, что если присядет он сейчас на стерню, уже не сладить ему с рожью, забудется дедова наука. Пот бежал по лицу, стекал за воротник. Сзади брата шли сестры.

Пришла на надел и Кузьмичиха. Она учила девчонок, как сучить перевясла, как подпоясывать ими снопы.

У бабки получалось все ловко. У Фроськи вроде снопы как снопы, но стоило взять их за пуповину, как они рассыпались.

Решили так: сестры будут делать заготовки для снопов, а Кузьмичиха займется их вязкой.

Вечером Алымовы все вместе чинили мешки. Собрал их Мишка в сарае, выволок во двор. Марийка с Полей сразу же начали выискивать дыры. Каждую дырку они обводили мелом, чтобы не пропустить при починке. Два мешка оказались целыми, не успели приложить мыши к ним свои зубы. Семь мешков можно подлатать. А два оказались никудышными, иструхлявились — дырка на дырке. Даже заплатки и те прохудились.

Порченые мешки дети выбрасывать не стали, могут сгодиться для заплаток. Только вот чинить нечем — в доме одна иголка, да и та с обломанным концом. Пуще собственного глаза берегла ее Наталья Евсеевна. Фроська нашла иголке и другое дело — по вечерам бодрила ею коптилку, счищала нагар.

Все, что попадало под руку, латала-перелатывала Евсеевна, сотни маленьких и больших дыр заштопала. Где же бедной иголке было выдержать? Да любая в дугу бы согнулась, а вот поди ж ты, еще служит.

Обидно Мишке. Казалось бы, чепуховая штуковина, да не обойтись без нее ни в одном доме. Копеечное вроде бы дело, а где купишь?

Мишка послал Фроську к Кузьмичихе. Он твердо знал: не откажет бабка. Сколько раз выручала из беды. В глубине души бабка лелеяла надежду, что и Алымовы не забудут ее, честь по чести похоронят, когда придет ее последний час.

Фроська не раз была в бабкиной хате. Она мало чем отличалась от их дома. Жженные до черноты чугунки, пара грубо сколоченных лавок. На одной из них следы бабкиной работы: крест-накрест приколоченные дощечки не оструганы, выступали за ножки, неуверенно поддерживая ее равновесие. Ветхая и убогая хата была чем-то похожа на свою хозяйку Кузьмичиху.

— Выручайте, бабушка. Кинулись чинить мешки, а иголка всего одна. — Фроська с надеждой посмотрела на бабку.

Кузьмичиха порылась в полупустом сундуке, отыскала в нем клубок пряжи, из которого торчала иголка.

— Гляди, аккуратнее, последняя осталась, — протянула иголку Кузьмичиха.

Фроську ждали с нетерпением. Пока она ходила к Кузьмичихе, Мишка разрезал старый мешок. Марийка выкраивала латки, будто обновки прикладывала к мешкам.

— Фу, запыхалась. — Фроська достала иголку. — Бабушка наказывала беречь пуще глаз.

У Мишки ничего не выходило с латками. При первой же попытке он больно укололся. Пришлось отдать иголку Фроське.

У Фроськи латка что надо. Краешки заправлены аккуратно, нитки ложились ровно. Шло дело и у Марийки. Только вот вдеть нитки в иголку не так-то просто. Концы ниток ворсистые, размочаленные, никак не лезли в игольное ушко.

Наконец Фроська объявила:

— Один готов.

Все принялись рассматривать мешок, залатанный сестрой. На его дно Фроське пришлось наложить на старую латку еще одну. Последнюю дырку отыскали в уголке.

Самый старый пришлось порезать на латки.

Мишка улыбнулся:

— Одни дырки. Фрось, не знаешь, куда бы их пристроить?

Фроська улыбнулась.

Выбрасывать обрезки не стали, отложили в сторону — мало ли на что понадобятся в хозяйстве.

Со вторым мешком управились быстрее, положили всего четыре заплатки.

Мишка встал рано, быстро управился по хозяйству: принес воды, наколол дров.

— Поеду на ток, — сказал он сестрам.

— Можно нам с тобой, Мишунь?

— Будьте дома, вон дел сколько. Ты, Фрося, готовь завтрак. Маруся будет стирать мешки.

— А мне что, Мишуня, делать? — спросила Поля.

— В хате подмети.

Мишка зашел в сарай, взял хомут, вожжи, направился к Ворону. Увидев хомут, мерин задвигал губами, высунул морду в дверной проем, всем видом показывая, что заждался хозяина.

Ехал на ток Мишка мимо речки. И первым делом, решил проверить, не попалась ли в кубарь, что ставил вчера на ночь, рыбешка какая. Кубарь был пуст. Мишка перенес его на другое место, поставил под коряжины.

Ворон не спешил пригубить драгоценную влагу, чем-то не нравилась ему вода у берега, и он прошел на середину.

Мишка отпустил вожжи, ничуть не осуждая Ворона за такое желание. Видимо, у берега вода теплая, приторная. На середине речки — другое дело, там нет тины, песок чистый. Пей, сколько захочешь.

Попил, постоял, думая о чем-то своем, личном.

— Трогай, Ворон, — поторопил Мишка будто задремавшего коня.

Алымов хотел доделать ток, ведь не сегодня-завтра надо начинать молотить рожь. А то чего доброго дожди начнутся. Они словно специально поджидают начало жатвы, где-то сторонкой ходят, высматривают, когда крестьянин возьмется за цеп.

Доехал до поля Мишка быстро.

— Тпру, — остановил он мерина. — Вот те на!

Дернина разбросана по току, утрамбованная земля истыкана лопатой.

Мишка в смятении и досаде озирал изуродованный ток. Неужели опять приходил Бородавка? Точно, он. Вон следы его сапог. И окурок валяется. Значит, все же отомстил за дернину, что невзначай попала на его надел.

Мишка думал, что Бородавка просто так, для острастки на прошлой неделе пригрозил ему, но, оказывается, сосед шутить не собирался.

Пришлось делать все заново: убрал землю, почистил окрайки тока. Утрамбовал.

Мишка прикинул, где разложит снопы, куда денет солому. Обошел копны, выдернул из снопа несколько колосков, размял на ладони. Вот оно зерно! Все спрессовано, круто замешено в нем: утренние рассветы, лучи солнца, Мишкины силы. Есть и Ворона доля. И немалая.

Сколько хлопот с хлебом, пока зерно станет тяжелить мешки!

Мишка, надкусив зернышко, долго рассматривал хлебное нутро. Добрая будет мука. И на выпечку хороша, и на квас.

Домой мальчишка вернулся только к вечеру. Сестры были дома. Во дворе на веревке сушились выстиранные мешки. Фроська, подоив корову, направлялась с ведерком в руке в хату.

Но неспокойно было у Мишки на душе: все время перед глазами стояли изуродованный ток, валявшийся рядом Бородавкин окурок.

Наскоро поев остывшую картошку, Мишка опять засобирался в поле. «Надо покараулить, не ровен час», — рассуждал Алымов, надевая на морду мерина уздечку.

Сестры всполошились: куда это брат собирается глядя на ночь?

— Да я скоро вернусь, — хитрил он.

Сестер не проведешь. Если ненадолго, то зачем берет с собой зипун, на дворе тепло.

— В поле я, снопы стеречь, — признался Мишка.

Доводы вроде бы веские, но все равно оставаться Фроське, Марийке и Поле одним боязно.

— Да кто вас тронет, кому вы нужны, — успокаивал их Мишка.

— Забери нас с собой, — просили наперебой девчонки.

Сестры верили, что у них в хате живет домовой. По ночам он выходит из своего убежища из-под печки, неслышно ходит по хате. Домовой представлялся им шерстистым и рогатым.

Еле уговорил Мишка сестер, пообещав вернуться рано.

Забраться на спину коня не так-то просто, мал выдался ростом мальчишка, и конь сам подходил к повозке, чтобы легче с нее было седоку сесть на его спину. Мишка подостлал мешок, набитый травой, потянул уздечку.

Сначала ехал по левому берегу Обмети, у Лысого мыска свернул в поле.

Тихо в поле. При свете луны просторно оно и необъятно.

Мишка спутал Ворона, пустил на межу. С мерином ему не так боязно.

Устроился на ночлег у копны. Расстелил зипун, подложил под голову сноп.

Невеселые думки у мальчишки. Первый год они живут без матери, пятый — без отца. Три малолетние сестры на его шее, а с Вороном и Белкой — целых пять душ. Правда, с Вороном и Белкой легче. Одно слово — кормильцы. Ни одежи, ни обувки не требуют. Не надо им ничего ни стирать, ни шить, разве иной раз хомут Ворону подлатать. Труднее с ними зимой. Попробуй не дай корма. Особенно строптива Белка, ничего ей не докажешь, будет звенеть цепью, реветь на всю деревню. А это уж последнее дело, ежели корова ревет: перед соседями стыдно.

Слава богу, на эту зиму сенца маленько припас. И солома будет. Ячменную солому надо к весне приберечь, а ржаную с наступлением морозов травить. Все так делают.

И сестры — ничего не скажешь — умницы они, послушные, работящие. И платья себе постирают, и корову подоят.

Словом, на сестер Мишка не обижается. Пока не надоела им никакая работа, хотя одно и то же сегодня, завтра: дои корову, паси ее, подметай хату, лезь в погреб, вари картошку. А может, и надоела, кто знает. Мишка на себе, например, испытал, как неохота вставать по утрам, а вот приходится, что поделаешь. И мать, бывало, ни свет ни заря — на ногах.

Все ждут лето. А придет оно, так намотаешься, что не рад ни этим росным зорям, ни даже Обмети. Зимой хоть отоспаться можно вволю: рано смеркается, поздно светает.

Сейчас главное — побыстрее обмолотить хлеб. Одному, правда, тяжеловато. А кому легко? Вон и Артамон с бабкой вдвоем до земли гнутся, а молотят. Бедняжки! И помочь им некому. Может, все-таки Фросю послать?

Нет хлеба — плохо, много его — думай, как обмолотить, куда ссыпать зерно, как уберечь.

«Так что же делать с сестрами?» — подумал Мишка. Марийке скоро в школу, а одеть не во что, кофтенка, правда, есть, но вся в заплатках. Не провожать же ребенка в таком виде. И обувку надо, и платок. Может, корову продать? Жаль. На ноги поставила, не пустила по миру с сумой. Да и мать перед смертью строго-настрого приказывала беречь корову.

Мишка представил, как поведет ее на базар, как будут пинать в бока дотошные покупатели, как, торгуясь, будут корить Белку. Нет, не поднимется у него рука на корову, да и сестры не разрешат свести со двора свою любимицу.

А может, повременить отдавать Марусю в школу? И никто не будет упрекать, немногие дети в нее ходят из-за бедности. С обувкой, конечно, проще — лапти можно сплести. Когда вот только с ними заниматься, надо хлеб молотить, а там пахота подоспеет, да и сеять рожь надо, не до лаптей будет. Может, Кузьмичиха поможет лапти сплести? Должна бы, окромя нее некому.

А вдруг скажет: и иголку им дай, и с девками побудь? Надо все-таки с ней потолковать.

И платки пора бы девкам справить, да и юбки не мешало б. Самому как-нибудь и обойтись можно, рубаха отцова крепкая еще, сапоги новые его вон в сундуке лежат. «Пуда два ржи все ж таки надо будет продать на ситчик девкам».

Сестры долго не спали. Напившись молока, они лежали на кровати, прислушивались к шорохам на улице. Марийка с Полей время от времени посматривали в сторону подпечья: не шевельнется ли там домовой, и, успокоившись, прильнули к Фроське. И все же на всякий случай, то ли все еше надеясь, что брат вернется, то ли, чтобы Марийка с Полей не забоялись, Фроська зажгла коптилку. Коптилка чадила. Тусклый огонек печально и сиротливо сторонился летавших над столом мух, покачивался, словно боялся померкнуть.

Сестры стали приставать к Фроське, чтобы она им сказку рассказала.

— Давайте «у лукоморья дуб зеленый», — предложила Фроська.

Десятки раз рассказывала и пересказывала она сказку, и все равно интересно слушать. Она и самой Фроське нравилась. Почти четыре года назад рассказывала ее в школе Мария Ивановна. Так и вспоминается сейчас, голос учительницы мягкий, шептучий:

Сколько бы ни рассказывала Фроська сказку, у сестер обязательно найдутся вопросы. Им интересно: зачем все время кот по цепи ходит, кто его привязал, как звали того кота!

— Не перебивай, Поля, — злилась на сестренку Марийка.

Когда же Фроська шептала об избушке на курьих ножках, то Марийке с Полей не терпелось расспросить Фроську, что это за избушка, кто ее построил и кто в ней живет.

— Вот в школу пойдете — все узнаете, — говорила Фроська.

— Ну, Фрось!

Фроська злилась:

— Я же вам сказала, в школе все узнаете.

— Что, Мария Ивановна строгая?

— Строгая, но добрая. Помните, карандаш я приносила домой?

— Помним.

— Так вот, это Мария Ивановна мне дарила. И тетрадку в клеточку она покупала. А вот попа Федора мы все боялись. Кто не выучит наизусть молитву — на гречку ставил. Так это когда было! Еще при царе.

— И тебя ставил?

— И меня тоже. А Мишуню так линейкой бил по лбу.

— Вот он какой, поп Федор, — вздохнула Марийка. — А я думала…

Вконец отощавший огонек коптилки, подавшись назад, потом вперед и не выпрямившись, испустил дух.

Мишка боялся заснуть. Надо было убить время, и он стал считать звезды, но скоро сбился со счета — так их много на небе. Они загадочно мерцали, будто знали какую-то тайну.

Мишка без труда нашел Большую Медведицу. Интересно, почему такое название у звезд? Неужели, там и вправду живут медведи?

Он попытался представить зверя, мысленно соединяя кривой линией звезды, но ничего похожего на медведицу у него не получилось. Странно, почему возле медведицы совсем мало звезд? Они и вправду будто боятся находиться рядом, держатся на расстоянии.

Потом Мишка долго смотрел на луну. Тоже загадочное светило. Сейчас луна полнотелая, большая-пребольшая. Но пройдет какое-то время и останется от нее одна половинка, словно хлебная скибка, потом и вовсе скрючится в подкову.

Алымову надоело считать звезды. Чем же еще заняться? Интересно, а сколько примерно фунтов в снопе? Мишка подошел к копне, взял верхний, потрусил на руках. Фунтов двадцать-двадцать пять с соломой. А если чистое зерно брать?

Он взял еще один сноп. Кажется, по весу они одинаковые. Допустим, так. В среднем из каждого снопа должно бы фунтов пятнадцать выйти. Дальнейшие подсчеты показали, что со всего надела можно намолотить пудов шестьдесят пять. Должно бы хватить и на продналог, и на семена. И себе немного останется…

Обманчива ночная тишина. Где-то тявкнула собака. Сначала зло и громко, потом сбавила тон, осеклась, видно, узнала хозяина. Кому-то, как и Мишке, не спится.

Не спал в ту ночь и Бородавка, все его раздражало: храп жены, умаявшейся после молотьбы хлеба, противно гнусавившие мухи, летавшие из святого угла к столу и обратно, и даже ходики, словно спешившие отсчитать, сколько осталось жить Кузьме.

Долго сидел он, сгорбившись, за столом, подперев голову руками. То вдруг, вставал, выхаживая из угла в угол горницы. Бутылка первача давно была выпита, и, чтобы не маячила перед глазами, бросил ее под стол. Все кипело в нем от злости. Мысли вертелись вокруг хлеба, словно ржавчина, разъедали нутро. Как ни старался Кузьма убедить мужиков, чтобы не везли они хлеб в счет продналога, ан нет, многие заколебались. И даже на кого крепко надеялся, что будет до конца стоять на своем, и тот, оказывается, советчикам продался. Ну ладно бы, избач там вслед за Алымовым брякнул, что повезет хлеб, ну Макарка — ему положено по должности, а то ведь Кондрашка Мальцев пристрял к ним, на кого и не подумаешь. С чего бы это? Даже в голове не укладывается.

Сколько же пудов с него причитается? На той, последней, сходке Кондрашка свой квиток не показал. И это наводило Кузьму на подозрения. Не снизил ли ему Макарка продналог? А что, все может быть. Теперь, стервец, магарыч поставил. Умаслил.

Кузьму томила жажда. Он выпил кружку воды, потом еще одну. Но не залил ею жар в груди.

Возможно, все бы пошло по-другому, если бы не выступление этого Алымова на сходке. Вон он куда хватил: «Мой отец не разбойник, а революционер». Поджигатель — вот кто. Надо же, на самого фон Рамма руку поднял! И этот гаденыш весь в отца. Вовремя схватили родителя, а то бы сколько мог напакостить

Кузьма остановился посреди горницы. Надо что-то делать. Немедленно.

Он вышел на подворье. Огляделся. Тявкнул Полкан.

— Цыц, проклятый, — скрипнул зубами Кузьма.

И опять тихо. Бородавка пересек улицу и направился к Стешкиной балке. Балка была глубокая, глухая. Кузьма решил идти по ее днищу, там, по ее середине, петляла узкая тропинка. Тропинка в опояске крапивы и чернобыльника юлила между кустами верб, густо обсыпавших Кузьму каплями росы. Он отводил в сторону ветви, но их было так много, что они дерябали по сапогам и лицу, словно пытались остановить. Бородавкины штаны вскоре стали мокрыми от росы, но он, не обращая на них внимания, все шел и шел.

Кусты стали реже, больше попадалось меж них прогалов. В конце балки посвободнело, посветлело.

К жнивью он решил подойти со стороны леса, так безопаснее, если кто встретится. Но Кузьма найдет, что сказать. Там, куда он сейчас смотрел, не было ничего подозрительного. Невдалеке сипел лес, где-тo в его чащобе ухал филин.

Кузьма остановился передохнуть. Он уже было хотел свернуть самокрутку, потянулся к кисету, как заметил на жнивье какое-то шевелящееся существо. Посмотрел получше. Странно, по полю медленно передвигалось что-то похожее на копну. Кузьма присел на корточки. Загадочное существо находилось как раз на Мишкином наделе. Может, волк? Крадучись, Кузьма прошел еще несколько шагов. «Да это же лошадь. Во, стервец, караулить стал. А где же он сам?».

Прячась за копны, Кузьма стал медленно приближаться к лошади. Пройдя метров десять, приседал на корточки, полз дальше.

Мерин, почувствовал человека, поднял морду, фыркнул.

Свернувшись калачиком, так и не досчитав звезды, Мишка сладко похрапывал. Зипун сполз с его плеч, у изголовья валялся картуз. В вытянутой руке зажаты колоски.

Бородавка хищно склонился над мальчишкой. «Спишь, змееныш. Сейчас тебе жарко станет».

Кузьма решил поджечь крайнюю копну. Огонь по стерне, прикинул он, быстро перекинется и на соседние.

Бородавка торопливо выхватил пук ржи из снопа, достал спички. Первая не зажглась — дрожали руки. Сломалась и вторая. Только с третьей попытки поджег он хлеб. Огонь вначале неохотно забирался внутрь снопов, потом, почувствовав вкус соломин, запрыгал, захрустел, пожирая пересохшую рожь. Но Кузьма уже не видел этого. Он бежал в сторону Стешкиной балки, тяжело дыша, рванул ворот рубахи. Успеть бы домой, пока в деревне не заметили огонь.

Мишке снилось, что он идет по раскаленной пустыне, и больно ему ступить ногами на горячий песок. Он дышал жаром в лицо. Руки стали нестерпимо тяжелыми, он задыхался.

И тут он проснулся, вскочил, ошалело посмотрел по сторонам. Горели не только сноп, подложенный под голову зипун, но и крайняя копна, та самая, что наметили они с Кузьмичихой молотить завтра.

Мишка принялся яростно топтать зипун. Картузом сбивал пламя с горящего снопа, потом кинулся к копне, охваченной огнем, хватал факелы снопов, обжигая руки и грудь, старался отделить еще не тронутые крестцы. Солома трещала словно порох, высоко в небо поднимались искры.

Мишке удалось спасти лишь часть копны. Он стоял, размазывал слезы, задыхаясь от боли и страха. Наконец, опомнившись, поискал глазами коня. Ворон пасся у самой дороги.

Мишка бегом бросился к мерину, вскочил к нему на спину, стукнул пятками по бокам. Мерин, будто поняв намерения хозяина, сразу пустился в галоп.

Мишка остановил Ворона возле хаты деда Артамона, скатился на землю. Не чувствуя боли в обожженных руках, изо всех сил постучал в переплет оконной рамы. И когда на крыльцо в одном исподнем вышел хозяин, Мишка только и мог выдавить из себя:

— Там хлеб сожгли.

Во двор выбежала бабка Ефросинья. Вскоре замельтешили по дворам женские платки. По улице неслись мужики верхами.

Мишка повернул Ворона опять в поле. Там уже мужики обследовали ток, осматривали выеденные огнем куртинки жнивья. Разбрелись по полю, толпились у копен.

— Уж не палил ли он тут костер? — предположил Фома-объездчик. — По ночам ведь холодно.

— Точно, — согласился Илюха Шишлов. — Вот тут, едрена-матрена, и палил.

Илюха присел на корточки, стал разгребать пепел на том самом месте, где Мишка недавно спал.

— Так он и наш хлеб мог сжечь. Вот это да-а, мужики. Харю ему не жалко своротить. Теперь, может, успокоится, не будет баламутить народ. А то ведь, паршивец, заладил одно: повезу хлеб.

Мужики запереглядывались. Они увидели, как на телеге мчались Антон Круглов с дедом Артамоном. От мерина валил пар.

Тпрукнув, Антон остановил коня. Осмотрел место пожара.

— Анненкова это работа, — предположил избач. — Больше некому.

— Брось баламутить народ, — выступил вперед Шишлов. — Может, ты сам поджег, а на других сваливаешь.

— Молчи уж, контрра. И ты заодно с Бородавкой…

— Пущай Михаил сам расскажет, — вставил слово дед Артамон, разглаживая сивую бороду.

Мишка стоял, окруженный толпой мужиков, и плакал:

— Ничего я не видел и костер не палил.

Долго кричали мужики на Мишкином наделе. Разъехались не скоро.

Мишку встретила во дворе плачущая Кузьмичиха. На шее брата повисли сестры.

— Живехонек, горе ты мое. — Кузьмичиха перевязала обожженную руку мальчишки. — Да что же за лиходей выискался на сиротский хлеб-то? — Бабка, причитая, завела Мишку в хату, осмотрела обожженные руки и ноги, помогла умыться, уложила в постель.

Сестры не отходили от кровати:

— Где ты так обжегся, Миш?

— Хлеб наш кто-то хотел спалить. А я тушил.

— Копну сегодня ночью сожгли, — сказала им бабка. — Малый чуть сам не сгорел, вон руки как опалил.

Кузьмичиха возилась со своими пузырьками, на столе лежали какие-то коренья, пучки травы. Из открытого чугунка валил пар. Бабка клала в посудину коренья и нашептывала молитву.

Сестры трогали подпаленные волосы брата, с удивлением смотрели на перевязанные руки. Поля заплакала:

— Что же нам тепеля делать?

— А ну, хватит реветь, — отогнала бабка от постели девчонок.

— А не умрет наш Миша?

— Ничего, будет живой.

Девчонки опять подошли к кровати.

— Ну-ка, марш отсюда, — озлилась бабка. — Пусть отдохнет малый.

Сестры с доверием смотрели на Кузьмичиху, на ее пузырьки.

Девчонки вертелись около бабки, вдыхали аромат трав, принюхивались к ним.

— Может, мы поедем молотить хлеб? — спросила Фроська.

— Какие из вас молотильщики, — вздохнула Кузьмичиха. — Придется обождать.

— Тогда, бабушка, поедем на ток, посмотрим, много ли там сгорело.

— А как же, съездим. Только не счас.

Кузьмичиха не хотела тревожить Мишку.

— Бедняжка, — вздохнула бабка, на цыпочках отходя от кровати.

Со вчерашнего дня Кузьмичиха совсем переселилась к Алымовым. Она принесла из дома закопченные чугунки, хромоногую табуретку, узелки с травами и пузырьками. Мишка помог перевезти сундук, окованный по углам железом.

Повеселевшие Фроська, Марийка и Поля весь день вертелись около бабки, водили ее по огороду, рассказывали, где что посажено. В тот же день Кузьмичиха вырвала сорную траву с морковных грядок, прополола лук.

Мишка завозился в кровати, очумело вскочил, закричал каким-то дурным голосом:

— Держите его, держите!

— Что с тобой, Миш? — Кузьмичиха бросилась к постели, всплеснула руками. — Господи, да неужто… Спи, спи, милай. Сон малому, видно, приснился.

Бабка махнула рукой, отгоняя мух, отошла к печке. Села на лавку, задумалась.

Долго спал Мишка. За это время бабка успела починить его рубаху, нашинковать крапиву для лепешек.

Проснулся он перед обедом. Лицо у Мишки припухло, под глазами синие круги.

Кузьмичиха была мастерицей разгадывать сны. Присев на кровать, она ждала, когда Мишка закончит потягиваться, присядет рядом и она подробно станет расспрашивать его о сновидениях. Каждый сон у нее что-нибудь да означал.

— Вспомни хорошенько, — допытывалась бабка, словно от этого зависела вся дальнейшая Мишкина судьба.

— Хочь убей, ничего не помню.

Бабка осерчала на Мишкину забывчивость, отошла к печке, но тут же вернулась к кровати. Старуха легонько погладила Мишкину руку.

— Ну как, щемят?

— Капельку.

— Потерпи, ожоги заживут. Не ты у меня первый. Дай-ка перевяжу.

Старуха осторожно сняла тряпицу, густо настелила на болячки листьев сирени, опять завязала.

Мишка приподнялся на локте:

— Может, начнем собираться в поле? Молотить пора.

— Да ты в своем уме, голова? Полежи, я сама схожу в поле.

Кузьмичиха выглянула в окно:

— Кто-то к нам. Никак Макар Васильич с Антоном. — Бабка быстро освободила, скамейку от пузырьков, придвинула ее к кровати.

Макар Васильевич с Кругловым вошли в хату.

— Садитесь, гостечки дорогие, — указала Кузьмичиха на скамейку.

Антон сел на ее краешек, а Макар Васильевич продолжал стоять. Шорохов по привычке почесал висок, спросил:

— Никак Кузьминична перевязку сделала?

— Ага.

— Может, тебя в больницу отвезти?

— Да не. Бабушка говорит, что болячки скоро заживут.

— Смотри, с этим, брат, не шутят.

— Заживут, не одного отходила, — заверила бабка.

Макар Васильевич присел на кровать рядом с Мишкой.

— Ну расскажи, как все случилось?

Мишка виновато опустил голову:

— Всю ночь караулил, а как заснул — и сам не знаю. Проснулся — гляжу, сноп под головой горит.

— Ты в поле никого не видал?

— Никого.

Антон резко поднялся со скамейки.

— Кроме Бородавки, некому. Его хлеб спалить надо.

Шорохов вскинул руку.

— Не мели чепуху, Антон. Ты Бородавку там видел?

— Не видел, но чувствую, что он.

— Да-а, — вздохнул Шорохов. — В одном с тобой, Антон, согласен: хлеб поджег не чужой, а кто-то из своих. Не исключаю, что это мог сделать и Бородавка. Ночью покараулить надо…

На ток Мишка с Кузьмичихой выехали только через неделю. С собой взяли одну Фроську. Марийка с Полей должны были присматривать по дому.

«Неужели не понравилась моя работа?» — думал Мишка, наблюдая за бабкой, как она шагами промеряла длину тока, потом ширину.

— Ну что ж, неплохо, — похвалила Кузьмичиха. Секунду подумав: — Надо вот только подравнять чуток окрайки. Дай-ка, Миш, лопату.

«Ишь ты, заметила, старая», — покраснел мальчишка. Возвращаясь неделю назад с тока, Мишка чуть-чуть пошмыгал в уголке лопатой, не до конца счистил дернину, и теперь редкие былки мозолили бабке глаза.

— Посиди, бабушка, я сам.

— Да что жа я сидеть, что ли, пришла, — ворчала Кузьмичиха. Она сноровисто задвигала лопатой. — Видишь, теперича другое дело.

Мишка стал подносить снопы к току. Чтобы не волочились по земле, клал их на плечо и нес на расчищенное место. Ему помогала Кузьмичиха, а Фроська раскладывала снопы на току.

— Обгорелые снопы куда будем девать, бабушка?

— Обмолотим и их. Сперва вот эту копну начнем.

Кузьмичиха подошла к Фроське.

— Э, не годится, — вмешалась она. — Зачем же ты перевясла снимаешь? Снопы молотят целыми. Ты лучше побрызгай ток водичкой, чтоб пыли не было.

— Ладно, — обрадовалась Фроська.

…Все готово для молотьбы. Первой взяла цеп Кузьмичиха. Поднимать его не спешила. Широким заученным движением перекрестила грудь, потом снопы, по-мужски поплевала в ладони. Бабка подняла цеп высоко над головой, с силой бросила бич на снопы, потом еще и еще.

За бабкой шел Мишка. Замах у него неловкий. Бич очумело вертелся, вилял в стороны. Наконец и мальчишка приловчился, удары стали сильными и ровными.

— Остановись-ка, Миш. — Она взяла в горсть колосков, ощупала их. — Вымолот хороший, — похвалила бабка.

Снопы перевернули на другую сторону. И снова заходили цепы. Теперь бичи стукали по снопам глуховато, словно насытились работой.

— Ух ты, скока тут хлеба, — обрадовалась Фроська.

Мишка присел рядом, заулыбался. Насыпал полные пригоршни зерна, поднес к губам.

— Бабушка, а мне можно попробовать молотить? — попросила Фроська.

— Какой разговор! Бери цеп, внученька.

Фроська взяла бабкин цеп. Бич хлесткий, поблескивал на солнце. Но ничего не получилось у Фроськи. Она взяла Мишкин цеп, может, им ловчее. Только хотела опустить на снопы, но бич в самый последний момент увернулся, лег у Фроськиных ног. Не удалась и вторая попытка.

— Бабушка! — позвала девчонка Кузьмичиху. — Что-то не получается.

— Горюшко ты мое, вот так надо. — Бабка быстро подняла цеп, бич сразу же обогнал держак, не вертелся, как у Фроськи, в полете. Следующие три удара такие же, как и первый, потом шли еще два, но уже послабее, бич словно набирал силы для нового взлета и удара.

— Попробуй, бабушка, Мишиным.

— Что ж, и Мишиным попробуем.

Как легко и ловко у нее получается! Бич, слегка дергаясь на поводке, шмякнулся на солому, готовый для нового взлета.

Фроська опять взяла бабкин цеп.

— Надо побыстрее поднимать. Ну-ну, вот так, правильно, — одобрила Кузьмичиха.

Фроська воспрянула духом.

Принесли еще снопов. Перестук цепов отзывался по полю веселой дробью, вплетаясь в общий гул молотьбы.

Ворон подошел к току и замер будто завороженный, принюхиваясь к теплому запаху хлеба, зачмокал губами, собираясь попробовать зерно из намолоченной кучки.

— Нельзя, Ворон, нельзя, — отогнала коня бабка. — Ишшо сами не пробовали.

До обеда обмолотили три крестца. Сели передохнуть. Кузьмичиха достала узелок с едой. Запахло луком, огурцами.

— До чего же вкусны, — похвалил Мишка крапивные лепешки.

— Правда, вкусные, — согласилась Фроська.

— Кваску бы счас, — вздохнула Кузьмичиха.

Мишка подал бабке огурец.

— Да зубов нетути у меня, вы сами ешьте.

На четвертый день на ток Алымовых пришли Макар Васильевич с Антоном Кругловым. В руках Шорохова был цеп, у Антона — вилы.

— Вот и помощники к нам, — улыбнулась Кузьмичиха. Повеселел и Мишка.

— А рожь у тебя ничего, — похвалил Макар Васильевич.

Мишка загордился. И впрямь хороша. Вот бы мать с отцом порадовались. Был бы хлеб тогда весной, глядишь, мать еще бы пожила.

Макар Васильевич с Антоном наносили снопов, разложили их по току, а Кузьмичиха, Мишка и Фроська ушли складывать солому.

Макар Васильевич и Антон стали друг против друга, бойко замахали цепами. Под их ударами снопы пружинили, вымолоченные зерна весело мельтешили перед глазами.

Последние снопы домолотили они уже перед вечером. Рожь решили провеять тут же, на ветерке. Чистое зерно ссыпали в мешки. В отдельную кучку собрали мякину. Пригодится зимой Белке. Да и Ворон не откажется.

Погрузив зерно, тронулись в обратную дорогу. Шли пешком. Мишка с гордостью посматривал на мешки, поправлял их, с другой стороны, за угол верхнего мешка держалась Кузьмичиха. А Фроська сидела наверху, то и дело оглядывалась назад: не свалился бы груз.

Ворон охотно тянул воз, словно и он понимал вес сиротского хлеба.

Макар Васильевич с Антоном помогли разгрузить телегу, ссыпать зерно в закромок. Попрощавшись, разошлись по домам.

Мишка свел Ворона к Обмети, решил попоить. С ним увязались Марийка с Полей. Кузьмичиха осталась дома: притомилась, легла на лавку и задремала.

— Много ж намолотили? — поинтересовалась Марийка.

Мишка такой вопрос ожидал. Что отвечать сестренке? Сказать, что ей теперь нечего и рассчитывать на новую кофту к школе, — обидится. Но, как ни крути, как ни верти, а придется. Уже ясно, что выделить на продажу зерно для покупки обновок девчонкам, как мыслил раньше, не из чего. Тут уж приходится думать о другом: чем с государством рассчитываться? Вряд ли зерна хватит. Еще дорогой, когда везли хлеб с поля, и так и эдак прикидывал, но не сходились у Мишки концы с концами. О семенах, чтобы пустить их в расход, нечего и думать. Остаются те пудов пять-шесть, которые он собирался отложить себе на пропитание. А самому с чем оставаться? Сколько же голодовать? Возможно, пуда два и останется от продналога, но это очень мало, до зимы, как ни растягивай, не хватит.

Эх, если бы не пожар! Как бы пригодились эти пять-шесть пудов, что сгорели в огне.

Мишка присел на траву, посадил на колени Полю. Марийка заглянула Мишке в глаза.

— Так много ж намолотили? — повторила она свой вопрос.

Мишка отвел взгляд.

— Маловато. Что делать, и сам не знаю. Придется в сельсовет завтра идти. Попрошу, чтоб продналог сбавили. Макар Васильевич как-то мне говорил: приходи, мол.

Поля с Марийкой понимающе смотрели на брата: Мишке надо идти в сельсовет.

На том и порешили.