Повесть о продналоге

ГЛАВА 2

Отшумела, успокоилась Обметь… Дотаивали по ложкам снега. Чего только не собрала на своих берегах речка. Тут валялись трухлявые пни, измятые жестяные ведра, чугунки без днищ, кучи мусора…

Сегодня первый раз после похорон матери выбрался Мишка на берег Обмети. Пришел за придурковатой гусыней, которой никак не сиделось на яйцах. Другие гуси как гуси, а у этой одна думка: как бы подальше улизнуть от дома. Один гусак безмерно рад ее проделкам. Воспользовавшись случаем, увел ее к речке, вытянул шею, рассказывал что-то. Гусыня хрипло гоготала, поддакивала разженихавшемуся гусаку.

— Тега, тега, тега, — позвал Мишка.

Гусыня подошла к самому берегу, раздумывала: возвращаться ли назад, или еще погулять. Ну конечно же в речку! Взмахнула крыльями, опустилась на воду. Рядом плюхнулся и гусак.

Дома Мишка не раз приставлял к самому уху насиженные гусыней яйца, долго прислушивался, есть ли там, под скорлупой, признаки жизни.

Всякий раз, усаживая непоседливую гусыню на место, Мишка строго-настрого наказывал сестрам глядеть в оба. Но вывела она всего двух гусят, да и те какие-то квелые. Один из них прожил лишь сутки. На следующее утро Фроська нашла его мертвым.

Рассвирепевшая гусыня никого к себе не подпускала. Вытягивала шею, на всех шикала, норовила хватануть Марийку за юбку.

У остальных гусей прибавка была заметнее. Когда потеплело, гусят стали выпускать на траву: старым пришла пора размяться, молодняку — опробовать ножки, пощипать молоденькой травы.

Хлопот по весне у Мишки хоть отбавляй. Ожидалась еще одна прибавка у Алымовых. Вот-вот должна была Белка растелиться. Баловали ее теплым пойлом, отваренными картофельными очистками, луговым сенцом. В середине дня Фроська выводила корову на подворье.

— Кормилица ты наша, — приговаривала Марийка, почесывая Белкин загривок.

Марийка нащипала с ее спины горсть шерсти, подбежала к Фроське:

— Давай мячик сваляем.

— Давай.

Стали советоваться, как незаметно от брата вынести мыло из хаты, узнает — заругается.

— Иди ты, — посылала сестру Марийка.

— Нет, ты, — отнекивалась Фроська.

Выбрали удобный момент, когда брат ушел по делам к Кузьмичихе.

Фроська смочила шерсть водой, густо намылила. Шерсть плохо скатывалась в шарик, и ее пришлось мылить снова.

Мяч получился легкий и пушистый. Теперь сестрам не надо клянчить мяч у соседских девчонок-жадоб. С появлением первых проталин их ватажки убегали в Стешкину балку подальше от дома.

Алымовым девчонкам тоже хотелось туда, да вряд ли брат отпустит: дел много. С утра Марийка с Фроськой перебирали картофель. Семян нынче в обрез. После переборки, принимая работу, Мишка снова перекидывал порченый картофель, выискивал в нем здоровые глазки.

— Что же вы пропускаете?

Марийка с Полей удивлялись, глядя, как уменьшалась кучка порченого картофеля:

— Ну и разини, — поругивал брат сестренок.

Ворону надоело выглядывать из сарая, стучать копытом в дверь. Он видел, как Белку выводили на подворье и она уплетала луговое сено.

Мишка приберегал сено и для лошади. Всю зиму перебивался Ворон кое-чем, хрумкал в основном пустую соломенную резку. Овес приберегался к полевым работам.

Весна для Ворона — самое тяжелое время. Все работы, как назло, скапливаются в этот период. Бороновать надо, и сев не отложишь.

«Надо б и лошади сенца». С плетенкой в руках Мишка направился в сарай. Пуда два, а то и меньше, осталось корма.

Наполнив плетенку сеном, Мишка начал спускаться с чердака, занес ногу, отыскивая на ощупь ступеньки лестницы. Тут неожиданно привлекла его взгляд пеньковая бечевка. Ее свободный конец свисал с перемета, другой аккуратно заделан в расщелине.

Мишка потянул бечевку на себя. Она-то и помогла обнаружить тайничок — в перемете то ли долотом, то ли ножичком было сделано углубление, а в нем несколько свернутых бумажек.

Неужели деньги? Зачем туда их было прятать? Да и откуда им было взяться? Сейчас в доме ни копейки, а жив был отец — денег тоже не было. Отец мало получал за работу у помещика. И из Харькова, куда он уезжал на зиму на заработки, немного привозил денег. Три года собирала их по копейке мать, чтобы лошадь купить.

Мишка попытался выковырнуть пальцем ту загадочную бумажку, но не вышло — не прошел палец. Быстро сбегал в сарай, нашел щепочку — и обратно.

И вот загадочная бумажка у него в руках. Аккуратно стряхнул пыль, осторожно развернул находку, разгладил на коленке. Бумажка была испещрена буквами. Мишка прочитал первую строчку. «Долой цар-ское пра-ви-тель-ство». «Долой царское правительство», — слитно повторил мальчишка, соображая, что же это означает. Жаль, что текст дальше не разобрать, — бумага поистерлась.

Мишка с трудом прочитал лишь обрывки фраз: «Земля кре…» Что же это за «кре»? Может, земля крепость? Нет, не подходит. Должно быть, земля — крестьянам.

Мишке шел пятый год, когда его отец впервые уезжал на заработки в Харьков. Там он работал на паровозостроительном заводе плотником. Но приходила весна, и отец возвращался в деревню. Надо было засевать свои десятины, готовить корм для коровы и лошади. А потом все лето гнул спину в имении фон Рамма. Наступала осень, и Алымов снова уезжал в Харьков. Последний раз он вернулся оттуда в феврале четырнадцатого. Потом были поджог имения, трехгодичная ссылка…

Помнил Мишка, как подолгу засиживались в их хате жизловские мужики, как палили самокрутку за самокруткой, а он, притаившись на печке, прислушивался к разговорам. Отец иногда брал в руки гармонь, и мужики вполголоса пели песни.

…Мишка бегом бросился в хату, решил сестрам показать находку.

— Вот что я нашел! Листовка. Видно, батя прятал. В сарае на чердаке была.

Сестры окружили Мишку.

— Осторожнее, не порвите. Тут написано: царя долой и землю крестьянам. Это ж батянька писал. Батянька!

Мишка поставил кошелку перед Вороном. Корова было запустила в нее морду, но Мишка отвел Белку подальше, покороче привязал.

Мишка глубоко вздохнул:

— Через недельку выезжать.

Мерин на секунду оторвался от кормушки, посмотрел на хозяина, будто понимал, о чем думает Мишка.

Алымов вышел в огород, рукой попробовал землю. Бросил бы все да убежал с мальчишками поиграть. Он долго смотрел в сторону Стешкиной балки, где ребята гоняли мяч. Делать Мишке ничего не хотелось, и он почти насильно заставил себя чинить конскую сбрую.

И все-таки к обеду вырвался из дома. «В самый раз завернуть в поле. Может, начали боронить, не припоздать бы».

— Давай-ка, Ворон, собираться, хватит жевать, что ночью будешь делать?

Фроська вышла во двор. С кем это там Миша разговаривает, вроде бы никого нет на гумне.

— Я, Фрося, в поле. — Мишка приказал сварить к обеду картошку в мундирах, быть всем дома.

Фроська недовольно посмотрела вслед брату: «Сам ездит, а нам — сиди дома».

Мерин сначала бежал трусцой, потом перешел в галоп, будто решил опробовать новые подковы.

Хорошо, дух захватывает у Мишки от простора и бодрящей свежести. Забилась на ветру рубаха, ласково пошлепывая по спине.

Еще не совсем просохшая дорога была кое-где размыта полой водой, испускала сладковатый парок. Копыта Ворона вязли в мягком месиве, во все стороны летели ошметки грязи.

Небо над полем глубокое, бездонное. Простреленное теплыми апрельскими лучами солнца, оно до краев наполнено трепетной синью.

Мишкин надел был в двух верстах от деревни. Половину земли занимала рожь, вторая — оставлена под яровые и пар.

Мишка остановил мерина на затравенелой бровке, разделявшей его и соседский наделы.

— Будь здеся. Я счас, — приказал Мишка Ворону.

Тут, в поле, земля намного суше, кое-где начала трескаться. В самый раз бороновать.

Алымов посмотрел на клин соседа. Надел Анненкова-Бородавки был расчесан бороной, словно гребенкой. Кое-где пускал парок распаренный на солнце навоз. Земля мягкая, как пышка.

По левую сторону десятины деда Артамона, половину которых занимала жиденькая рожь. Кое-где рожь вымерзла, и безвременно угасшие круговины напоминали заплатки.

Бороновать дед, как и Мишка, еще не начинал. Но и он уже побывал в поле. У края ясно выложены отпечатки Артамоновых сапог.

На обратном пути Мишка решил заехать к деду.

— Говоришь, был в поле? Как зямлица-то?

— По-моему, пора зачинать. Земля начинает трескаться. Анненков уже забороновал.

— Нам с тобой, сынок, ня в пору тягаться с Бородавкой. А что пора, сам вижу. Да вот лошадь где брать? Бородавка ить отказал.

Дед шумно вздохнул, горестно покачал головой.

— А мы давайте на Вороне, — предложил Мишка.

Дед заупрямился:

— Спасибо, да что люди подумают? К сиротам, скажут, полез. Да и два надела ня вытянет твой Ворон.

— Вытянет, вот увидите. Он сильный.

Дед вышел во двор, бросил взгляд на Ворона, словно решил оценить, на что способен мерин. Ткнул легонько кулаком в бок, оттопырил нижнюю губу, зачем-то стал осматривать зубы.

— М-да. Надо потолковать со старухой. Апроськя!

Старуха не отозвалась.

— Куда же это она запропастилась?

— Так что, поедем или не поедем? — Мишка торопил Артамона с ответом. «И что высматривает, я же ничего с него не возьму, я же не Бородавка».

Мишка попал в точку.

— А как насчет того, — замялся дед. — Ну этого… как бы половчее сказать, насчет расчета?

— Какого расчета, дедушка! Да ничего я с вас не возьму.

— Бог с тобой, ты, сынок, ня обижайси. Значит, так, завтра утричком я захожу к тебе, вместе и двинем.

Утром, как и договорились, Артамон зашел к Алымовым. Был он в своих закорюченных сапогах, в зипуне. Дед заговорщически поманил Мишку пальцем, дескать, давай выйдем. Они вышли во двор.

— Дявись, — подвел он Мишку к бороне.

— И вы на своих плечах тащили?

— Да на чьих жа ишо? — Дед хватал широко раскрытым ртом воздух, пот с него лил градом.

— Да я бы заехал. Надо же было переть на себе экую тяжесть.

— Ничего. — Артамон вытер пот с лысины рукавом зипуна, недовольно уставился на Мишку. «То-то ня мастер, не оценил мою работу». — Да ты погляди, — настаивал на своем дед. Он повернул борону, поставил торчком, чтобы Мишка лучше разглядел нехитрый механизм. С обеих сторон бороны Артамон наклепал по дополнительному звену. Деду не терпелось показать борону в действии. Он привязал за штырек веревку, потянул на себя. — Вишь, как чешет.

Мишка вытащил из сарая свою борону, положил рядом с Артамоновой.

— Тоже няплохая. — Дед пощелкал пальцем по зубу бороны.

— А что, ежели мы к твоей бороне подцепим мою?

Дед запустил пятерню в бороду, что-то прикидывая в уме. Потом промерил ширину обеих борон.

— Моя ить ширя.

— Ну так что ж, что шире. Мою можно подцепить сзади. Потянет ли Ворон?

— Может, и потянет.

Погрузив на телегу бороны, Мишка с дедом выехали к своим наделам. Дед сел поближе к задку телеги, сюда почти не долетали ошметки грязи. Свесил ноги. Вынул кисет, выкроил из старой квитанции четвертушку бумаги, остальную бережно, будто невесть какую ценность, положил в карман. Насыпал две щепотки табака.

Остановились у Мишкиного надела. Алымов начал распрягать Ворона. Поправил хомут, проверил постромки, подсунул под седелку руку: не трет ли Ворону спину?

Ворон не обращал внимания на Мишкины приготовления, выискивал под ногами молодую травку.

Артамон принес бороны.

— С твово надела и начнем. — Дед загасил самокрутку, положил в карман окурок, вывел коня на пахоту. Как и советовал Артамон, Мишкину борону подцепили сзади, утяжелили обрубком бревна.

— Ну, с богом, Ворон.

Мишка вел лошадь под уздцы, чтобы первый круг получился ровный.

Дед ласково понукал Ворона:

— Давай, милок, давай. Чтобы хлебушек есть, попотеть надо.

Бороновать в два следа намного удобнее: земля разделывается лучше, корка мельчится в порошок, что как раз и нужно.

Дед оглянулся назад и, не найдя никакого изъяна — бороны идут ровно, — побрел дальше.

Мишка посмотрел на Артамона. Какой все-таки старый дед, совсем отощал. Вон как картуз на голове болтается.

— Может, отдохнешь, дедунь, а я за боронами похожу?

— Отдыхать нам с тобой, сынок, некогда. И так трошки запаздываем.

Мишкин надел закончили к обеду. Распрягли коня: пускай чуток передохнет.

Они прошли к десятинам Артамона.

Дед взял в пятерню ком чернозема. Размял на ладони. Глубоко вдохнул острый весенний запах.

— Добрая зямлица.

— И разделывается хорошо, а, дедунь? — Мишка догнал Артамона, и они зашагали рядом к повозке, на которой остались немудреные харчи.

Дед очистил о кромку межи свои закорюченные сапоги, достал кисет.

— Подкрепимся и мой надел, даст бог, одолеем. Сил бы только хватило.

— Успеем, солнце еще высоко. Что ты тут, дедунь, будешь сеять? — полюбопытствовал Мишка.

— Да с десятину пшеницей займу, с полдесятины — чечевицей и просом.

— А семена есть?

— Как тебе сказать. Чечевицы — тютелька в тютельку. А пшеницы, должно, не хватит. Ничего, сельсовет обещал семссуду². Макар Васильич позавчора сказывал, чтоб засевали как можно больше. Эх, — завздыхал дед, — были бы силы, делов можно было бы сколько наворочать. Вон земли сколько пустует.

— Мне тоже, дедунь, сельсовет обещал семссуду[2] выделить. А где он возьмет семена?

— Губерния должна подослать. Слыхал я, вроде бы из самой Москвы такая команда дадена.

Подкрепившись, они выехали на Артамоновы десятины. Земля тут такая же, как и на Мишкином наделе, правда, полынка больше. «И откуда он только берется?» — подумал Мишка.

На поле, горбясь над сохами, мужики допахивали яровой клин. Иные, закончив боронование, медленно брели по своим наделам с лукошками на плечах, рассевали семена. Каждый пахал, бороновал и засевал свою полоску, отгороженную межой от соседского надела.

Но работа шла не на всех наделах. Безлошадные поглядывали по сторонам, нетерпеливо ходили из угла в угол своих наделов, ожидая, когда освободится чья-нибудь лошадь.

Бородавкин Кречет, большой, кряжистый, чем-то похожий на хозяина, тянул бороны играючи, всем своим видом показывая, что боронование для него — пустяки.

Вторую лошадь, Пчелку, Кузьма отдал мужикам.

Ничего он пока с них не брал, улыбаясь, приговаривал: «Как-нибудь потом рассчитаетесь». Но всем этим «как-нибудь» Бородавка вел строгий учет. Приходила пора жатвы, и мужики отрабатывали на кулацких десятинах столько, сколько дней работала у них лошадь весною.

Домой Мишка с Артамоном возвращались затемно. Ворон ступал тяжело, но ровно, будто все еще тянул бороны по полю. Мишка дремал. Гудели от усталости руки, ноги, кружилась голова.

Дед повернул Ворона к своему подворью. Навстречу вышла бабка Ефросинья:

— А я уже все глаза проглядела, где ж, думаю, мои работнички. Пойдемте в хату, вечерять будем.

Бабка зачерпнула полный ковш воды из кадушки, чтобы полить мужикам — старому да малому — на руки.

— Как, закончили?

— Закончили и Михайлов и наш.

— Ну и слава богу. — Ефросинья засуетилась с ухватом у печки, вытащила чугунок с картошкой. Привычно и ловко сняла сковородку, наполнила большую миску. Сходила в сенцы, принесла квас. Выставила на стол капусту.

— Садитесь, — пригласила. — Как говорится, чем богаты, тем и рады. Не прогневайтесь. Спасибо тебе, сынок, что лошадью выручил. А то бы опять на поклон к Бородавке идти.

И правда, подумал Мишка, вон сколько сделали. Как-никак, а один он без Артамона вряд бы управился с боронованием за день. А тут два надела осилили.

— Когда ж будем начинать сеять, дедунь? — поинтересовался Мишка.

— Завтра-послезавтра, не позже.

— И я так думаю. Давайте вместе.

— Я не против.

Домой Мишка Алымов приехал поздно. Распряг коня, не гнущимися от усталости ногами протопал по шаткому крыльцу, лег на лавку, не раздеваясь.

Рано утром его разбудил петух. Вставать Мишке не хотелось, все-таки давала о себе знать вчерашняя усталость, он повернулся на левый бок, закрыл глаза. Но петух упрямо гнул свое. Пришлось подниматься.

Мишка мотнул головой, будто старался вытряхнуть из себя остатки сна. Потянулся. Что поделаешь, надо было готовиться к первому после смерти матери, самостоятельному севу. Тревожился: получится ли?

Вышел на подворье. Тихо, Над Обметью плыл легкий туманец. День обещал быть солнечным и теплым.

Алымов перемерил еще раз ведерком семена. Все верно: пуда два-три не хватит пшеницы. Одна надежда на сельсовет.

С севалкой через плечо Мишка неспешно прошелся по подворью, представляя, как завтра он выйдет на свой надел и будет разбрасывать зерна.

…Мишка погрузил в телегу мешки с семенами, борону, бревно для прикатывания поля. По пути забрал деда Артамона и его поклажу.

Остановились на той же меже, что и позавчера. Мишкину поклажу оставили на меже, а дедовы мешки отнесли к его наделу.

Алымов наполнил зерном севалку. Перекинул через плечо бечевку. Раскинул в стороны руки, пробуя: удобно ли? Севалка была хорошо подогнана: бечевка не резала плечо — под нее Мишка подложил тряпку. Приятно было ощущать тяжесть зерна.

Откуда же начинать? А какая, собственно, разница? Хотя как сказать, мать почему-то всегда становилась с левой стороны межи. Надо и себе так.

Запустил руку в севалку, зачерпнул горсть зерна, дал стечь лишнему. Неспешно занес перед собой руку.

Замельтешили, закувыркались перед глазами семена, с приплясом ложась на землю.

Взяв нужный ритм, Мишка, слегка покачиваясь, неспешно, как при косьбе, переставлял ноги.

— Ну как? — окликнул Мишку Артамон, осматривая засеянную полоску.

— Вроде бы получается, дедунь.

— Кто ж тебя научил так? Молодчина, ну прямо молодчина. — Дед поправил картуз, одобрительно прикашлянул, подтверждая: неплохо, неплохо.

Мишка улыбнулся: не так просто заслужить у деда похвалу.

Как и рассчитывал Мишка, пшеницы хватило на полдесятины. Ничего, даже если сельсовет не поможет семенами, можно чечевицей перекрыть.

И опять они управились только к вечеру… Домой ехали не торопясь.

Странно, Мишка не ощущал особой усталости. Повел плечами, тряхнул головой: ничего не болит, так, слегка ноги ноют. Это скорее всего от ходьбы по полю.

Был он не по-детски торжественен и серьезен. Вот и еще один, можно сказать, самый главный груз с плеч долой. Теперь можно спокойно, не торопясь доделать другие дела: возить навоз в поле, пахать пар, готовиться к сенокосу.

Мишка посмотрел на озимый клин. Позавчера казались безжизненными плешины, полузатопленные водой, а сегодня и они ожили, росточки позеленели, стали наполняться живительными соками. Через недельку и пшеница должна взойти. Главное, чтоб засухи не было… Пускай еще не скоро, но и у Мишки будет хлеб на столе. Возможно, что и с государством удастся рассчитаться, и Кузьмичихе можно будет выделить: вон как помогла им — и когда мать болела, и когда померла. И сейчас — нет-нет да и забежит, поможет девкам по хозяйству.