Произведения
Сказка о потерянном времени
Жил-был мальчик по имени Петя Зубов. Учился он в третьем классе четырнадцатой школы и все время отставал, и по русскому письменному, и по арифметике, и даже по пению.
— Успею! — говорил он в конце первой четверти. — Во второй вас всех догоню.
А приходила вторая — он надеялся на третью. Так он опаздывал да отставал, отставал да опаздывал и не тужил. Все «успею» да «успею».
И вот однажды пришел Петя Зубов в школу, как всегда с опозданием. Вбежал в раздевалку. Шлепнул портфелем по загородке и крикнул:
— Тетя Наташа! Возьмите мое пальтишко!
А тетя Наташа спрашивает откуда-то из-за вешалок:
— Кто меня зовет?
— Это я. Петя Зубов, — отвечает мальчик.
— А почему у тебя сегодня голос такой хриплый? — спрашивает тетя Наташа.
— А я и сам удивляюсь, — отвечает Петя. — Вдруг охрип ни с того ни с сего.
Вышла тетя Наташа из-за вешалок, взглянула на Петю да как вскрикнет:
— Ой!
Петя Зубов тоже испугался и спрашивает:
— Тетя Наташа, что с вами?
— Как что? — отвечает тетя Наташа. — Вы говорили, что вы Петя Зубов, а на самом деле вы, должно быть, его дедушка.
— Какой же я дедушка? — спрашивает мальчик. — Я — Петя, ученик третьего класса.
— Да вы посмотрите в зеркало! — говорит тетя Наташа.
Взглянул мальчик в зеркало и чуть не упал. Увидел Петя Зубов, что превратился он в высокого, худого, бледного старика. Морщины покрыли сеткою лицо.
Смотрел на себя Петя, смотрел, и затряслась его седая борода.
Крикнул он басом:
— Мама! — И выбежал прочь из школы. Бежит он и думает:
«Ну, уж если и мама меня не узнает, тогда все пропало».
Прибежал Петя домой и позвонил три раза. Мама открыла ему дверь.
Смотрит она на Петю и молчит. И Петя молчит тоже. Стоит, выставив свою седую бороду, и чуть не плачет.
— Вам кого, дедушка? — спросила мама наконец.
— Ты меня не узнаешь? — прошептал Петя.
— Простите — нет, — ответила мама.
Отвернулся бедный Петя и пошел куда глаза глядят.
Идет он и думает:
— Какой я одинокий, несчастный старик. Ни мамы, ни детей, ни внуков, ни друзей... И главное, ничему не успел научиться. Настоящие старики — те или доктора, или мастера, или академики, или учителя. А кому я нужен, когда я всего только ученик третьего класса? Мне даже и пенсии не дадут — ведь я всего только три года работал. Да и как работал — на двойки да на тройки. Что же со мною будет? Бедный я старик! Несчастный я мальчик. Чем же все это кончится?
Так Петя думал и шагал, шагал и думал, и сам не заметил, как вышел за город и попал в лес. И шел он по лесу, пока не стемнело.
«Хорошо бы отдохнуть», — подумал Петя и вдруг увидел, что в стороне, за елками, белеет какой-то домик. Вошел Петя в домик — хозяев нет. Стоит посреди комнаты стол. Над ним висит керосиновая лампа. Вокруг стола — четыре табуретки. Ходики тикают на стене. А в углу горою навалено сено.
Лег Петя в сено, зарылся в него поглубже, согрелся, поплакал тихонько, утер слезы бородой и уснул.
Просыпается Петя — в комнате светло, керосиновая лампа горит под стеклом. А вокруг стола сидят ребята — два мальчика и две девочки. Большие окованные медью счеты лежат перед ними. Ребята считают и бормочут.
— Два года, да еще пять, да еще семь, да еще три... Это вам, Сергей Владимирович, а это ваши, Ольга Капитоновна, а это вам, Марфа Васильевна, а это ваши, Пантелей Захарович.
Что это за ребята? Почему они такие хмурые? Почему кряхтят они, и охают, и вздыхают, как настоящие старики? Почему называют друг друга по имени-отчеству? Зачем собрались они ночью здесь, в одинокой лесной избушке?
Замер Петя Зубов, не дышит, ловит каждое слово. И страшно ему стало от того, что услышал он.
Не мальчики и девочки, а злые волшебники и злые волшебницы сидели за столом! Вот ведь как, оказывается, устроено на свете: человек, который понапрасну теряет время, сам не замечает, как стареет. И злые волшебники разведали об этом и давай ловить ребят, теряющих время понапрасну. И вот поймали волшебники Петю Зубова, и еще одного мальчика, и еще двух девочек и превратили их в стариков. Состарились бедные дети и сами этого не заметили — ведь человек, напрасно теряющий время, не замечает, как стареет. А время, потерянное ребятами, забрали волшебники себе. И стали волшебники малыми ребятами, а ребята — старыми стариками.
Как быть?
Что делать?
Да неужели же не вернуть ребятам потерянной молодости?
Подсчитали волшебники время, хотели уже спрятать счеты в стол, но Сергей Владимирович, главный из них, — не позволил. Взял он счеты и подошел к ходикам. Покрутил стрелки, подергал гири, послушал, как тикает маятник, и опять защелкал на счетах. Считал, считал он, шептал, шептал, пока не показали ходики полночь. Тогда смешал Сергей Владимирович костяшки и еще раз проверил, сколько получилось у него.
Потом подозвал он волшебников к себе и заговорил негромко:
— Господа волшебники! Знайте — ребята, которых мы превратили сегодня в стариков, еще могут помолодеть.
— Как? — воскликнули волшебники.
— Сейчас скажу, — ответил Сергей Владимирович.
Он вышел на цыпочках из домика, обошел его кругом, вернулся, запер дверь на задвижку и поворошил сено палкой.
Петя Зубов замер, как мышка.
Но керосиновая лампа светила тускло, и злой волшебник не увидел Петю. Подозвал он остальных волшебников к себе поближе и заговорил негромко:
— К сожалению, так устроено на свете: от любого несчастья может спастись человек. Если ребята, которых мы превратили в стариков, разыщут завтра друг друга, придут ровно в двенадцать ночи сюда к нам и повернут стрелку ходиков на семьдесят семь кругов обратно, то дети снова станут детьми, а мы погибнем.
Помолчали волшебники.
Потом Ольга Капитоновна сказала:
— Откуда им все это узнать?
А Пантелей Захарович проворчал:
— Не придут они сюда к двенадцати часам ночи. Хоть на минуту, да опоздают.
А Марфа Васильевна пробормотала:
— Да куда им! Да где им! Эти лентяи до семидесяти семи и сосчитать не сумеют, сразу собьются.
— Так-то оно так, — ответил Сергей Владимирович. — А все-таки пока что держите ухо востро. Если доберутся ребята до ходиков, тронут стрелки — нам тогда и с места не сдвинуться. Ну, а пока нечего время терять — идем на работу.
И волшебники, спрятав счеты в стол, побежали, как дети, но при этом кряхтели, охали и вздыхали, как настоящие старики.
Дождался Петя Зубов, пока затихли в лесу шаги. Выбрался из домика. И, не теряя напрасно времени, прячась за деревьями и кустами, побежал, помчался в город искать стариков-школьников.
Город еще не проснулся. Темно было в окнах, пусто на улицах, только милиционеры стояли на постах. Но вот забрезжил рассвет. Зазвенели первые трамваи. И увидел наконец Петя Зубов — идет не спеша по улице старушка с большой корзинкой.
Подбежал к ней Петя Зубов и спрашивает:
— Скажите, пожалуйста, бабушка, — вы не школьница?
— Что, что? — спросила старушка сурово.
— Вы не третьеклассница? — прошептал Петя робко.
А старушка как застучит ногами да как замахнется на Петю корзинкой. Еле Петя ноги унес. Отдышался он немного — дальше пошел. А город уже совсем проснулся. Летят трамваи, спешат на работу люди. Грохочут грузовики — скорее, скорее надо сдать грузы в магазины, на заводы, на железную дорогу. Дворники счищают снег, посыпают панель песком, чтобы пешеходы не скользили, не падали, не теряли времени даром. Сколько раз видел все это Петя Зубов и только теперь понял, почему так боятся люди не успеть, опоздать, отстать.
Оглядывается Петя, ищет стариков, но ни одного подходящего не находит. Бегут по улицам старики, но сразу видно — настоящие, не третьеклассники.
Вот старик с портфелем. Наверное, учитель. Вот старик с ведром и кистью — это маляр. Вот мчится красная пожарная машина, а в машине старик — начальник пожарной охраны города. Этот, конечно, никогда в жизни не терял времени понапрасну.
Ходит Петя, бродит, а молодых стариков, старых детей, — нет как нет. Жизнь кругом так и кипит. Один он, Петя, отстал, опоздал, не успел, ни на что не годен, никому не нужен.
Ровно в полдень зашел Петя в маленький скверик и сел на скамеечку отдохнуть.
И вдруг вскочил.
Увидел он — сидит недалеко на другой скамеечке старушка и плачет.
Хотел подбежать к ней Петя, но не посмел.
— Подожду! — сказал он сам себе. — Посмотрю, что она дальше делать будет.
А старушка перестала вдруг плакать, сидит, ногами болтает. Потом достала из одного кармана газету, а из другого кусок ситного с изюмом. Развернула старушка газету, — Петя ахнул от радости: «Пионерская правда»! — и принялась старушка читать и есть. Изюм выковыривает, а сам ситный не трогает.
Кончила старушка читать, спрятала газету и ситный и вдруг что-то увидела в снегу. Наклонилась она и схватила мячик. Наверное, кто-нибудь из детей, игравших в сквере, потерял этот мячик в снегу.
Оглядела старушка мячик со всех сторон, обтерла его старательно платочком, встала, подошла не спеша к дереву и давай играть в трешки.
Бросился к ней Петя через снег, через кусты. Бежит и кричит:
— Бабушка! Честное слово, вы школьница!
Старушка подпрыгнула от радости, схватила Петю за руки и отвечает:
— Верно, верно! Я ученица третьего класса Маруся Поспелова. А вы кто такой?
Рассказал Петя Марусе, кто он такой. Взялись они за руки, побежали искать остальных товарищей. Искали час, другой, третий. Наконец зашли во второй двор огромного дома. И видят: за дровяным сараем прыгает старушка. Нарисовала мелом на асфальте классы и скачет на одной ножке, гоняет камешек.
Бросились Петя и Маруся к ней.
— Бабушка! Вы школьница?
— Школьница, — отвечает старушка. — Ученица третьего класса Наденька Соколова. А вы кто такие?
Рассказали ей Петя и Маруся, кто они такие. Взялись все трое за руки, побежали искать последнего своего товарища.
Но он как сквозь землю провалился. Куда только ни заходили старики — и во дворы, и в сады, и в детские театры, и в детские кино, и в Дом Занимательной Науки — пропал мальчик, да и только.
А время идет. Уже стало темнеть. Уже в нижних этажах домов зажегся свет. Кончается день.
Что делать? Неужели все пропало?
Вдруг Маруся закричала:
— Смотрите! Смотрите!
Посмотрели Петя и Наденька и вот что увидели: летит трамвай, девятый номер. А на «колбасе» висит старичок. Шапка лихо надвинута на ухо, борода развевается по ветру. Едет старик и посвистывает. Товарищи его ищут, с ног сбились, а он катается себе по всему городу и в ус не дует!
Бросились ребята за трамваем вдогонку. На их счастье, зажегся на перекрестке красный огонь, остановился трамвай.
Схватили ребята «колбасника» за полы, оторвали от «колбасы».
— Ты школьник? — спрашивают.
— А как же? — отвечает он. — Ученик второго класса Зайцев Вася. А вам чего?
Рассказали ему ребята, кто они такие.
Чтобы не терять времени даром, сели они все четверо в трамвай и поехали за город к лесу.
Какие-то школьники ехали в этом же трамвае. Встали они, уступают нашим старикам место.
— Садитесь, пожалуйста, дедушки, бабушки.
Смутились старики, покраснели и отказались. А школьники, как нарочно, попались вежливые, воспитанные, просят стариков, уговаривают:
— Да садитесь же! Вы за свою долгую жизнь наработались, устали. Сидите теперь, отдыхайте.
Тут, к счастью, подошел трамвай к лесу, соскочили наши старики — и в чащу бегом.
Но тут ждала их новая беда. Заблудились они в лесу.
Наступила ночь, темная-темная. Бродят старики по лесу, падают, спотыкаются, а дороги не находят.
— Ах время, время! — говорит Петя. — Бежит оно, бежит. Я вчера не заметил дороги обратно к домику — боялся время потерять. А теперь вижу, что иногда лучше потратить немножко времени, чтобы потом его сберечь.
Совсем выбились из сил старички. Но, на их счастье, подул ветер, очистилось небо от туч, и засияла на небе полная луна.
Влез Петя Зубов на березу и увидел — вон он, домик, в двух шагах белеют его стены, светятся окна среди густых елок.
Спустился Петя вниз и шепнул товарищам:
— Тише! Ни слова! За мной!
Поползли ребята по снегу к домику. Заглянули осторожно в окно.
Ходики показывают без пяти минут двенадцать. Волшебники лежат на сене, берегут украденное время.
— Они спят! — сказала Маруся.
— Тише! — прошептал Петя.
Тихо-тихо открыли ребята дверь и поползли к ходикам. Без одной минуты двенадцать встали они у часов. Ровно в полночь протянул Петя руку к стрелкам и — раз, два, три — закрутил их обратно, справа налево.
С криком вскочили волшебники, но не могли сдвинуться с места. Стоят и растут, растут. Вот превратились они во взрослых людей, вот седые волосы заблестели у них на висках, покрылись морщинами щеки.
— Поднимите меня, — закричал Петя. — Я делаюсь маленьким, я не достаю до стрелок! Тридцать один, тридцать два, тридцать три!
Подняли товарищи Петю на руки. На сороковом обороте стрелок волшебники стали дряхлыми, сгорбленными старичками. Все ближе пригибало их к земле, все ниже становились они. И вот на семьдесят седьмом и последнем обороте стрелок вскрикнули злые волшебники и пропали, как будто их и не было на свете.
Посмотрели ребята друг на друга и засмеялись от радости. Они снова стали детьми. С бою взяли, чудом вернули они потерянное напрасно время.
Они-то спаслись, но ты помни: человек, который понапрасну теряет время, сам не замечает, как стареет.
1948
Два клена. Сказка в 3-х действиях
Действующие лица
Василиса-работница.
Федор, Егорушка, Иванушка — ее сыновья.
Баба-яга.
Медведь.
Котофей Иванович.
Шарик.
Мыши.
Действие первое
Два молодых клена стоят рядышком на лесной поляне. Тихий ясный день. Но вот проносится ветерок, и правый клен вздрагивает, словно проснувшись. Макушка его клонится к левому деревцу. Раздается шорох, шепот, и клен говорит по-человечески.
Первый клен. Братец, братец Федя! Ветерок подул. Проснись!
Второй клен. Тише, тише, Егорушка, я маму во сне вижу.
Егорушка. Спроси, ищет нас мама?
Федор. Говорит, ищет.
Егорушка. Спроси, простила нас мама за то, что мы из дому убежали?
Федор. Говорит, простила.
Егорушка. Спроси, знает ли она, что Баба-яга превратила нас в клены?
Федор. Говорит: ну что ж, мало ли что в дороге случается.
Егорушка. Спроси, долго ли нам тут еще томиться?
Федор. Мама, мама! Долго нам тут еще томиться? Мама! Пропала! Я проснулся. Здравствуй, братец.
Егорушка. Здравствуй. Не плачь, ты не маленький.
Федор. Я не плачу. Это роса.
Егорушка. В такой ясный день разве можно плакать? Каждая травка радуется, каждая ветка, и ты радуйся.
Федор. Я радуюсь. Я верю: вот-вот придет наша мама, и мы услышим ее зов: Фед-о-о-ор! Его-о-о-рушка!
Голос. Фед-о-о-ор! Его-о-о-орушка!
Егорушка. Эхо?
Федор. Что ты, что ты! Забыл, как хитра Баба-яга? Никто нас с тобой не слышит: ни люди, ни птицы, ни звери, ни вода, ни ветер, ни трава, ни деревья, ни само эхо.
Голос. Егорушка-а-а-а! Феденька-а-а!
Федор. Молчи, не отвечай, это Баба-яга нас дразнит, хочет до слез довести. Она под любой голос подделывается.
Голос (совсем близко). Егорушка, сынок! Феденька, родной! Это мама вас по всему свету ищет, а найти не может.
Федор. Она! Баба-яга как ни ловка, а не может звать нас так ласково. Мама, мама! Вот мы тут стоим, ветками машем!
Егорушка. Листьями шелестим.
Федор. Мама! Мама!
Егорушка. Уходит!
Федор. Нет, стоит, оглядывается. Не может она уйти.
Егорушка. Повернула! К нам, к нам спешит!
На поляну выходит высокая крепкая женщина лет сорока, за плечами мешок, на поясе — меч. Это Василиса-работница.
Федор. Мама, мама! Да какая же ты печальная!
Егорушка. А волосы-то серебряные.
Федор. А глаза-то добрые.
Егорушка. А у пояса отцовский меч.
Василиса. Дети мои, дети, бедные мои мальчики. Два года я шла без отдыха, а сейчас так и тянет отдохнуть, будто я вас уже и нашла.
Федор. Мы тут, мама!
Егорушка. Мама, не уходи!
Василиса. Клены шумят так ласково, так утешительно, что я и в самом деле отдохну. (Снимает мешок, садится на камень.) Кто это там по лесу бродит среди лета в шубе? Эй, живая душа, отзовись!
Федор. Мама, не надо!
Егорушка. Это Бабы-яги цепной медведь.
Василиса. Ау, живая душа! Поди-ка сюда.
Медведь с ревом выбегает на поляну.
Медведь. Кто меня, зверя лютого, зовет? Ох, натворю сейчас бед, небу жарко станет. (Видит Василису, останавливается как вкопанный.) Ох, беда какая! Зачем ты, сирота, пришла? Я только тем и утешаюсь, что никто сюда не забредает, никого грызть, кусать не приходится. Мне это не по душе, я, сирота, добрый.
Василиса. Ну а добрый, так и не трогай меня.
Медведь. Никак нельзя. Я с тем к Бабе-яге нанялся.
Василиса. Как же тебя, беднягу, угораздило?
Медведь. По простоте. Собака и кот жили-жили у хозяина, да и состарились. Дело житейское, со всяким может случиться. А хозяин их возьми да и рассчитай. Гляжу — бродят, есть просят. Что тут делать? Кормил, кормил, да разве на троих напасешься? Взял у Бабы-яги пуд пшена в долг. А она меня за это в кабалу на год. В цепные медведи.
Василиса. А где же цепь-то?
Медведь. Срываюсь все. Уж больно я силен.
Василиса. И долго тебе еще служить?
Медведь. Третий год на исходе, а она все не отпускает. Как придет время расчет брать, она меня запутает, со счету собьет — и служи опять. Прямо беда!
Василиса. Бедный Михайло Потапыч!
Медведь. Не жалей ты меня, а жалей себя, сироту. (Ревет.) Пропадешь ни за грош! Я-то не трону, Баба-яга погубит.
Василиса. Не плачь, Мишенька. Я тебя медом угощу.
Медведь. Не надо. Разве меня утешишь, когда я так загоревал. А какой мед у тебя?
Василиса (достает из мешка горшок). Гляди!
Медведь. Липовый. Ну давай, может, мне и в самом деле полегчает. Да ты его весь давай, все равно тебе, сироте, пропадать.
Василиса. Нельзя, Мишенька. Сыновьям несу гостинец.
Медведь. А где ж они у тебя?
Василиса. Пропали, Михайло Потапыч.
Медведь. Ох, горе какое! Да как же это? Да почему же это? Да когда же это?
Василиса. Ты кушай да слушай, а я расскажу тебе все по порядку. Муж мой был воин, Данила-богатырь. Ты о Змее Горыныче слыхал?
Медведь. Как не слыхать! Он деда моего, мимолетом, для смеха, взял да и опалил огнем.
Василиса. А мой Данила-богатырь Змея Горыныча убил, да и сам в том бою голову сложил. Стали мы жить вчетвером: я да три сына — Федор, Егорушка, Иванушка. Исполнилось Федору тринадцать лет, и пошел он стадо встречать. А козел у нас был строгий, что твой дикий. Встал он на дыбки — и на Федю. А Федя его за рога — да и оземь. Возвращается сын домой: так и так, мама, я — богатырь. Я ему: опомнись, мальчик! Какой же ты богатырь — ни силы, ни умения, ни грамотности. Злодей твои годы считать не станет, а только порадуется твоей слабости. Коня без моей помощи ты подковать не сумеешь. Выедешь на распутье, а там камень, а на камне надпись — что ждет путника на тех путях. Богатырь должен на всем скаку, не слезая с коня, прочесть надпись и выбрать правильный путь. И здесь ты, сынок, ошибешься. Погоди! Придет твое время — сама тебя отпущу. Молчит. И ночью сбежал.
Медведь. Ох! Куда?
Василиса. Со злодеями сражаться, за обиженных заступаться.
Медведь. Это славно.
Василиса. Чего уж лучше. Да только наутро принесли прохожие его меч. Перевязь перетерлась, а богатырь и не заметил. А через три дня и конь богатырский прискакал. Обидел его хозяин. Не чистил, не купал, овса не засыпал.
Федор. Я, мама, только об одном думал: как бы с кем подраться.
Василиса. А сын так и не вернулся домой.
Медведь. Ох!
Василиса. Прошло три года — исполнилось Егорушке тринадцать лет. И напал на него бык. А Егорушка его за нос — да и на цепь. Приходит ко мне: так и так, мама, я — богатырь. А ночью сбежал. А через сорок дней прибежал домой его конь. Стремена звенят, а в седле никого. Глянул на меня конь, заплакал и грянулся на землю. И дух из него вон.
Егорушка. Он видел, что со мной сталось.
Василиса. Как тут быть? Оставила я хозяйство на Иванушку, хоть ему только десять лет, и отправилась на поиски.
Медведь. И давно ты медвежат своих ищешь?
Василиса. Третий год на исходе.
Медведь. Ох, горе, горе! Встретишь и не узнаешь.
Василиса. Узнаю. Кто из дому без толку сбежал — не растет и не умнеет. Им все по тринадцати лет.
Федор. Это верно, мама.
Егорушка. Мы с Федором теперь ровесники.
Василиса. И привели меня поиски в этот темный лес. Не слыхал ли ты, Мишенька, где мои детки?
Медведь. Молчи, не расспрашивай, а то, как тот конь, я грянусь оземь и помру с горя. Мне тебя жалко, а помочь не могу.
Федор. Это верно.
Егорушка. Он и не видал, как мы превратились в клены.
Василиса. Что ж, придется Бабу-ягу расспросить. Веди меня к ней!
Медведь. Ее дома нет. Раньше вечера не вернется.
Василиса. А где ее дом?
Медведь. А ее дом — избушка на курьих ножках, сегодня здесь, а когда и там. Известно, куры. Им бы только бродить да в земле копаться.
Василиса. Пойдем поищем избушку. Не там ли мои мальчики спрятаны?
Медведь. А зачем искать? Сама придет. Цып, цып, цып!
Шум, треск, кудахтанье. Из чащи выходит избушка. На каждом ее углу по две курьих ножки. Василиса подходит к избе.
Василиса. Смело живете, не опасаетесь. На двери замка нет?
Медведь. Нет. Баба-яга на курьи ножки надеется. Они чужого забрыкают.
Василиса. Строгие?
Подходит к избе. Курьи ножки брыкаются.
А что, если к ним с лаской подойти?
Медведь. Попробуй. Они этого отроду не видывали.
Василиса. Куры мои, курочки, двору вы украшение, а хозяевам утешение. Слушайте, какую песенку я про вас сложила. (Поет.)
Ой вы, курочки мои,
Куры рябенькие!
Кто ни глянет —
Смирно станет,
Залюбуется.
Не орлицы ли,
Не жар-птицы ли,
Не царицы ли заморские
В курятнике живут?
Очи кругленькие,
Крылья крепенькие,
Когда по двору идут,
Словно по морю плывут.
Расступайся, народ:
Куры вышли из ворот,
Наши куры государыни,
Хохлатушки!
Под песню эту курьи ножки сначала переминаются, а потом пускаются в пляс. Кончив петь, Василиса подходит к избушке. Ножки стоят смирно.
Вот так-то лучше!
Распахивается дверь. За дверью в кресле сидит Баба-яга.
Медведь. Баба-яга! Откуда ты взялась, злодейка?
Баба-яга. Молчать, а то проглочу! Цепному псу полагается радоваться, увидевши хозяйку, а ты ругаешься. (Прыгает на землю. Избе.) Ступай прочь!
Изба уходит.
Здравствуй, Василиса-работница. Давно тебя жду.
Василиса. Ждешь?
Баба-яга. Давно жду. Я очень ловко приспособилась ловить вас, людишек. Я, Баба-яга, умница, ласточка, касаточка, старушка-вострушка!
Василиса. А ты себя, видно, любишь?
Баба-яга. Мало сказать — люблю, я в себе, голубке, души не чаю. Тем и сильна. Вы, людишки, любите друг дружку, а я, ненаглядная, только себя самое. У вас тысячи забот — о друзьях да близких, а я только о себе, лапушке, и беспокоюсь. Вот и беру верх. (Смотрится в зеркало.) Золото мое! Чего тебе, старушке-попрыгушке, хочется? Чайку или водицы? Пожалуй, что водицы. Из колодца или из болотца? Пожалуй, из болотца, она тиной пахнет. Василиса, беги на болотце, принеси воды ведерко.
Василиса. Я тебе не слуга.
Баба-яга. Послужишь мне, послужишь! Я очень хорошо умею ловить вас, людишек. Поймаешь одного человечка на крючок — сейчас же и другие следом потянутся. На выручку. Брат за братом, мать за сыном, друг за другом. Ты, говорят, на все руки мастерица?
Василиса. Пока трех сыновей вырастила — всему научилась.
Баба-яга. Такую работницу мне и надо. Хочешь ребят своих спасти и домой увести — поступай ко мне на службу. Служи мне, пока я тебя не похвалю. А похвалю — забирай ты своих детенышей, да и ступай на все четыре стороны.
Медведь. Не нанимайся! От нее доброго слова не дождешься. Она только себя и хвалит.
Баба-яга. Молчи, ты не понимаешь меня!
Медведь. Очень хорошо понимаю.
Баба-яга. Нет! Меня тот понимает, кто мною восхищается. Отвечай, Василиса, — согласна? Делай, что приказано, старайся, и если я хоть единый разик работу твою похвалю, ха-ха, то вольная воля твоим сыновьям. Вот я что придумала, мушка-веселушка.
Василиса. Работа меня от всех бед спасала. Возьмусь! Авось и похвалишь, не удержишься. Но только покажи мне сыновей. Тут ли они. Не обманываешь ли.
Баба-яга. Показать не покажу. Уж очень они у меня надежно заперты. А услышать ты их услышишь. По моему велению, по моему хотению, поговорите сыновья с матерью. (Дует изо всех сил.)
Клены шелестят.
Федор. Мама, мама, не оставляй нас!
Егорушка. Мама, хоть мы и большие, а плохо нам, как маленьким.
Василиса. Федор, Егорушка! Где вы?
Баба-яга. Молчать, не отвечать! Поговорили — и довольно.
Перестает дуть. Клены умолкают.
Василиса, остаешься?
Василиса. Остаюсь!
Баба-яга. Этого-то мне и надо. Прощай, служанка! Некогда мне дома сидеть, с бабами разговаривать. Меня в тысячи мест ждут. Того ограбь, того побей, того накажи ни за что ни про что! Всем я, злодеечка, нужна! Прощай!
Василиса. Прощай, Баба-яга!
Баба-яга исчезает с шумом и свистом и тотчас же появляется как из-под земли.
Баба-яга. Ты тут дом прибери без меня так, чтобы любо-дорого было смотреть.
Василиса. Будь покойна, приберу.
Баба-яга. Прощай, Василиса! (С шумом и свистом исчезает и тотчас же появляется.) Мало я тебе дала работы. Избалуешься. Я тут за триста лет зарыла в трехстах местах, да и забыла, триста кладов. Ты их все найди, сочти, да гляди у меня, чтобы и грошик не пропал. Прощай!
Василиса. Прощай, Баба-яга!
Баба-яга исчезает и тотчас же возвращается.
Баба-яга. Мало я тебе работы дала. Разленишься. Хранились у меня в амбаре триста пудов ржи да триста пшеницы. Мыши прогрызли мешки, рожь и пшеница перемешались. Ты их разбери да на муку перемели. Чтобы к моему возвращению была я, мушка, и золотом и хлебом богата. Тогда я тебя и похвалю. Прощай.
Василиса. Прощай, Баба-яга! Когда ждать тебя домой?
Баба-яга. А завтра к вечеру. Ха-ха-ха!
Медведь. Да разве она успеет все дела переделать? Совести у тебя нет!
Баба-яга. Правильно, Миша, и нет и не было. Ха-ха-ха! (С шумом, свистом, пламенем и дымом исчезает.)
Медведь. Полетела... Вон верхушки деревьев гнутся. Что ж делать-то будем? Плакать?
Василиса. Кот и собака, которых ты приютил, помогут. Идем к ним.
Медведь. Зачем идти, они сами придут. (Зовет.) Шарик, Шарик! Ко мне бегом! Дело есть! Шарик! И вы, Котофей Иванович, пожалуйте сюда. С котом вежливо приходится разговаривать, а то заупрямится. Что такое кис-кис-кис — даже и не понимает.
Василиса. Какой строгий!
Медведь. Шарик! Где ты? Котофей Иванович! Пожалуйте сюда.
Вбегает Шарик, пожилой, но крупный и сильный пес, взъерошенный, в репьях. Носится по поляне кругами.
Шарик. Кто за кустом шуршит? Не смей на нашей земле шуршать! Эй, ты, синица! Не смей на Михайла Потапыча глядеть! Он мой хозяин. А это кто за пнем? Не сметь по нашей поляне ползать!
Медведь. Поди сюда, Шарик, дело есть.
Шарик. Нельзя, Михайло Потапыч. Должен я хоть немножко посторожить, таков обычай. Гау, гау, гау! Ну, вот и все. Здравствуй, хозяин! Как ты хорош, не наглядеться! Как ты пригож, не налюбоваться! Р-р-р-р! А это кто? Р-р-р!
Медведь. Хорошая женщина, Василиса-работница.
Шарик. Р-р-р-р! Прости, хорошая женщина, что рычу, а иначе нельзя, обычай таков. Р-р-р-р! Ну, вот и все. Здравствуй, Василиса-работница.
Василиса. Здравствуй, Шарик.
Медведь. Что Василиса-работница прикажет, то и делай.
Шарик. Слушаю, Михайло Потапыч.
Василиса. Зарыла Баба-яга в трехстах местах триста кладов. Если я их найду, Баба-яга вернет мне моих сыновей. Помоги нам, у тебя чутье посильней нашего.
Шарик. Это славно! Охота не охота, а похоже. Носом в землю и по лесу. Гау, гау!
Василиса. Погоди, погоди, на поиски мы ночью пойдем, а пока ты броди да сторожи. Как бы не вернулась Баба-яга, не помешала работать.
Шарик. И это славно.
Василиса. А где же Котофей Иванович?
Голос. А я уже давно тут за дубом стою.
Василиса. Что же ты к нам не идешь?
Голос. Разумный кот, перед тем как войти, три раза оглянется.
Из-за дерева появляется не спеша большой пушистый кот.
Василиса. Хорош. Да ты, никак, сибирский?
Котофей Иванович. Это как сказать...
Василиса. Кот Баюн, великан и сказочник, тебе не родственник?
Котофей. А что?
Василиса. Да ничего, просто так.
Котофей. Прадедушка.
Василиса. Значит, ты мастер и мышей ловить, и сказки говорить?
Котофей. А что?
Василиса. Да ничего, так просто.
Котофей. Мастер.
Василиса. А не можешь ли ты со всего леса мышей в амбар согнать?
Котофей. Не могу!
Медведь. Котофей Иванович! Хорошо ли человеку отказывать?
Котофей. Разумный кот только с третьего раза слушается, таков наш обычай. Не загоню я мышей в амбар, не загоню, а впрочем, будь по-твоему.
Василиса. А как сгонишь ты мышей в амбар, прикажи им рожь от пшеницы отобрать. Ладно?
Котофей. Нет, не ладно, не ладно. Ну, так уж и быть, ладно.
Василиса. А пока они разбирают, рассказывай им сказки, да посмешней, чтобы они всё хохотали, а зерно не грызли.
Котофей. Мышам сказки рассказывать? Ну, это уж нет! Это уж ни за что! А впрочем, ладно, так уж и быть.
Василиса. Мы этим ночью займемся, а пока слушай, не шныряет ли вокруг Баба-яга.
Котофей. Слушать могу. От этого мы, коты, никогда не отказываемся.
Василиса. Оставлю вас обоих тут полными хозяевами, а мы с Михайлом Потапычем поедем лес для ветряной мельницы валить. Цып, цып, цып!
Входит изба на курьих ножках.
Садись, Михайло Потапыч!
Усаживаются рядышком в избе.
Кыш, вперед!
Изба уносится прочь галопом, увозит Василису и медведя.
Шарик. Воу, воу! Возьмите и меня с собой.
Котофей. На место!
Шарик. До чего ж я не люблю, когда меня хозяева не берут, просто жить не хочется!
Котофей. На место!
Шарик. Не кричи на меня! Ты не человек!
Котофей. Слышал, я за хозяина остаюсь!
Шарик. И я тоже, и я тоже!
Котофей. Хорош хозяин, чуть не убежал, бросивши дела.
Шарик. Так ведь не убежал все-таки. Остался! Ладно уж, не смотри на меня так сердито; до чего же я не люблю, когда на меня друзья сердятся! Котофей Иванович, дай лапку!
Котофей. Отойди, любезный, от тебя псиной пахнет.
Шарик. Это к дождю.
Котофей. Какой там дождь, вылизываться надо!
Шарик. Нет у нас такого обычая — вылизываться по сто раз в день. Я...
Котофей. Тише! Идет кто-то!
Шарик. С какой стороны?
Котофей. Из лесу.
Шарик (принюхивается). Человек идет. Что-то уж больно он грозен!
Котофей. Кричит, ногами топает.
Шарик. Придется его укусить.
Котофей. Сначала разглядим, что это за чудище. А ну, прячься в кусты!
Скрываются. Веселый голос поет во всю силу:
Я Иван-великан!
Я Иван-великан!
На поляну выходит мальчик лет тринадцати, небольшого роста. Продолжает петь.
Мальчик
Я Иванушка,
Великанушка!
Я путем-дорогою
Никого не трогаю,
Не буяню, не свищу,
Все я матушку ищу.
Со мной она простилася —
Домой не воротилася!
Ушла моя родимая
В леса непроходимые!
Я Иван-великан,
Я Иван-великан,
Я Иванище,
Великанище!
Егорушка (полушепотом). Иванушка, беги прочь, а то деревцем станешь!
Федор (полушепотом). Не услышит! Ветер очень слаб. А и услышит, так не поймет.
Иванушка. Кто в кустах шевелится, выходи.
Шарик (из кустов). Р-р-р!
Иванушка (радостно). Собака! Вот счастье-то! Поди сюда, песик! Тебя как зовут?
Шарик. Р-р-р! Шарик!
Иванушка. Да ты покажись, не бойся! Я так рад, что ты и не поверишь. Целый месяц по такой глуши иду, что никого, кроме волков, и не встречал. А с волками не разговоришься. Как увидят, так в сторону.
Котофей. Зимой они с тобой поговорили бы.
Иванушка. Еще и зимы ждать! Котик! Покажись! Я вижу, как у тебя в кустах глаза горят. Вот радость-то! Шарик, Шарик! Сюда!
Шарик (выходит из кустов). Ах, Иванушка, Иванушка, зачем ты увязался без спросу за своей матушкой! Выдерут тебя!
Иванушка. Что ты, что ты! Богатырей не дерут, а я теперь богатырь.
Котофей. Это кто же тебе сказал?
Иванушка. Я сам догадался!
Котофей. Богатыри словно бы ростом покрупнее.
Иванушка. Не в росте сила, а в храбрости. Жил я, жил и вдруг вижу: того я не боюсь, сего не боюсь — значит, стал богатырем.
Котофей выходит из кустов.
Ох ты, какой красавец!
Шарик. А я? А я?
Иванушка (коту). Дай-ка я тебя поглажу.
Шарик. А меня, а меня?
Иванушка. И тебя тоже. Котик-красавец! Шарик-умница! Не встречалась ли вам моя мама? Зовут ее Василиса-работница. Что же ты, котик, перестал мурлыкать?
Котофей. Меня зовут Котофей Иванович.
Иванушка. Что ты, Котофей Иванович, так на меня смотришь?
Котофей. Не знаю, сказать или не говорить?
Иванушка. Скажите, миленькие, родные! Вы не поверите, как я без нее соскучился!
Шарик. Придется сказать.
Котофей. Здесь твоя мама, Иванушка.
Иванушка. Ой! (Прячется в кусты.)
Котофей. Вот так богатырь! От мамы родной прячется!
Шарик. А говорил — соскучился...
Иванушка (выглядывая из кустов). Конечно, соскучился! Но ведь она приказала мне дома сидеть. А я не послушался. Увидит она меня — и огорчится. Нет, нет, я ей не покажусь!
Котофей. А зачем же прибежал?
Иванушка. Чтобы хоть из-за угла на нее взглянуть, голос ее услышать. Буду я, друзья, держаться возле, да потихоньку, потихоньку совершу подвиг, помогу маме своей. Ну, тут она, конечно, и простит меня за все. Где же моя мама?
Шарик. Поехала с нашим ненаглядным хозяином, Михайло Потапычем, лес валить для ветряной мельницы. Чует мое сердце, вернутся скоро.
Иванушка. А зачем мельница маме?
Котофей. Баба-яга задала ей такую работку, что замяукаешь. Успеет Василиса-работница все дела в срок переделать — освободит Баба-яга твоих братьев, Федора да Егорушку.
Иванушка. И они здесь? Вот радость-то!
Котофей. Погоди радоваться. Запрятала Баба-яга братьев твоих так, что и я не слышу их, и Шарик не чует!
Иванушка. Найдем!
Шарик. Найти-то найдем, да не сразу. А пока утешил бы ты свою маму, показался бы ей.
Котофей. А то попадешь ты тут без присмотра в беду.
Иванушка. Что ты, что ты, я богатырь!
Шарик. Так-то оно так, а все-таки...
Иванушка. Нет, нет, друзья. У мамы и своих забот вон сколько, а тут еще: здравствуйте, Иванушка пришел! Не говорите ей! Слышите? Послушайтесь меня.
Шарик. Да уж, видно, придется послушаться. Ты хоть и маленький, а все же человек.
Грохот.
Котофей. Привезли они лес. У поляны сгрузили.
Иванушка. Бегу! (Скрывается.)
Входят Василиса и медведь.
Медведь. Ох, братцы вы мои, это работа так работа! Это не то, что на цепи сидеть да на прохожих рычать. Славно! Весело! Подите поглядите, сколько мы лесу привезли.
Василиса. Некогда! Беги ты, Мишенька, на перекресток трех дорог к кузнецу Кузьме Кузьмичу. Слыхал о таком?
Медведь. Человек известный. Он всем богатырям коней подковывает, шлемы, панцири чинит.
Василиса. Беги к нему, попроси гвоздей пуд. Да две пилы, да четыре рубанка, да четыре молотка. Скажи, для какого дела, — он не откажет.
Медведь. Бегу! (Исчезает.)
Василиса. А я пока прилягу. Всю ночь работать придется без отдыха.
Котофей. Спи спокойно. А мы тебя посторожим. (Скрывается в чаще.)
Василиса. Клены шелестят так ласково, так успокоительно, что глаза сами собой закрываются. (Закрывает глаза.)
Постепенно темнеет. Издали-издали слышно, как перекликаются сторожа.
Шарик. Гау, гау! Слу-у-у-шай!
Котофей. Мяу, мяу, погля-ядывай!
Иванушка выходит из кустов. Поет тихо-тихо, и братья присоединяются к нему.
Иванушка
Баю матушку мою,
Баю-баюшки-баю!
Ты, бывало,
Баю-бай,
Нам певала
Баю-бай.
Федор и Егорушка
Мы теперь тебе втроем
Ту же песенку поем.
Все втроем
Баю-баюшки-баю,
Баю матушку мою!
Ты ночами
Не спала,
Вслед за нами
Шла и шла.
Все спешила ради нас,
Ножки била ради нас,
Ручки натрудила,
Сердце повредила.
Ради нас, твоих детей,
Поправляйся поскорей,
Силы набирайся,
Спи, не просыпайся,
Баю матушку мою,
Баю-баюшки-баю.
Занавес
Действие второе
Декорация первого действия. Поляна преобразилась до неузнаваемости. Проложены дорожки, усыпанные песком. Выросла ветряная мельница, весело машет крыльями. Возле мельницы деревянный навес. Под ним мешки с мукой и зерном. Рядом второй навес. Под ним мешки с золотом. Котофей похаживает возле мешков с зерном.
Котофей. Разбирайте, разбирайте зерно, мышки мои славные. Всего только полмешочка и осталось.
Тоненькие голоса. Разбираем, разбираем, стараемся. Только ты, хозяин, рассказывай, а то у нас зубки чешутся, как бы мы мешки не погрызли.
Котофей. Ну, слушайте, мышки-норушки, котам самые первые подружки.
Тоненький смех.
Жили-были три мышки, одна рыженькая, другая беленькая, а третья полосатенькая.
Тоненький смех.
И до того они были дружны, что даже кот их боялся. Подстережет он беленькую, а его рыженькая за лапку, а полосатенькая за усы.
Смех.
Погонится он за полосатенькой — его беленькая за хвост, а рыженькая за ушко.
Смех.
Что тут делать? Думал кот, думал и позвал двух своих родных братьев. Позвал он их... Чего вы не смеетесь?
Тоненькие голоса. А нам не до смеху.
Котофей. Мало ли что! Смейтесь, а то худо будет.
Мыши смеются принужденно.
Позвал кот двух братьев и говорит: так и так, братцы, обижают меня мыши. Помогите. Сам я рыжий и схвачу рыженькую мышку, ты, белый, хватай беленькую, а ты, полосатый, полосатенькую. Вот мы с обидчицами и разделаемся. Смейтесь!
Принужденный смех.
Подслушали котов три мышки-подружки и загрустили. Что тут делать, как тут быть? И придумали. Забрались они в печку, в золе вывалялись и стали все трое серенькими.
Мыши смеются радостно.
Выбежали они прямо на трех братьев, а те уши развесили, не знают, которую хватать.
Хохот.
С тех пор стали все мыши серенькими.
Хохот.
А коты хватают всех мышей без разбора.
Хохот обрывается.
Смейтесь!
Тоненькие голоса. А мы, хозяин, всю работу кончили, отпусти нас. В норках мышата без родителей соскучились.
Котофей. А ну, дайте взглянуть на вашу работу. Да не бойтесь, не трону, не пищите. (Подходит к мешкам.) И в самом деле постарались. Все славно, ступайте. Целый год за это ни одной мыши не обижу.
Тоненькие голоса. Спасибо, хозяин, спасибо, Котофей Иванович.
Котофей. Бегите!
Тоненькие голоса. Прощайте, Котофей Иванович. Прощай. Ха-ха-ха! Полосатенькая — за хвост, а рыженькая — за лапку. Ха-ха-ха! Беленькая — за ушко, а полосатенькая — за нос. Ха-ха-ха!
Затихают вдали.
Котофей. Ох! Триста тридцать три сказки рассказал, умаялся.
Усаживается под деревом, вылизывается тщательно. Выбегает Медведь, он весь в муке, словно мельник. За ним Шарик.
Медведь. Ну, как там последние мешки?
Котофей не отвечает.
Шарик. Да не спрашивай ты его. Когда он умывается, то ничего не слышит. (Подбегает к мешкам.) Готовы, несем. (Помогает Медведю взвалить оба мешка на спину.)
Медведь. Солнце еще вон как высоко стоит, а мы работу кончаем. Вот радость-то!
Убегает. Шарик за ним. Не добежав, возвращается к коту. Не дойдя до кота, бежит к мельнице. Наконец останавливается в отчаянии.
Шарик. Идем на мельницу.
Котофей. Не пойду!
Шарик. Что ты со мной делаешь, злодей! Сижу на мельнице — за тебя душа болит. Бегу сюда — за хозяина беспокоюсь. Пожалей ты мое бедное сердце! Порадуй меня, пойдем. Держитесь все вместе, рядышком, а я вас буду сторожить.
Котофей. Нельзя!
Шарик. Почему же нельзя-то?
Котофей. Я сижу, лапки лижу, а ушки-то у меня на макушке. Что-то мне все слышится.
Шарик. Гау, гау! Она?
Котофей. Она не она, а только крадется сюда кто-то.
Шарик. Гау, гау! Тревога!
Котофей. Тихо! Не мешай работе, ступай на мельницу. Надо будет — замяукаю.
Шарик. Р-р-р-р! Пусть только приползет, я ее за костяную ногу — раз! Меня костями не удивишь! (Уходит.)
Кот перестает вылизываться, застывает с одной поднятой лапкой. Прислушивается. Шорох в кустах, они качаются. Кот прячется за дерево. Спиной к зрителям, пятясь из-за кустов, появляется Иванушка. Он тянет за собой накрытый стол.
Котофей. Да это, никак, Иванушка!
Иванушка. Ага. Это я, богатырь!
Котофей. Что ты приволок?
Иванушка. Рыбы наловил, грибов набрал, печку сложил и обед сварил.
Котофей. Вот за это я тебя хвалю.
Иванушка. Еще бы не похвалить. Всю ночь наши работали, проголодались небось, выйдут, а тут им накрытый стол.
Котофей. Как бы не догадалась матушка, что это твоя работа.
Иванушка. Никогда ей не догадаться. Когда она уходила, я и щей сварить не умел, а теперь, что ни прикажи, все приготовлю.
Котофей. А ну-ка, дай взглянуть, что у тебя настряпано.
Иванушка. Гляди.
Оборачивается к коту, и тот, взвизгнув, прыгает от него чуть ли не на сажень. И есть от чего. Волосы у Иванушки взъерошены, лицо вымазано сажей и глиной. Чудище, а не мальчик.
Ты что?
Котофей. Погляди на себя.
Иванушка. Некогда.
Котофей. Ты с ног до головы перемазался! Вылижись!
Иванушка. Вымажешься тут. Печка дымит, дрова гореть не хотят. Я их до того раздувал, что щеки чуть не лопнули.
Котофей (у стола). Ты рыбу чем ловил? Лапками?
Иванушка. Что ты, что ты! На удочку. Мы, богатыри, из дому никогда не выходим с пустыми карманами. Гляди: чего-чего у меня только в карманах нет! Вот лески. Вот крючки. Вот свисток. Вот орехи. Вот кремень и огниво. Вот праща.
Котофей. Убери! Я эти пращи видеть не могу. Из них вечно в котов стреляют.
Иванушка. Кто стреляет-то? Мальчишки, а я небось богатырь.
Котофей. Ну все-таки...
Иванушка. Не бойся, я этого и в детстве никогда не делал. Ты, смотри, не проговорись маме, что это я обед приготовил.
Котофей. А что я ей скажу?
Иванушка. Придумай сказочку какую-нибудь, ты на это мастер.
Котофей. Да уж, видно, придется. А ты пойди на речку, умойся.
Иванушка. Потом, потом. Я хочу поглядеть, как мама будет обеду радоваться.
Котофей. Ну, тогда прячься! Жернова замолчали. Помол окончен! Идут они!
Иванушка. Бегу! (Скрывается.)
Тотчас же появляется Медведь с мешками, сопровождаемый радостно прыгающим Шариком.
Медведь. Готово! Ай да мы! Теперь осталось только избушку прибрать, а до вечера еще во как далеко. Вот радость-то. Ноги сами ходят, сами пляшут, не удержаться! (Пляшет и поет.)
Эх вы, лапки мои,
Косолапенькие,
Они носят молодца,
Что воробушка!
Отчего я не лечу?
Оттого, что не хочу!
Не скачу, а плаваю,
Выступаю павою!
Эх вы, дочки мои,
Вы цветочки мои,
Я над вами ветерочком,
Ноготочки мои!
Я взлетаю, что пушок,
Выше неба на вершок!
Ай да лапки мои,
Косолапенькие!
(Делает прыжок, едва не налетает на стол.) Батюшки мои, это что за чудеса?
Шарик. Стол накрытый!
Медведь. А на столе грибки белые! И рыбка жареная! И кто это ее жарил, время терял, когда она, матушка, и сырая хороша! Хозяйка, хозяйка, сюда, у нас тут чудеса творятся.
Появляется Василиса-работница.
Хозяюшка, взгляни. Стол накрытый, а на столе обед.
Василиса подходит к столу.
Василиса. И в самом деле — чудеса! И как раз ко времени. Котофей Иванович! Какой это добрый человек о нас позаботился? Что ты молчишь-то? Ведь ты сторожил — должен знать. Уж не проспал ли ты?
Котофей. Иди, хозяюшка, к столу и кушай смело. Видал я того, кто о нас позаботился. Он и сейчас далеко не ушел, на нашу радость любуется.
Шарик. Так это Ива...
Котофей бьет Шарика незаметно лапкой. Иванушка в кустах хватается за голову.
Василиса (Шарику). Как ты говоришь? Ива?
Шарик. Я...
Котофей. Он верно говорит. Приготовил нам обед добрейший волшебник Ивамур Мурмураевич.
Иванушка успокаивается.
Василиса. Никогда о таком не слыхала.
Медведь (с набитым ртом). Да ты ешь, матушка, ешь. Ешь скорее, а то тебе ничего не останется. Наваливайтесь миром! И вы ешьте, дружки.
Шарик. Со стола?
Медведь. Ешь, не спрашивай.
Шарик. А не выдерут?
Медведь. Сегодня не выдерут ради праздника.
Василиса (у стола). Что же это за волшебник такой — Ивамур Мурмураевич? Никогда о таком и не слыхивала.
Котофей. Мур, мур, хозяюшка! Есть волшебники старые, всем известные, а есть и молодые. А Ивамур Мурмураевич совсем котеночек.
Василиса. А каков же он собою?
Котофей. Страшен. Одна щека черная, другая белая, нос дымчатый. Лапки пятнистые. Ходить не может.
Медведь. Не может?
Котофей. Нет. Все бегает да прыгает. И до того силен! Забор, скажем, сто лет стоит, а он раз-два — и расшатал.
Медведь. Когти есть?
Котофей. Есть, только он их отдельно носит. В кармане. Он этими когтями рыбку ловит.
Медведь. Летать умеет?
Котофей. При случае. Разбежится, споткнется и полетит. Весел. Смел. Только мыться боится, зато плавать любит. Совсем посинеет, а из воды его клещами не вытянешь. Но если уж кого любит, то любит. Видела бы ты, хозяюшка, как он на твою работу любовался, каждое твое словечко ловил. Уж очень он добрый волшебник.
Василиса. Для волшебника готовит-то он не больно хорошо. Которая рыба перепечена, а которая недопечена.
Котофей. Котенок еще.
Василиса (встает из-за стола). Ну, Ивамур Мурмураевич, коли слышишь ты меня, спасибо тебе, дружок, за угощение. И скажу тебе я вот еще что. Коли ты котенок, не уходи ты от своей мамы далеко, дружок, а если и попадешь в беду, зови ее, она прибежит. Дети мои, дети, слышите вы меня?
Федор. Слышим, матушка!
Егорушка. Мы потому молчали, чтобы каждое дыханьице ветра тебе помогало!
Федор. Чтобы веселее он мельничные крылья вертел.
Василиса. Дети мои, дети! Как проснулась я — так сразу за работу, и поговорить с вами не пришлось. Все верчусь, все бегаю — вечная мамина судьба. Вы уж не обижайтесь. Если я поворчу на вас, уставши, не сердитесь. Я бы вас повеселила, я бы вас рассмешила и песенку спела бы, да все некогда — вечная мамина беда. А вот как заработаю я вам полную свободу да пойдем мы, взявшись за руки, домой, тут-то мы и наговоримся вволю. Я вызволю вас! Верьте! Ничего не бойтесь!
Егорушка. Мама, мама!
Федор. Да неужели мы можем обидеться?
Егорушка. Мы на тебя любуемся.
Василиса. У нас все готово, дети, осталось только избушку на курьих ножках прибрать. Это мы быстро. Котофей Иванович! Шарик! Бежим на речку и избушку туда погоним.
Медведь. А я?
Василиса. А ты оставайся тут сторожем. Только не спи!
Медведь. Что ты, что ты! Сейчас не зима.
Василиса. Берите, друзья, мыло, мочалки, щетки, метелки — и за мной.
Уходят. На сцене Медведь.
Медведь. Как можно спать? Сурки — те, правда, мастера спать, хомяки. Совы — те тоже днем спят. А медведи (зевает) никогда. Правда, всю ночь я этого... как его (зевает) работал. А потом поел плотно, ох, плотно. Так и тянет прилечь. Песню, что ли, спеть? (Напевает.) Спи, мой Мишенька, косолапенький, и косматенький, и хорошенький... Не ту песню завел. Почудилось мне, что я у мамы в берлоге, а она этого... того... как его... (Засыпает.)
Вбегает Иванушка.
Иванушка. Ну, так я и знал! Чуяло мое сердце. Пошел было на речку помыться, возле мамы покрутиться, да вспомнил, что я со стола не убрал. Прибегаю, а тут сторож спит. Михайло Потапыч! Вставай!
Медведь не двигается.
Грабят!
Медведь храпит.
Ну что тут делать? Пощекотать его?
Щекочет. Медведь хихикает тоненьким голоском, но не просыпается.
Спит. Придется за водой сбегать да облить его... (Бежит к лесу.) Нет, нельзя мне уходить! Крадется кто-то!
Баба-яга на цыпочках выходит из лесу.
Баба-яга! (Прячется в кустах.)
Баба-яга. Ах я, бедное дитя, круглая сироточка, что же мне делать-то? Никак мне и в самом деле попалась служанка поворотливая, заботливая, работящая. Вот беда так беда! Кого же я, душенька, бранить буду, кого куском хлеба попрекать? Неужели мне, жабе зелененькой, придется собственную свою служанку хвалить? Да ни за что! Мне, гадючке, это вредно. Хорошо, я, лисичка, догадалась раньше срока домой приползти. Я сейчас все поверну по-своему. Медведь уснул, теперь его и пушками не разбудишь. Украду я сама у себя мешочек золота, да и взыщу с нее потом!
Идет к мешкам. Иванушка прыгает из кустов ей наперерез. Баба-яга отшатывается в ужасе.
Это еще что за чудище? Триста лет в лесу живу, а подобных не видывала. Ты кто такой?
Иванушка. Я волшебник, котенок Ивамур Мурмураевич.
Баба-яга. Волшебник?
Иванушка. Ага!
Баба-яга делает к Иванушке шаг. Он выхватывает из кармана свисток.
Не подходи! (Свистит оглушительно.)
Баба-яга. Перестань! Оглушил...
Иванушка. А ты не смей близко подходить. Мы, волшебники, этого терпеть не можем.
Баба-яга. Вот навязалось чудище на мою голову. На вид мальчик, а не боится Бабы-яги. На вид слаб, а свистит, как богатырь. И страшен, хоть не гляди! Эй ты, Ивамур! А чем ты можешь доказать, что ты волшебник?
Иванушка. А ты попробуй от меня уйти, и я тебя назад заверну.
Баба-яга. Ты меня? Назад? Да никогда.
Иванушка. Иди, иди, не оглядывайся.
Баба-яга идет. Иванушка достает из кармана леску с крючком и грузилом, размахивается, швыряет Бабе-яге вслед; крючок впивается ей в хвост платья. Тянет Бабу-ягу к себе. Та мечется.
Не уйдешь! Сом и тот не ушел, где уж тебе, Бабе-яге. (То отпуская, то притягивая, заставляет Бабу-ягу приблизиться к себе. Снимает ее с крючка, отскакивает в сторону.) Видала?
Баба-яга. А так ты можешь? (Щелкает пальцами, сыплются искры.)
Иванушка. Сделай милость. (Выхватывает из кармана кремень и огниво. Ударяет. Искры сыплются ярче, чем у Бабы-яги.)
Баба-яга. Видишь, вон шишка на сосне?
Иванушка. Вижу.
Баба-яга. Ф-ф-фу! (Дует, шишка валится на землю.) Видал?
Иванушка. Гляди вон на ту шишку. Вон, вон на ту! Выше! Еще выше! (Достает из кармана пращу, размахивается, швыряет камень, шишка валится.) Видала?
Баба-яга. Ох, не серди меня, я тебя пополам разгрызу.
Иванушка. Где тебе, зубы поломаешь!
Баба-яга. Я? Гляди! (Хватает с земли камень.) Видишь — камень. (Разгрызает его пополам.) Видал? Камень разгрызла, а тебя и подавно.
Иванушка. А теперь смотри, что я сделаю. (Берет с земли камень и подменяет его орехом. Разгрызает орех и съедает.) Видала? И разгрыз и съел, а уж тебя и подавно.
Баба-яга. Ну что же это такое! Никогда этого со мной не бывало. Уж сколько лет все передо мной дрожат, а этот Ивамур только посмеивается. Неужели я у себя дома больше не хозяйка? Нет, шалишь, меня не перехитришь! Ну, прощай, Ивамур Мурмураевич, твой верх. (Исчезает.)
Иванушка (хохочет). Вот славно-то! «Умываться надо, умываться» — вот тебе и надо! Разве я напугал бы Бабу-ягу умытым? «Карманы не набивай, карманы не набивай» — вот тебе и не набивай. Разве я справился бы с ней без своих крючков да свистков?
Баба-яга неслышно вырастает позади Иванушки.
Вот тебе — мальчик, мальчик. А я оказался сильнее даже, чем медведь. Он уснул, а я один на один справился с Бабой-ягой.
Баба-яга. А она, птичка, тут как тут. (Хватает Иванушку.)
Иванушка. Мама! Мама! Мама!
Вбегает Василиса-работница.
Василиса. Я здесь, сынок! Отпусти, Баба-яга, моего мальчика.
Баба-яга. Ишь чего захотела! Да когда же это я добычу из рук выпускала!
Василиса. Отпусти, говорят! (Выхватывает меч и взмахивает над головой Бабы-яги.) Узнаешь этот меч? Он Змею Горынычу голову отсек — и тебя, злодейку, прикончит.
Баба-яга (выпускает Иванушку, выхватывает из складок платья свой меч, кривой и черный). Я, умница, больше люблю в спину бить, но при случае и лицом к лицу могу сразиться!
Сражаются так, что искры летят из мечей. Василиса-работница выбивает меч из рук Бабы-яги.
Не убивай меня, иначе не найти тебе сыновей.
Василиса. Говори, где мои мальчики!
Баба-яга. Умру, а не скажу! Я до того упряма, что и себя, бедняжечку, не пожалею.
Василиса опускает меч.
Вот так-то лучше. Когда похвалю, тогда скажу. Сама посуди: можно ли хвалить служанку, которая на хозяйку руку подняла?
Василиса. Как же ты можешь меня не похвалить: я все, что велено, то и сделала.
Баба-яга. Нет, нет, нет такого закона — дерзких служанок хвалить. Подумаешь, муки намолола. Это любой мельник может. Эй вы, мешки, ступайте в амбар!
Мешки с мукой убегают, как живые.
Подумаешь, клады вырыла. Да с этим делом любой землекоп справится. Эй, золото, иди к себе под землю!
Мешки с золотом проваливаются под землю.
Нет, нет, не заслужила ты похвалы. Я тебе другую работу дам. Сделаешь — похвалю.
Василиса. Говори какую!
Баба-яга. Подумать надо. Готовься! Скоро приду, прикажу. (Исчезает.)
Иванушка. Мамочка!
Василиса. Иванушка!
Обнимаются. Котофей Иванович и Шарик появляются из чащи.
Шарик. Ну, радуйтесь, радуйтесь, а мы посторожим.
Иванушка. Мама, мамочка, я три года терпел, а потом вдруг затосковал, ну просто — богатырски. И отправился я тебя искать. Ты не сердишься?
Василиса. Котофей Иванович, Шарик, принесите ушат горячей воды и щетку, которая покрепче.
Котофей и Шарик убегают.
Иванушка. Это я, мама, только сегодня так вымазался, а то я умывался каждый день, надо не надо. И прибирал весь дом. Подметал, как ты приказывала. Не сгребал сор под шкафы и сундуки, а все как полагается. И когда уходил — прибрал и полы вымыл.
Василиса. Скучал, говоришь?
Иванушка. Да, особенно в сумерки. И в день рождения. В день рождения встану, бывало, сам себя поздравлю, но ведь этого человеку мало, правда, мама? Ну, испеку себе пирог с малиной, а все скучно.
Василиса. Не болел?
Иванушка. Один раз болел, уж очень у меня пирог не допекся, а я весь его съел с горя. А больше не болел ни разу.
Вбегают Котофей и Шарик, приносят ушат с горячей водой и щетку.
Василиса. Поставьте здесь за кустом. Идем, сынок, я тебя умою.
Иванушка. Я сам!
Василиса. Нет уж, сынок! Идем.
Иванушка (за кустами). Ой, мама, горячо. Ну, ничего, я потерплю, мы, богатыри... Ой... И не то переносим. Ай, вода в уши попала.
Василиса. Нет, нет, сынок, это тебе кажется.
Иванушка. Мамочка, шея у меня чистая.
Василиса. Нет, сынок, это тебе кажется.
Шарик. Бедный щеночек.
Котофей. Нет, счастливый. Я до сих пор помню, как меня матушка вылизывала, выкусывала.
Василиса. Ну, вот и все.
Выводит из-за кустов Иванушку, сияющего чистотой.
Вот теперь я вижу, какой ты у меня. Стой ровненько, на плече рубашка разорвалась, я зашью.
Иванушка. Это Баба-яга.
Василиса достает иголку и нитку. Зашивает.
Василиса. Не вертись, а то уколю.
Иванушка. Это я от радости верчусь, мама. Подумай: три года обо мне никто не заботился, а теперь вдруг ты зашиваешь на мне рубашку. Стежочки такие мелкие. (Глядит на свое плечо.)
Василиса. Не коси глазами, а то так и останется.
Иванушка. Я не кошу, мама, я только смотрю. У меня всегда зашитое место выгибается лодочкой, а у тебя так ровненько получается! Мама, ты сердишься на меня?
Василиса. И надо бы, да уж очень я тебе рада.
Иванушка. А почему же ты такая сердитая?
Василиса. Вот всегда вы, дети, так ошибаетесь. Не сердита я. Озабочена. Братья-то твои у Бабы-яги в руках. Думала я, что похвалит она меня, не удержится, а дело-то вон как обернулось.
Иванушка. Мама!
Василиса. Все ты хочешь сам, все хочешь один, а мы победим, если будем дружно со злодеями сражаться, за обиженных заступаться. Ты мальчик храбрый, разумный, держись около, помогай мне. А как вырастешь — я тебя сама отпущу.
Медведь (вскакивая). Караул, ограбили! Ни муки, ни золота. Помогите! Да как же это, да почему же это? Я ни на миг единый глаз не сомкнул, а вон что получилось.
Василиса. Не горюй, Михайло Потапыч. Никто нас не ограбил. Это Баба-яга вернулась, да и прибрала свое добро.
Медведь. Почему же я ее не видел?
Василиса. Вздремнул часок.
Медведь. Это, значит, мне приснилось, что я не сплю!
Котофей. Тише! Баба-яга сюда бежит.
Входит Баба-яга.
Баба-яга. Придумала я тебе работу.
Василиса. Говори.
Баба-яга. Найди, где твои дети спрятаны! Найдешь — похвалю, не найдешь — пеняй на себя. Может быть, я тебя и накажу. Очень от тебя беспокойства много. Я, богачка, с тобой, служанкой, на мечах билась. Подумай только, до чего ты меня довела! Чего смеешься, мальчишка? Смотри, превращу тебя в камень.
Медведь. Не превратишь. Для этого надо смирно стоять, а он тебя не боится.
Баба-яга. Молчи, косолапый холоп, а не то худо будет.
Медведь. Не кричи на меня, я тебе больше не слуга.
Баба-яга. Ладно, с тобой я еще рассчитаюсь. Отвечай, Василиса, берешься найти своих сыновей?
Василиса. Берусь.
Баба-яга. Даю тебе сроку, пока солнце не зайдет.
Медведь. Что ты, что ты! Солнышко вот-вот скроется.
Баба-яга. А мне этого только и надо! Ну, Василиса, раз, два, три — ищи, а как найдешь — позови меня. (Исчезает.)
Василиса. Ищите, ищите все. А я подумаю, как мне узнать, они это или мне почудилось.
Все бродят, ищут. Василиса стоит задумавшись.
Егорушка. Иванушка, мы здесь.
Федор. Кыс! Кыс! Кыс! Котофей!
Егорушка. Шарик, Шарик! На, на, на!
Федор. Сюда, сюда!
Егорушка. Нет, нет! Миша, вверх погляди.
Вдруг издали доносятся голоса: «Мама! Ау! Мама, сюда скорее, мы тут, возле черного болота».
Медведь. Бежим!
Егорушка. Не верь, мама!
Федор. Это Баба-яга кричит.
Егорушка. Она под любой голос подделывается.
Медведь. Чего же ты, хозяюшка! Солнце зайдет! Скорей к болоту.
Василиса. Погоди, Мишенька, дай послушаем еще.
Голоса издали: «Мама! Родная! Мы тут, в глубоком овраге под старой березой».
Шарик. Воу, воу! Это правда, есть такой овраг!
Голос издали, отчаянно: «Мама, скорее! Баба-яга к нам крадется с мечом в руках».
Василиса. Бежим! (Идет быстро к чаще. Оборачивается.) Так я и знала. Вот они где. Баба-яга! Нашла я своих деток.
Баба-яга вырастает как из-под земли.
Баба-яга. Где они?
Василиса (показывает на клены). Гляди: что это?
Листья кленов покрылись слезами, сверкающими под лучами заходящего солнца.
Что это, спрашиваю я тебя?
Баба-яга. Чего тут спрашивать-то? Клены.
Василиса. А плачут они почему?
Баба-яга. Роса.
Василиса. Нет, Баба-яга, не обманешь ты меня. Сейчас увидим, что это за роса. (Подходит к деревцам.) Что вы, мальчики, что вы! Я еще вчера в шелесте вашем почуяла родные голоса, на сердце у меня стало спокойнее. Неужели вы думали, что я поверила Бабе-яге? Я нарочно пошла от вас прочь, чтобы вы заплакали, а теперь вернулась. Ну, довольно, довольно, Егорушка, Федор, поплакали, помогли маме — и будет. Не маленькие. Богатыри — и вдруг плачут. Тут мама, она не оставит, не уйдет, не даст в обиду. Гляди, Баба-яга! Слезы высохли. Вот мои дети!
Баба-яга. Ладно, угадала.
Медведь. Ах ты! Ох ты! Сколько раз я мимо ходил, сколько раз спину о них чесал — и ни о чем не догадывался. Простите, мальчики, меня, медведя!
Василиса. Ну что же, Баба-яга, я жду.
Баба-яга. Чего ждать-то?
Василиса. Освободи моих сыновей.
Баба-яга. Смотрите, что выдумала! Оживлять их еще! Они деревянные куда смирнее, уж такие послушные, из дому шагу не ступят, слова не скажут дерзкого!
Иванушка. Ах ты, обманщица!
Баба-яга. Спасибо на добром слове, сынок. Конечно, обманщица. Нет, Василиса, нет, рано обрадовалась. Да где же это видано, чтобы добрые люди над нами, разбойничками, верх брали? Я, змейка, всегда людей на кривой обойду. Нет, Василиса, сослужи мне еще одну службу, тогда я, может быть, и освобожу мальчишек.
Василиса. Говори, какую!
Баба-яга. Куда спешить-то! Утро вечера мудренее, завтра скажу. (Исчезает.)
Василиса. Ну, друзья, раскладывайте костер, будем мальчиков моих охранять, чтобы их, беззащитных, Баба-яга не обидела. Но только не спать!
Медведь. Нет, нет, не спать, как это можно!
Василиса. Песни будем петь.
Котофей. Сказки рассказывать.
Иванушка. Летняя ночь короткая, она быстро пролетит.
Собирают хворост, разводят костер. Василиса поет.
Василиса
Федя, Федя, не горюй,
Егорушка, не скучай,
Ваша мама пришла,
Она меду принесла,
Чистые рубашки,
Новые сапожки.
Я умою сыновей,
Чтобы стали побелей,
Накормлю я сыновей,
Чтобы стали здоровей,
Я обую сыновей,
Чтоб шагали веселей.
Я дорогою иду,
Я Иванушку веду,
Я на Федора гляжу,
Его за руку держу.
На Егора я гляжу,
Его за пояс держу.
Сыновей веду домой!
Сыновья мои со мной!
Федя, Федя, не горюй,
Егорушка, не скучай!
Ваша мама пришла,
Счастье детям принесла.
Занавес
Действие третье
Декорация первого действия. Время близится к рассвету. Горит костер. Василиса стоит возле кленов, поглядывает на них озабоченно.
Василиса. Ребята, ребята, что вы дрожите-то? Беду почуяли? Или ветер вас растревожил? Отвечайте, отвечайте смело! Авось я и пойму.
Егорушка. Мама, мама, слышишь, как лес шумит?
Федор. И все деревья одно говорят.
Егорушка. «Братцы клены, бедные ребята!»
Федор. «Береги-и-и-тесь! Береги-и-и-тесь!»
Егорушка. «Выползла Баба-яга из своей избушки!»
Федор. «А в руках у нее то, что деревцу страшнее всего».
Егорушка. «Топор да пила, пила да топор».
Василиса. Слов ваших не разобрала, но одно поняла: страшно вам, дети. Ничего, бедняги, ничего. Перед рассветом мне и то жутко. Темно, холодно, над болотами туман ползет. Но вы потерпите. Солнце вот-вот проснется. Правду говорю. Оно свое дело помнит. А Баба-яга у нас под присмотром. Друзья, пошли разведать, не затеяла ли чего злодейка.
Вбегает медведь.
Медведь. Баба-яга пропала!
Василиса. Как пропала?
Медведь. Выползла она из избушки, а у нее в руках... Не буду при Федоре и Егорушке говорить — что. Вышла она. Мы за ней. А она прыг — и вдруг растаяла, как облачко, вместе с пилой и топором. И все. Я скорее сюда, тебе в помощь. А Шарик за нею. Для пса все равно — видно ее или не видно, растаяла она или нет. Шарик по горячим следам летит. Не отстанет. Он...
Вбегает Шарик.
Шарик. Хозяйка, хозяйка, выдери меня, вот я и прут принес!
Медведь. А что ты натворил, такой-сякой?
Шарик. След потерял! Вывела меня Баба-яга к болотам по воде туда, по воде сюда — и пропала. Но ничего! Котофей уселся на берегу, замер, как неживой, прислушивается. Он ее, как мышь, подстережет. А я скорей сюда, чтобы ты меня, хозяйка, наказала.
Василиса. Я не сержусь. У Бабы-яги что — шапка-невидимка есть?
Медведь. Есть. Старенькая, рваненькая, по скупости новую купить жалеет. Однако в сумерки работает шапка ничего. Ты, хозяйка, не думай! Шапка не шапка, но от Котофея Ивановича старухе никуда не уйти!
Котофей Иванович неслышно появляется у ног Василисы.
Котофей Иванович. Ушла Баба-яга.
Медведь. Ушла?
Котофей. Ничего не поделаешь, ушла.
Василиса. А где Иванушка?
Котофей. Это я тебе потом скажу!
Медведь. Что же делать-то? Плакать?
Котофей. Зачем плакать?
Медведь. А что же нам, бедненьким, осталось?
Котофей. Сказки рассказывать.
Медведь. Не поможет нам сказка!
Котофей. Кто так говорит, ничего в этом деле не понимает. Василиса-работница! Хозяюшка! Прикажи им сесть в кружок, а я в серединке.
Василиса. Сделайте, как он просит.
Котофей. И ты, хозяюшка, садись.
Все усаживаются вокруг кленов. Котофей в середине.
Слушайте меня во все уши, сказка моя неспроста сказывается. Жил да был дровосек.
Медведь. У нас? В нашем лесу?
Котофей. В соседнем.
Медведь. А того я не видал, только слыхал о нем. Это такой чернявенький?
Котофей. Зачем ты меня перебиваешь, зачем спрашиваешь?
Медведь. После того как я упустил Бабу-ягу, мне кажется, что все на меня сердятся. Я понять хочу, разговариваешь ты со мной или нет.
Котофей. Я тоже Бабу-ягу упустил.
Медведь. На тебя ворчать не будут, побоятся. А я сирота простой.
Котофей. Ладно, ладно, не сердимся мы на тебя, только слушай и не перебивай. Жил да был дровосек, уж такой добрый, все отдаст, о чем ни попроси. Вот однажды зимой приходит он из лесу без шапки. Жена спрашивает: «Где шапка, где шапка?» — «Одному бедному старику отдал, уж очень он, убогий, замерз». — «Ну что ж, — отвечает жена, — старому-то шапка нужнее». Только она это слово вымолвила, под самой дверью: динь-динь, топ-топ, скрип-скрип! И тоненький голосок зовет, кричит: «Откройте, откройте, пустите погреться!» Открыл дровосек дверь — что за чудеса! За порогом кони ростом с котят, стоять не хотят, серебряными подковками постукивают, золотыми колокольчиками позвякивают. И ввозят они в избу на медных полозьях дровосекову шапку. А в шапке мальчик не более моей лапки, да такой славный, да такой веселый! «Ты кто такой?» — «А я ваш сын Лутонюшка, послан вам за вашу доброту!» Вот радость-то!
Шарик (вскакивает). Гау, гау, гау!
Котофей. Ищи, ищи, ищи!
Шарик. Баба-яга крадется.
Котофей. А ну, ну, ну, ищи, ищи, ищи!
Шарик. Нет! Ошибся.
Котофей. А ошибся, так не мешай! Стали они жить да поживать, дровосек, да его жена, да сын их Лутонюшка. Работал мальчик — на диво. Он на своих конях и чугуны из печи таскал, и за мышами гонялся, а весной все грядки вскопал. Выковал он себе косу по росту — овец стричь. Ходит по овцам, как по лугам, чик-чик, жвык-жвык — шерсть так и летит. И побежала по всем лесам о Лутонюшке слава. И призадумалась их соседка злодейка-чародейка: «Ах, ох, как бы мне этого Лутонюшку к рукам прибрать. Работает, как большой, а ест, как маленький». Взвилась она под небеса и опустилась в Лутонины леса. «Эй, дровосек, отдавай сына!» — «Не отдам!» — «Отдавай, говорят!» — «Не отдам!» — «Убью!» И только она это слово вымолвила, вылетает ей прямо под ноги Лутонюшка на своем боевом коне. Захохотала злодейка-чародейка, замахнулась мечом — раз! — и мимо. Лутонюшка мал, да увертлив. Целый день рубился он со злодейкой, и ни разу она его не задела, все он ее колол копьем. А как стемнело, забрался Лутонюшка на дерево, а с дерева злодейке на шлем. Хотела она сшибить Лутонюшку, да как стукнет сама себя по лбу. И села на землю. И ползком домой. С тех пор носа не смеет она показать в Лутонины леса.
Медведь. А как звали эту злодейку-чародейку? Что-то я в наших лесах такую не припомню.
Котофей. А звали ее — Баба-яга!
Баба-яга (она невидима). Врешь!
Иванушка вырастает возле того места, откуда раздался голос, подпрыгивает, хватает с воздуха что-то. Сразу Баба-яга обнаруживается перед зрителем. Иванушка пляшет с шапкою-невидимкою в руках. Баба-яга бросается на него.
Василиса. Надень шапку-невидимку, сынок!
Иванушка пробует надеть шапку. Но Баба-яга успевает ее схватить. Некоторое время каждый тянет ее к себе. Но вот ветхая шапка разрывается пополам, и противники едва не падают на землю. Подоспевшая к месту столкновения Василиса-работница успевает подобрать топор и пилу, которые Баба-яга уронила, сражаясь за шапку.
Баба-яга. Безобразие какое у меня в хозяйстве творится! Прислуга, вместо того чтобы спать, сидит да хозяйкины косточки перебирает. Я до этого Лутонюшки еще доберусь! Всем вам, добрякам, худо будет, конец пришел моему терпению! (Уходит.)
Иванушка. Ха-ха-ха! Видишь, мама, как славно мы с Котофеем Ивановичем придумали. Ушли мы с озера, а Баба-яга за нами. А Котофей стал сказку рассказывать. А я лежу за кустами, не дышу. А Котофей рассказывает. А я все не дышу. И тут она ка-ак проговорится! И я — прыг! Все вышло как по писаному! Конечно, обидно, что я не догадался шапку-невидимку надеть. Она и дома пригодилась бы в прятки играть! Но все же сегодня я помог тебе больше, чем вчера. Правда, мама?
Василиса. Правда, сынок.
Солнце всходит. Первые лучи его падают на поляну.
Видишь, Феденька, видишь, Егорушка, как я обещала, так и вышло. Солнце проснулось, туман уполз, светло стало. Весело. Что притихли, дети? Скажите хоть слово!
Федор. Мама, если бы ты знала, как трудно мальчику в такое утро на одном месте стоять!
Егорушка. Если бы ты знала, мама, как трудно мальчику, когда за него сражаются, за него работают, а он стоит как вкопанный.
Василиса. Не грустите, не грустите, дети, недолго вам ждать осталось!
За сценой сердитый голос Бабы-яги: «Кыш! Куда! Вот сварю из вас куриную похлебку, так поумнеете!» Выезжает избушка на курьих ножках. Баба-яга сидит, развалясь, в кресле за открытой дверью.
Баба-яга. Шагайте веселей. Курьи ножки, а плетутся, как черепашьи. Тпру!
Избушка на курьих ножках останавливается.
Ох, устала!
Медведь. Чего тебе уставать-то! Чужим трудом живешь.
Баба-яга. Ох, что он говорит! Ты думаешь, это легко — чужим трудом жить? Думаешь, это сахар ничего не делать? Я еще девочкой-ягой была, в школу бегала, а уж покоя и на часик не знала. Ваш брат работничек вытвердит, бывало, все уроки, да и спит себе, а я, бедная малютка-яга, с боку на бок ворочаюсь, все думаю, как бы мне, милочке, завтра, ничего не зная, извернуться да вывернуться. И всю жизнь так-то. Вы, работники простые, работаете да песенки поете, а я надрываюсь, чтобы, ничего не делая, жить по-царски. И приходится мне, бедной, и по болотам скакать, и мечом махать, только бы люди на меня работали. Ну, Василиса, что тебе приказать?
Василиса. Решай, Баба-яга.
Баба-яга. Думала я, думала — и придумала. Дам я тебе работу полегче, чтобы бранить тебя было попроще. Гляди на мою избушку. В окно ко мне не влезть. Такие решетки, что и я даже не выломаю. Бревна до того крепкие, что никаким топором и щепочки не отколоть. А замка нет. Сделай мне на дверь замок, может быть, я тебя и похвалю. Берешься?
Василиса. Берусь.
Баба-яга. Делай, а я пока на себя в зеркало полюбуюсь. (Смотрится в зеркало.) У ты, шалунья моя единственная. У тю-тю-тю! Сто ей в головуску, кросецке, плисло! Замоцек ей сделай! У тю-тю-тю!
Василиса. А ну-ка, Мишенька, согни мне этот прут железный пополам.
Медведь. Готово.
Василиса. А ты, Иванушка, обстругай мне эту дощечку.
Иванушка. Сейчас, мама.
Василиса. А ты, Котофей Иванович, обточи это колечко.
Котофей. Давай, хозяйка.
Василиса. А ты, Шарик, посторожи, чтобы не ушла Баба-яга.
Баба-яга. А я никуда и не собираюсь нынче. Мне и дома хорошо. Работают. Смотрите-ка! Никогда я этого не видала. Всегда, бывало, на готовенькое прихожу. Как называется ящичек, что у Ивашки в руках?
Василиса. Рубанок.
Баба-яга. А зачем он эти белые ленточки делает? На продажу?
Василиса. Это стружка.
Медведь. Да не притворяйся ты, Баба-яга! Видел я, как ты топором да пилой орудуешь!
Баба-яга. Срубить да свалить я, конечно, могу. Это дело благородное. А строить — нет, шалишь. Это уж вы для меня старайтесь. А что это за палочка у тебя в руках?
Василиса. Напильник.
Баба-яга. Подумать только! Ах, бедные, бедные людишки! И зачем это вы работаете!
Василиса. Скоро увидишь зачем.
Баба-яга. Надеешься детишек спасти?
Василиса. Надеюсь.
Баба-яга. Любишь своих сыновей?
Василиса. А конечно, люблю.
Баба-яга. А которого больше?
Василиса. А того, которому я нынче нужнее. Заболеет Федор — он мой любимый сын, пока не поправится. Иванушка в беду попадет — он мне всех дороже. Поняла?
Медведь. Что ты, матушка, где ей!
Баба-яга. А вот и поняла. Наука нехитрая. Одного я только понять не могу, как детишки не прискучили тебе, пока маленькими были да пищали с утра до вечера без толку. Я, красавица, давно бы таких — раз, да и за окошко!
Василиса. Вот и видно, что ты Баба-яга, а не человек. Разве малые дети без толку пищат? Это они маму свою зовут, просят по-своему: мама, помоги! А как поможешь им, тут они и улыбнутся. А матери только этого и надо.
Баба-яга. А как подросли твои крикуны да стали чуть поумнее — разве не замучили они тебя своеволием, не обидели непослушанием? Ты к ним — любя, а они от тебя — грубя. Я бы таких сразу из дому выгнала!
Василиса. Вот и видно, что ты Баба-яга, а не человек. Разве они нарочно грубят? Просто у них добрые слова на донышке лежат, а дурные на самом верху. Тут надо терпение иметь. Готово! Вставлен замок в двери.
Баба-яга. Что-то больно скоро. Непрочный небось!
Василиса. Погоди браниться, испробуй сначала. (Закрывает дверь.)
Замок защелкивается со звоном. Баба-яга остается в избе.
Красиво звонит замок?
Баба-яга. Нет, некрасиво! Что? Поймала? Нашла дурочку? Похвалила я тебя?
Василиса. Похвалишь, не удержишься!
Баба-яга. Ха-ха-ха!
Василиса. Чем смеяться — попробуй-ка дверь открыть.
Баба-яга (дергает дверь). Ах ты дерзкая! Ты заперла меня?
Василиса. Заперла, Баба-яга. Хорош мой замок?
Баба-яга. Плох!
Василиса. А плох, так попробуй выйди.
Вся изба дрожит. Баба-яга воет. Голова ее показывается в окне.
Баба-яга. Василиса! Открой! Я приказываю!
Василиса. Хорош мой замок?
Баба-яга. Все равно не похвалю!
Василиса. Ну, тогда и сиди в избе. Не шуми, не стучи. От бревен и щепочки не отколоть, так они крепки.
Баба-яга. Курьи ножки! Затопчите дерзкую!
Курьи ножки переминаются, а с места не двигаются.
Вперед!
Курьи ножки не двигаются.
Медведь. Не послушаются они тебя.
Баба-яга. Это еще почему?
Медведь. Сколько они тебе лет служили — доброго слова ни разу не слышали. А Василиса-работница и поговорила с ними как с людьми, и песенку им спела.
Баба-яга. Василиса, если ты меня не выпустишь, такая беда может случиться, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Василиса. Что же это за беда?
Баба-яга. Я с горя заболею.
Медведь. Не верь, не заболеет.
Баба-яга. Василиса, ты пойми, все равно я тебя погублю. Меня, злодейку, нельзя, ну просто никак невозможно победить! Мой будет верх.
Василиса. Никогда! Ты за всю свою жизнь ящичка простого не сколотила, корзинки не сплела, травинки не вырастила, сказочки не придумала, песенки не спела, а все ломала, да била, да отнимала. Где же тебе, неумелой, с нами справиться?
Баба-яга. Эй, Людоед Людоедыч! Беги сюда бегом! Нас, злодеев, обижают! Помоги!
Медведь. Придет он, как же! Ты с ним из-за двух копеек поссорилась и прогнала из наших лесов. Из людоедов тут одни комары остались, а они не больно страшны.
Баба-яга. Ведьма, а ведьма! Беги сюда бегом, подружка! Спаси!
Медведь. И с ней ты поссорилась из-за гроша.
Баба-яга. Говори, Василиса, чего ты хочешь?
Василиса. Освободи моих сыновей.
Баба-яга. Ни за что! Не доберешься! Вот так и будут они стоять друг против друга до скончания веков. Я тебя не послушаюсь!
Василиса. Послушаешься!
Баба-яга. Ни за что!
Василиса. Курьи ножки! Несите ее в болото, туда, где поглубже.
Курьи ножки идут послушно.
Баба-яга. Куда вы, куда вы! Вы и сами там погибнете.
Курьи ножки. Мы-то выкарабкаемся, мы цапастенькие.
Баба-яга. Василиса, верни их!
Василиса. Цып, цып, цып!
Избушка возвращается.
Баба-яга. Василиса, давай мириться.
Василиса. Освободи моих детей.
Баба-яга. Подойди ко мне поближе, я тебе что-то скажу.
Василиса. Говори при всех.
Баба-яга. Стыдно.
Василиса. Ничего, говори.
Баба-яга. Освободить-то я их... этого... не умею.
Василиса. Не лги.
Баба-яга. Клянусь своим драгоценным здоровьем! Это не я их в клены обратила, а ведьма, моя подручная. Она получала у меня алтын с человека.
Федор. Это правда, мама.
Егорушка. Возле нее какая-то старушка вертелась с ореховой палочкой.
Василиса. Курьи ножки, в болото!
Баба-яга. Стой, стой! Освободить я их не могу, а как сделать это — знаю.
Василиса. Говори!
Баба-яга. Иди ты все время на восток, не сворачивая. Все пряменько, пряменько, пряменько — поняла? Попадется болото — ничего, шагай через болото. К морю выйдешь — плыви через море, только не сворачивая, а то заплутаешься. А как выйдешь на берег, по правую руку увидишь ты лес втрое выше нашего, и листья там не зеленые, а белые, седые — уж больно тот лес стар. А посреди леса увидишь ты холм, весь он белой травою порос, а в том холме — пещера. А посреди пещеры — белый камень. Отвалишь ты камень, а под ним колодец. А вода в том колодце — кипит, бурлит, словно кипяток, и сама собою светится. Принеси той воды кружечку, покропи клены, и они тотчас же оживут. Вот и все. Фу, устала. Никогда в жизни столько не говорила о других, все, бывало, о себе, о птичке-малышке.
Василиса. А сколько туда ходу?
Баба-яга. Не менее году.
Федор и Егорушка вскрикивают горестно.
Василиса. Обманываешь ты!
Медведь. Нет, не обманывает. Вот радость-то! (Хохочет.) Вот горе-то! (Плачет.)
Василиса. Что с тобой?
Медведь. Успокоюсь — расскажу.
Баба-яга. Иди, иди, Василиса. Не теряй времени.
Василиса. Мы и тебя захватим.
Баба-яга. Избушка на курьих ножках через чащу не проберется. А выпускать меня — как можно! Ускользну! Нет, уж придется вам одним шагать. Год туда — год обратно, а за два года мало ли что может приключиться. Может, все еще по-моему повернется! Иди, иди, чего ждать-то!
Василиса. Постой, дай с друзьями посоветоваться.
Отходит в сторону со всеми своими друзьями.
Что с тобой, Миша, делается? Почему ты то смеешься, то плачешь?
Медведь. Ха-ха-ха! Ох-ох-ох! Вот оно, наше спасение, тут, возле, а не ухватишь.
Василиса. Почему?
Медведь. Василиса, родимая, слушай. Сейчас я, ха-ха, расскажу, ох-ох, все по порядку. Помнишь, я говорил тебе, что моего деда Змей Горыныч просто так, для смеху, взял да и опалил огнем?
Василиса. Помню, Мишенька.
Медведь. Когда приключилась у нас эта беда, отец мой, Потап Михайлович, кубарем в пещеру. К живой воде. И домой со всех ног. Мы тогда недалеко от пещеры этой жили. Ха-ха-ха, ох-ох-ох!
Иванушка. Да рассказывай ты, не томи душу!
Медведь. Возвращается он с ведром живой воды. Горе, горе! Лежит старик и не дышит. Вокруг родня плачет. Лес насупился, как осенью. Обрызгали деда живой водой — что за чудеса: шерсть опаленная закурчавилась, как новая, старое сердце забилось, как молодое, встал дед и чихнул, а весь лес ему: на здоровье. Ха-ха-ха! Ой-ой-ой!
Шарик. Да не плачь ты, хозяин, а то и я завою.
Василиса. Рассказывай дальше.
Медведь. И остался у меня с тех пор целый кувшин живой воды. Ха-ха-ха!
Василиса. Где же кувшин-то?
Медведь. В сундучке моем, ха-ха-ха!
Василиса. А сундучок где?
Медведь. У Бабы-яги в избушке. Она его под печкой держит. Чтобы я не уволился без спросу. Ох-ох-ох!
Василиса. Придется отпереть замок-то!
Котофей. Нельзя! Ускользнет мышка наша из своей мышеловки. Мы иначе сделаем. Я прыгну тихонько на крышу да по трубе печной в избу. Да и добуду все, что требуется.
Медведь. Почует она!
Шарик. Ничего. Я ее раздразню, и она ничего не услышит.
Кот исчезает. Шарик бежит к избе.
Баба-яга! Ты хвастала, будто по-собачьи понимаешь?
Баба-яга. А конечно, понимаю. Для того чтобы ссориться, нет лучшего языка, чем собачий. А я, мушка, люблю ссориться!
Шарик. Гау, гау, гау! Скажи, что это значит?
Баба-яга. А это значит: сюда, охотник, белка на сосне.
Шарик. Смотри, и вправду понимает. А это? (Лает.)
Баба-яга. Поди сюда, я тебе хвост оторву.
Шарик. А это? (Лает.)
Баба-яга. Ах ты, дерзкий пес!
Шарик. Не поняла?
Баба-яга. Ты посмел мне сказать, что я любого голубя добрее? Так вот же тебе за это! (Лает.)
Шарик отвечает ей тем же. Некоторое время они лают яростно друг на друга, как псы, которые вот-вот подерутся.
(Внезапно обрывает лай.) Караул, грабят! (Исчезает.)
В избе мяуканье, фырканье, вопли, потом полная тишина.
Шарик. Воу, воу! Погиб наш котик! Воу!
Иванушка. Мне надо было бы полезть.
Медведь. Да разве ты в трубу пробрался бы? Это я, окаянный, во всем виноват. Зачем я живую воду в сундучке держал?
Федор. А мы-то стоим и с места двинуться не можем.
Шарик. Воу, воу! Уж так я ругал ее обидно, ангелом называл — и то не помогло. Воу, воу!
Василиса. Да погодите, может быть, он еще и жив и здоров. Кс-кс-кс.
Молчание.
Иванушка. Бедный котик!
Василиса. Постойте, погодите! Я забыла, что он даже и не понимает, что такое «кс-кс-кс». Кот строгий. Котофей Иванович!
Голос с крыши: «Мур!»
Медведь. Жив!
Шарик. Что же ты не идешь, сердце мне надрываешь?
Котофей (издали). Вылизываюсь. В саже вымазался.
Медведь. А мы думали, что ты погиб.
Котофей (издали). Нет, она меня было цапнула за хвост, да я отбился. (Прыгает с крыши, в лапах большой кувшин.)
Василиса. Этот кувшин, Миша?
Медведь. Он самый!
Баба-яга (в окно). Выдохлась вода, выдохлась, выдохлась!
Егорушка. Мама!
Василиса. А ну-ка, отойдите в сторонку, друзья.
Все отходят в сторону. Василиса подходит к кленам. Кувшин тщательно перевязан и закупорен круглым дубовым бруском. Когда Василиса вынимает брусок, из кувшина поднимается синее пламя.
Баба-яга. Горе какое, не выдохлась.
Василиса брызжет живой водой на клены. И тотчас же они исчезают в синеватом тумане. Глухо-глухо, как из-под земли, звучит музыка. Но вот она становится все явственнее, все веселее. Туман рассеивается. Клены исчезли. На поляне стоят два мальчика одного роста, они похожи друг на друга и на Иванушку. Они оглядываются растерянно, как будто только что проснулись, и вдруг замечают Василису. Они вскрикивают: «Мама!»
Василиса (обнимает их). Мальчики мои, мальчики!
Котофей. Радуйтесь, радуйтесь, теперь вас никто не посмеет тронуть.
Егорушка. Иванушка!
Федор. Братец! (Обнимает брата.)
Василиса. Дети мои, дети! Какими пропали, такими и нашлись! И на денек старше не стали!
Федор. Мама, мы больше не будем.
Егорушка. Мы теперь будем расти не по дням, а по часам!
Федор. Мама, идем, идем. Мы столько стояли на этой поляне...
Егорушка. Что ноги больше стоять не хотят. Прощайте, деревья-друзья, не обижайтесь, нам домой пора.
Деревья (шелестят негромко, но явственно). Прощайте, прощайте, братцы клены! Не обижайте нас! Не забывайте, что мы живые. Не разучитесь говорить по-нашему, когда домой вернетесь.
Федор. Никогда не разучимся!
Баба-яга. Кончится ли это безобразие! Стоят и радуются у меня на глазах! Знаете, кажется, что я терпеть не могу, когда люди радуются. Отпустите меня сейчас же!
Василиса. Никогда! Мы пойдем домой и тебя захватим. И дома всем миром решим, что с тобой делать.
Баба-яга. Отпусти, я тебе все свое золото отдам!
Василиса. Не отпущу! Давайте руки, друзья.
Все подают друг другу руки.
Вперед! Курьи ножки, за мной!
Идут, избушка — следом.
Котофей. Вот и сказке нашей конец, а кто нас понял, тот молодец!
Занавес
1954
Обыкновенное чудо. Сказка в 3-х действиях
Действующие лица
Хозяин.
Хозяйка.
Медведь.
Король.
Принцесса.
Министр-администратор.
Первый министр.
Придворная дама.
Оринтия.
Аманда.
Трактирщик.
Охотник.
Ученик охотника.
Палач.
Пролог
Перед занавесом появляется человек, который говорит зрителям негромко и задумчиво:
— «Обыкновенное чудо» — какое странное название! Если чудо — значит необыкновенное! А если обыкновенное — следовательно, не чудо.
Разгадка в том, что у нас речь пойдет о любви. Юноша и девушка влюбляются друг в друга — что обыкновенно. Ссорятся — что тоже не редкость. Едва не умирают от любви. И наконец сила их чувства доходит до такой высоты, что начинает творить настоящие чудеса, — что и удивительно и обыкновенно.
О любви можно и говорить, и петь песни, а мы расскажем о ней сказку.
В сказке очень удобно укладываются рядом обыкновенное и чудесное и легко понимаются, если смотреть на сказку как на сказку. Как в детстве. Не искать в ней скрытого смысла. Сказка рассказывается не для того, чтобы скрыть, а для того, чтобы открыть, сказать во всю силу, во весь голос то, что думаешь.
Среди действующих лиц нашей сказки, более близких к «обыкновенному», узнаете вы людей, которых приходится встречать достаточно часто. Например, король. Вы легко угадаете в нем обыкновенного квартирного деспота, хилого тирана, ловко умеющего объяснять свои бесчинства соображениями принципиальными. Или дистрофией сердечной мышцы. Или психастенией. А то и наследственностью. В сказке сделан он королем, чтобы черты его характера дошли до своего естественного предела. Узнаете вы и министра-администратора, лихого снабженца. И заслуженного деятеля охоты. И некоторых других.
Но герои сказки, более близкие к «чуду», лишены бытовых черт сегодняшнего дня. Таковы и волшебник, и его жена, и принцесса, и медведь.
Как уживаются столь разные люди в одной сказке? А очень просто. Как в жизни.
И начинается наша сказка просто. Один волшебник женился, остепенился и занялся хозяйством. Но как ты волшебника ни корми — его все тянет к чудесам, превращениям и удивительным приключениям. И вот ввязался он в любовную историю тех самых молодых людей, о которых говорил я вначале. И все запуталось, перепуталось — и наконец распуталось так неожиданно, что сам волшебник, привыкший к чудесам, и тот всплеснул руками от удивления.
Горем все окончилось для влюбленных или счастьем — узнаете вы в самом конце сказки. (Исчезает.)
Действие первое
Усадьба в Карпатских горах. Большая комната, сияющая чистотой. На очаге — ослепительно сверкающий медный кофейник. Бородатый человек, огромного роста, широкоплечий, подметает комнату и разговаривает сам с собой во весь голос. Это хозяин усадьбы.
Хозяин. Вот так! Вот славно! Работаю и работаю, как подобает хозяину, всякий глянет и похвалит, все у меня, как у людей. Не пою, не пляшу, не кувыркаюсь, как дикий зверь. Нельзя хозяину отличной усадьбы в горах реветь зубром, нет, нет! Работаю безо всяких вольностей... Ах! (Прислушивается, закрывает лицо руками.) Она идет! Она! Она! Ее шаги... Пятнадцать лет я женат, а влюблен до сих пор в жену свою, как мальчик, честное слово так! Идет! Она! (Хихикает застенчиво.) Вот пустяки какие, сердце бьется так, что даже больно... Здравствуй, жена!
Входит хозяйка, еще молодая, очень привлекательная женщина.
Здравствуй, жена, здравствуй! Давно ли мы расстались, часик всего назад, а рад я тебе, будто мы год не виделись, вот как я тебя люблю... (Пугается.) Что с тобой? Кто тебя посмел обидеть?
Хозяйка. Ты.
Хозяин. Да не может быть! Ах я грубиян! Бедная женщина, грустная такая стоит, головой качает... Вот беда-то! Что же я, окаянный, наделал?
Хозяйка. Подумай.
Хозяин. Да уж где тут думать... Говори, не томи...
Хозяйка. Что ты натворил нынче утром в курятнике?
Хозяин (хохочет). Так ведь это я любя!
Хозяйка. Спасибо тебе за такую любовь. Открываю курятник, и вдруг — здравствуйте! У всех моих цыплят по четыре лапки...
Хозяин. Ну что ж тут обидного?
Хозяйка. А у курицы усы, как у солдата.
Хозяин. Ха-ха-ха!
Хозяйка. Кто обещал исправиться? Кто обещал жить, как все?
Хозяин. Ну дорогая, ну милая, ну прости меня! Что уж тут поделаешь... Ведь все-таки я волшебник!
Хозяйка. Мало ли что!
Хозяин. Утро было веселое, небо ясное, прямо силы девать некуда, так хорошо. Захотелось пошалить...
Хозяйка. Ну и сделал бы что-нибудь полезное для хозяйства. Вон песок привезли дорожки посыпать. Взял бы да превратил его в сахар.
Хозяин. Ну какая же это шалость!
Хозяйка. Или те камни, что сложены возле амбара, превратил бы в сыр.
Хозяин. Не смешно!
Хозяйка. Ну что мне с тобой делать? Бьюсь, бьюсь, а ты все тот же дикий охотник, горный волшебник, безумный бородач!
Хозяин. Я стараюсь!
Хозяйка. Так все идет славно, как у людей, и вдруг хлоп — гром, молния, чудеса, превращения, сказки, легенды там всякие... Бедняжка... (Целует его.) Ну иди, родной!
Хозяин. Куда?
Хозяйка. В курятник.
Хозяин. Зачем?
Хозяйка. Исправь то, что там натворил.
Хозяин. Не могу!
Хозяйка. Ну, пожалуйста!
Хозяин. Не могу. Ты ведь сама знаешь, как повелось на свете. Иногда пошалишь — а потом все исправишь. А иной раз щелк — и нет пути назад! Уж я этих цыплят и волшебной палочкой колотил, и вихрем их завивал, и семь раз ударил молнией — все напрасно! Значит, уж тут сделанного не поправишь.
Хозяйка. Ну что ж, ничего не поделаешь... Курицу я каждый день буду брить, а от цыплят отворачиваться. Ну а теперь перейдем к самому главному. Кого ты ждешь?
Хозяин. Никого.
Хозяйка. Посмотри мне в глаза.
Хозяин. Смотрю.
Хозяйка. Говори правду, что будет? Каких гостей нам сегодня принимать? Людей? Или привидения зайдут поиграть с тобой в кости? Да не бойся, говори. Если у нас появится призрак молодой монахини, то я даже рада буду. Она обещала захватить с того света выкройку кофточки с широкими рукавами, какие носили триста лет назад. Этот фасон опять в моде. Придет монашка?
Хозяин. Нет.
Хозяйка. Жаль. Так никого не будет? Нет? Неужели ты думаешь, что от жены можно скрыть правду? Ты себя скорей обманешь, чем меня. Вон, вон уши горят, из глаз искры сыплются...
Хозяин. Неправда! Где?
Хозяйка. Вон, вон они! Так и сверкают. Да ты не робей, ты признавайся! Ну? Разом!
Хозяин. Ладно! Будут, будут у нас гости сегодня. Ты уж прости меня, я стараюсь. Домоседом стал. Но... Но просит душа чего-нибудь этакого... волшебного. Не обижайся!
Хозяйка. Я знала, за кого иду замуж.
Хозяин. Будут, будут гости! Вот, вот сейчас, сейчас!
Хозяйка. Поправь воротник скорее. Одерни рукава!
Хозяин (хохочет). Слышишь, слышишь? Едет.
Приближающийся топот копыт.
Это он, это он!
Хозяйка. Кто?
Хозяин. Тот самый юноша, из-за которого и начнутся у нас удивительные события. Вот радость-то! Вот приятно!
Хозяйка. Это юноша как юноша?
Хозяин. Да, да!
Хозяйка. Вот и хорошо, у меня как раз кофе вскипел.
Стук в дверь.
Хозяин. Войди, войди, давно ждем. Очень рад!
Входит юноша. Одет изящно. Скромен, прост, задумчив. Молча кланяется хозяевам.
(Обнимает его.) Здравствуй, здравствуй, сынок!
Хозяйка. Садитесь к столу, пожалуйста, выпейте кофе, пожалуйста. Как вас зовут, сынок?
Юноша. Медведь.
Хозяйка. Как вы говорите?
Юноша. Медведь.
Хозяйка. Какое неподходящее прозвище!
Юноша. Это вовсе не прозвище. Я и в самом деле медведь.
Хозяйка. Нет, что вы... Почему? Вы двигаетесь так ловко, говорите так мягко.
Юноша. Видите ли... Меня семь лет назад превратил в человека ваш муж. И сделал он это прекрасно. Он у вас великолепный волшебник. У него золотые руки, хозяйка.
Хозяин. Спасибо, сынок! (Пожимает Медведю руку.)
Хозяйка. Это правда?
Хозяин. Так ведь это когда было! Дорогая! Семь лет назад!
Хозяйка. А почему ты мне сразу не признался в этом?
Хозяин. Забыл! Просто-напросто забыл, и все тут! Шел, понимаешь, по лесу, вижу: молодой медведь. Подросток еще. Голова лобастая, глаза умные. Разговорились мы, слово за слово, понравился он мне. Сорвал я ореховую веточку, сделал из нее волшебную палочку — раз, два, три — и этого... Ну чего тут сердиться, не понимаю. Погода была хорошая, небо ясное...
Хозяйка. Замолчи! Терпеть не могу, когда для собственной забавы мучают животных. Слона заставляют танцевать в кисейной юбочке, соловья сажают в клетку, тигра учат качаться на качелях. Тебе трудно, сынок?
Медведь. Да, хозяйка! Быть настоящим человеком — очень нелегко.
Хозяйка. Бедный мальчик! (Мужу.) Чего ты хохочешь, бессердечный?
Хозяин. Радуюсь! Любуюсь на свою работу. Человек из мертвого камня сделает статую — и гордится потом, если работа удалась. А поди-ка из живого сделай еще более живое. Вот это работа!
Хозяйка. Какая там работа! Шалости и больше ничего. Ах, прости, сынок, он скрыл от меня, кто ты такой, и я подала сахару к кофе.
Медведь. Это очень любезно с вашей стороны! Почему вы просите прощения?
Хозяйка. Но вы должны любить мед...
Медведь. Нет, я видеть его не могу! Он будит во мне воспоминания.
Хозяйка. Сейчас же, сейчас же преврати его в медведя, если ты меня любишь! Отпусти его на свободу!
Хозяин. Дорогая, дорогая, все будет отлично! Он для того и приехал к нам в гости, чтобы снова стать медведем.
Хозяйка. Правда? Ну, я очень рада. Ты здесь будешь его превращать? Мне выйти из комнаты?
Медведь. Не спешите, дорогая хозяйка. Увы, это случится не так скоро. Я стану вновь медведем только тогда, когда в меня влюбится принцесса и поцелует меня.
Хозяйка. Когда, когда? Повтори-ка!
Медведь. Когда какая-нибудь первая попавшаяся принцесса меня полюбит и поцелует — я разом превращусь в медведя и убегу в родные мои горы.
Хозяйка. Боже мой, как это грустно!
Хозяин. Вот здравствуйте! Опять не угодил... Почему?
Хозяйка. А о принцессе-то вы и не подумали?
Хозяин. Пустяки! Влюбляться полезно.
Хозяйка. Бедная влюбленная девушка поцелует юношу, а он вдруг превратится в дикого зверя?
Хозяин. Дело житейское, жена.
Хозяйка. Но ведь он потом убежит в лес!
Хозяин. И это бывает.
Хозяйка. Сынок, сынок, ты бросишь влюбленную девушку?
Медведь. Увидев, что я медведь, она меня сразу разлюбит, хозяйка.
Хозяйка. Что ты знаешь о любви, мальчуган! (Отводит мужа в сторону. Тихо.) Я не хочу пугать мальчика, но опасную, опасную игру затеял ты, муж! Землетрясениями ты сбивал масло, молниями приколачивал гвозди, ураган таскал нам из города мебель, посуду, зеркала, перламутровые пуговицы. Я ко всему приучена, но теперь я боюсь.
Хозяин. Чего?
Хозяйка. Ураган, землетрясение, молнии — все это пустяки. Нам с людьми придется дело иметь. Да еще с молодыми. Да еще с влюбленными! Я чувствую, непременно, непременно случится то, чего мы совсем не ждем!
Хозяин. Ну а что может случиться? Принцесса в него не влюбится? Глупости! Смотри, какой он славный...
Хозяйка. А если...
Гремят трубы.
Хозяин. Поздно тут рассуждать, дорогая. Я сделал так, что один из королей, проезжающих по большой дороге, вдруг ужасно захотел свернуть к нам в усадьбу!
Гремят трубы.
И вот он едет сюда со свитой, министрами и принцессой, своей единственной дочкой. Беги, сынок! Мы их сами примем. Когда будет нужно, я позову тебя.
Медведь убегает.
Хозяйка. И тебе не стыдно будет смотреть в глаза королю?
Хозяин. Ни капельки! Я королей, откровенно говоря, терпеть не могу!
Хозяйка. Все-таки гость!
Хозяин. Да ну его! У него в свите едет палач, а в багаже везут плаху.
Хозяйка. Может, сплетни просто?
Хозяин. Увидишь. Сейчас войдет грубиян, хам, начнет безобразничать, распоряжаться, требовать.
Хозяйка. А вдруг нет! Ведь пропадем со стыда!
Хозяин. Увидишь!
Стук в дверь.
Можно!
Входит король.
Король. Здравствуйте, любезные! Я король, дорогие мои.
Хозяин. Добрый день, ваше величество.
Король. Мне, сам не знаю почему, ужасно понравилась ваша усадьба. Едем по дороге, а меня так и тянет свернуть в горы, подняться к вам. Разрешите нам, пожалуйста, погостить у вас несколько дней!
Хозяин. Боже мой... Ай-ай-ай!
Король. Что с вами?
Хозяин. Я думал, вы не такой. Не вежливый, не мягкий. А впрочем, это не важно! Чего-нибудь придумаем. Я всегда рад гостям.
Король. Но мы беспокойные гости!
Хозяин. Да это черт с ним! Дело не в этом... Садитесь, пожалуйста!
Король. Вы мне нравитесь, хозяин. (Усаживается.)
Хозяин. Фу ты черт!
Король. И поэтому я объясню вам, почему мы беспокойные гости. Можно?
Хозяин. Прошу вас, пожалуйста!
Король. Я страшный человек!
Хозяин (радостно). Ну да?
Король. Очень страшный. Я тиран!
Хозяин. Ха-ха-ха!
Король. Деспот. А кроме того, я коварен, злопамятен, капризен.
Хозяин. Вот видишь? Что я тебе говорил, жена?
Король. И самое обидное, что не я в этом виноват...
Хозяин. А кто же?
Король. Предки. Прадеды, прабабки, внучатые дяди, тети разные, праотцы и праматери. Они вели себя при жизни как свиньи, а мне приходится отвечать. Паразиты они, вот что я вам скажу, простите невольную резкость выражения. Я по натуре добряк, умница, люблю музыку, рыбную ловлю, кошек. И вдруг такого натворю, что хоть плачь.
Хозяин. А удержаться никак невозможно?
Король. Куда там! Я вместе с фамильными драгоценностями унаследовал все подлые фамильные черты. Представляете удовольствие? Сделаешь гадость — все ворчат, и никто не хочет понять, что это тетя виновата.
Хозяин. Вы подумайте! (Хохочет.) С ума сойти! (Хохочет.)
Король. Э, да вы тоже весельчак!
Хозяин. Просто удержу нет, король.
Король. Вот это славно! (Достает из сумки, висящей у него через плечо, пузатую плетеную флягу.) Хозяйка, три бокала!
Хозяйка. Извольте, государь!
Король. Это драгоценное трехсотлетнее королевское вино. Нет, нет, не обижайте меня. Давайте отпразднуем нашу встречу. (Разливает вино.) Цвет, цвет какой! Костюм бы сделать такого цвета — все другие короли лопнули бы от зависти! Ну, со свиданьицем! Пейте до дна!
Хозяин. Не пей, жена.
Король. То есть как это «не пей»?
Хозяин. А очень просто!
Король. Обидеть хотите?
Хозяин. Не в том дело...
Король. Обидеть? Гостя? (Хватается за шпагу.)
Хозяин. Тише, тише, ты! Не дома.
Король. Ты учить меня вздумал?! Да я только глазом моргну — и нет тебя. Мне плевать, дома я или не дома. Министры спишутся, я выражу сожаление. А ты так и останешься в сырой земле на веки веков. Дома, не дома... Наглец! Еще улыбается... Пей!
Хозяин. Не стану!
Король. Почему?
Хозяин. Да потому, что вино-то отравленное, король!
Король. Какое, какое?
Хозяин. Отравленное, отравленное!
Король. Подумайте, что выдумал!
Хозяин. Пей ты первый! Пей, пей! (Хохочет.) То-то, брат! (Бросает в очаг все три бокала.)
Король. Ну это уж глупо! Не хотел пить — я вылил бы зелье обратно в бутылку. Вещь в дороге необходимая! Легко ли на чужбине достать яду?
Хозяйка. Стыдно, стыдно, ваше величество!
Король. Не я виноват!
Хозяйка. А кто?
Король. Дядя! Он так же вот разговорится, бывало, с кем придется, наплетет о себе с три короба, а потом ему делается стыдно. И у него душа была тонкая, деликатная, легко уязвимая. И чтобы потом не мучиться, он, бывало, возьмет да и отравит собеседника.
Хозяин. Подлец!
Король. Скотина форменная! Оставил наследство, негодяй!
Хозяин. Значит, дядя виноват?
Король. Дядя, дядя, дядя! Нечего улыбаться! Я человек начитанный, совестливый. Другой свалил бы вину за свои подлости на товарищей, на начальство, на соседей, на жену. А я валю на предков, как на покойников. Им все равно, а мне полегче.
Хозяин. А...
Король. Молчи! Знаю, что ты скажешь! Отвечать самому, не сваливая вину на ближних, за все свои подлости и глупости — выше человеческих сил! Я не гений какой-нибудь. Просто король, каких пруд пруди. Ну и довольно об этом! Все стало ясно. Вы меня знаете, я — вас: можно не притворяться, не ломаться. Чего же вы хмуритесь? Остались живы-здоровы, ну и слава богу... Чего там...
Хозяйка. Скажите, пожалуйста, король, а принцесса тоже...
Король (очень мягко). Ах, нет, нет, что вы! Она совсем другая.
Хозяйка. Вот горе-то какое!
Король. Не правда ли? Она очень добрая у меня. И славная. Ей трудно приходится...
Хозяйка. Мать жива?
Король. Умерла, когда принцессе было всего семь минут от роду. Уж вы не обижайте мою дочку.
Хозяйка. Король!
Король. Ах, я перестаю быть королем, когда вижу ее или думаю о ней. Друзья, друзья мои, какое счастье, что я так люблю только родную дочь! Чужой человек веревки из меня вил бы, и я скончался бы от этого. В бозе почил бы... Да... Так-то вот.
Хозяин (достает из кармана яблоко). Скушайте яблочко!
Король. Спасибо, не хочется.
Хозяин. Хорошее. Не ядовитое!
Король. Да я знаю. Вот что, друзья мои. Мне захотелось рассказать вам обо всех моих заботах и горестях. А раз уж захотелось — конец! Не удержаться. Я расскажу! А? Можно?
Хозяин. Ну о чем тут спрашивать? Сядь, жена. Поуютней. Поближе к очагу. Вот и я сел. Так вам удобно? Воды принести? Не закрыть ли окна?
Король. Нет, нет, спасибо.
Хозяин. Мы слушаем, ваше величество! Рассказывайте!
Король. Спасибо. Вы знаете, друзья мои, где расположена моя страна?
Хозяин. Знаю.
Король. Где?
Хозяин. За тридевять земель.
Король. Совершенно верно. И вот сейчас вы узнаете, почему мы поехали путешествовать и забрались так далеко. Она причиною этому.
Хозяин. Принцесса?
Король. Да! Она. Дело в том, друзья мои, что принцессе еще и пяти лет не было, когда я заметил, что она совсем не похожа на королевскую дочь. Сначала я ужаснулся. Даже заподозрил в измене свою бедную покойную жену. Стал выяснять, выспрашивать — и забросил следствие на полдороге. Испугался. Я успел так сильно привязаться к девочке! Мне стало даже нравиться, что она такая необыкновенная. Придешь в детскую — и вдруг, стыдно сказать, делаешься симпатичным. Хе-хе. Прямо хоть от престола отказывайся... Это все между нами, господа!
Хозяин. Ну еще бы! Конечно!
Король. До смешного доходило. Подписываешь, бывало, кому-нибудь там смертный приговор и хохочешь, вспоминая ее смешные шалости и словечки. Потеха, верно?
Хозяин. Да нет, почему же!
Король. Ну вот. Так мы и жили. Девочка умнеет, подрастает. Что сделал бы на моем месте настоящий добрый отец? Приучил бы дочь постепенно к житейской грубости, жестокости, коварству. А я, эгоист проклятый, так привык отдыхать возле нее душою, что стал, напротив того, охранять бедняжку от всего, что могло бы ее испортить. Подлость, верно?
Хозяин. Да нет, отчего же!
Король. Подлость, подлость! Согнал во дворец лучших людей со всего королевства. Приставил их к дочке. За стенкой такое делается, что самому бывает жутко. Знаете, небось, что такое королевский дворец?
Хозяин. Ух!
Король. Вот то-то и есть! За стеной люди давят друг друга, режут родных братьев, сестер душат... Словом, идет повседневная, будничная жизнь. А войдешь на половину принцессы — там музыка, разговоры о хороших людях, о поэзии, вечный праздник. Ну и рухнула эта стена из-за чистого пустяка. Помню как сейчас — дело было в субботу. Сижу я, работаю, проверяю донесения министров друг на дружку. Дочка сидит возле, вышивает мне шарф к именинам... Все тихо, мирно, птички поют. Вдруг церемониймейстер входит, докладывает: тетя приехала. Герцогиня. А я ее терпеть не мог. Визгливая баба. Я и говорю церемониймейстеру: скажи ей, что меня дома нет. Пустяк?
Хозяин. Пустяк.
Король. Это для нас с вами пустяк, потому что мы люди как люди. А бедная дочь моя, которую я вырастил как бы в теплице, упала в обморок!
Хозяин. Ну да?
Король. Честное слово. Ее, видите ли, поразило, что папа, ее папа может сказать неправду. Стала она скучать, задумываться, томиться, а я растерялся. Во мне вдруг проснулся дед с материнской стороны. Он был неженка. Он так боялся боли, что при малейшем несчастье замирал, ничего не предпринимал, а все надеялся на лучшее. Когда при нем душили его любимую жену, он стоял возле да уговаривал: потерпи, может быть, все обойдется! А когда ее хоронили, он шел за гробом да посвистывал. А потом упал да умер. Хорош мальчик?
Хозяин. Куда уж лучше.
Король. Вовремя проснулась наследственность? Понимаете, какая получилась трагедия? Принцесса бродит по дворцу, думает, глядит, слушает, а я сижу на троне сложа ручки да посвистываю. Принцесса вот-вот узнает обо мне такое, что убьет ее насмерть, а я беспомощно улыбаюсь. Но однажды ночью я вдруг очнулся. Вскочил. Приказал запрягать коней — и на рассвете мы уже мчались по дороге, милостиво отвечая на низкие поклоны наших любезных подданных.
Хозяйка. Боже мой, как все это грустно!
Король. У соседей мы не задерживались. Известно, что за сплетники соседи. Мы мчались все дальше и дальше, пока не добрались до Карпатских гор, где о нас никто никогда ничего и не слыхивал. Воздух тут чистый, горный. Разрешите погостить у вас, пока мы не построим замок со всеми удобствами, садом, темницей и площадками для игр...
Хозяйка. Боюсь, что...
Хозяин. Не бойся, пожалуйста! Прошу! Умоляю! Мне все это так нравится! Ну милая, ну дорогая! Идем, идем, ваше величество, я покажу вам комнаты.
Король. Благодарю вас!
Хозяин (пропускает короля вперед). Пожалуйста, сюда, ваше величество! Осторожней, здесь ступенька. Вот так. (Оборачивается к жене. Шепотом.) Дай ты мне хоть один денек пошалить! Влюбляться полезно! Не умрет, господи боже мой! (Убегает.)
Хозяйка. Ну уж нет! Пошалить! Разве такая девушка перенесет, когда милый и ласковый юноша на ее глазах превратится в дикого зверя! Опытной женщине — и то стало бы жутко. Не позволю! Уговорю этого бедного медведя потерпеть еще немного, поискать другую принцессу, похуже. Вон, кстати, и конь его стоит нерасседланный, фыркает в овес — значит, сыт и отдохнул. Садись верхом да скачи за горы! Потом вернешься! (Зовет.) Сынок! Сынок! Где ты? (Уходит.)
Голос ее слышен за сценой: «Где же ты? Сынок!» Вбегает Медведь.
Медведь. Здесь я.
Хозяйка (за сценой). Выйди ко мне в садик!
Медведь. Бегу!
Распахивает дверь. За дверью девушка с букетом в руках.
Простите, я, кажется, толкнул вас, милая девушка?
Девушка роняет цветы. Медведь поднимает их.
Что с вами? Неужели я напугал вас?
Девушка. Нет. Я только немножко растерялась. Видите ли, меня до сих пор никто не называл просто: милая девушка.
Медведь. Я не хотел обидеть вас!
Девушка. Да ведь я вовсе и не обиделась!
Медведь. Ну, слава богу! Моя беда в том, что я ужасно правдив. Если я вижу, что девушка милая, то так прямо и говорю ей об этом.
Голос хозяйки. Сынок, сынок, я тебя жду!
Девушка. Это вас зовут?
Медведь. Меня.
Девушка. Вы сын владельца этого дома?
Медведь. Нет, я сирота.
Девушка. Я тоже. То есть отец мой жив, а мать умерла, когда мне было всего семь минут от роду.
Медведь. Но у вас, наверное, много друзей?
Девушка. Почему вы думаете?
Медведь. Не знаю... Мне кажется, что все должны вас любить.
Девушка. За что же?
Медведь. Очень уж вы нежная. Правда... Скажите, когда вы прячете лицо свое в цветы, — это значит, что вы рассердились?
Девушка. Нет.
Медведь. Тогда я вам еще вот что скажу: вы красивы. Вы так красивы! Очень. Удивительно. Ужасно.
Голос хозяйки. Сынок, сынок, где же ты?
Медведь. Не уходите, пожалуйста!
Девушка. Но ведь вас зовут.
Медведь. Да. Зовут. И вот что я еще скажу вам. Вы мне очень понравились. Ужасно. Сразу.
Девушка хохочет.
Я смешной?
Девушка. Нет. Но... что же мне еще делать? Я не знаю. Ведь со мною так никто не разговаривал...
Медведь. Я очень этому рад. Боже мой, что же это я делаю? Вы, наверное, устали с дороги, проголодались, а я все болтаю да болтаю. Садитесь, пожалуйста. Вот молоко. Парное. Пейте! Ну же! С хлебом, с хлебом!
Девушка повинуется. Она пьет молоко и ест хлеб, не сводя глаз с Медведя.
Девушка. Скажите, пожалуйста, вы не волшебник?
Медведь. Нет, что вы!
Девушка. А почему же тогда я так слушаюсь вас? Я очень сытно позавтракала всего пять минут назад — и вот опять пью молоко, да еще с хлебом. Вы честное слово не волшебник?
Медведь. Честное слово.
Девушка. А почему же, когда вы говорили... что я... понравилась вам, то... я почувствовала какую-то странную слабость в плечах и в руках и... Простите, что я у вас об этом спрашиваю, но кого же мне еще спросить? Мы так вдруг подружились! Верно?
Медведь. Да, да!
Девушка. Ничего не понимаю... Сегодня праздник?
Медведь. Не знаю. Да. Праздник.
Девушка. Я так и знала.
Медведь. А скажите, пожалуйста, кто вы? Вы состоите в свите короля?
Девушка. Нет.
Медведь. Ах, понимаю! Вы из свиты принцессы?
Девушка. А вдруг я и есть сама принцесса?
Медведь. Нет, нет, не шутите со мной так жестоко!
Девушка. Что с вами? Вы вдруг так побледнели! Что я такое сказала?
Медведь. Нет, нет, вы не принцесса. Нет! Я долго бродил по свету и видел множество принцесс — вы на них совсем не похожи!
Девушка. Но...
Медведь. Нет, нет, не мучайте меня. Говорите о чем хотите, только не об этом.
Девушка. Хорошо. Вы... Вы говорите, что много бродили по свету?
Медведь. Да. Я все учился да учился, и в Сорбонне, и в Лейдене, и в Праге. Мне казалось, что человеку жить очень трудно, и я совсем загрустил. И тогда я стал учиться.
Девушка. Ну и как?
Медведь. Не помогло.
Девушка. Вы грустите по-прежнему?
Медведь. Не все время, но грущу.
Девушка. Как странно! А мне-то казалось, что вы такой спокойный, радостный, простой!
Медведь. Это оттого, что я здоров, как медведь. Что с вами? Почему вы вдруг покраснели?
Девушка. Сама не знаю. Ведь я так изменилась за последние пять минут, что совсем не узнаю себя. Сейчас попробую понять, в чем тут дело. Я... я испугалась!
Медведь. Чего?
Девушка. Вы сказали, что вы здоровы, как медведь. Медведь... Шутка сказать. А я так беззащитна с этой своей волшебной покорностью. Вы не обидите меня?
Медведь. Дайте мне руку.
Девушка повинуется. Медведь становится на одно колено. Целует ей руку.
Пусть меня гром убьет, если я когда-нибудь обижу вас. Куда вы пойдете — туда и я пойду, когда вы умрете — тогда и я умру.
Гремят трубы.
Девушка. Боже мой! Я совсем забыла о них. Свита добралась наконец до места. (Подходит к окну.) Какие вчерашние, домашние лица! Давайте спрячемся от них!
Медведь. Да, да!
Девушка. Бежим на речку!
Убегают, взявшись за руки. Тотчас же в комнату входит хозяйка. Она улыбается сквозь слезы.
Хозяйка. Ах, боже мой, боже мой! Я слышала, стоя здесь, под окном, весь их разговор от слова и до слова. А войти и разлучить их не посмела. Почему? Почему я и плачу, и радуюсь, как дура? Ведь я понимаю, что ничем хорошим это кончиться не может, а на душе праздник. Ну вот и налетел ураган, любовь пришла. Бедные дети, счастливые дети!
Робкий стук в дверь.
Войдите!
Входит очень тихий, небрежно одетый человек с узелком в руках.
Человек. Здравствуйте, хозяюшка! Простите, что я врываюсь к вам. Может быть, я помешал? Может быть, мне уйти?
Хозяйка. Нет, нет, что вы! Садитесь, пожалуйста!
Человек. Можно положить узелок?
Хозяйка. Конечно, прошу вас!
Человек. Вы очень добры. Ах, какой славный, удобный очаг! И ручка для вертела! И крючок для чайника!
Хозяйка. Вы королевский повар?
Человек. Нет, хозяюшка, я первый министр короля.
Хозяйка. Кто, кто?
Министр. Первый министр его величества.
Хозяйка. Ах, простите...
Министр. Ничего, я не сержусь... Когда-то все угадывали с первого взгляда, что я министр. Я был сияющий, величественный такой. Знатоки утверждали, что трудно понять, кто держится важнее и достойнее — я или королевские кошки. А теперь... Сами видите...
Хозяйка. Что же довело вас до такого состояния?
Министр. Дорога, хозяюшка.
Хозяйка. Дорога?
Министр. В силу некоторых причин мы, группа придворных, были вырваны из привычной обстановки и отправлены в чужие страны. Это само по себе мучительно, а тут еще этот тиран.
Хозяйка. Король?
Министр. Что вы, что вы! К его величеству мы давно привыкли. Тиран — это министр-администратор.
Хозяйка. Но если вы первый министр, то он ваш подчиненный? Как же он может быть вашим тираном?
Министр. Он забрал такую силу, что мы все дрожим перед ним.
Хозяйка. Как же это удалось ему?
Министр. Он единственный из всех нас умеет путешествовать. Он умеет достать лошадей на почтовой станции, добыть карету, накормить нас. Правда, все это он делает плохо, но мы и вовсе ничего такого не можем. Не говорите ему, что я жаловался, а то он меня оставит без сладкого.
Хозяйка. А почему вы не пожалуетесь королю?
Министр. Ах, короля он так хорошо... как это говорится на деловом языке... обслуживает и снабжает, что государь ничего не хочет слышать.
Входят две фрейлины и придворная дама.
Дама (говорит мягко, негромко, произносит каждое слово с аристократической отчетливостью). Черт его знает, когда это кончится! Мы тут запаршивеем к свиньям, пока этот ядовитый гад соблаговолит дать нам мыла. Здравствуйте, хозяйка, простите, что мы без стука. Мы в дороге одичали, как чертова мать.
Министр. Да, вот она, дорога! Мужчины делаются тихими от ужаса, а женщины — грозными. Позвольте представить вам красу и гордость королевской свиты — первую кавалерственную даму.
Дама. Боже мой, как давно не слышала я подобных слов! (Делает реверанс.) Очень рада, черт побери. (Представляет хозяйке.) Фрейлины принцессы Оринтия и Аманда.
Фрейлины приседают.
Простите, хозяйка, но я вне себя! Его окаянное превосходительство министр-администратор не дал нам сегодня пудры, духов келькфлер и глицеринового мыла, смягчающего кожу и предохраняющего от обветривания. Я убеждена, что он продал все это туземцам. Поверите ли, когда мы выезжали из столицы, у него была всего только жалкая картонка из-под шляпы, в которой лежал бутерброд и его жалкие кальсоны. (Министру.) Не вздрагивайте, мой дорогой, то ли мы видели в дороге! Повторяю: кальсоны. А теперь у наглеца тридцать три ларца и двадцать два чемодана, не считая того, что он отправил домой с оказией.
Оринтия. И самое ужасное, что говорить мы теперь можем только о завтраках, обедах и ужинах.
Аманда. А разве для этого покинули мы родной дворец?
Дама. Скотина не хочет понять, что главное в нашем путешествии тонкие чувства: чувства принцессы, чувства короля. Мы были взяты в свиту, как женщины деликатные, чувствительные, милые. Я готова страдать. Не спать ночами. Умереть даже согласна, чтобы помочь принцессе. Но зачем терпеть лишние, никому не нужные, унизительные мучения из-за потерявшего стыд верблюда?
Хозяйка. Не угодно ли вам умыться с дороги, сударыни?
Дама. Мыла нет у нас!
Хозяйка. Я вам дам все что требуется и сколько угодно горячей воды.
Дама. Вы святая! (Целует хозяйку.) Мыться! Вспомнить оседлую жизнь! Какое счастье!
Хозяйка. Идемте, идемте, я провожу вас. Присядьте, сударь! Я сейчас вернусь и угощу вас кофе.
Уходит с придворной дамой и фрейлинами. Министр садится у очага. Входит министр-администратор. Первый министр вскакивает.
Министр (робко). Здравствуйте!
Администратор. А?
Министр. Я сказал: здравствуйте!
Администратор. Виделись!
Министр. Ах, почему, почему вы так невежливы со мной?
Администратор. Я не сказал вам ни одного нехорошего слова. (Достает из кармана записную книжку и углубляется в какие-то вычисления.)
Министр. Простите... Где наши чемоданы?
Администратор. Вот народец! Все о себе, все только о себе!
Министр. Но я...
Администратор. Будете мешать — оставлю без завтрака.
Министр. Да нет, я ничего. Я так просто... Я сам пойду поищу его... чемоданчик-то. Боже мой, когда же все это кончится! (Уходит.)
Администратор (бормочет, углубившись в книжку). Два фунта придворным, а четыре в уме... Три фунта королю, а полтора в уме. Фунт принцессе, а полфунта в уме. Итого в уме шесть фунтиков! За одно утро! Молодец. Умница.
Входит хозяйка. Администратор подмигивает ей.
Ровно в полночь!
Хозяйка. Что в полночь?
Администратор. Приходите к амбару. Мне ухаживать некогда. Вы привлекательны, я привлекателен — чего же тут время терять? В полночь. У амбара. Жду. Не пожалеете.
Хозяйка. Как вы смеете!
Администратор. Да, дорогая моя, — смею. Я и на принцессу, ха-ха, поглядываю многозначительно, но дурочка пока что ничего такого не понимает. Я своего не пропущу!
Хозяйка. Вы сумасшедший?
Администратор. Что вы, напротив! Я так нормален, что сам удивляюсь.
Хозяйка. Ну, значит, вы просто негодяй.
Администратор. Ах, дорогая, а кто хорош? Весь мир таков, что стесняться нечего. Сегодня, например, вижу: летит бабочка. Головка крошечная, безмозглая. Крыльями — бяк, бяк — дура дурой! Это зрелище на меня так подействовало, что я взял да украл у короля двести золотых. Чего тут стесняться, когда весь мир создан совершенно не на мой вкус. Береза — тупица, дуб — осел. Речка — идиотка. Облака — кретины. Люди — мошенники. Все! Даже грудные младенцы только об одном мечтают, как бы пожрать да поспать. Да ну его! Чего там в самом деле? Придете?
Хозяйка. И не подумаю. Да еще мужу пожалуюсь, и он превратит вас в крысу.
Администратор. Позвольте, он волшебник?
Хозяйка. Да.
Администратор. Предупреждать надо! В таком случае — забудьте о моем наглом предложении. (Скороговоркой.) Считаю его безобразной ошибкой. Я крайне подлый человек. Раскаиваюсь, раскаиваюсь, прошу дать возможность загладить. Все. Где же, однако, эти проклятые придворные!
Хозяйка. За что вы их так ненавидите?
Администратор. Сам не знаю. Но чем больше я на них наживаюсь, тем больше ненавижу.
Хозяйка. Вернувшись домой, они вам все припомнят.
Администратор. Глупости! Вернутся, умилятся, обрадуются, захлопочутся, все забудут.
Трубит в трубу. Входят первый министр, придворная дама, фрейлины.
Где вы шляетесь, господа? Не могу же я бегать за каждым в отдельности. Ах! (Придворной даме.) Вы умылись?
Дама. Умылась, черт меня подери!
Администратор. Предупреждаю: если вы будете умываться через мою голову, я снимаю с себя всякую ответственность. Должен быть известный порядок, господа. Тогда все делайте сами! Что такое, на самом деле...
Министр. Тише! Его величество идет сюда!
Входят король и хозяин. Придворные низко кланяются.
Король. Честное слово, мне здесь очень нравится. Весь дом устроен так славно, с такой любовью, что взял бы да отнял! Хорошо все-таки, что я не у себя! Дома я не удержался бы и заточил бы вас в свинцовую башню на рыночной площади. Ужасное место! Днем жара, ночью холод. Узники до того мучаются, что даже тюремщики иногда плачут от жалости... Заточил бы я вас, а домик — себе!
Хозяин (хохочет). Вот изверг-то!
Король. А вы как думали? Король — от темени до пят! Двенадцать поколений предков — и все изверги, один к одному! Сударыня, где моя дочь?
Дама. Ваше величество! Принцесса приказала нам отстать. Их высочеству угодно было собирать цветы на прелестной поляне, возле шумного горного ручья в полном одиночестве.
Король. Как осмелились вы бросить крошку одну! В траве могут быть змеи, от ручья дует!
Хозяйка. Нет, король, нет! Не бойтесь за нее. (Указывает в окно.) Вон она идет, живехонька, здоровехонька!
Король (бросается к окну). Правда! Да, да, верно, вон, вон идет дочка моя единственная. (Хохочет.) Засмеялась! (Хмурится.) А теперь задумалась... (Сияет.) А теперь улыбнулась. Да как нежно, как ласково! Что это за юноша с нею? Он ей нравится — значит, и мне тоже. Какого он происхождения?
Хозяин. Волшебного!
Король. Прекрасно. Родители живы?
Хозяин. Умерли.
Король. Великолепно! Братья, сестры есть?
Хозяин. Нету.
Король. Лучше и быть не может. Я пожалую ему титул, состояние, и пусть он путешествует с нами. Не может он быть плохим человеком, если так понравился нам. Хозяйка, он славный юноша?
Хозяйка. Очень, но...
Король. Никаких «но»! Сто лет человек не видел свою дочь радостной, а ему говорят «но»! Довольно, кончено! Я счастлив — и все тут! Буду сегодня кутить весело, добродушно, со всякими безобидными выходками, как мой двоюродный прадед, который утонул в аквариуме, пытаясь поймать зубами золотую рыбку. Откройте бочку вина! Две бочки! Три! Приготовьте тарелки — я их буду бить! Уберите хлеб из овина — я подожгу овин! И пошлите в город за стеклами и стекольщиком! Мы счастливы, мы веселы, все пойдет теперь, как в хорошем сне!
Входят принцесса и Медведь.
Принцесса. Здравствуйте, господа!
Придворные (хором). Здравствуйте, ваше королевское высочество!
Медведь замирает в ужасе.
Принцесса. Я, правда, видела уже вас всех сегодня, но мне кажется, что это было так давно! Господа, этот юноша — мой лучший друг.
Король. Жалую ему титул принца!
Придворные низко кланяются Медведю, он озирается с ужасом.
Принцесса. Спасибо, папа! Господа! В детстве я завидовала девочкам, у которых есть братья. Мне казалось, что это очень интересно, когда дома возле живет такое непохожее на нас, отчаянное, суровое и веселое существо. И существо это любит вас, потому что вы ему родная сестра. А теперь я не жалею об этом. По-моему, он...
Берет Медведя за руку. Тот вздрагивает.
По-моему, он нравится мне больше даже, чем родной брат. С братьями ссорятся, а с ним я, по-моему, никогда не могла бы поссориться. Он любит то, что я люблю, понимает меня, даже когда я говорю непонятно, и мне с ним очень легко. Я его тоже понимаю, как самое себя. Видите, какой он сердитый. (Смеется.) Знаете почему? Я скрыла от него, что я принцесса, — он их терпеть не может. Мне хотелось, чтобы он увидал, как не похожа я на других принцесс. Дорогой мой, да ведь я их тоже терпеть не могу! Нет, нет, пожалуйста, не смотрите на меня с таким ужасом! Ну, прошу вас! Ведь это я! Вспомните! Не сердитесь! Не пугайте меня! Не надо! Ну, хотите — я поцелую вас?
Медведь (с ужасом). Ни за что!
Принцесса. Я не понимаю!
Медведь (тихо, с отчаянием). Прощайте, навсегда прощайте! (Убегает.)
Пауза. Хозяйка плачет.
Принцесса. Что я ему сделала? Он вернется?
Отчаянный топот копыт.
Король (у окна). Куда вы?! (Выбегает.)
Придворные и хозяин за ним. Принцесса бросается к хозяйке.
Принцесса. Вы его назвали — сынок. Вы его знаете. Что я ему сделала?
Хозяйка. Ничего, родная. Ты ни в чем не виновата. Не качай головой, поверь мне!
Принцесса. Нет, нет, я понимаю, все понимаю! Ему не понравилось, что я его взяла за руку при всех. Он так вздрогнул, когда я сделала это. И это... это еще... Я говорила о братьях ужасно нелепо... Я сказала: интересно, когда возле живет непохожее существо... Существо... Это так по-книжному, так глупо. Или... или... Боже мой! Как я могла забыть самое позорное! Я сказала ему, что поцелую его, а он...
Входят король, хозяин, придворные.
Король. Он ускакал, не оглядываясь, на своем сумасшедшем коне, прямо без дороги, в горы.
Принцесса убегает.
Куда ты? Что ты! (Мчится за нею следом.)
Слышно, как щелкает ключ в замке. Король возвращается. Он неузнаваем.
Палач!
Палач показывается в окне.
Палач. Жду, государь.
Король. Приготовься!
Палач. Жду, государь!
Глухой барабанный бой.
Король. Господа придворные, молитесь! Принцесса заперлась в комнате и не пускает меня к себе. Вы все будете казнены!
Администратор. Король!
Король. Все! Эй, вы там. Песочные часы!
Входит королевский слуга. Ставит на стол большие песочные часы.
Помилую только того, кто, пока бежит песок в часах, объяснит мне все и научит, как помочь принцессе. Думайте, господа, думайте. Песок бежит быстро! Говорите по очереди, коротко и точно. Первый министр!
Министр. Государь, по крайнему моему разумению, старшие не должны вмешиваться в любовные дела детей, если это хорошие дети, конечно.
Король. Вы умрете первым, ваше превосходительство! (Придворной даме.) Говорите, сударыня!
Дама. Много, много лет назад, государь, я стояла у окна, а юноша на черном коне мчался прочь от меня по горной дороге. Была тихая-тихая лунная ночь. Топот копыт все затихал и затихал вдали...
Администратор. Да говори ты скорей, окаянная! Песок-то сыплется!
Король. Не мешайте!
Администратор. Ведь одна порция на всех. Нам что останется!
Король. Продолжайте, сударыня.
Дама (неторопливо, с торжеством глядя на администратора). От всей души благодарю вас, ваше королевское величество! Итак, была тихая-тихая лунная ночь. Топот копыт все затихал и затихал вдали и наконец умолк навеки... Ни разу с той поры не видела я бедного мальчика. И, как вы знаете, государь, я вышла замуж за другого — и вот жива, спокойна и верно служу вашему величеству.
Король. А были вы счастливы после того, как он ускакал?
Дама. Ни одной минуты за всю мою жизнь!
Король. Вы тоже сложите свою голову на плахе, сударыня!
Дама кланяется с достоинством.
(Администратору.) Докладывайте!
Администратор. Самый лучший способ утешить принцессу — это выдать замуж за человека, доказавшего свою практичность, знание жизни, распорядительность и состоящего при короле.
Король. Вы говорите о палаче?
Администратор. Что вы, ваше величество! Я его с этой стороны и не знаю совсем...
Король. Узнаете. Аманда!
Аманда. Король, мы помолились и готовы к смерти.
Король. И вы не посоветуете, как нам быть?
Оринтия. Каждая девушка поступает по-своему в подобных случаях. Только сама принцесса может решить, что тут делать.
Распахивается дверь. Принцесса появляется на пороге. Она в мужском платье, при шпаге, за поясом пистолеты.
Хозяин. Ха-ха-ха! Отличная девушка! Молодчина!
Король. Дочка! Что ты? Зачем ты пугаешь меня? Куда ты собралась?
Принцесса. Этого я никому не скажу. Оседлать коня!
Король. Да, да, едем, едем!
Администратор. Прекрасно! Палач, уйдите, пожалуйста, родной. Там вас покормят. Убрать песочные часы! Придворные, в кареты!
Принцесса. Замолчите! (Подходит к отцу.) Я очень тебя люблю, отец, не сердись на меня, но я уезжаю одна.
Король. Нет!
Принцесса. Клянусь, что убью каждого, кто последует за мной! Запомните это все.
Король. Даже я?
Принцесса. У меня теперь своя жизнь. Никто ничего не понимает, никому я ничего не скажу больше. Я одна, одна, и хочу быть одна! Прощайте! (Уходит.)
Король стоит некоторое время неподвижно, ошеломленный. Топот копыт приводит его в себя. Он бросается к окну.
Король. Скачет верхом! Без дороги! В горы! Она заблудится! Она простудится! Упадет с седла и запутается в стремени! За ней! Следом! Чего вы ждете?
Администратор. Ваше величество! Принцесса изволила поклясться, что застрелит каждого, кто последует за ней!
Король. Все равно! Я буду следить за ней издали. За камушками ползти. За кустами. В траве буду прятаться от родной дочери, но не брошу ее. За мной!
Выбегает. Придворные за ним.
Хозяйка. Ну? Ты доволен?
Хозяин. Очень!
Занавес
Действие второе
Общая комната в трактире «Эмилия». Поздний вечер. Пылает огонь в камине. Светло. Уютно. Стены дрожат от отчаянных порывов ветра. За прилавком — трактирщик. Это маленький, быстрый, стройный, изящный в движениях человек.
Трактирщик. Ну и погодка! Метель, буря, лавины, обвалы! Даже дикие козы испугались и прибежали ко мне во двор просить о помощи. Сколько лет живу здесь, на горной вершине, среди вечных снегов, а такого урагана не припомню. Хорошо, что трактир мой построен надежно, как хороший замок, кладовые полны, огонь пылает. Трактир «Эмилия»! Трактир «Эмилия»... Эмилия... Да, да... Проходят охотники, проезжают дровосеки, волокут волоком мачтовые сосны, странники бредут неведомо куда, неведомо откуда, и все они позвонят в колокол, постучат в дверь, зайдут отдохнуть, поговорить, посмеяться, пожаловаться. И каждый раз я, как дурак, надеюсь, что каким-то чудом она вдруг войдет сюда. Она уже седая теперь, наверное. Седая. Давно замужем... И все-таки я мечтаю хоть голос ее услышать. Эмилия, Эмилия...
Звонит колокол.
...Боже мой!
Стучат в дверь. Трактирщик бросается открывать.
Войдите! Пожалуйста, войдите!
Входят король, министры, придворные. Все они закутаны с головы до ног, занесены снегом.
К огню, господа, к огню! Не плачьте, сударыни, прошу вас! Я понимаю, что трудно не обижаться, когда вас бьют по лицу, суют за шиворот снег, толкают в сугроб, но ведь буря это делает без всякой злобы, нечаянно. Буря только разыгралась — и все тут. Позвольте, я помогу вам. Вот так. Горячего вина, пожалуйста. Вот так!
Министр. Какое прекрасное вино!
Трактирщик. Благодарю вас! Я сам вырастил лозу, сам давил виноград, сам выдержал вино в своих подвалах и своими руками подаю его людям. Я все делаю сам. В молодости я ненавидел людей, но это так скучно! Ведь тогда ничего не хочется делать и тебя одолевают бесплодные, печальные мысли. И вот я стал служить людям и понемножку привязался к ним. Горячего молока, сударыни? Да, я служу людям и горжусь этим! Я считаю, что трактирщик выше, чем Александр Македонский. Тот людей убивал, а я их кормлю, веселю, прячу от непогоды. Конечно, я беру за это деньги, но и Македонский работал не бесплатно. Еще вина, пожалуйста! С кем имею честь говорить? Впрочем, как вам угодно. Я привык к тому, что странники скрывают свои имена.
Король. Трактирщик, я король.
Трактирщик. Добрый вечер, ваше величество!
Король. Добрый вечер. Я очень несчастен, трактирщик!
Трактирщик. Это случается, ваше величество.
Король. Врешь, я беспримерно несчастен! Во время этой проклятой бури мне было полегчало. А теперь вот я согрелся, ожил, и все мои тревоги и горести ожили вместе со мной. Безобразие какое! Дайте мне еще вина!
Трактирщик. Сделайте одолжение!
Король. У меня дочка пропала!
Трактирщик. Ай-ай-ай!
Король. Эти бездельники, эти дармоеды оставили ребенка без присмотра. Дочка влюбилась, поссорилась, переоделась мальчиком и скрылась. Она не забредала к вам?
Трактирщик. Увы, нет, государь!
Король. Кто живет в трактире?
Трактирщик. Знаменитый охотник с двумя учениками.
Король. Охотник? Позовите его! Он мог встретить мою дочку. Ведь охотники охотятся повсюду!
Трактирщик. Увы, государь, этот охотник теперь совсем не охотится.
Король. А чем же он занимается?
Трактирщик. Борется за свою славу. Он добыл уже пятьдесят дипломов, подтверждающих, что он знаменит, и подстрелил шестьдесят хулителей своего таланта.
Король. А здесь он что делает?
Трактирщик. Отдыхает! Бороться за свою славу — что может быть утомительнее?
Король. Ну, тогда черт с ним. Эй, вы там, приговоренные к смерти! В путь!
Трактирщик. Куда вы, государь? Подумайте! Вы идете на верную гибель!
Король. А вам-то что? Мне легче там, где лупят снегом по лицу и толкают в шею. Встать!
Придворные встают.
Трактирщик. Погодите, ваше величество! Не надо капризничать, не надо лезть назло судьбе к самому черту в лапы. Я понимаю, что когда приходит беда — трудно усидеть на месте...
Король. Невозможно!
Трактирщик. А приходится иногда! В такую ночь никого вы не разыщете, а только сами пропадете без вести.
Король. Ну и пусть!
Трактирщик. Нельзя же думать только о себе. Не мальчик, слава богу, отец семейства. Ну, ну, ну! Не надо гримасничать, кулаки сжимать, зубами скрипеть. Вы меня послушайте! Я дело говорю! Моя гостиница оборудована всем, что может принести пользу гостям. Слыхали вы, что люди научились теперь передавать мысли на расстоянии?
Король. Придворный ученый что-то пробовал мне рассказать об этом, да я уснул.
Трактирщик. И напрасно! Сейчас я расспрошу соседей о бедной принцессе, не выходя из этой комнаты.
Король. Честное слово?
Трактирщик. Увидите. В пяти часах езды от нас — монастырь, где экономом работает мой лучший друг. Это самый любопытный монах на свете. Он знает все, что творится на сто верст вокруг. Сейчас я передам ему все, что требуется, и через несколько секунд получу ответ. Тише, тише, друзья мои, не шевелитесь, не вздыхайте так тяжело: мне надо сосредоточиться. Так. Передаю мысли на расстоянии. «Ау! Ау! Гоп-гоп! Мужской монастырь, келья девять, отцу эконому. Отец эконом! Гоп-гоп! Ау! Горах заблудилась девушка мужском платье. Сообщи, где она. Целую. Трактирщик». Вот и все. Сударыни, не надо плакать. Я настраиваюсь на прием, а женские слезы расстраивают меня. Вот так. Благодарю вас. Тише. Перехожу на прием. «Трактир «Эмилия». Трактирщику. Не знаю сожалению. Пришли монастырь две туши черных козлов». Все понятно! Отец эконом, к сожалению, не знает, где принцесса, и просит прислать для монастырской трапезы...
Король. К черту трапезу! Спрашивайте других соседей!
Трактирщик. Увы, государь, уж если отец эконом ничего не знает, то все другие тем более.
Король. Я сейчас проглочу мешок пороху, ударю себя по животу и разорвусь в клочья!
Трактирщик. Эти домашние средства никогда и ничему не помогают. (Берет связку ключей.) Я отведу вам самую большую комнату, государь!
Король. Что я там буду делать?
Трактирщик. Ходить из угла в угол. А на рассвете мы вместе отправимся на поиски. Верно говорю. Вот вам ключ. И вы, господа, получайте ключи от своих комнат. Это самое разумное из всего, что можно сделать сегодня. Отдохнуть надо, друзья мои! Набраться сил! Берите свечи. Вот так. Пожалуйте за мной!
Уходит, сопровождаемый королем и придворными. Тотчас же в комнату входит ученик знаменитого охотника. Оглядевшись осторожно, он кричит перепелом. Ему отвечает чириканье скворца, и в комнату заглядывает охотник.
Ученик. Идите смело! Никого тут нету!
Охотник. Если это охотники приехали сюда, то я застрелю тебя, как зайца.
Ученик. Да я-то здесь при чем? Господи!
Охотник. Молчи! Куда ни поеду отдыхать — везде толкутся окаянные охотники. Ненавижу! Да еще тут же охотничьи жены обсуждают охотничьи дела вкривь и вкось! Тьфу! Дурак ты!
Ученик. Господи! Да я-то тут при чем?
Охотник. Заруби себе на носу: если эти приезжие — охотники, то мы уезжаем немедленно. Болван! Убить тебя мало!
Ученик. Да что же это такое? Да за что же вы меня, начальник, мучаете! Да я...
Охотник. Молчи! Молчи, когда старшие сердятся! Ты чего хочешь? Чтобы я, настоящий охотник, тратил заряды даром? Нет, брат! Я для того и держу учеников, чтобы моя брань задевала хоть кого-нибудь. Семьи у меня нет, терпи ты. Письма отправил?
Ученик. Отнес еще до бури. И когда шел обратно, то...
Охотник. Помолчи! Все отправил? И то, что в большом конверте? Начальнику охоты?
Ученик. Все, все! И когда шел обратно, следы видел. И заячьи, и лисьи.
Охотник. К черту следы! Есть мне время заниматься глупостями, когда там внизу глупцы и завистники роют мне яму.
Ученик. А может, не роют?
Охотник. Роют, знаю я их!
Ученик. Ну и пусть. А мы настреляли бы дичи целую гору — вот когда нас боялись бы... Они нам — яму, а мы им — добычу, ну и вышло бы, что мы молодцы, а они подлецы. Настрелять бы...
Охотник. Осел! Настрелять бы... Как начнут они там внизу обсуждать каждый мой выстрел — с ума сойдешь! Лису, мол, он убил, как в прошлом году, ничего не внес нового в дело охоты. А если, чего доброго, промахнешься! Я, который до сих пор бил без промаха? Молчи! Убью! (Очень мягко.) А где же мой новый ученик?
Ученик. Чистит ружье.
Охотник. Молодец!
Ученик. Конечно! У вас кто новый, тот и молодец.
Охотник. Ну и что? Во-первых, я его не знаю и могу ждать от него любых чудес. Во-вторых, он меня не знает и поэтому уважает без всяких оговорок и рассуждений. Не то, что ты!
Звонит колокол.
Батюшки мои! Приехал кто-то! В такую погоду! Честное слово, это какой-нибудь охотник. Нарочно вылез в бурю, чтобы потом хвастать...
Стук в дверь.
Открывай, дурак! Так бы и убил тебя!
Ученик. Господи, да я-то здесь при чем?
Отпирает дверь. Входит Медведь, занесенный снегом, ошеломленный. Отряхивается, оглядывается.
Медведь. Куда это меня занесло?
Охотник. Идите к огню, грейтесь.
Медведь. Благодарю. Это гостиница?
Охотник. Да. Хозяин сейчас выйдет. Вы охотник?
Медведь. Что вы! Что вы!
Охотник. Почему вы говорите с таким ужасом об этом?
Медведь. Я не люблю охотников.
Охотник. А вы их знаете, молодой человек?
Медведь. Да, мы встречались.
Охотник. Охотники — это самые достойные люди на земле! Это все честные, простые парни. Они любят свое дело. Они вязнут в болотах, взбираются на горные вершины, блуждают по такой чаще, где даже зверю приходится жутко. И делают они все это не из любви к наживе, не из честолюбия, нет, нет! Их ведет благородная страсть! Понял?
Медведь. Нет, не понял. Но умоляю вас, не будем спорить! Я не знал, что вы так любите охотников!
Охотник. Кто, я? Я просто терпеть не могу, когда их ругают посторонние.
Медведь. Хорошо, я не буду их ругать. Мне не до этого.
Охотник. Я сам охотник! Знаменитый!
Медведь. Мне очень жаль.
Охотник. Не считая мелкой дичи, я подстрелил на своем веку пятьсот оленей, пятьсот коз, четыреста волков и девяносто девять медведей.
Медведь вскакивает.
Чего вы вскочили?
Медведь. Убивать медведей — все равно что детей убивать!
Охотник. Хороши дети! Вы видели их когти?
Медведь. Да. Они много короче, чем охотничьи кинжалы.
Охотник. А сила медвежья?
Медведь. Не надо было дразнить зверя.
Охотник. Я так возмущен, что просто слов нет, придется стрелять. (Кричит.) Эй! Мальчуган! Принеси сюда ружье! Живо! Сейчас я вас убью, молодой человек.
Медведь. Мне все равно.
Охотник. Где же ты, мальчуган? Ружье, ружье мне.
Вбегает принцесса. В руках у нее ружье. Медведь вскакивает.
(Принцессе.) Гляди, ученик, и учись. Этот наглец и невежда сейчас будет убит. Не жалей его. Он не человек, так как ничего не понимает в искусстве. Подай мне ружье, мальчик. Что ты прижимаешь его к себе, как маленького ребенка?
Вбегает трактирщик.
Трактирщик. Что случилось? А, понимаю. Дай ему ружье, мальчик, не бойся. Пока господин знаменитый охотник отдыхал после обеда, я высыпал порох из всех зарядов. Я знаю привычки моего почтенного гостя!
Охотник. Проклятье!
Трактирщик. Вовсе не проклятье, дорогой друг. Вы, старые скандалисты, в глубине души бываете довольны, когда вас хватают за руки.
Охотник. Нахал!
Трактирщик. Ладно, ладно! Съешь лучше двойную порцию охотничьих сосисок.
Охотник. Давай, черт с тобой. И охотничьей настойки двойную порцию.
Трактирщик. Вот так-то лучше.
Охотник (ученикам). Садитесь, мальчуганы. Завтра, когда погода станет потише, идем на охоту.
Ученик. Ура!
Охотник. В хлопотах и суете я забыл, какое это высокое, прекрасное искусство. Этот дурачок раззадорил меня.
Трактирщик. Тише ты! (Отводит Медведя в дальний угол, усаживает за стол.) Садитесь, пожалуйста, сударь. Что с вами? Вы нездоровы? Сейчас я вас вылечу. У меня прекрасная аптечка для проезжающих... У вас жар?
Медведь. Не знаю... (Шепотом.) Кто эта девушка?
Трактирщик. Все понятно... Вы сходите с ума от несчастной любви. Тут, к сожалению, лекарства бессильны.
Медведь. Кто эта девушка?
Трактирщик. Здесь ее нет, бедняга!
Медведь. Ну как же нет! Вон она шепчется с охотником.
Трактирщик. Это вам все чудится! Это вовсе не она, это он. Это просто ученик знаменитого охотника. Вы понимаете меня?
Медведь. Благодарю вас. Да.
Охотник. Что вы там шепчетесь обо мне?
Трактирщик. И вовсе не о тебе.
Охотник. Все равно! Терпеть не могу, когда на меня глазеют. Отнеси ужин ко мне в комнату. Ученики, за мной!
Трактирщик несет поднос с ужином. Охотник с учеником и принцессой идут следом. Медведь бросается за ними. Вдруг дверь распахивается, прежде чем Медведь успевает добежать до нее. На пороге принцесса. Некоторое время принцесса и Медведь молча смотрят друг на друга. Но вот принцесса обходит Медведя, идет к столу, за которым сидела, берет забытый там носовой платок и направляется к выходу, не глядя на Медведя.
Медведь. Простите... У вас нет сестры?
Принцесса отрицательно качает головой.
Посидите со мной немного. Пожалуйста! Дело в том, что вы удивительно похожи на девушку, которую мне необходимо забыть как можно скорее. Куда же вы?
Принцесса. Не хочу напоминать то, что необходимо забыть.
Медведь. Боже мой! И голос ее!
Принцесса. Вы бредите.
Медведь. Очень может быть. Я как в тумане.
Принцесса. Отчего?
Медведь. Я ехал и ехал трое суток, без отдыха, без дороги. Поехал бы дальше, но мой конь заплакал, как ребенок, когда я хотел миновать эту гостиницу.
Принцесса. Вы убили кого-нибудь?
Медведь. Нет, что вы!
Принцесса. От кого же бежали вы, как преступник?
Медведь. От любви.
Принцесса. Какая забавная история!
Медведь. Не смейтесь. Я знаю: молодые люди — жестокий народ. Ведь они еще ничего не успели пережить. Я сам был таким всего три дня назад. Но с тех пор поумнел. Вы были когда-нибудь влюблены?
Принцесса. Не верю я в эти глупости.
Медведь. Я тоже не верил. А потом влюбился.
Принцесса. В кого же это, позвольте узнать?
Медведь. В ту самую девушку, которая так похожа на вас.
Принцесса. Смотрите пожалуйста.
Медведь. Умоляю вас, не улыбайтесь! Я очень серьезно влюбился!
Принцесса. Да уж, от легкого увлечения так далеко не убежишь.
Медведь. Ах, вы не понимаете... Я влюбился и был счастлив. Недолго, но зато как никогда в жизни. А потом...
Принцесса. Ну?
Медведь. Потом я вдруг узнал об этой девушке нечто такое, что все перевернуло разом. И в довершение беды я вдруг увидел ясно, что и она влюбилась в меня тоже.
Принцесса. Какой удар для влюбленного!
Медведь. В этом случае страшный удар! А еще страшнее, страшнее всего мне стало, когда она сказала, что поцелует меня.
Принцесса. Глупая девчонка!
Медведь. Что?
Принцесса. Презренная дура!
Медведь. Не смей так говорить о ней!
Принцесса. Она этого стоит.
Медведь. Не тебе судить! Это прекрасная девушка. Простая и доверчивая, как... как... как я!
Принцесса. Вы? Вы хитрец, хвастун и болтун.
Медведь. Я?
Принцесса. Да! Первому встречному с худо скрытым торжеством рассказываете вы о своих победах.
Медведь. Так вот как ты поняла меня?
Принцесса. Да, именно так! Она глупа...
Медведь. Изволь говорить о ней почтительно!
Принцесса. Она глупа, глупа, глупа!
Медведь. Довольно! Дерзких щенят наказывают! (Выхватывает шпагу.) Защищайся!
Принцесса. К вашим услугам!
Сражаются ожесточенно.
Уже дважды я мог убить вас.
Медведь. А я, мальчуган, ищу смерти!
Принцесса. Почему вы не умерли без посторонней помощи?
Медведь. Здоровье не позволяет.
Делает выпад. Сбивает шляпу с головы принцессы. Ее тяжелые косы падают почти до земли. Медведь роняет шпагу.
Принцесса! Вот счастье! Вот беда! Это вы! Вы! Зачем вы здесь?
Принцесса. Три дня я гналась за вами. Только в бурю потеряла ваш след, встретила охотника и пошла к нему в ученики.
Медведь. Вы три дня гнались за мной?
Принцесса. Да! Чтобы сказать, как вы мне безразличны. Знайте, что вы для меня все равно что... все равно что бабушка, да еще чужая! И я не собираюсь вас целовать! И не думала я вовсе влюбляться в вас. Прощайте! (Уходит. Возвращается.) Вы так обидели меня, что я все равно отомщу вам! Я докажу вам, как вы мне безразличны. Умру, а докажу! (Уходит.)
Медведь. Бежать, бежать скорее! Она сердилась и бранила меня, а я видел только ее губы и думал, думал об одном: вот сейчас я ее поцелую! Медведь проклятый! Бежать, бежать! А может быть, еще раз, всего только разик взглянуть на нее? Глаза у нее такие ясные! И она здесь, здесь, рядом, за стеной. Сделать несколько шагов и... (Смеется.) Подумать только — она в одном доме со мной! Вот счастье! Что я делаю! Я погублю ее и себя! Эй ты, зверь! Прочь отсюда! В путь!
Входит трактирщик.
Я уезжаю!
Трактирщик. Это невозможно.
Медведь. Я не боюсь урагана.
Трактирщик. Конечно, конечно! Но вы разве не слышите, как стало тихо?
Медведь. Верно. Почему это?
Трактирщик. Я попробовал сейчас выйти во двор взглянуть, не снесло ли крышу нового амбара, — и не мог.
Медведь. Не могли?
Трактирщик. Мы погребены под снегом. В последние полчаса не хлопья, а целые сугробы валились с неба. Мой старый друг, горный волшебник, женился и остепенился, а то я подумал бы, что это его шалости.
Медведь. Если уехать нельзя, то заприте меня!
Трактирщик. Запереть?
Медведь. Да, да, на ключ!
Трактирщик. Зачем?
Медведь. Мне нельзя встречаться с ней! Я ее люблю!
Трактирщик. Кого?
Медведь. Принцессу!
Трактирщик. Она здесь?
Медведь. Здесь. Она переоделась в мужское платье. Я сразу узнал ее, а вы мне не поверили.
Трактирщик. Так это и в самом деле была она?
Медведь. Она! Боже мой... Только теперь, когда не вижу ее, я начинаю понимать, как оскорбила она меня!
Трактирщик. Нет!
Медведь. Как нет? Вы слышали, что она мне тут наговорила?
Трактирщик. Не слышал, но это все равно. Я столько пережил, что все понимаю.
Медведь. С открытой душой, по-дружески я жаловался ей на свою горькую судьбу, а она подслушала меня, как предатель.
Трактирщик. Не понимаю. Она подслушала, как вы жаловались ей же?
Медведь. Ах, ведь тогда я думал, что говорю с юношей, похожим на нее! Так понять меня! Все кончено! Больше я не скажу ей ни слова! Этого простить нельзя! Когда путь будет свободен, я только один разик молча взгляну на нее и уеду. Заприте, заприте меня!
Трактирщик. Вот вам ключ. Ступайте. Вон ваша комната. Нет, нет, запирать я вас не стану. В дверях новенький замок, и мне будет жалко, если вы его сломаете. Спокойной ночи. Идите, идите же!
Медведь. Спокойной ночи. (Уходит.)
Трактирщик. Спокойной ночи. Только не найти его тебе, нигде не найти тебе покоя. Запрись в монастырь — одиночество напомнит о ней. Открой трактир при дороге — каждый стук двери напомнит тебе о ней.
Входит придворная дама.
Дама. Простите, но свеча у меня в комнате все время гаснет.
Трактирщик. Эмилия! Ведь это верно? Ведь вас зовут Эмилия?
Дама. Да, меня зовут так. Но, сударь...
Трактирщик. Эмилия!
Дама. Черт меня побери!
Трактирщик. Вы узнаете меня?
Дама. Эмиль...
Трактирщик. Так звали юношу, которого жестокая девушка заставила бежать за тридевять земель, в горы, в вечные снега.
Дама. Не смотрите на меня. Лицо обветрилось. Впрочем, к дьяволу все. Смотрите. Вот я какая. Смешно?
Трактирщик. Я вижу вас такой, как двадцать пять лет назад.
Дама. Проклятие!
Трактирщик. На самых многолюдных маскарадах я узнавал вас под любой маской.
Дама. Помню.
Трактирщик. Что мне маска, которую надело на вас время!
Дама. Но вы не сразу узнали меня!
Трактирщик. Вы были так закутаны. Не смейтесь!
Дама. Я разучилась плакать. Вы меня узнали, но вы не знаете меня. Я стала злобной. Особенно в последнее время. Трубки нет?
Трактирщик. Трубки?
Дама. Я курю в последнее время. Тайно. Матросский табак. Адское зелье. От этого табака свечка и гасла все время у меня в комнате. Я и пить пробовала. Не понравилось. Вот я какая теперь стала.
Трактирщик. Вы всегда были такой.
Дама. Я?
Трактирщик. Да. Всегда у вас был упрямый и гордый нрав. Теперь он сказывается по-новому — вот и вся разница. Замужем были?
Дама. Была.
Трактирщик. За кем?
Дама. Вы его не знали.
Трактирщик. Он здесь?
Дама. Умер.
Трактирщик. А я думал, что этот юный паж стал вашим супругом.
Дама. Он тоже умер.
Трактирщик. Вот как? Отчего?
Дама. Утонул, отправившись на поиски младшего сына, которого буря унесла в море. Юношу подобрал купеческий корабль, а отец утонул.
Трактирщик. Так. Значит, юный паж...
Дама. Стал седым ученым и умер, а вы все сердитесь на него.
Трактирщик. Вы целовались с ним на балконе!
Дама. А вы танцевали с дочкой генерала.
Трактирщик. Танцевать прилично!
Дама. Черт побери! Вы шептали ей что-то на ухо все время!
Трактирщик. Я шептал ей: раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Она все время сбивалась с такта.
Дама. Смешно!
Трактирщик. Ужасно смешно! До слез.
Дама. С чего вы взяли, что мы были бы счастливы, поженившись?
Трактирщик. А вы сомневаетесь в этом? Да? Что же вы молчите?
Дама. Вечной любви не бывает.
Трактирщик. У трактирной стойки я не то еще слышал о любви. А вам не подобает так говорить. Вы всегда были разумны и наблюдательны.
Дама. Ладно. Ну простите меня, окаянную, за то, что я целовалась с этим мальчишкой. Дайте руку.
Эмиль и Эмилия пожимают друг другу руки.
Ну, вот и все. Жизнь не начнешь с начала.
Трактирщик. Все равно. Я счастлив, что вижу вас.
Дама. Я тоже. Тем глупее. Ладно. Плакать я теперь разучилась. Только смеюсь или бранюсь. Поговорим о другом, если вам не угодно, чтобы я ругалась, как кучер, или ржала, как лошадь.
Трактирщик. Да, да. У нас есть о чем поговорить. У меня в доме двое влюбленных детей могут погибнуть без нашей помощи.
Дама. Кто эти бедняги?
Трактирщик. Принцесса и тот юноша, из-за которого она бежала из дому. Он приехал сюда вслед за вами.
Дама. Они встретились?
Трактирщик. Да. И успели поссориться.
Дама. Бей в барабаны!
Трактирщик. Что вы говорите?
Дама. Труби в трубы!
Трактирщик. В какие трубы?
Дама. Не обращайте внимания. Дворцовая привычка. Так у нас командуют в случае пожара, наводнения, урагана. Караул, в ружье! Надо что-то немедленно предпринять. Пойду доложу королю. Дети погибают! Шпаги вон! К бою готовь! В штыки! (Убегает.)
Трактирщик. Я все понял... Эмилия была замужем за дворцовым комендантом. Труби в трубы! Бей в барабаны! Шпаги вон! Курит. Чертыхается. Бедная, гордая, нежная Эмилия! Разве он понимал, на ком женат, проклятый грубиян, царство ему небесное!
Вбегают король, первый министр, министр-администратор, фрейлины, придворная дама.
Король. Вы ее видели?
Трактирщик. Да.
Король. Бледна, худа, еле держится на ногах?
Трактирщик. Загорела, хорошо ест, бегает, как мальчик.
Король. Ха-ха-ха! Молодец.
Трактирщик. Спасибо.
Король. Не вы молодец, она молодец. Впрочем, все равно, пользуйтесь. И он здесь?
Трактирщик. Да.
Король. Влюблен?
Трактирщик. Очень.
Король. Ха-ха-ха! То-то! Знай наших. Мучается?
Трактирщик. Ужасно.
Король. Так ему и надо! Ха-ха-ха! Он мучается, а она жива, здорова, спокойна, весела...
Входит охотник, сопровождаемый учеником.
Охотник. Дай капель!
Трактирщик. Каких?
Охотник. Почем я знаю? Ученик мой заскучал.
Трактирщик. Этот?
Ученик. Еще чего! Я умру — он и то не заметит.
Охотник. Новенький мой заскучал, не ест, не пьет, невпопад отвечает.
Король. Принцесса?
Охотник. Кто, кто?
Трактирщик. Твой новенький — переодетая принцесса.
Ученик. Волк тебя заешь! А я ее чуть не стукнул по шее!
Охотник (ученику). Негодяй! Болван! Мальчика от девочки не можешь отличить!
Ученик. Вы тоже не отличили.
Охотник. Есть мне время заниматься подобными пустяками!
Король. Замолчи ты! Где принцесса?
Охотник. Но, но, но, не ори, любезный! У меня работа тонкая, нервная. Я окриков не переношу. Пришибу тебя и отвечать не буду!
Трактирщик. Это король!
Охотник. Ой! (Кланяется низко.) Простите, ваше величество.
Король. Где моя дочь?
Охотник. Их высочество изволят сидеть у очага в нашей комнате. Сидят они и глядят на уголья.
Король. Проводите меня к ней!
Охотник. Рад служить, ваше величество! Сюда, пожалуйста, ваше величество. Я вас провожу, а вы мне — диплом. Дескать, учил королевскую дочь благородному искусству охоты.
Король. Ладно, потом.
Охотник. Спасибо, ваше величество.
Уходят. Администратор затыкает уши.
Администратор. Сейчас, сейчас мы услышим пальбу!
Трактирщик. Какую?
Администратор. Принцесса дала слово, что застрелит каждого, кто последует за ней.
Дама. Она не станет стрелять в родного отца.
Администратор. Знаю я людей! Для честного словца не пожалеют и отца.
Трактирщик. А я не догадался разрядить пистолеты учеников.
Дама. Бежим туда! Уговорим ее!
Министр. Тише! Государь возвращается. Он разгневан!
Администратор. Опять начнет казнить! А я и так простужен! Нет работы вредней придворной.
Входят король и охотник.
Король (негромко и просто). Я в ужасном горе. Она сидит там у огня, тихая, несчастная. Одна — вы слышите? Одна! Ушла из дому, от забот моих ушла. И если я приведу целую армию и все королевское могущество отдам ей в руки — это ей не поможет. Как же это так? Что же мне делать? Я ее растил, берег, а теперь вдруг не могу ей помочь. Она за тридевять земель от меня. Подите к ней. Расспросите ее. Может быть, мы ей можем помочь все-таки? Ступайте же!
Администратор. Она стрелять будет, ваше величество!
Король. Ну так что? Вы все равно приговорены к смерти. Боже мой! Зачем все так меняется в твоем мире? Где моя маленькая дочка? Страстная, оскорбленная девушка сидит у огня. Да, да, оскорбленная. Я вижу. Мало ли я их оскорблял на своем веку. Спросите, что он ей сделал? Как мне поступить с ним? Казнить? Это я могу. Поговорить с ним? Берусь! Ну! Ступайте же!
Трактирщик. Позвольте мне поговорить с принцессой, король.
Король. Нельзя! Пусть к дочке пойдет кто-нибудь из своих.
Трактирщик. Именно свои влюбленным кажутся особенно чужими. Все переменилось, а свои остались такими, как были.
Король. Я не подумал об этом. Вы совершенно правы. Тем не менее приказания своего не отменю.
Трактирщик. Почему?
Король. Почему, почему... Самодур потому что. Во мне тетя родная проснулась, дура неисправимая. Шляпу мне!
Министр подает королю шляпу.
Бумаги мне.
Трактирщик подает королю бумагу.
Бросим жребий. Так. Так, готово. Тот, кто вынет бумажку с крестом, пойдет к принцессе.
Дама. Позвольте мне без всяких крестов поговорить с принцессой, ваше величество. Мне есть что сказать ей.
Король. Не позволю! Мне попала вожжа под мантию! Я — король или не король? Жребий, жребий! Первый министр! Вы первый!
Министр тянет жребий, разворачивает бумажку.
Министр. Увы, государь!
Администратор. Слава богу!
Министр. На бумаге нет креста!
Администратор. Зачем же было кричать «увы», болван!
Король. Тише! Ваша очередь, сударыня!
Дама. Мне идти, государь.
Администратор. От всей души поздравляю! Царствия вам небесного!
Король. А ну, покажите мне бумажку, сударыня! (Выхватывает из рук придворной дамы ее жребий, рассматривает, качает головой.) Вы врунья, сударыня! Вот упрямый народ! Так и норовят одурачить бедного своего повелителя! Следующий! (Администратору.) Тяните жребий, сударь. Куда! Куда вы лезете! Откройте глаза, любезный! Вот, вот она, шляпа, перед вами.
Администратор тянет жребий, смотрит.
Администратор. Ха-ха-ха!
Король. Что — ха-ха-ха!
Администратор. То есть я хотел сказать — увы! Вот честное слово, провалиться мне, я не вижу никакого креста. Ай-ай-ай, какая обида! Следующий!
Король. Дайте мне ваш жребий!
Администратор. Кого?
Король. Бумажку! Живо! (Заглядывает в бумажку.) Нет креста?
Администратор. Нет!
Король. А это что?
Администратор. Какой же это крест? Смешно, честное слово... Это скорее буква «х»!
Король. Нет, любезный, это он и есть! Ступайте!
Администратор. Люди, люди, опомнитесь! Что вы делаете? Мы бросили дела, забыли сан и звание, поскакали в горы по чертовым мостам, по козьим дорожкам. Что нас довело до этого?
Дама. Любовь!
Администратор. Давайте, господа, говорить серьезно! Нет никакой любви на свете!
Трактирщик. Есть!
Администратор. Уж вам-то стыдно притворяться! Человек коммерческий, имеете свое дело.
Трактирщик. И все же я берусь доказать, что любовь существует на свете!
Администратор. Нет ее! Людям я не верю, я слишком хорошо их знаю, а сам ни разу не влюблялся. Следовательно, нет любви! Следовательно, меня посылают на смерть из-за выдумки, предрассудка, пустого места!
Король. Не задерживайте меня, любезный. Не будьте эгоистом.
Администратор. Ладно, ваше величество, я не буду, только послушайте меня. Когда контрабандист ползет через пропасть по жердочке или купец плывет в маленьком суденышке по Великому океану — это почтенно, это понятно. Люди деньги зарабатывают. А во имя чего, извините, мне голову терять? То, что вы называете любовью, — это немного неприлично, довольно смешно и очень приятно. При чем же тут смерть?
Дама. Замолчите, презренный!
Администратор. Ваше величество, не велите ей ругаться! Нечего, сударыня, нечего смотреть на меня так, будто вы и в самом деле думаете то, что говорите. Нечего, нечего! Все люди свиньи, только одни в этом признаются, а другие ломаются. Не я презренный, не я злодей, а все эти благородные страдальцы, странствующие проповедники, бродячие певцы, нищие музыканты, площадные болтуны. Я весь на виду, всякому понятно, чего я хочу. С каждого понемножку — и я уже не сержусь, веселею, успокаиваюсь, сижу себе да щелкаю на счетах. А эти раздуватели чувств, мучители душ человеческих — вот они воистину злодеи, убийцы непойманные. Это они лгут, будто совесть существует в природе, уверяют, что сострадание прекрасно, восхваляют верность, учат доблести и толкают на смерть обманутых дурачков! Это они выдумали любовь. Нет ее! Поверьте солидному состоятельному мужчине!
Король. А почему принцесса страдает?
Администратор. По молодости лет, ваше величество!
Король. Ладно. Сказал последнее слово приговоренного, и хватит. Все равно не помилую! Ступай! Ни слова! Застрелю!
Администратор уходит, пошатываясь.
Экий дьявол! И зачем только я слушал его? Он разбудил во мне тетю, которую каждый мог убедить в чем угодно. Бедняжка была восемнадцать раз замужем, не считая легких увлечений. А ну как и в самом деле нет никакой любви на свете? Может быть, у принцессы просто ангина или бронхит, а я мучаюсь.
Дама. Ваше величество...
Король. Помолчите, сударыня! Вы женщина почтенная, верующая. Спросим молодежь. Аманда! Вы верите в любовь?
Аманда. Нет, ваше величество!
Король. Вот видите! А почему?
Аманда. Я была влюблена в одного человека, и он оказался таким чудовищем, что я перестала верить в любовь. Я влюбляюсь теперь во всех кому не лень. Все равно!
Король. Вот видите! А вы что скажете о любви, Оринтия?
Оринтия. Все, что вам угодно, кроме правды, ваше величество.
Король. Почему?
Оринтия. Говорить о любви правду так страшно и так трудно, что я разучилась это делать раз и навсегда. Я говорю о любви то, чего от меня ждут.
Король. Вы мне скажите только одно — есть любовь на свете?
Оринтия. Есть, ваше величество, если вам угодно. Я сама столько раз влюблялась!
Король. А может, нет ее?
Оринтия. Нет ее, если вам угодно, государь! Есть легкое, веселое безумие, которое всегда кончается пустяками.
Выстрел.
Король. Вот вам и пустяки!
Охотник. Царствие ему небесное!
Ученик. А может, он... она... они — промахнулись?
Охотник. Наглец! Моя ученица — и вдруг...
Ученик. Долго ли училась-то!
Охотник. О ком говоришь! При ком говоришь! Очнись!
Король. Тише вы! Не мешайте мне! Я радуюсь! Ха-ха-ха! Наконец-то, наконец вырвалась дочка моя из той проклятой теплицы, в которой я, старый дурак, ее вырастил. Теперь она поступает, как все нормальные люди: у нее неприятности — и вот она палит в кого попало. (Всхлипывает.) Растет дочка. Эй, трактирщик! Приберите там в коридоре!
Входит администратор. В руках у него дымящийся пистолет.
Ученик. Промахнулась! Ха-ха-ха!
Король. Это что такое? Почему вы живы, нахал?
Администратор. Потому что это я стрелял, государь.
Король. Вы?
Администратор. Да, вот представьте себе.
Король. В кого?
Администратор. В кого, в кого... В принцессу! Она жива, жива, не пугайтесь!
Король. Эй, вы там! Плаху, палача и рюмку водки. Водку мне, остальное ему. Живо!
Администратор. Не торопитесь, любезный!
Король. Кому это ты говоришь?
Входит Медведь. Останавливается в дверях.
Администратор. Вам, папаша, говорю. Не торопитесь! Принцесса — моя невеста.
Придворная дама. Бей в барабаны, труби в трубы, караул, в ружье!
Первый министр. Он сошел с ума?
Трактирщик. О, если бы!
Король. Рассказывай толком, а то убью!
Администратор. Расскажу с удовольствием. Люблю рассказывать о делах, которые удались. Да вы садитесь, господа, чего там, в самом деле, я разрешаю. Не хотите — как хотите. Ну вот, значит... Пошел я, как вы настаивали, к девушке... Пошел, значит. Хорошо. Приоткрываю дверь, а сам думаю: ох, убьет... Умирать хочется, как любому из присутствующих. Ну вот. А она обернулась на скрип двери и вскочила. Я, сами понимаете, ахнул. Выхватил, естественно, пистолет из кармана. И, как поступил бы на моем месте любой из присутствующих, выпалил из пистолета в девушку. А она и не заметила. Взяла меня за руку и говорит: я думала, думала, сидя тут у огня, да и поклялась выйти замуж за первого встречного. Ха-ха! Видите, как мне везет, как ловко вышло, что я промахнулся. Ай да я!
Придворная дама. Бедный ребенок!
Администратор. Не перебивать! Я спрашиваю: значит, я ваш жених теперь? А она отвечает: что же делать, если вы подвернулись под руку. Гляжу — губки дрожат, пальчики вздрагивают, в глазах чувства, на шейке жилка бьется, то-се, пятое, десятое... (Захлебывается.) Ох ты, ух ты!
Трактирщик подает водку королю. Администратор выхватывает рюмку, выпивает одним глотком.
Ура! Обнял я ее, следовательно, чмокнул в самые губки.
Медведь. Замолчи, убью!
Администратор. Нечего, нечего. Убивали меня уже сегодня — и что вышло? На чем я остановился-то? Ах да... Поцеловались мы, значит...
Медведь. Замолчи!
Администратор. Король! Распорядитесь, чтобы меня не перебивали! Неужели трудно? Поцеловались мы, а потом она говорит: ступайте доложите обо всем папе, а я пока переоденусь девочкой. А я ей на это: разрешите помочь застегнуть то, другое, зашнуровать, затянуть, хе-хе... А она мне, кокетка такая, отвечает: вон отсюда! А я ей на это: до скорого свидания, ваше высочество, канашка, курочка. Ха-ха-ха!
Король. Черт знает что... Эй вы... Свита... Поищите там чего-нибудь в аптечке... Я потерял сознание, остались одни чувства... Тонкие... Едва определимые... То ли мне хочется музыки и цветов, то ли зарезать кого-нибудь. Чувствую, чувствую смутно-смутно — случилось что-то неладное, а взглянуть в лицо действительности — нечем...
Входит принцесса. Бросается к отцу.
Принцесса (отчаянно). Папа! Папа! (Замечает Медведя. Спокойно.) Добрый вечер, папа. А я замуж выхожу.
Король. За кого, дочка?
Принцесса (указывает на администратора кивком головы). Вот за этого. Подите сюда! Дайте мне руку.
Администратор. С наслаждением! Хе-хе...
Принцесса. Не смейте хихикать, а то я застрелю вас!
Король. Молодец! Вот это по-нашему!
Принцесса. Свадьбу я назначаю через час.
Король. Через час? Отлично! Свадьба — во всяком случае радостное и веселое событие, а там видно будет. Хорошо! Что, в самом деле... Дочь нашлась, все живы, здоровы, вина вдоволь. Распаковать багаж! Надеть праздничные наряды! Зажечь все свечи! Потом разберемся!
Медведь. Стойте!
Король. Что такое? Ну, ну, ну! Говорите же!
Медведь (обращается к Оринтии и Аманде, которые стоят обнявшись). Я прошу вашей руки. Будьте моей женой. Взгляните на меня — я молод, здоров, прост. Я добрый человек и никогда вас не обижу. Будьте моей женой!
Принцесса. Не отвечайте ему!
Медведь. Ах, вот как! Вам можно, а мне нет!
Принцесса. Я поклялась выйти замуж за первого встречного.
Медведь. Я тоже.
Принцесса. Я... Впрочем, довольно, довольно, мне все равно! (Идет к выходу.) Дамы! За мной! Вы поможете мне надеть подвенечное платье.
Король. Кавалеры, за мной! Вы мне поможете заказать свадебный ужин. Трактирщик, это и вас касается.
Трактирщик. Ладно, ваше величество, ступайте, я вас догоню. (Придворной даме, шепотом.) Под любым предлогом заставьте принцессу вернуться сюда, в эту комнату.
Придворная дама. Силой приволоку, разрази меня нечистый!
Все уходят, кроме Медведя и фрейлин, которые все стоят, обнявшись, у стены.
Медведь (фрейлинам). Будьте моей женой!
Аманда. Сударь, сударь! Кому из нас вы делаете предложение?
Оринтия. Ведь нас двое.
Медведь. Простите, я не заметил.
Вбегает трактирщик.
Трактирщик. Назад, иначе вы погибнете! Подходить слишком близко к влюбленным, когда они ссорятся, смертельно опасно! Бегите, пока не поздно!
Медведь. Не уходите!
Трактирщик. Замолчи, свяжу! Неужели вам не жалко этих бедных девушек?
Медведь. Меня не жалели, и я не хочу никого жалеть!
Трактирщик. Слышите? Скорее, скорее прочь!
Оринтия и Аманда уходят, оглядываясь.
Слушай, ты! Дурачок! Опомнись, прошу тебя, будь добр! Несколько разумных ласковых слов — и вот вы снова счастливы. Понял? Скажи ей: слушайте, принцесса, так, мол, и так, я виноват, простите, не губите, я больше не буду, я нечаянно. А потом возьми да и поцелуй ее.
Медведь. Ни за что!
Трактирщик. Не упрямься! Поцелуй, да только покрепче!
Медведь. Нет!
Трактирщик. Не теряй времени! До свадьбы осталось всего сорок пять минут. Вы едва успеете помириться. Скорее. Опомнись! Я слышу шаги, это Эмилия ведет сюда принцессу. Ну же! Выше голову!
Распахивается дверь, и в комнату входит придворная дама в роскошном наряде. Ее сопровождают лакеи с зажженными канделябрами.
Придворная дама. Поздравляю вас, господа, с большой радостью!
Трактирщик. Слышишь, сынок?
Придворная дама. Пришел конец всем нашим горестям и злоключениям.
Трактирщик. Молодец, Эмилия!
Придворная дама. Согласно приказу принцессы ее бракосочетание с господином министром, которое должно было состояться через сорок пять минут...
Трактирщик. Умница! Ну, ну?
Придворная дама. Состоится немедленно!
Трактирщик. Эмилия! Опомнитесь! Это несчастье, а вы улыбаетесь!
Придворная дама. Таков приказ. Не трогайте меня, я при исполнении служебных обязанностей, будь я проклята! (Сияя.) Пожалуйста, ваше величество, все готово. (Трактирщику.) Ну что я могла сделать! Она упряма, как, как... как мы с вами когда-то!
Входит король в горностаевой мантии и в короне. Он ведет за руку принцессу в подвенечном платье. Далее следует министр-администратор. На всех его пальцах сверкают бриллиантовые кольца. Следом за ним — придворные в праздничных нарядах.
Король. Ну что ж. Сейчас начнем венчать. (Смотрит на Медведя с надеждой.) Честное слово, сейчас начну. Без шуток. Раз! Два! Три! (Вздыхает.) Начинаю! (Торжественно.) Как почетный святой, почетный великомученик, почетный папа римский нашего королевства приступаю к совершению таинства брака. Жених и невеста! Дайте друг другу руки!
Медведь. Нет!
Король. Что нет? Ну же, ну! Говорите, не стесняйтесь!
Медведь. Уйдите все отсюда! Мне поговорить с ней надо! Уходите же!
Администратор (выступая вперед). Ах ты наглец!
Медведь отталкивает его с такой силой, что министр-администратор летит в дверь.
Придворная дама. Ура! Простите, ваше величество...
Король. Пожалуйста! Я сам рад. Отец все-таки.
Медведь. Уйдите, умоляю! Оставьте нас одних!
Трактирщик. Ваше величество, а ваше величество! Пойдемте! Неудобно...
Король. Ну вот еще! Мне тоже, небось, хочется узнать, чем кончится их разговор!
Придворная дама. Государь!
Король. Отстаньте! А впрочем, ладно. Я ведь могу подслушивать у замочной скважины. (Бежит на цыпочках.) Пойдемте, пойдемте, господа! Неудобно!
Все убегают за ним, кроме принцессы и Медведя.
Медведь. Принцесса, сейчас я признаюсь во всем. На беду мы встретились, на беду полюбили друг друга. Я... я... Если вы поцелуете меня — я превращусь в медведя.
Принцесса закрывает лицо руками.
Я сам не рад! Это не я, это волшебник... Ему бы все шалить, а мы, бедные, вон как запутались. Поэтому я и бежал. Ведь я поклялся, что скорее умру, чем обижу вас. Простите! Это не я! Это он... Простите!
Принцесса. Вы, вы — и вдруг превратитесь в медведя?
Медведь. Да.
Принцесса. Как только я вас поцелую?
Медведь. Да.
Принцесса. Вы, вы молча будете бродить взад-вперед по комнатам, как по клетке? Никогда не поговорите со мною по-человечески? А если я уж очень надоем вам своими разговорами — вы зарычите на меня, как зверь? Неужели так уныло кончатся все безумные радости и горести последних дней?
Медведь. Да.
Принцесса. Папа! Папа!
Вбегает король, сопровождаемый всей свитой.
Папа — он...
Король. Да, да, я подслушал. Вот жалость-то какая!
Принцесса. Уедем, уедем поскорее!
Король. Дочка, дочка... Со мною происходит нечто ужасное... Доброе что-то — такой страх! — что-то доброе проснулось в моей душе. Давай подумаем — может быть, не стоит его прогонять. А? Живут же другие — и ничего! Подумаешь — медведь... Не хорек все-таки... Мы бы его причесывали, приручали. Он бы нам бы иногда плясал бы...
Принцесса. Нет! Я его слишком люблю для этого.
Медведь делает шаг вперед и останавливается, опустив голову.
Прощай, навсегда прощай! (Убегает.)
Все, кроме Медведя, — за нею. Вдруг начинает играть музыка. Окна распахиваются сами собой. Восходит солнце. Снега и в помине нет. На горных склонах выросла трава, качаются цветы. С хохотом врывается хозяин. За ним, улыбаясь, спешит хозяйка. Она взглядывает на Медведя и сразу перестает улыбаться.
Хозяин (вопит). Поздравляю! Поздравляю! Совет да любовь!
Хозяйка. Замолчи, дурачок...
Хозяин. Почему — дурачок?
Хозяйка. Не то кричишь. Тут не свадьба, а горе...
Хозяин. Что? Как? Не может быть! Я привел их в эту уютную гостиницу да завалил сугробами все входы и выходы. Я радовался своей выдумке, так радовался, что вечный снег и тот растаял и горные склоны зазеленели под солнышком. Ты не поцеловал ее?
Медведь. Но ведь...
Хозяин. Трус!
Печальная музыка. На зеленую траву, на цветы падает снег. Опустив голову, ни на кого не глядя, проходит через комнату принцесса под руку с королем. За ними вся свита. Все это шествие проходит за окнами под падающим снегом. Выбегает трактирщик с чемоданом. Он потряхивает связкой ключей.
Трактирщик. Господа, господа, гостиница закрывается. Я уезжаю, господа!
Хозяин. Ладно! Давай мне ключи, я сам все запру.
Трактирщик. Вот спасибо! Поторопи охотника. Он там укладывает свои дипломы.
Хозяин. Ладно.
Трактирщик (Медведю). Слушай, бедный мальчик...
Хозяин. Ступай, я сам с ним поговорю. Поторопись, опоздаешь, отстанешь!
Трактирщик. Боже избави! (Убегает.)
Хозяин. Ты! Держи ответ! Как ты посмел не поцеловать ее?
Медведь. Но ведь вы знаете, чем это кончилось бы!
Хозяин. Нет, не знаю! Ты не любил девушку!
Медведь. Неправда!
Хозяин. Не любил, иначе волшебная сила безрассудства охватила бы тебя. Кто смеет рассуждать или предсказывать, когда высокие чувства овладевают человеком? Нищие, безоружные люди сбрасывают королей с престола из любви к ближнему. Из любви к родине солдаты попирают смерть ногами, и та бежит без оглядки. Мудрецы поднимаются на небо и ныряют в самый ад — из любви к истине. Землю перестраивают из любви к прекрасному. А ты что сделал из любви к девушке?
Медведь. Я отказался от нее.
Хозяин. Великолепный поступок. А ты знаешь, что всего только раз в жизни выпадает влюбленным день, когда все им удается. И ты прозевал свое счастье. Прощай. Я больше не буду тебе помогать. Нет! Мешать начну тебе изо всех сил. До чего довел... Я, весельчак и шалун, заговорил из-за тебя как проповедник. Пойдем, жена, закрывать ставни.
Хозяйка. Идем, дурачок...
Стук закрываемых ставень. Входят охотник и его ученик. В руках у них огромные папки.
Медведь. Хотите убить сотого медведя?
Охотник. Медведя? Сотого?
Медведь. Да, да! Рано или поздно — я разыщу принцессу, поцелую ее и превращусь в медведя... И тут вы...
Охотник. Понимаю! Ново. Заманчиво. Но мне, право, неловко пользоваться вашей любезностью...
Медведь. Ничего, не стесняйтесь.
Охотник. А как посмотрит на это ее королевское высочество?
Медведь. Обрадуется!
Охотник. Ну что же... Искусство требует жертв. Я согласен.
Медведь. Спасибо, друг! Идем!
Занавес
Действие третье
Сад, уступами спускающийся к морю. Кипарисы, пальмы, пышная зелень, цветы. Широкая терраса, на перилах которой сидит трактирщик. Он одет по-летнему, в белом с головы до ног, посвежевший, помолодевший.
Трактирщик. Ау! Ау-у-у! Гоп, гоп! Монастырь, а монастырь! Отзовись! Отец эконом, где же ты? У меня новости есть! Слышишь? Новости! Неужели и это не заставит тебя насторожить уши? Неужели ты совсем разучился обмениваться мыслями на расстоянии? Целый год я вызываю тебя — и все напрасно. Отец эконом! Ау-у-у-у! Гоп, гоп! (Вскакивает.) Ура! Гоп, гоп! Здравствуй, старик! Ну, наконец-то! Да не ори ты так, ушам больно! Мало ли что! Я тоже обрадовался, да не ору же. Что? Нет уж, сначала ты выкладывай все, старый сплетник, а потом я расскажу, что пережили мы за этот год. Да, да. Все новости расскажу, ничего не пропущу, не беспокойся. Ну ладно уж, перестань охать да причитать, переходи к делу. Так, так, понимаю. А ты что? А настоятель что? А она что? Ха-ха-ха! Вот шустрая бабенка! Понимаю. Ну а как там гостиница моя? Работает? Да ну? Как, как, повтори-ка. (Всхлипывает и сморкается.) Приятно. Трогательно. Погоди, дай запишу. Тут нам угрожают разные беды и неприятности, так что полезно запастись утешительными новостями. Ну? Как говорят люди? Без него гостиница как тело без души? Это без меня, то есть? Спасибо, старый козел, порадовал ты меня. Ну а еще что? В остальном, говоришь, все как было? Все по-прежнему? Вот чудеса-то! Меня там нет, а все идет по-прежнему! Подумать только! Ну ладно, теперь я примусь рассказывать. Сначала о себе. Я страдаю невыносимо. Ну сам посуди, вернулся я на родину. Так? Все вокруг прекрасно. Верно? Все цветет да радуется, как и в дни моей молодости, только я уже совсем не тот! Погубил я свое счастье, прозевал. Вот ужас, правда? Почему я говорю об этом так весело? Ну все-таки дома... Я, не глядя на мои невыносимые страдания, все-таки прибавился в весе на пять кило. Ничего не поделаешь. Живу. И кроме того, страдания страданиями, а все-таки женился же я. На ней, на ней. На Э! Э! Э! Чего тут не понимать! Э! А не называю имя ее полностью, потому что, женившись, я остался почтительным влюбленным. Не могу я орать на весь мир имя, священное для меня. Нечего ржать, демон, ты ничего не понимаешь в любви, ты монах. Чего? Ну какая же это любовь, старый бесстыдник! Вот то-то и есть. А? Как принцесса? Ох, брат, плохо. Грустно, брат. Расхворалась у нас принцесса. От того расхворалась, во что ты, козел, не веришь. Вот то-то и есть, что от любви. Доктор говорит, что принцесса может умереть, да мы не хотим верить. Это было бы уж слишком несправедливо. Да не пришел он сюда, не пришел, понимаешь. Охотник пришел, а медведь пропадает неведомо где. По всей видимости, принц-администратор не пропускает его к нам всеми неправдами, какие есть на земле. Да, представь себе, администратор теперь принц и силен, как бес. Деньги, брат. Он до того разбогател, что просто страх. Что хочет, то и делает. Волшебник не волшебник, а вроде того. Ну, довольно о нем. Противно. Охотник-то? Нет, не охотится. Книжку пытается написать по теории охоты. Когда выйдет книжка? Неизвестно. Он отрывки пока печатает, а потом перестреливается с товарищами по профессии из-за каждой запятой. Заведует у нас королевской охотой. Женился, между прочим. На фрейлине принцессы, Аманде. Девочка у них родилась. Назвали Мушка. А ученик охотника женился на Оринтии. У них мальчик. Назвали Мишень. Вот, брат. Принцесса страдает, болеет, а жизнь идет своим чередом. Что ты говоришь? Рыба тут дешевле, чем у вас, а говядина в одной цене. Что? Овощи, брат, такие, которые тебе и не снились. Тыквы сдают небогатым семьям под дачи. Дачники и живут в тыкве, и питаются ею. И благодаря этому дача, чем дольше в ней живешь, тем становится просторнее. Вот, брат. Пробовали и арбузы сдавать, но в них жить сыровато. Ну, прощай, брат. Принцесса идет. Грустно, брат. Прощай, брат. Завтра в это время слушай меня. Ох-ох-ох, дела-делишки...
Входит принцесса.
Здравствуйте, принцесса!
Принцесса. Здравствуйте, дорогой мой друг! Мы еще не виделись? А мне-то казалось, что я уже говорила вам, что сегодня умру.
Трактирщик. Не может этого быть! Вы не умрете!
Принцесса. Я и рада бы, но все так сложилось, что другого выхода не найти. Мне и дышать трудно, и глядеть — вот как я устала. Я никому этого не показываю, потому что привыкла с детства не плакать, когда ушибусь, но ведь вы свой, верно?
Трактирщик. Я не хочу вам верить.
Принцесса. А придется все-таки! Как умирают без хлеба, без воды, без воздуха, так и я умираю от того, что нет мне счастья, да и все тут.
Трактирщик. Вы ошибаетесь!
Принцесса. Нет! Как человек вдруг понимает, что влюблен, так же сразу он угадывает, когда смерть приходит за ним.
Трактирщик. Принцесса, не надо, пожалуйста!
Принцесса. Я знаю, что это грустно, но еще грустнее вам будет, если я оставлю вас не попрощавшись. Сейчас я напишу письма, уложу вещи, а вы пока соберите друзей здесь, на террасе. А я потом выйду и попрощаюсь с вами. Хорошо? (Уходит.)
Трактирщик. Вот горе-то, вот беда. Нет, нет, я не верю, что это может случиться! Она такая славная, такая нежная, никому ничего худого не сделала! Друзья, друзья мои! Скорее! Сюда! Принцесса зовет! Друзья, друзья мои!
Входят хозяин и хозяйка.
Вы! Вот счастье-то, вот радость! И вы услышали меня?
Хозяин. Услышали, услышали!
Трактирщик. Вы были возле?
Хозяйка. Нет, мы сидели дома на крылечке. Но муж мой вдруг вскочил, закричал: «Пора, зовут», — схватил меня на руки, взвился под облака, а оттуда вниз, прямо к вам. Здравствуйте, Эмиль!
Трактирщик. Здравствуйте, здравствуйте, дорогие мои! Вы знаете, что у нас тут творится! Помогите нам. Администратор стал принцем и не пускает медведя к бедной принцессе.
Хозяйка. Ах, это совсем не администратор.
Трактирщик. А кто же?
Хозяйка. Мы.
Трактирщик. Не верю! Вы клевещете на себя!
Хозяин. Замолчи! Как ты смеешь причитать, ужасаться, надеяться на хороший конец там, где уже нет, нет пути назад. Избаловался! Изнежился! Раскис тут под пальмами. Женился и думает теперь, что все в мире должно идти ровненько да гладенько. Да, да! Это я не пускаю мальчишку сюда. Я!
Трактирщик. А зачем?
Хозяин. А затем, чтобы принцесса спокойно и с достоинством встретила свой конец.
Трактирщик. Ох!
Хозяин. Не охай!
Трактирщик. А что, если чудом...
Хозяин. Я когда-нибудь учил тебя управлять гостиницей или сохранять верность в любви? Нет? Ну и ты не смей говорить мне о чудесах. Чудеса подчинены таким же законам, как и все другие явления природы. Нет такой силы на свете, которая может помочь бедным детям. Ты чего хочешь? Чтобы он на наших глазах превратился в медведя и охотник застрелил бы его? Крик, безумие, безобразие вместо печального и тихого конца? Этого ты хочешь?
Трактирщик. Нет.
Хозяин. Ну и не будем об этом говорить.
Трактирщик. А если все-таки мальчик проберется сюда...
Хозяин. Ну уж нет! Самые тихие речки по моей просьбе выходят из берегов и преграждают ему путь, едва он подходит к броду. Горы уж на что домоседы, но и те, скрипя камнями и шумя лесами, сходят с места, становятся на его дороге. Я уж не говорю об ураганах. Эти рады сбить человека с пути. Но это еще не все. Как ни было мне противно, но приказал я злым волшебникам делать ему зло. Только убивать его не разрешил.
Хозяйка. И вредить его здоровью.
Хозяин. А все остальное — позволил. И вот огромные лягушки опрокидывают его коня, выскочив из засады. Комары жалят его.
Хозяйка. Только не малярийные.
Хозяин. Но зато огромные, как пчелы. И его мучают сны до того страшные, что только такие здоровяки, как наш медведь, могут их досмотреть до конца, не проснувшись. Злые волшебники стараются изо всех сил, ведь они подчинены нам, добрым. Нет, нет! Все будет хорошо, все кончится печально. Зови, зови друзей прощаться с принцессой.
Трактирщик. Друзья, друзья мои!
Появляются Эмилия, первый министр, Оринтия, Аманда, ученик охотника.
Друзья мои...
Эмилия. Не надо, не говори, мы все слышали.
Хозяин. А где же охотник?
Ученик. Пошел к доктору за успокоительными каплями. Боится заболеть от беспокойства.
Эмилия. Это смешно, но я не в силах смеяться. Когда теряешь одного из друзей, то остальным на время прощаешь все... (Всхлипывает.)
Хозяин. Сударыня, сударыня! Будем держаться как взрослые люди. И в трагических концах есть свое величие.
Эмилия. Какое?
Хозяин. Они заставляют задуматься оставшихся в живых.
Эмилия. Что же тут величественного? Стыдно убивать героев для того, чтобы растрогать холодных и расшевелить равнодушных. Терпеть я этого не могу. Поговорим о другом.
Хозяин. Да, да, давайте. Где же бедняга король? Плачет, небось!
Эмилия. В карты играет, старый попрыгун!
Первый министр. Сударыня, не надо браниться! Это я виноват во всем. Министр обязан докладывать государю всю правду, а я боялся огорчить его величество. Надо, надо открыть королю глаза!
Эмилия. Он и так все великолепно видит.
Первый министр. Нет, нет, не видит. Это принц-администратор плох, а король просто прелесть что такое. Я дал себе клятву, что при первой же встрече открою государю глаза. И король спасет свою дочь, а следовательно, и всех нас!
Эмилия. А если не спасет?
Первый министр. Тогда и я взбунтуюсь, черт возьми!
Эмилия. Король идет сюда. Действуйте. Я и над вами не в силах смеяться, господин первый министр.
Входит король. Он очень весел.
Король. Здравствуйте, здравствуйте! Какое прекрасное утро. Как дела, как принцесса? Впрочем, не надо мне отвечать, я и так понимаю, что все обстоит благополучно.
Первый министр. Ваше величество...
Король. До свидания, до свидания!
Первый министр. Ваше величество, выслушайте меня.
Король. Я спать хочу.
Первый министр. Коли вы не спасете свою дочь, то кто ее спасет? Вашу родную, вашу единственную дочь! Поглядите, что делается у нас! Мошенник, наглый деляга без сердца и разума захватил власть в королевстве. Всё, всё служит теперь одному — разбойничьему его кошельку. Всюду, всюду бродят его приказчики и таскают с места на место тюки с товарами, ни на что не глядя. Они врезываются в похоронные процессии, останавливают свадьбы, валят с ног детишек, толкают стариков. Прикажите прогнать принца-администратора — и принцессе легче станет дышать, и страшная свадьба не будет больше грозить бедняжке. Ваше величество!..
Король. Ничего, ничего я не могу сделать!
Первый министр. Почему?
Король. Потому что я вырождаюсь, дурак ты этакий! Книжки надо читать и не требовать от короля того, что он не в силах сделать. Принцесса умрет? Ну и пусть. Едва я увижу, что этот ужас в самом деле грозит мне, как покончу самоубийством. У меня и яд давно приготовлен. Я недавно попробовал это зелье на одном карточном партнере. Прелесть что такое. Тот помер и не заметил. Чего же кричать-то? Чего беспокоиться обо мне?
Эмилия. Мы не о вас беспокоимся, а о принцессе.
Король. Вы не беспокоитесь о своем короле?
Первый министр. Да, ваше превосходительство.
Король. Ох! Как вы меня назвали?
Первый министр. Ваше превосходительство.
Король. Меня, величайшего из королей, обозвали генеральским титулом? Да ведь это бунт!
Первый министр. Да! Я взбунтовался. Вы, вы, вы вовсе не величайший из королей, а просто выдающийся, да и только.
Король. Ох!
Первый министр. Съел? Ха-ха, я пойду еще дальше. Слухи о вашей святости преувеличены, да, да! Вы вовсе не по заслугам именуетесь почетным святым. Вы простой аскет!
Король. Ой!
Первый министр. Подвижник!
Король. Ай!
Первый министр. Отшельник, но отнюдь не святой.
Король. Воды!
Эмилия. Не давайте ему воды, пусть слушает правду!
Первый министр. Почетный папа римский? Ха-ха! Вы не папа римский, не папа, поняли? Не папа, да и все тут!
Король. Ну, это уж слишком! Палач!
Эмилия. Он не придет, он работает в газете министра-администратора. Пишет стихи.
Король. Министр, министр-администратор! Сюда! Обижают!
Входит министр-администратор. Он держится теперь необыкновенно солидно. Говорит не спеша, вещает.
Администратор. Но почему? Отчего? Кто смеет обижать нашего славного, нашего рубаху-парня, как я его называю, нашего королька?
Король. Они ругают меня, велят, чтобы я вас прогнал!
Администратор. Какие гнусные интриги, как я это называю.
Король. Они меня пугают.
Администратор. Чем?
Король. Говорят, что принцесса умрет.
Администратор. От чего?
Король. От любви, что ли.
Администратор. Это, я бы сказал, вздор. Бред, как я это называю. Наш общий врач, мой и королька, вчера только осматривал принцессу и докладывал мне о состоянии ее здоровья. Никаких болезней, приключающихся от любви, у принцессы не обнаружено. Это первое. А во-вторых, от любви приключаются болезни потешные, для анекдотов, как я это называю, и вполне излечимые, если их не запустить, конечно. При чем же тут смерть?
Король. Вот видите! Я же вам говорил. Доктору лучше знать, в опасности принцесса или нет.
Администратор. Доктор своей головой поручился мне, что принцесса вот-вот поправится. У нее просто предсвадебная лихорадка, как я это называю.
Вбегает охотник.
Охотник. Несчастье, несчастье! Доктор сбежал!
Король. Почему?
Администратор. Вы лжете!
Охотник. Эй ты! Я люблю министров, но только вежливых! Запамятовал? Я человек искусства, а не простой народ! Я стреляю без промаха!
Администратор. Виноват, заработался.
Король. Рассказывайте, рассказывайте, господин охотник! Прошу вас!
Охотник. Слушаюсь, ваше величество. Прихожу я к доктору за успокоительными каплями — и вдруг вижу: комнаты отперты, ящики открыты, шкафы пусты, а на столе записка. Вот она!
Король. Не смейте показывать ее мне! Я не желаю! Я боюсь! Что это такое? Палача отняли, жандармов отняли, пугают. Свиньи вы, а не верноподданные. Не смейте ходить за мною! Не слушаю, не слушаю, не слушаю! (Убегает, заткнув уши.)
Администратор. Постарел королек...
Эмилия. С вами постареешь.
Администратор. Прекратим болтовню, как я это называю. Покажите, пожалуйста, записку, господин охотник.
Эмилия. Прочтите ее нам всем вслух, господин охотник.
Охотник. Извольте. Она очень проста. (Читает.) «Спасти принцессу может только чудо. Вы ее уморили, а винить будете меня. А доктор тоже человек, у него свои слабости, он жить хочет. Прощайте. Доктор».
Администратор. Черт побери, как это некстати. Доктора, доктора! Верните его сейчас же и свалите на него все! Живо! (Убегает.)
Принцесса появляется на террасе. Она одета по-дорожному.
Принцесса. Нет, нет, не вставайте, не трогайтесь с места, друзья мои! И вы тут, друг мой волшебник, и вы. Как славно! Какой особенный день! Мне все так удается сегодня. Вещи, которые я считала пропавшими, находятся вдруг сами собой. Волосы послушно укладываются, когда я причесываюсь. А если я начинаю вспоминать прошлое, то ко мне приходят только радостные воспоминания. Жизнь улыбается мне на прощание. Вам сказали, что я сегодня умру?
Хозяйка. Ох!
Принцесса. Да, да, это гораздо страшнее, чем я думала. Смерть-то, оказывается, груба. Да еще и грязна. Она приходит с целым мешком отвратительных инструментов, похожих на докторские. Там у нее лежат необточенные серые каменные молотки для ударов, ржавые крючки для разрыва сердца и еще более безобразные приспособления, о которых не хочется говорить.
Эмилия. Откуда вы это знаете, принцесса?
Принцесса. Смерть подошла так близко, что мне видно все. И довольно об этом. Друзья мои, будьте со мною еще добрее, чем всегда. Не думайте о своем горе, а постарайтесь скрасить последние мои минуты.
Эмиль. Приказывайте, принцесса! Мы все сделаем.
Принцесса. Говорите со мною как ни в чем не бывало. Шутите, улыбайтесь. Рассказывайте что хотите. Только бы я не думала о том, что случится скоро со мной. Оринтия, Аманда, вы счастливы замужем?
Аманда. Не так, как мы думали, но счастливы.
Принцесса. Все время?
Оринтия. Довольно часто.
Принцесса. Вы хорошие жены?
Охотник. Очень! Другие охотники просто лопаются от зависти.
Принцесса. Нет, пусть жены ответят сами. Вы хорошие жены?
Аманда. Не знаю, принцесса. Думаю, что ничего себе. Но только я так страшно люблю своего мужа и ребенка...
Оринтия. И я тоже.
Аманда. Что мне бывает иной раз трудно, невозможно сохранить разум.
Оринтия. И мне тоже.
Аманда. Давно ли удивлялись мы глупости, нерасчетливости, бесстыдной откровенности, с которой законные жены устраивают сцены своим мужьям...
Оринтия. И вот теперь грешим тем же самым.
Принцесса. Счастливицы! Сколько надо пережить, перечувствовать, чтобы так измениться! А я все тосковала, да и только. Жизнь, жизнь... Кто это? (Вглядывается в глубину сада.)
Эмилия. Что вы, принцесса! Там никого нет.
Принцесса. Шаги, шаги! Слышите?
Охотник. Это... она?
Принцесса. Нет, это он, это он!
Входит Медведь. Общее движение.
Вы... Вы ко мне?
Медведь. Да. Здравствуйте! Почему вы плачете?
Принцесса. От радости. Друзья мои... Где же они все?
Медведь. Едва я вошел, как они вышли на цыпочках.
Принцесса. Ну вот и хорошо. У меня теперь есть тайна, которую я не могла бы поведать даже самым близким людям. Только вам. Вот она: я люблю вас. Да, да! Правда, правда! Так люблю, что все прощу вам. Вам все можно. Вы хотите превратиться в медведя — хорошо. Пусть. Только не уходите. Я не могу больше пропадать тут одна. Почему вы так давно не приходили? Нет, нет, не отвечайте мне, не надо, я не спрашиваю. Если вы не приходили, значит не могли. Я не упрекаю вас — видите, какая я стала смирная. Только не оставляйте меня.
Медведь. Нет, нет.
Принцесса. За мною смерть приходила сегодня.
Медведь. Нет!
Принцесса. Правда, правда. Но я ее не боюсь. Я просто рассказываю вам новости. Каждый раз, как только случалось что-нибудь печальное или просто примечательное, я думала: он придет — и я расскажу ему. Почему вы не шли так долго!
Медведь. Нет, нет, я шел. Все время шел. Я думал только об одном: как приду к вам и скажу: «Не сердитесь. Вот я. Я не мог иначе! Я пришел». (Обнимает принцессу.) Не сердитесь! Я пришел!
Принцесса. Ну вот и хорошо. Я так счастлива, что не верю ни в смерть, ни в горе. Особенно сейчас, когда ты подошел так близко ко мне. Никто никогда не подходил ко мне так близко. И не обнимал меня. Ты обнимаешь меня так, как будто имеешь на это право. Мне это нравится, очень нравится. Вот сейчас и я тебя обниму. И никто не посмеет тронуть тебя. Пойдем, пойдем, я покажу тебе мою комнату, где я столько плакала, балкон, с которого я смотрела, не идешь ли ты, сто книг о медведях. Пойдем, пойдем.
Уходят, и тотчас же входит хозяйка.
Хозяйка. Боже мой, что делать, что делать мне, бедной! Я слышала, стоя здесь за деревом, каждое их слово и плакала, будто я на похоронах. Да так оно и есть! Бедные дети, бедные дети! Что может быть печальнее! Жених и невеста, которым не стать мужем и женой.
Входит хозяин.
Как грустно, правда?
Хозяин. Правда.
Хозяйка. Я люблю тебя, я не сержусь, но зачем, зачем затеял ты все это!
Хозяин. Таким уж я на свет уродился. Не могу не затевать, дорогая моя, милая моя. Мне захотелось поговорить с тобой о любви. Но я волшебник. И я взял и собрал людей и перетасовал их, и все они стали жить так, чтобы ты смеялась и плакала. Вот как я тебя люблю. Одни, правда, работали лучше, другие хуже, но я уже успел привыкнуть к ним. Не зачеркивать же! Не слова — люди. Вот, например, Эмиль и Эмилия. Я надеялся, что они будут помогать молодым, помня свои минувшие горести. А они взяли да и обвенчались. Взяли да и обвенчались! Ха-ха-ха! Молодцы! Не вычеркивать же мне их за это. Взяли да и обвенчались, дурачки, ха-ха-ха! Взяли да и обвенчались!
Садится рядом с женой. Обнимает ее за плечи. Говорит, тихонько покачивая ее, как бы убаюкивая.
Взяли да и обвенчались, дурачки такие. И пусть, и пусть! Спи, родная моя, и пусть себе. Я, на свою беду, бессмертен. Мне предстоит пережить тебя и затосковать навеки. А пока — ты со мной, и я с тобой. С ума можно сойти от счастья. Ты со мной. Я с тобой. Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец. Слава безумцам, которые живут себе, как будто они бессмертны, — смерть иной раз отступает от них. Отступает, ха-ха-ха! А вдруг и ты не умрешь, а превратишься в плющ, да и обовьешься вокруг меня, дурака. Ха-ха-ха! (Плачет.) А я, дурак, обращусь в дуб. Честное слово. С меня это станется. Вот никто и не умрет из нас, и все кончится благополучно. Ха-ха-ха! А ты сердишься. А ты ворчишь на меня. А я вон что придумал. Спи. Проснешься — смотришь, и уже пришло завтра. А все горести были вчера. Спи. Спи, родная.
Входит охотник. В руках у него ружье. Входят его ученик, Оринтия, Аманда, Эмиль, Эмилия.
Горюете, друзья?
Эмиль. Да.
Хозяин. Садитесь. Будем горевать вместе.
Эмилия. Ах, как мне хотелось бы попасть в те удивительные страны, о которых рассказывают в романах! Небо там серое, часто идут дожди, ветер воет в трубах. И там вовсе нет этого окаянного слова «вдруг». Там одно вытекает из другого. Там люди, приходя в незнакомый дом, встречают именно то, чего ждали, и, возвращаясь, находят свой дом неизменившимся, и еще ропщут на это, неблагодарные. Необыкновенные события случаются там так редко, что люди не узнают их, когда они приходят все-таки наконец. Сама смерть там выглядит понятной. Особенно смерть чужих людей. И нет там ни волшебников, ни чудес. Юноши, поцеловав девушку, не превращаются в медведей, а если и превращаются, то никто не придает этому значения. Удивительный мир, счастливый мир... Впрочем, простите меня за то, что я строю фантастические замки.
Хозяин. Да, да, не надо, не надо! Давайте принимать жизнь такой, как она есть. Дождики дождиками, но бывают и чудеса, и удивительные превращения, и утешительные сны. Да, да, утешительные сны. Спите, спите, друзья мои. Спите. Пусть все кругом спят, а влюбленные прощаются друг с другом.
Первый министр. Удобно ли это?
Хозяин. Разумеется.
Первый министр. Обязанности придворного...
Хозяин. Окончились. На свете нет никого, кроме двух детей. Они прощаются друг с другом и никого не видят вокруг. Пусть так и будет. Спите, спите, друзья мои. Спите. Проснетесь — смотришь, уже и пришло завтра, а все горести были вчера. Спите. (Охотнику.) А ты что не спишь?
Охотник. Слово дал. Я... Тише! Спугнешь медведя!
Входит принцесса. За ней Медведь.
Медведь. Почему ты вдруг убежала от меня?
Принцесса. Мне стало страшно.
Медведь. Страшно? Не надо, пойдем обратно. Пойдем к тебе.
Принцесса. Смотри: все вокруг уснули. И часовые на башнях. И отец на троне. И министр-администратор возле замочной скважины. Сейчас полдень, а вокруг тихо, как в полночь. Почему?
Медведь. Потому, что я люблю тебя. Пойдем к тебе.
Принцесса. Мы вдруг остались одни на свете. Подожди, не обижай меня.
Медведь. Хорошо.
Принцесса. Нет, нет, не сердись. (Обнимает Медведя.) Пусть будет, как ты хочешь. Боже мой, какое счастье, что я так решила. А я, дурочка, и не догадывалась, как это хорошо. Пусть будет, как ты хочешь. (Обнимает и целует его.)
Полный мрак. Удар грома. Музыка. Вспыхивает свет. Принцесса и Медведь, взявшись за руки, глядят друг на друга.
Хозяин. Глядите! Чудо, чудо! Он остался человеком!
Отдаленный, очень печальный, постепенно замирающий звук бубенчиков.
Ха-ха-ха! Слышите? Смерть уезжает на своей белой лошаденке, удирает несолоно хлебавши! Чудо, чудо! Принцесса поцеловала его — и он остался человеком, и смерть отступила от счастливых влюбленных.
Охотник. Но я видел, видел, как он превратился в медведя!
Хозяин. Ну, может быть, на несколько секунд, — со всяким это может случиться в подобных обстоятельствах. А потом что? Гляди: это человек, человек идет по дорожке со своей невестой и разговаривает с ней тихонько. Любовь так переплавила его, что не стать ему больше медведем. Просто прелесть, что я за дурак. Ха-ха-ха! Нет уж, извини, жена, но я сейчас же, сейчас же начну творить чудеса, чтобы не лопнуть от избытка сил. Раз! Вот вам гирлянды из живых цветов! Два! Вот вам гирлянды из живых котят! Не сердись, жена! Видишь: они тоже радуются и играют. Котенок ангорский, котенок сиамский и котенок сибирский, а кувыркаются, как родные братья, по случаю праздника! Славно!
Хозяйка. Так-то оно так, но уж лучше бы сделал ты что-нибудь полезное для влюбленных. Ну, например, превратил бы администратора в крысу.
Хозяин. Сделай одолжение! (Взмахивает руками.)
Свист, дым, скрежет, писк.
Готово! Слышишь, как он злится и пищит в подполье? Еще что прикажешь?
Хозяйка. Хорошо бы и короля... подальше бы. Вот это был бы подарок. Избавиться от такого тестя!
Хозяин. Какой он тесть! Он...
Хозяйка. Не сплетничай в праздник! Грех! Преврати, родной, короля в птичку. И не страшно, и вреда от него не будет.
Хозяин. Сделай одолжение! В какую?
Хозяйка. В колибри.
Хозяин. Не влезет.
Хозяйка. Ну тогда — в сороку.
Хозяин. Вот это другое дело. (Взмахивает руками.)
Сноп искр. Прозрачное облачко, тая, пролетает через сад.
Ха-ха-ха! Он и на это не способен. Не превратился он в птицу, а растаял как облачко, будто его и не было.
Хозяйка. И это славно. Но что с детьми? Они и не глядят на нас. Дочка! Скажи нам хоть слово!
Принцесса. Здравствуйте! Я видела уже вас всех сегодня, но мне кажется, что это было так давно. Друзья мои, этот юноша — мой жених.
Медведь. Это правда, чистая правда!
Хозяин. Мы верим, верим. Любите, любите друг друга, да и всех нас заодно, не остывайте, не отступайте — и вы будете так счастливы, что это просто чудо!
Занавес
1956
Повесть о молодых супругах. Пьеса в 3-х действиях
Действующие лица
Маруся Орлова.
Сережа Орлов.
Ольга Ивановна.
Шурочка.
Леня.
Никанор Никанорович.
Юрик.
Миша.
Валя.
Гардеробщик.
Ширяев.
Кукла.
Медвежонок.
Действие первое
Перед зрителями огромный листок отрывного календаря. На нем число: 30 апреля. Когда он исчезает, мы видим просторную комнату. Два письменных стола — один большой, другой маленький. Стулья. Кресло. Диван. Все новенькое, — дерево так и сверкает на солнце свежей полировкой. Два окна. Дверь, ведущая в коридор. На переднем плане — этажерка. На верху этажерки восседают две огромные игрушки: дорогие, старые, находящиеся в отличной сохранности кукла и медвежонок. Когда занавес открывается, на сцене пусто. Раздается едва слышная музыка, словно играет музыкальный ящик, но вот простенькая музыка становится сложней и слышней, и дорогие старые игрушки оживают. И поворачивают головы к публике. И начинают говорить самыми обыкновенными, не кукольными, не детскими, а живыми человеческими голосами.
Кукла. Куклы разговаривать не умеют.
Медвежонок. Не умеют, хотите верьте, хотите нет. Ни словечка не выговорить, хоть ревмя реви.
Кукла. А нам есть что рассказать, дети. Нам почти по сто лет. И столько мы перевидали...
Медвежонок. Столько перенесли — ух! И радовался-то я, бывало, с людьми, и так горевал, словно с меня с живого плюш спарывали!
Кукла. Ужасно, ужасно нам, старикам, хорошеньким, полным сил, нарядным, хочется поучить молодых.
Медвежонок. А возможности нет... Не услышат.
Кукла. Ни за что не услышат, словно мы старые люди, а не куклы.
Медвежонок. Еще подари нас детям — оно бы и ничего. А нас возьми да и подари молодым супругам.
Кукла. Беспомощные, слепые, счастливые.
Медвежонок. И знать не знают о том, что жить вместе — целая наука.
Кукла. Еще жена тревожится...
Медвежонок. А муж, такой-сякой, только зубы скалит — радуется.
Кукла. Конечно, может быть, все пойдет у них чистенько, гладенько, аккуратненько...
Медвежонок. А только навряд ли... Люди все-таки, а не куклы! Народ нетерпеливый, страстный, требовательный.
Кукла. Я фарфоровая, у меня ротик маленький, деликатный, не знаю, как это сказать... Нет зрелища радостней, чем счастье, и нет досаднее, чем когда живая и здоровая семейная жизнь разбивается на кусочки...
Медвежонок. По неловкости, по неумению, по молодости лет.
Кукла. Ах, как хочется учить!
Медвежонок. И никто не хочет учиться. Что делать?
Кукла. Споем с горя. (Поют.)
В доме восемь на Сенной
Поселились муж с женой...
Человеческие голоса, шаги. Куклы замирают, как неживые. В комнату входит не спеша Ольга Ивановна, пожилая, седая, худощавая женщина. Оглядывается внимательно и сосредоточенно, осматривает комнату. Ее сопровождает хозяйка квартиры, очень молоденькая, почти девочка, Маруся Орлова. У них нет ничего общего в наружности, но угадывается какое-то едва заметное сходство в сдержанной манере держаться, в речи, спокойной и простой.
Ольга Ивановна. Хорошо. Все разумно. Все с любовью обставлено. И без претензий. Здесь ты и занимаешься?
Маруся. Здесь. Сережа за своим столом или за чертежной доской. А я за своим. У него большой стол, у меня маленький. Сережа говорит: будто детеныш. Мой столик.
Ольга Ивановна. Так. Понимаю. Все хорошо, Илютина. Чего ты смеешься?
Маруся. Ольга Ивановна, я теперь не Илютина, я теперь Орлова.
Ольга Ивановна. Не сердись. Не привыкла я еще. Всего месяц ведь ты замужем.
Маруся. И три дня. Месяц и три дня.
Ольга Ивановна. Месяц и три дня. Хорошо, Орлова. Хорошо, Маруся. Ну а теперь говори — зачем ты вызвала меня открыткой? Что случилось?
Маруся. Ольга Ивановна, простите меня — ничего. Но ведь — сколько я себя помню — ближе вас никого у меня не было. Чуть, бывало, ушибусь — я все к вам... (Поднимает руки, словно собирается обнять Ольгу Ивановну, и опускает.) Все к вам, бывало, бегу утешения искать... А теперь, когда мне хорошо, — кому же рассказать, кроме вас?
Ольга Ивановна. Спасибо, Илютина. То есть Маруся. Откуда у тебя такие дорогие игрушки?
Маруся. Никанор Никанорович подарил. Начальник проектного бюро и Сережин начальник. Пришел он к нам такой строгий, как экзаменатор.
Ольга Ивановна. Ну, и принял зачет?
Маруся. Ничего не сказал. А на другой день явился с огромным свертком и говорит: «Мария Николаевна!» Это я — Мария Николаевна. «В нашей, говорит, семье эти игрушки живут лет, наверное, девяносто. Переходят от матери к дочке. А я, последний в семье, как нарочно — мальчик. И дочерью не обзавелся в свое время. Примите, говорит, в качестве свадебного подарка, говорит. Одна только просьба — беседуйте с ними каждый день, как с живыми. Они у меня так приучены, Мария Николаевна».
Ольга Ивановна. И ты выполняешь просьбу?
Маруся. Да.
Ольга Ивановна. А они отвечают?
Маруся. Пока нет.
Ольга Ивановна. Жалко.
Маруся. Сдержанные...
Ольга Ивановна. До свидания, Маруся. До свидания, моя дорогая Мария Николаевна! Вот и дожила я до того, что тебя по отчеству зовут. До свидания.
Маруся. Побудьте.
Ольга Ивановна. Не могу. Меня в роно ждут. (Идет к двери. Останавливается.) До свидания, еще раз.
Маруся. До свидания, Ольга Ивановна.
Идут к двери.
Ольга Ивановна! Побудьте! Я не только для того позвала вас, чтобы сказать, как мне хорошо. Мне так хорошо, что даже страшно. Вот в чем дело-то. Я спокойно говорю, я не жалуюсь, а даже, ну что ли, восхищаюсь своей жизнью, Ольга Ивановна, но только мне до того хорошо, что даже страшно. Вы меня вырастили! Вы, вы! Я знаю! Вы старались, чтобы никто не замечал, что любите меня больше всех ребят в интернате. Но любили меня больше всех. Лишний раз не позволяли приласкаться, но с тех пор, как пришла открытка, что мама и папа погибли, вы стали мне самый близкий человек на свете. (Обнимает ее, плачет и смеется.) Теперь можно, теперь мы не в детском доме, теперь я стала Мария Николаевна, никто не осудит за несправедливость, — поцелуйте меня. И побудьте еще немножко.
Ольга Ивановна. Хорошо. Побуду. Почему тебе страшно?
Маруся. Ольга Ивановна, что со мной? Я не знаю. Люди разве глупеют от любви? А я поглупела. Честное слово. Стала какая-то непростая.
Ольга Ивановна. Ссоритесь?
Маруся. Нет, как можно, никогда, что вы! Но, например, могу я над каким-нибудь его словечком одним думать целый день — и на лекции, и в лаборатории. Есть такие слова, которым радуюсь целыми днями. Но бывают такие, от которых холодею. Умом знаю, что пустяк, а чувствами... Ольга Ивановна, отчего я не узнаю себя? Отчего меня будто подменили? Что же я теперь — какая-то зависимая?
Длинный звонок.
Ольга Ивановна. Сережа пришел?
Маруся. Нет, у него ключ. (Выбегает из комнаты.)
Ольга Ивановна (куклам). Ну, дети? Что скажете? У вас должен быть ответ. Не маленькие, по девяносто лет вам, крошкам. Сколько семей перевидали? Восседаете важно, словно комиссия. Пришли принимать новую семью — а конкретной помощи никакой.
Маруся возвращается.
Маруся. Шурочка. Соседка. С нашей площадки. Мужу позвонить на завод. Ольга Ивановна, вы меня поймите, я не жалуюсь. Вот я говорю: стала я зависимая. Вы не подумайте, что от мужа. Этого нет. Стала я зависимой от новых своих, ну что ли, чувств. Что же со мной будет? (Смеется и вытирает слезы.) Вы не придавайте значения, Ольга Ивановна. Это я от радости, не знаю, что делать. Боюсь я за свое счастье. Неопытная я.
Ольга Ивановна. Понимаю. Когда эвакуировались мы из Ленинграда, тебе только что исполнилось пять лет. И выросла ты в большом коллективе, в детском доме. Так? Потом общежитие университетское, университет — еще больший коллектив. Верно? И вот вдруг попадаешь ты в самый маленький коллектив на свете. Муж и жена. И повредить этому самому крошечному коллективу легко, как ребенку, особенно в первый год. Жить вместе, вдвоем — это целая наука. А кто научит?
Маруся. Вот и я говорю.
Ольга Ивановна. Хорошо уже то, что ты беспокоишься. Все будет хорошо.
Маруся. Вы правда так думаете?
Ольга Ивановна. Все будет хорошо. Чехов в каком-то из писем говорит: в семейной жизни главное — терпение.
Возглас за дверью: «Как, как он говорит?» Прежде чем Ольга Ивановна успевает ответить, в комнату вбегает женщина лет двадцати пяти, очень здоровая, пышущая силой, заботливо одетая, с вечной завивкой. Это Шурочка. Она протягивает руку Ольге Ивановне.
Шурочка. Шура или Шурочка, как хотите называйте, но только не бейте. Я поправляла шпильку у зеркала и услышала. Простите, что я так вмешиваюсь в ваш разговор. Этого я допустить не могу. Терпение. С какой же стати мне терпеть? Что я сделала, чтобы терпеть? Почему мы должны терпеть? Вы, конечно, не знаете, как я живу. Но вот вам факт: я сегодня работаю в вечерней смене, а он в утренней. Поспеши, чтобы хоть слово жене сказать, — так нет! Звоню в цех — он в библиотеку ушел. И я это должна терпеть? Почему после смены как зарезанная я бросаюсь в трамвай с передней площадки: пожалуйста, пусть скандалят, только бы скорей домой. Я вам так скажу... простите, не знаю имени-отчества.
Маруся. Ольга Ивановна.
Шурочка. Простите, Ольга Ивановна, но только Чехов пошутил, наверное, — у него много смешного. Когда мне мой Миша читал вслух, так я хохотала как убитая. «В семейной жизни главное — терпение». Ха-ха-ха! С ним попробуй потерпи. С моим Мишей. Дойдешь до того, что останемся мы с Майей, с дочкой моей, одни, как дуры. Нет!
Маруся. Шурочка, ну что жаловаться-то? Такого, как Миша, поищи!
Шурочка. Одни обиды от него.
Маруся. Иду я вчера, Ольга Ивановна, по нашей улице, а Шурочка с Мишей впереди. Он говорит ей что-то, едва-едва слышно. А Шурочка ему: «Не ори на меня! Не ори на меня!»
Шурочка со смехом бросается обнимать Марусю.
Шурочка. Верно! Сказала — как напечатала! Он шепчет, а я ему: «Не ори!» Потому что шептал он с раздражением... Ах ты господи! Глупы мы, бабы, конечно. Всего нам мало. Почему это, Ольга Ивановна? Почему зайдешь в ДЛТ — мужья шагают тихо, спокойно, а жены все больше как обиженные? И на улице прислушайтесь — кто кого пилит? Все больше жены мужей. Он идет, насупился, а она ворчит как безумная. Почему?
Ольга Ивановна. Не знаю, Шура.
Шурочка. А я знаю: потому что мы больше любим. Они отвлекаются, а мы не отвлекаемся. Все на них косимся, за них держимся. У них тысячи забот, а у нас...
Маруся. Ты же на всю фабрику знаменитая ткачиха.
Шурочка. Не об этом толк. Мой Миша... А ну его... Что это мы все о мужчинах да о мужчинах, как дети, Ольга Ивановна! Это вы Марусина воспитательница?
Ольга Ивановна. Она вам рассказывала обо мне?
Шурочка. Не беспокойтесь, я выспросила. Если я кого люблю, хочу о них все знать.
Ольга Ивановна. Я, Шурочка, действительно Марусина воспитательница. И вот пришла взглянуть, как налаживается ее жизнь.
Шурочка (убежденно). Хорошо налаживается. Поверьте мне, у Маруси характер не такой огненный, как у меня.
Ольга Ивановна. Или, попросту сказать, не такой нетерпеливый.
Шурочка. Ольга Ивановна! Это под мышкой можно температуру измерить, а в душе не измерите! Такой или сякой, но у меня характер неудержимый, а Маруся добрая. Это первое. А второе — Сережа не из тех мужчин, что женятся. Верно, верно! Не смотрите на меня, как будто я несу сама не знаю что. Я знаю, что говорю! Уж если такой мужчина, как Сережа, женился — значит полюбил. Отказался от вольной воли — значит любит. Если самостоятельный мужчина женился — значит твердо. Он уже всякого повидал, его обратно на волю не потянет. А за такими тихими, как мой Миша, только присматривай! Да что это мы все о мужчинах да о мужчинах, как маленькие, Ольга Ивановна! Что бы мне почитать о семейной жизни?
Ольга Ивановна. Поговорим. Только не сейчас. Мне нужно в роно.
Шурочка. Ох! А у меня там Майечка бедная одна в квартире! Простите, если что наговорила лишнего. До свидания, Маруся, до свидания, родная. До сих пор не могу нарадоваться, что такая соседка у меня завелась. До свидания, Ольга Ивановна, простите, если не так! (Убегает.)
Ольга Ивановна. Ну вот, Илютина... То есть Мария Николаевна. Тебя уже полюбили тут.
Маруся. Эта Шурочка — открытая душа.
Ольга Ивановна. Я рада, что побывала. Издали многое чудилось, особенно в сумерки, после уроков, или ночью, когда не спится, а в голову лезут одни печальные мысли, как будто веселые уснули вместе со всеми добрыми людьми. А пришла — и ничего. Живем. (Целует Марусю.) До свидания. Все. Теперь я буду у вас бывать.
Маруся. Непременно! Ольга Ивановна, как можно чаще. Я с вами — умнее.
Выходят. Стук запираемой двери, и Маруся возвращается. Улыбаясь, подходит к куклам.
Вот, дети, какая я стала. Ольгу Ивановну побеспокоила. И зачем? Только для того, чтобы поговорить. И поговорила! Вот что удивительно. Все посмела сказать, до Сережиного прихода. Сережа. Слышите, дети? Сережа уже едет домой. Сидит в трамвае, смотрит в окно и думает: скорей, скорей. А я его жду. И все ушли. Первый вечер наш, полностью. Он обещал освободиться. А что он сказал, то и сделает, — вон он какой у меня, дети. И никого у нас нет.
Звонок.
Сглазила.
Выбегает из комнаты и возвращается с Никанором Никаноровичем и Леней. Никанору Никаноровичу лет под шестьдесят, но ни в фигуре, ни во всей повадке нет еще признаков старости. Он в отличном пальто, в руках шляпа. Леня стройный, очень мягкий в движениях, с мягким голосом, человек лет тридцати.
Леня. Простите, Маруся.
Никанор Никанорович. Мария Николаевна.
Леня. Простите, что врываемся так внезапно, словно пришли счетчик проверить или телеграмму принесли. Мы, Маруся...
Никанор Никанорович. Мария Николаевна, вам говорят!
Леня. Мы к вам на одну минутку.
Никанор Никанорович. Что не снимает с нас обязанности сказать: здравствуйте, Мария Николаевна.
Маруся. Здравствуйте, Никанор Никанорович. И вы, Леня. Раздевайтесь, посидите! Сережа звонил из управления, что уже выехал.
Леня. Не можем мы раздеться. Мы загубили свое будущее.
Маруся. Как так?
Леня. Никанор Никанорович взял билеты в театр. Придется идти. Весна. Ждешь, что случится что-нибудь неожиданное. Так славно было бы пойти по улице куда глаза глядят, свободно, без цели. А теперь изволь в театре сидеть. А что в театре может случиться неожиданного?
Маруся. А вы убегите!
Никанор Никанорович. От меня не убежишь! Запомните: если у человека имя необычное и такое же отчество — следовательно, он из семьи упрямых людей.
Леня. А у нашего дорогого начальника еще и имя и отчество начинаются с отрицания: Никанор Никанорович. Поди поспорь.
Никанор Никанорович. Сидели на работе — разговаривали как люди. Шли по улице — тоже разговаривали серьезно. А вошли к вам — и подшучиваем друг над другом, как мальчишки. Значит, стесняемся. Или попросту уважаем вас, Мария Николаевна, хоть мы и старшие. Запомните это. Мы вот по какому делу. После того как Сережа уже уехал в управление, нам звонили из Москвы.
Маруся. О Сережином проекте?
Никанор Никанорович. Да. Он...
Леня. То есть проект.
Никанор Никанорович. ...прошел сегодня первую инстанцию. Это, в сущности, определяет дело. Завтра — окончательное решение.
Леня. Которое несомненно будет положительным. Вот и все. До свидания, Маруся.
Маруся. А может быть, подождете?
Никанор Никанорович. Не искушайте. Леня, в путь.
Леня. До свидания, Маруся.
Никанор Никанорович. Не провожайте нас, а то я рассержусь. Мы сами захлопнем дверь! До свидания, Мария Николаевна.
Уходят.
Маруся (куклам). Ушли. Дети, неужели я — Мария Николаевна? Все время называет меня так очень, очень взрослый человек. И не шутя. Вот как я изменилась, дети. И ничего, мне не страшно. Я нарочно позвала Ольгу Ивановну, чтобы на меня, Марию Николаевну, полюбовалась... Нет, страшно! Вот похвастала — и стало мне страшно. Я, дети, боюсь и не боюсь. Мне страшно и не страшно. Мне так спокойно и беспокойно. Бросает меня то в жар, то в холод — вот я какая, Мария Николаевна, непоследовательная, сложная. (Берет с окна сумочку, достает карманное зеркальце и разглядывает себя.) Ах ты какая, Мария Николаевна, таинственная! Душа у тебя так изменилась, а нос все тот же. Неправильный. И лицо будто у Маруси. Что же это значит, Мария Николаевна, объясните, если вас не затруднит! Пойми после этого людей! Ну и Мария Николаевна! Вот так явление природы!
Дверь открывается тихонько. На пороге останавливается Сережа Орлов. Ему — под тридцать. Внимателен, без признака рассеянности. Прост — без признака наивности. Общее ощущение — строгости. Но, увидев Марусю, словно светлеет. Не смутившись, не удивившись, кладет Маруся зеркальце на стол.
Маруся. Пришел, Сережа?
Сережа. Пришел. Ты одна?
Маруся. Одна.
Сережа. А я было испугался. Слышу — разговор.
Садятся на диван.
Маруся. Я разговаривала сама с собой.
Сережа. О чем?
Маруся. О себе. И вдруг вижу — ты стоишь в дверях. И тут произошло чудо.
Сережа. Какое?
Маруся. Я не смутилась. Люди всегда смущаются, когда поймаешь их на подобных глупостях. А мне хоть бы что. Вот я какая, значит, стала с тобой. Беззастенчивая. Сережа, мне что-то важное надо было тебе передать, но увидела тебя — и все из головы вон. Видишь, какая я стала. (Хохочет.)
Сережа. Что ты? Ну, чего ты? Скажи.
Маруся. Ты... ты меня передразниваешь. Честное слово. Нечаянно передразниваешь. Что у меня на лице, то и у тебя. Я глаза открою — и ты. Я говорю, а ты губами шевелишь. Каждый день в тебе что-нибудь новое открывается. Значит, ты у меня богатая натура. Сейчас я тебя буду кормить.
Сережа. Мы же договорились, что я пообедаю на работе.
Маруся. А может быть, ты с тех пор проголодался?
Сережа. Нет.
Маруся. Жаль. Очень люблю тебя кормить. Ну хоть корочку хлебную съешь, пожалуйста.
Сережа. Ладно, неси корочку.
Маруся. Бог с тобой, не надо. Ты не сердишься, что я болтаю глупости? Нет, нет, не отвечай, я вижу, что не сердишься. Я нарочно, от хорошего настроения, чтобы тебя рассмешить, чтобы стало тебе весело, как мне.
Сережа. Мне с тобой всегда весело.
Маруся. Вот и славно. Только не трогай меня. Даже за руку не бери. Не надо. Я хочу говорить с тобой. Правда. Говорить — и все тут. А то голова закружится, и разговор оборвется. Сережа, Сереженька. Неужели мы с тобой будем как все?
Сережа. Никогда.
Маруся. Неужели, как все, перестанем мы удивляться друг другу? Пойдут ссоры? Обиды? Ты смеешься? А вдруг? (Встает. Подходит к окну.)
Сережа. Куда ты?
Маруся. Не могу я на тебя больше смотреть. Я тебя так люблю, что даже плакать хочется. (Распахивает окно, и тотчас же в комнату врывается уличный шум.) Вот это весна! Вот это весна так весна! Настоящее лето. Поди сюда, погадаем. (Садится на подоконник. Сережа присоединяется к ней.)
Сережа. Как погадаем?
Маруся. Гляди, ребята играют в волейбол. Если правая команда выиграет, то все у нас в жизни будет легко, легче легкого, легче пуха с тополей, и так прекрасно, что даже на общегородской конференции нас будут ставить в пример несознательным супругам. Не смейся. Мало ли что бывает в жизни.
Сережа. Эх! Пасовать не умеют! Каким шкетам доверила ты наше будущее! Хотя вон тот, черненький, подает толково.
Маруся. Ты думаешь, я суеверная? Ну вот ни настолечко. А все-таки, если правые проиграют, я так расстроюсь! Не смейся, дурачок. Я нарочно говорю посмешнее, чтобы тебя развеселить, а ты веришь. Даже жалко мне тебя стало. Аут! Маленького мячом ударило.
Сережа. Ничего, он смеется.
Маруся. А когда к маме подбежал — заревел.
Сережа. Закон природы.
Маруся. Сережа, а ты детей любишь?
Сережа. Я? Да. То есть как тебе сказать... Я к детям вообще отношусь спокойно, а с грудными — теряюсь.
Маруся. Почему?
Сережа. Загадочные они какие-то. Эх, красиво срезал.
Маруся. Сетбол! Ну, Сережа, гляди в оба, сейчас решается наша судьба.
Сережа. Опять черненький подает. Широко больно размахнулся, как бы в аут не ушел мячик. Ну, бей! Чего мучаешь?
Маруся (закрыв глаза). Хочу, чтобы наши выиграли.
Отчаянный вопль за сценой: «Ребята! В красный уголок кино приехало!»
Сережа. Чего они.
Маруся. В красный уголок приехало кино.
Вопль за сценой: «Для нас! Для среднего возраста!»
Сережа. Да вы доиграйте! Успеете!
Вопли за сценой: «Мяч заберите!» — «А сетку кто снимет — дядя?» — «Ребята, вы мою шапку топчете». — «А ты ее не кидай!» — «Я от радости!» — «Ура! Ой, хорошо! Давай, не отставай!» Вопли удаляются.
Маруся. Не доиграли. Это как понимать?
Сережа. Не хочет нам отвечать твое гадание.
Маруся. Ошибаешься. Это и есть ответ. Никто нам не поможет, не подскажет, все придется самим решать и угадывать.
Сережа. Вот и славно.
Маруся. Славно, только чуть-чуть страшно.
Сережа. Ничего. Столько лет на свете прожили — значит, что-то умеем.
Маруся. Ох! Вспомнила. Ты сказал: «что-то умеем», и я вспомнила. Заходили Никанор Никанорович и Леня. Сегодня твой проект прошел первую инстанцию.
Сережа. Прошел?
Маруся. Да! И Леня говорит, что это уже решает дело. Завтра — окончательный ответ. Ну что? Что с тобой? Не уходи!
Сережа. Я не ухожу.
Маруся. Нет, ты ушел. Леня говорит, что вопрос уже, в сущности, решен. Понимаешь?
Сережа. Я все понимаю, Маруся. Я не ушел. Правда. Я с тобой. И в доказательство расскажу, что меня беспокоит. Ты не удивляешься?
Маруся. Я бы то же самое сделала.
Сережа. А я, когда встревожен, не могу говорить, не могу думать, только сержусь. Когда тревожусь за свою работу, сержусь я. Когда ушла она из моих рук и скрылась из глаз. Друзья смотрят — и то страшно. Но тут особый страх — не оплошал ли я. А когда в чужих руках, боюсь я... Никогда об этом не говорил. Боюсь бездельников.
Маруся. Бездельников?
Сережа шагает взад и вперед по комнате. Не отвечает.
Бездельников... Понимаю. Тех, кто боится дела.
Сережа останавливается как вкопанный.
Чего ты удивляешься?
Сережа. Удивляюсь, что ты поняла меня. И ты их видела?
Маруся. Попадались.
Сережа. Смертной ненавистью ненавижу бездельников, которые развивают бешеную деятельность, только бы ничего не делать. Которые способны убить дело, только бы ничего не делать. Их ловят, но они умеют находить мертвое пространство. Необстреливаемое. Чему ты улыбаешься?
Маруся. Мне нравится, как ты хорошо говоришь. Складно.
Сережа. Все это передумано тысячу раз. Они друг друга узнают и поддерживают, не сговариваясь. В работе — движение. А они боятся движения. И легко убивают работающих... Впрочем, я терпеть не могу, когда меня убивают, и не даюсь. Но в драке — приходится их трогать руками. Понимаешь?
Маруся. Противно.
Сережа. Вот именно. Гляди. (Показывает в окно.) Мы с Леней подсчитали. Когда строился по моему проекту вон тот дом...
Маруся. Знаю я его, знаю, с зеленой крышей. Я нарочно всегда делаю крюк, чтобы мимо него пройти. Даже когда ты меня ждешь.
Сережа. Так вот. Больше ста дней рабочих убил я тогда на борьбу с бездельниками, и они были на краю победы. Никанор Никанорович три раза в Москву ездил. В конце концов, правда, они одного только и добились, что последнюю командировку ему не оплатили. Не утвердили. А меня в коллективной статье, подписанной тремя лентяями, обозвали конструктивистом.
Маруся. Свиньи.
Сережа (смеется). Ты у меня все понимаешь. Ты теперь совсем наша. Все у нас тебя любят.
Маруся. Я тоже. Только на Леню сержусь иной раз.
Сережа. Напрасно.
Маруся. А почему он, когда шутит, всех оглядывает внимательно, смотрит в самое твое лицо — какое впечатление произвел.
Сережа. По близорукости.
Маруся. И все звонит каким-то женщинам. И все разным. Им обидно.
Сережа. Он звонит таким, которых не обидишь.
Маруся. Не сердись. Прости меня. Я стала безумная какая-то. Леня мне понравился бы — прежде. А теперь мне в голову лезет мысль, что он тебя может испортить.
Смеются.
Ты не презираешь меня за то, что я такая безумная?
Сережа. Еще больше люблю.
Маруся. Погоди немножко, и я поумнею.
Сережа. Не смей.
Маруся. Ты не велишь?
Сережа. Запрещаю. Правда. Довольно. Не надо ни о чем думать. Не думай.
Маруся. А вдруг я сойду с ума.
Сережа. И отлично.
Маруся. Ты велишь?
Сережа. Да.
Маруся. Что-то я уж очень полюбила слушаться! Я...
Звонок.
Сережа. Не открывай.
Маруся. Не откроем.
Сережа. Спрячемся на сегодня.
Маруся. Здесь дом. Как в детстве — помнишь? — здесь не ловят.
Звонок.
Вот человек! Ничего не понимает.
Звонок.
Сережа. Звони, звони! Нам от этого еще уютней.
Чередование длинных и коротких звонков. Маруся вскакивает.
Маруся. Сережа! Да ведь это он!
Сережа. Кто — он?
Маруся. Ну как ты не понимаешь? Наш Юрик! Слышишь? (Хохочет.) Он передает азбукой Морзе: «Ю-р-о-ч-к-а м-и-л-е-н-ь-к-и-й я-в-и-л-с-я».
Хохочет, выбегает в прихожую и возвращается с Юриком, очень молодым человеком, года, может быть, на два всего старше Маруси. Он чуть прихрамывает. Очень незаметно. Весел. Не сводит глаз с Маруси. Так пристально рассматривает ее, что Сережу и не замечает сначала. В руках огромный сверток.
Сережа, это Юрик!
Юрик на миг перестает улыбаться, взглядывает на Сережу и тотчас же будто забывает о нем. С наслаждением глядит на Марусю.
Помнишь, я рассказывала, Сережа? Он на два класса меня старше был. Чем он увлекается, тем и весь детдом, бывало. Это он научил нас принимать азбуку Морзе на слух.
Юрик. Забудем прошлое, перейдем к настоящему.
Маруся (хохочет). И голос прежний! Вот славно-то. Да положи ты сверток свой.
Юрик. Невозможно, рассыплется. Неси скорее кастрюльку, или тазик, или коробку — любую тару. Это подарок тебе!
Маруся. Какой?
Юрик. Черешни купил. Первые. Из Средней Азии или с Черного моря. Три кило тебе в честь первой встречи после разлуки.
Маруся. С ума сошел!
Юрик. Благодарить надо, а ты оговариваешь. Беги за кастрюлькой, не мучай человека!
Маруся. Ну и Юрик! Чудеса! Как мало другие люди меняются, не то что я! (Убегает.)
Юрик (Сереже). Ох, намучился я, пока искал Марусю. В общежитии никто ее адреса не хочет говорить, все какой-то незнакомый народ. А кто знакомый — в кино ушли. А прибежал сюда — не открывают. Ближе друга нет у меня, чем Маруся, хоть и старше был на два класса. Вместе эвакуировались. Меня на вокзале Финляндском на прощание в ногу ранило. Осколком. Я маленький, а она еще меньше, все воду носила мне. И вдруг потерял ее.
Вбегает Маруся с кастрюлькой.
Маруся. Ну, давай пересыпай. Что ты на меня так глядишь? Лицо запачкано, что ли?
Юрик. Эх ты, дитя, дитя, взглядов не понимаешь. (Пересыпает черешни.) Одна гражданка обиделась, что много беру. А я ей: «Ну можно ли ссориться возле такого радостного продукта! Не пшено ведь!» Ну и мастерица ты прятаться. Хорошо, Валя Волобуева дала твой адрес.
Маруся. Валя?
Юрик. Она. Я спрашиваю, как ты живешь, а Валя: «Сами увидите».
Маруся. Ты теперь кто? Он, Сережа, кончил школу, не стал держать в вуз, а пошел в геологическую экспедицию, коллектором. Потом на Камчатку уплыл. Я, говорит, засиделся. А теперь ты кто?
Юрик. А теперь я понял, что если так много ездить взад и вперед — изнежишься. Да, да! Привыкнешь каждый день новеньким кормиться. Не-е-ет! Хватит. Я поступил на «Электросилу» и буду держать в Электротехнический на вечернее отделение.
Маруся. И учиться и работать?
Юрик. У меня такая идея, что если я себя немедленно не возьму в руки, то выйдет из меня бродяга. Я испугался. Себя потеряешь, тебя потеряешь. Почему в адресном столе нет твоего адреса?
Маруся. Есть. (Хохочет.)
Юрик. Смотри! Мария Илютина в Ленинграде не проживает!
Маруся. Зато проживает в Ленинграде Мария Николаевна Орлова. Ну чего ты отступил, как от призрака! Я Орлова! Я замуж вышла! Юрик! Ты чего?
Юрик. Это моя манера радоваться и восхищаться. (Сереже.) Вы и есть — он?
Маруся. Да. Сережа. Можно, он будет называть тебя Сережа?
Сережа. Можно.
Юрик. Поздравляю, Сережа. Ну, я рад.
Маруся. Еще бы!
Юрик. Очень рад. Если бы ты не замужем была — я пропал бы с досады.
Маруся (хохочет). Это еще почему?
Юрик. Не смейся. Я в тебя влюбился, когда перешел в восьмой класс, — и на всю мою жизнь. Понимаешь теперь, как хорошо, что ты замужем?
Маруся. Почему?
Юрик. Потому что я и сам женился, между прочим.
Маруся (хохочет). Ты? Да ты еще мальчик!
Юрик. А ты кто?
Маруся. А я — Мария Николаевна. Познакомишь с женой? А какая она? Блондинка? Или черненькая? А зовут как? А где работает? Или она учится?
Юрик. А вот познакомишься с ней — все узнаешь.
Маруся (хохочет). Подумать только: Юрик — женат.
Юрик (Сереже). Вот всегда так и было. Смеется! Есть такой закон, еще не открытый наукой: в ребят из своего детдома не влюбляются. Я, бывало, намекаю ей на свою любовь, а она хохочет. А я мучаюсь.
Маруся. Юрик, не барахли.
Юрик. Вот вечно так. Не верила моим мучениям. Да и правильно. Такие мучения здоровому и веселому человеку только на пользу. Стоишь на вахте. Погода беспощадная, камчатская, а вспомнишь Марусю — сразу делается все многозначительно. И на этом кончим. До свидания, молодые супруги.
Маруся. Как до свидания? Год пропадал — и вдруг...
Юрик. До свидания, друзья, до свидания. Тебе сегодня не до нас. Я не в укор говорю, — сам знаю, что такое любовь! Забыла ты весь мир, притаилась — но не тут-то было! Самый верный из друзей проник к тебе в дом хитростью. Что же делать? Разве от жизни уйдешь? Разве от нее спрячешься? Никогда! Пожелаю я вам, друзья, вот чего: пусть случится чудо, пусть врывается к вам жизнь только так, как я сегодня: с дружбой и лаской и полными руками. Будьте счастливы! Будь счастлива, сестричка моя единственная!
Маруся целует его.
Жалко! Такая нежная, такая маленькая — и вдруг ты, Сережа, ее муж. Эх, грубый мы народ, мужчины. Не обижайте ее, Сережа, не обижайте. Эх, Маруся!
Освещены только куклы и листок календаря, на котором стоит 27 июня.
Кукла и медвежонок (поют)
В доме восемь на Сенной
Поселились муж с женой.
И не только поселились,
Но как дети подружились.
Хохот, шум. Куклы замирают, как неживые. Календарный листок исчезает. Декорация та же. Столы сдвинуты — и оба письменных, и еще какой-то третий, очевидно, кухонный. Все они покрыты двумя скатертями. Поверхность получилась неровная. Но гости, расположившиеся за столами, чувствуют себя отлично. Шумят. Ужин приближается к концу. Сережа садится у проигрывателя. Маруся и Юрик меняют приборы. Никанор Никанорович пробует откупорить бутылку шампанского, что ему не удается. Собрались: Леня, Шурочка, ее муж Миша, Валя Волобуева — Марусина подруга по университету, Ольга Ивановна.
Ольга Ивановна (Лене). Довольно. Кончено. Детей тут нет. Я гуляю.
Леня. И совершенно правильно делаете.
Ольга Ивановна. Сегодня Марусе двадцать лет. И она ровно три месяца замужем. Целый квартал — шутка сказать! Я гуляю и никого не воспитываю. Сегодня у меня выходной. Никанор Никанорович, что же шампанское? Я речь хочу сказать.
Никанор Никанорович. Пробка сидит как припаянная.
Шурочка (хохочет). Как припаянная! Ох, умереть. (Хохочет.) Попробуй дерево припаяй!
Леня. Вы поворачивайте пробку вокруг оси.
Шурочка. Вы Мише моему дайте, Никанор Никанорович, он сразу откроет. У него руки железные.
Валя. Дайте я попробую.
Никанор Никанорович. Ни за что! Сережа, поставьте какую-нибудь пластинку, пусть слушают, а мне не мешают.
Сережа. Слушаю. (Ставит пластинку.)
Ольга Ивановна. Довольно. Я гуляю. Об этом и речь скажу. Я никого не воспитываю. Верите ли, в эвакуацию еду на телеге. Правлю лошадью. И кричу ей: «Я тебе что сказала! Что за непослушная девочка!» Нет, хватит. Сегодня за столом взрослые. Поговорим о любви. Скажите, Маруся и Сережа счастливы?
Леня. Мы с Марусей подружились. Мы все с ней подружились. Она простая.
Ольга Ивановна. Ну вот и хорошо, вот и все.
Леня. Маруся простая. А любовь — дело непростое.
Ольга Ивановна. Ну вас!
Леня. Вы же хотели говорить как взрослый человек.
Ольга Ивановна. Ну вас!
Леня. Любовь — дело непростое, особенно когда живут люди вместе.
Ольга Ивановна. Все на свете непросто.
Леня. Любовь такая дура, каких свет не видел.
Ольга Ивановна. Ладно. Вода тоже дура, а паровозы тянет.
Леня. Сравнили.
Ольга Ивановна. Да, сравнила. А по-вашему, надо махнуть рукой и подчиниться?
Леня. Руководить нашими молодыми предлагаете? Не обижайтесь, Ольга Ивановна, я их не меньше вашего люблю. Ну, во всяком случае Сережу. Воевали вместе. Но слова ему не скажу о его семейной жизни.
Шурочка. Ой, выключите пластинку — не люблю симфонии.
Леня. Это не симфония. Это «Приглашение к танцу» Вебера.
Шурочка. Все равно незнакомое.
Леня. Слушать только знакомое — все равно что сидеть по десять лет в одном классе.
Шурочка. Да? Так вы судите? А я вас срежу. Почему когда хорошего знакомого встречаешь, то радуешься, а когда знакомую песню, то нельзя? Ага — замолчал? Нет, нет, симфоний я не люблю. От симфоний — душа болит. Тревожно от них... Сережа, откройте, пожалуйста, дверь в коридорчик. Если Майечка позовет из вашей спальни, я услышу. Спасибо. Нет, я не люблю симфоний, хоть зарежьте. Больше всего люблю я передачи по заказу радиослушателей. Тут уж все знакомое.
Леня. Будто родственники в гости ввалились в воскресенье.
Шурочка (хохочет). Ох, умереть! Ох, плакать мне сегодня! Ох, этот Леня — хуже затейника в Доме отдыха. Родственники... Конечно, есть такие родственники — как увидишь, так и увянешь. До того принципиальные. Не улыбнутся никогда. Но есть и другие... Миша, Мишенька! Звездочка ты моя! Слушает, как я говорю, — и не стесняется. Другие мужья, извините, корчатся прямо, когда их жены разговаривают. Все им кажется, что жена глупость скажет. А Мишенька мой только хлопает своими ресницами. Миша мой, Мишенька, скажи хоть словечко, — все разговаривают, один ты молчишь!
Миша. И в самом деле — дайте мне бутылку, Никанор Никанорович.
Шурочка. Заговорил! Золото ты мое! Да как убедительно, как разумно! Неужели вы ему откажете? Я, когда он такой добрый да ласковый, согласна все для него сделать, как для мамы родной.
Леня. Что вы замолчали, Ольга Ивановна?
Ольга Ивановна. Огорчилась. Вспомнила то, что не следует. Неужели вы думаете, что они могут быть несчастны? Почему вы сказали: «Ни слова ему не скажу о его семейной жизни»? Вы заметили что-нибудь?
Леня. Нет, что вы!
Ольга Ивановна. А по-моему, они невеселые сегодня.
Леня. Вот тоже особенность семейной жизни. Тонкость ее. У Сережи был неприятный разговор на одном объекте. Он не в духе. И сразу же и Маруся потемнела.
Ольга Ивановна. Сочувствует.
Леня. Я тоже сочувствую, но не заражаюсь его душевным состоянием. А супруги легко заражаются душевным состоянием друг друга.
Ольга Ивановна. Ну, это уже философия.
Леня. Нет, физиология. Какие же они муж и жена, если не увлекают друг друга. Если уж мы говорим как взрослые. Не только обнимаются и целуются заразительно, но и радуются, и сердятся, и...
Ольга Ивановна. Ну вас!
Леня. Видите — разговаривать о них — и то мы не можем с полной ясностью, а вы хотите еще и направлять. Ведь они муж и жена! Напоминаю!
Ольга Ивановна. Ладно. Авось останутся еще и людьми.
Леня. Надеюсь, но... Маруся очень простая. Ее можно обидеть насмерть.
Ольга Ивановна. Леня!..
Никанор Никанорович. Готово.
Валя. Открыли?
Никанор Никанорович. Сломалась пробка.
Общий хохот.
Шурочка. Вечно это с шампанским. Надо письмо в газету написать.
Юрик. А ну, дайте мне бутылку.
Шурочка. Миша откроет. Миша мой.
Юрик. Я тут тоже вроде свой. Чего же Мише надрываться? (Берет бутылку, убегает. Маруся за ним.)
Шурочка (хохочет). Свой! Сережа! Как вы терпите, я за такие слова голову бы оторвала!
Валя. Какие глупости! Ведь они вместе учились.
Ольга Ивановна. Леня, почему вы сказали, что Марусю можно обидеть насмерть?
Леня. С непривычки.
Ольга Ивановна. Не понимаю.
Леня. Я умею серьезно разговаривать о работе. А вы вдруг заговорили серьезно о семейной жизни. И мне с непривычки почудилось невесть что. Да тут я и выпил еще. Простые люди не гнутся, а разбиваются... Довольно. Несу невесть что. Никанор Никанорович, зачем шепчетесь вы с Шурочкой? Это нетипично.
Никанор Никанорович. Отстаньте! (Шурочке.) С чего вы это взяли?
Шурочка. А вот можете убить меня, и я слова не пикну, если я неправа.
Никанор Никанорович. Выдумали.
Шурочка. Кого угодно можно обмануть, но только не меня. Юрик не женат, не женат, не женат! Пусть он жену сюда не приводит. Это ничего не доказывает. Может, она такая, что Юрик ее стесняется. Мало ли на ком можно сгоряча жениться! Это бывает. Но он неухоженный. Какая бы плохая жена ни досталась на долю парню — все же зашила бы рукав на выходном костюме. По шву распорото. У меня — и то руки чесались зашить, да Маруся опередила.
Никанор Никанорович. А зачем ему лгать?
Шурочка. Нет, нет, у него все поведение холостяцкое. Говорит, что с женой живет дружно. Так хоть раз на часы взгляни, когда ты в гостях. По телефону позвони: «Нюра, я задержался». Нет, никогда. Недавно вышла у нас такая глупость, что и с умным случается, — заигрались мы в подкидного дурака до половины третьего ночи. Позвонил Юрик домой, что задерживается? Нет!
Никанор Никанорович. Зачем Юрику лгать, спрашиваю я вас?
Шурочка. Зачем?
Сонный детский голос. Мама!
Миша вскакивает.
Шурочка. Кажется, маму ребенок зовет, а не папу! Иду, Майечка, иду. (Убегает.)
Никанор Никанорович. Влетело, Миша?
Миша. Вы не думайте. Она не всегда. Иной раз сорвется, а бывает добрее доброго. Она веселая.
Никанор Никанорович. Огонь женщина. А как экзамены, Миша?
Миша. Ох, Никанор Никанорович, глупею. Когда надо отвечать — глупею. Молчаливость окаянная одолевает. Язык отнимается. Это я сейчас разговорился, коньяку выпил, а на экзамены выпивши не пойдешь. Но в общем начинают привыкать ко мне, ждут, когда я разговорюсь. Но это в сторону. Вы Шурочку не знаете. И никто ее не жалеет так, как я. Сейчас она умнее любого, не успеешь оглянуться — и хуже ребенка балованного. Но это в сторону. Об этом молчок.
Вбегает Шурочка.
Шурочка. Уснула моя радость. Потребовала было песню, что ей папа поет, — «Два гренадера». Вот чему он учит ребенка. Ладно, ладно, не гляди на меня, сегодня я всем все прощаю, мне весело сегодня.
Маруся вбегает.
Маруся. Добился Юрик наш! Валя, скорее готовь бокалы. Пробка сама пошла.
Входит Юрик.
Валя. Ой, только не в меня, Юрик! Я этого терпеть не могу!
Юрик. Будьте покойны, жертв не будет.
Пробка вылетает. Бокалы наполнены.
Ольга Ивановна. Прошу слова.
Никанор Никанорович. Тише, тише!
Ольга Ивановна (открывает сумочку, достает пачку телеграмм). Ребята!.. Впрочем, я, кажется, оговорилась. Маруся! Видишь, сколько телеграмм пришло к тебе! И от одноклассников. И от старших. От Васи Захарова. Ездит он шофером в Таджикистане. И от Стаси Помяловской. Она учится в театральной студии в Москве. Это я не Марусе объясняю, а вам, гостям. Маруся и без меня знает, кто, где и как живет. И от Леши Гауптмана. Он работает в музее в Пензе. С первого класса, узнав, что есть писатель с такой фамилией, пристрастился он к искусству. Но стал в искусстве не богом, а только жрецом. Отличный музейный работник. Ах, да всех не перечислишь, потом разберешь, Маруся. Много лет справляли мы твое рождение в детском доме. И вот вспомнили бывшие детдомовцы тебя. Они тебя любят. У тебя сорок братьев и сестер. И все спрашивают в письмах — как ты живешь. А Игорь Хаджибеков, самый из них вдумчивый — он преподает физику в Саратове в одной школе, — пишет: «Маруся, семья в мирное время — это все равно что тыл во время войны».
Юрик. А сам холостой.
Ольга Ивановна. Замолчи, легче легкого смеяться над теми, кто учит. Всем вам чудится, будто все вы и сами понимаете. А где твоя жена? Не привел ее. Значит, глупость совершил. Неудачно женился. А глядя на тебя, и другие начнут ворчать, что семейная жизнь — каторга... Ах, не то я говорю, вероятно. Но пойми меня, дорогая. Поймите меня! Сколько сил потрачено на то, чтобы сделать вас настоящими людьми! Живите по-человечески. Следите за собой. Трудно делать то, что решил. Я шла сюда с твердым намерением не учить и не проповедовать. И вот не удержалась. Значит, человек над собой не волен. Мелочь? Да! Но вся жизнь построена из мелочей. Они все решают. Особенно в семье. Будьте счастливы! Умоляю вас, будьте счастливее старших.
Леня. Ольга Ивановна, что вы беспокоитесь? Они счастливы. Это и слепому видно. За это и пьем.
Темнеет. Загорается свет. Декорация та же. Часы бьют дважды. Гости разошлись. Сережа сидит на диване, угрюмо смотрит в книжку. Столы все еще составлены вместе, но скатерть снята с них. Звон посуды. Из кухни выходит Маруся с грудой тарелок. Ставит их на стол. Сережа не поднимает головы. Маруся отправляется к двери. Останавливается нерешительно.
Маруся (тихо). Сережа, что с тобой?
Сережа. Ничего.
Маруся. Ну как хочешь. (Пауза.) Ты даже не помог мне посуду вытереть. Что с тобой?
Сережа молчит.
Вот тебе и раз. День моего рождения, а ты наказываешь меня. За что?
Сережа не поднимает глаз от книжки.
Все думают, что мы счастливы, ушли от нас веселые, а у нас вот какой ужас. Поглядела бы Ольга Ивановна. Поговори со мной, а, Юрик!
Сережа. Меня зовут не Юрик.
Маруся. Я оговорилась, потому что он со мной был целый вечер, а ты молчал нарочно. Ну скажи — что я сделала? Смеялась слишком громко? Нет, тебе просто нравится меня мучить. Нравится, и все тут. Выпил ни с того ни с сего уже после торта — целый стакан коньяку. Как маленький.
Сережа. Маленькие не то пьют.
Маруся. Как десятиклассник. Нет, ты можешь со мной помириться, да не хочешь, жестокий ты человек. Ты нарочно пил, чтобы я мучилась.
Сережа. Я не знал, что ты изволишь заметить, пью я или не пью.
Маруся. «Изволишь»... В жизни от тебя не слышала подобных слов.
Сережа. Это не брань.
Маруся. У других, может быть, и не брань, а у нас брань. Сереженька, миленький мой, я не умею ссориться! Я не знаю, что говорить. Умоляю тебя, если я в чем-нибудь виновата, выругай меня прямо, голубчик. Пожалуйста. А то мне страшно.
Сережа. Не бойся.
Маруся. Ты и на войне воевал, и видел больше, чем я, значит, должен быть добрее. Ты старше.
Сережа. Раньше надо было думать.
Маруся. О чем?
Сережа. О том, что... старше.
Маруся. Я не понимаю. Я сказала... Я ничего не понимаю. Ну посмотри на меня, Юрик...
Сережа. Дай мне отдохнуть от Юрика!
Маруся. Я... (Всплескивает радостно руками.) Сережа, маленький мой, — ты ревнуешь? Мальчик мой! Значит, не я одна поглупела, — и ты у меня дурачок? Вот славно-то! Сережа!
Сережа. Я...
Маруся. Не спорь, не спорь.
Сережа. Я... Мне показалось, что я тебе не нужен.
Маруся. Ты? Мне даже стыдно — вот до чего ты мне нужен. Мне даже страшно — вот как ты мне нужен. Я какая-то стала доисторическая. Дикая. Вот как ты мне нужен.
Сережа. Ладно. Я бы никогда не сказал. Это коньяк.
Маруся. Ну, спасибо коньяку.
Сережа (закуривает). Забудь. Больше никогда ни слова. Мне показалось глупым, что он от тебя не отходит.
Маруся. А как же он иначе может? (Садится возле Сережи. Гладит его по голове.) Сколько я себя помню — он всегда возле. Я маленькая была, но помню, как мы вдруг очутились так далеко — в Кировской области, в лесах... Все чужое. Все непонятное. Вечера бесконечные, света нет. Сидим, поем в интернате. Ольга Ивановна поет, а у самой голос все хрипнет. А кончилось тем, что хор у нас образовался. И стали мы ездить по району — участвовать в концертах. Прославились. А один раз чуть не погибли: попали в буран по дороге на концерт. Меня с собой всегда брали. Я объявляла номера. Ольга Ивановна была против, но я не испортилась от своей сценической деятельности. Все смеются, что такая маленькая на сцене. Ты спишь?
Сережа. Нет, я стараюсь представить себе, как все это было. А я в это время дрался.
Маруся. А ты дрался. И вот все кончилось хорошо. А Юрик — как же он может не ходить за мной следом? Так было испокон веков.
Сережа. Ты видела его жену?
Маруся. Нет. Увижу когда-нибудь. Неважно. Ну и все. Какая тяжесть с души свалилась! Я думала — какую это я глупость сделала, рассердила тебя? А оказывается, это ты дурачок.
Сережа. Да вот представь себе. Я не знал. (Обнимает Марусю.) Никому тебя не отдам — вот я какой, оказывается.
Маруся. Ну ничего. Как-нибудь.
Сережа. Опасное место — дом. Привыкаешь тут снимать пиджак. Расстегивать воротник. Ну, словом — давать себе волю.
Маруся. Ничего.
Сережа. Все равно — никому я тебя не отдам.
Маруся. И не отдавай. И пожалуйста. И спасибо. Я так этому рада!
Все исчезает во тьме, кроме кукол. Они поют.
Медвежонок. В доме...
Кукла. Восемь...
Медвежонок. На...
Кукла. Сенной...
Кукла и медвежонок (хором)
Поселились муж с женой.
И не только поселились,
Но как дети подружились.
Кукла
Чудо!
Медвежонок.
Чудо? Погоди!
Что-то будет впереди?
Действие второе
Календарь показывает 19 октября. Когда он исчезает, мы видим все ту же комнату. Ясный осенний день. Валя Волобуева заклеивает длинными полосами бумаги рамы. Маруся моет второе окно, перегнувшись во двор. Шурочка крепко держит ее за юбку. Поет задумчиво.
Шурочка (поет)
В кружках и хороводах,
Всюду милый мой
Не сводил очей с меня,
Все любовался мной.
Маруся, не перегибайся так, у меня голова кружится. Говорят тебе — пусти, я лучше сделаю, и в один миг. А? Вот упрямая! (Поет.)
Все подруги с завистью
На меня глядят,
«Что за чудо парочка», —
Старики твердят.
Что? Денатурат? Валя, у тебя денатурат? На, Маруся. Осторожней. Если поскользнешься да упадешь — я тебя своими руками задушу.
А теперь вот милый мой
Стал как лед зимой,
Все те ласки прежние
Он отдает другой.
Валя, у тебя никого нет?
Валя. В каком смысле?
Шурочка. Известно в каком.
Валя. Нету.
Шурочка. Удивляюсь. Здоровая. Обаятельная. Свободная. Эх ты! (Поет.)
Чем лучше соперница,
Чем лучше меня,
Что отбила милого
Друга от меня?
Иль косою русою,
Иль лицо бело,
Иль походкой частою
Завлекла его?
Ох, Валя, Валя! Я люблю мужа. Уж куда больше любить! Но душа просит... сама не знаю чего. Хоть погоревать во всю силу. И тут своя красота есть. Мы с Мишей, конечно, ссоримся, без этого нельзя. Но как-то по-домашнему. Эх! Люблю тоску! (Поет.)
Научи, родная мать,
Соперницу сгубить
Или сердцу бедному
Прикажи забыть.
«Нет запрету, дочь моя,
Сердцу твоему,
Как сумела полюбить,
Так сумей забыть».
Валя, ты чего! Маруся, Маруся, она плачет! Да еще слезы бумажными лентами вытирает. А чем окно заклеивать будем?
Маруся (прыгает с подоконника, подбегает к Вале). Валя, Валечка, что с тобой?
Валя. Я никогда не выйду замуж.
Маруся. С чего ты взяла?
Валя. Не могу влюбиться. Отвращение к мальчишкам. У них руки холодные. На лице какой-то пух. От застенчивости весь каменеет, а туда же лезет — обниматься. Убила бы. А кто мне нравится, тот на меня не смотрит.
Шурочка. А тот, кто тебе нравится, постарше?
Валя. Постарше. Не так много. Еще молодой. Лет двадцати девяти.
Шурочка. Мы его знаем?
Валя. Умру, а не скажу.
Шурочка. Вот и проговорилась, дурочка. Значит, знаем.
Валя. Отчего я такая несчастная, нравлюсь только мальчишкам да старикам. Я никогда не рассказывала, такая минута подошла, расскажу. В прошлом году, когда я была на практике, в заводской лаборатории, был там лаборант. Старый, лет сорока. Щеки синие, хоть брился каждый день. Сопит. Нос не в порядке. Задержались мы вечером в лаборатории. Вдруг глаза у него остекленели. Лицо поглупело. Как бросится на меня.
Шурочка. Ну, это уже нахальство!
Валя. Я не испугалась. Только стало мне так скучно. Уйдите, говорю. А он как глухой. Тут меня даже затошнило. Я так его толкнула, что он рухнул. Разбил две колбы, пробирки. А я бежать. А на другой день знаете что он сделал?
Шурочка. Прощения просил.
Валя. Как же, дожидайтесь. Подал заявление, что я посуду побила. С меня взыскали, а я промолчала. Почему? Будто связало нас это вчерашнее безобразие.
Шурочка. Ох, меня там не было.
Маруся. Ох, бедные мы, женщины. Пока найдешь свое счастье — столько переживешь.
Шурочка. Что верно, то верно. Мне Миша говорит: «Ты знатная ткачиха, что ты все про любовь, ты про работу расскажи». Чудачок! У меня руки золотые! Мне на работе все ясно как стеклышко, еще и с другими делюсь опытом. Я хочу, чтобы у меня и дома было не хуже. А у кого тут опыт возьмешь? Все семьи разные.
Маруся. Человек неделим.
Шурочка. Как, как?
Маруся. Человек неделим. Ты правильно говоришь. Каждый хочет добиться, чтобы везде он был на высоте.
Шурочка. А как добиться? «В семейной жизни главное — терпение». Ну, хорошо. Я подумала: нет, мне не утерпеть. А с кем посоветоваться? «Миша, — говорю, — что есть ревность?» — «Прочти в толковом словаре». Прочла я и даже раскричалась. «Ревность, — написано там, — это сомнение в чьей-то верности». Сомнение! Ну уж это ты брось! Значит, если я застукаю Мишу с Ленкой Куликовой — моя ревность пройдет оттого, что сомнений не будет? Ну как тут верить книжкам? Самой надо учиться. Валечка, ты, значит, все-таки влюблена у нас?
Валя. Во-первых, нет. А во-вторых, он любит другую.
Шурочка. Красиво, печально! Ничего, ничего, ты переживай, это душу украшает.
Открывается дверь, и в комнату входят Сережа, Никанор Никанорович, Леня.
Маруся. Ох, откуда вы? У меня такой беспорядок! Я босиком.
Сережа. Да уж.
Никанор Никанорович. Здравствуйте. Простите, мы думали, что дома никого нет.
Маруся. Я не ждала вас.
Сережа. Это сразу видно.
Маруся. Ты не предупредил.
Сережа молча выходит.
Куда ты?
Леня. К телефону. В коридор. Заказать Москву.
Никанор Никанорович. Наш идиот бухгалтер не внес аванс. Мы пришли к вам. Сегодня наш проект обсуждали в главке. Надо узнать. Разрешите позвонить от вас.
Маруся. Телефон Сережин.
Леня. А будь ваш — вы нас прогнали бы?
Шурочка. Не отвечай, Маруся. Ну, я пойду. Сережа такого холода нагнал, что еще простудишься. Пришел — не постучался, вошел — не поздоровался.
Никанор Никанорович. Не сердитесь. Мужчина при виде уборки звереет.
Шурочка. Марусенька, вон твои туфельки, под столиком. Я зайду завтра, докончим окно, когда помещение очистится. (Уходит.)
Леня. И вы уходите, Валя?
Валя. Да, мне пора.
Леня. А я что-то знаю.
Валя. Вероятно. Иначе не были бы инженером-строителем.
Никанор Никанорович. Испортил девушку. Острить стала.
Валя. Я защищаюсь.
Леня. Мы встретили Юрика.
Валя. До свидания, Никанор Никанорович.
Леня. С женой.
Валя. Это меня не касается. И вы неправду говорите.
Леня. Спросите Никанора Никаноровича.
Валя. Никанор Никанорович, правда?
Никанор Никанорович. Видимо.
Валя. До свидания. А какая она?
Леня. Блондинка. Высокая. Смотрит оценивающе.
Никанор Никанорович. Зовут Станислава Арнольдовна. Видимо, полька.
Маруся. Ох, тут что-то не то.
Леня. Не то?
Маруся. Он говорил, что жену его зовут Нюра.
Леня. Может быть, по-польски так, а по-русски — иначе.
Валя. До свидания. Я бегу. (Уходит.)
Маруся провожает ее.
Леня. Валя по уши влюбилась в Юрика, и все это видят, кроме него самого и ближайших друзей.
Никанор Никанорович. А вам какое дело?
Леня. Сам не знаю.
Сережа (возвращается, мрачно). У Якубовского не отвечает телефон.
Никанор Никанорович. Прячется.
Леня. Никаких сомнений.
Никанор Никанорович. Завтра узнаем. Неважно. Нет, важно. Много у меня, что ли, осталось дней и ночей? Ночь не спать из-за того, что не хватает у человека смелости взять да и сказать всю правду!
Леня. Ни в одном проекте не был я так уверен, как в этом.
Никанор Никанорович. Вот поэтому он и не прошел. Смотрят на проект. Смотрят и думают: «А я так мог бы?»
Леня. Если бы еще Якубовский попал, так сказать, на руководящий пост естественным путем, а он в талантливые инженеры назначен... А раз назначен — значит могут и снять. Вот он и вертится.
Маруся входит в комнату.
Сережа. Мы работаем.
Маруся. Я тоже. (Берет со стола книгу, уходит.)
Никанор Никанорович. А до войны? Кем он был до войны?
Леня. Никем.
Никанор Никанорович. А теперь считает, что он пуп земли. А на самом деле он просто пуп.
Леня. Лицо грубое, щеки как ляжки. Еще за границу его посылают. (Достает из кармана газету.) И он описывает свои впечатления. (Читает.) «Мне довелось посетить завод строительных материалов». «Довелось» — скажите, пожалуйста! Почему, как начинают наши путешественники изливать в газетные подвалы свои чувства и мысли, — у них язык деревенеет? «Довелось», «не далее как вчера» — обратите внимание. Просто «вчера» уже Якубовский сказать не в силах. Он не простой человек. Землепроходец! (Читает.) «Осеннее золото лесов», «то и дело проносятся стада», «досужие болтуны». «Досужие»! — смотрите, пожалуйста, какое словцо выкопал. Сам ты досужий! Казнил бы его.
Никанор Никанорович. Ну, это уж незачем. Себе дороже стоит.
Леня. Я расточителен.
Никанор Никанорович. Вы человек с душою, достаточно разработанной. Вам убивать — противопоказано. Вспомните Раскольникова.
Леня. Главная ошибка Раскольникова была в том, что убивал он собственноручно. Надо было поручить секретарю. Ничего бы Раскольников не увидел, не услышал. Мучений совести — на грош, а пользы-то...
Никанор Никанорович. Довольно. Не кощунствуйте. Идем по домам.
Встает. Частые телефонные звонки. Междугородняя. Сережа бежит к телефону.
А где Маруся?
Леня. Она заходила сюда, но Сережа ее выставил.
Никанор Никанорович. Не выдумывайте.
Леня. А вы даже и не заметили?
Никанор Никанорович. Не выдумывайте. Когда это было?
Леня. Она, как вежливая хозяйка, вошла, а Сережа ей: «Мы работаем».
Никанор Никанорович. Не заметил. Честное слово. Я понимаю Сережу. Он не хотел, чтобы жена видела его волнение.
Леня. Терпеть не могу слова «волнение».
Никанор Никанорович. Шли бы вы в писатели!
Леня. Не смею.
Входит Сережа.
Сережа. Якубовский звонил. Проект принят. С блеском. Он звонил нам в бюро, не застал, потом вам, потом добыл мой телефон — и сюда. Естественно, что у него дома телефон не отвечал. Он в главке сидел, к нам дозванивался.
Пауза.
Никанор Никанорович. Первый признак действительно талантливого человека: он радуется чужому успеху. Он понимает, что каждая удача не отнимает, а дарит. Растет уважение ко всей организации.
Леня. И работает как мученик. Здоровье-то у него никакое. Обрюзг, побледнел, а отдыхать не едет.
Сережа. За границей-то побывал.
Леня. Ну какой же это отдых!
Сережа. И написал...
Леня. Как будто он сам писал! Посмотри название статьи: «Под чужими звездами». Он человек умный, скромный. Это за него сочинил кто-нибудь.
Сережа. Ты же собирался его казнить.
Леня. Я... я... не успел, к счастью.
Друзья переглядываются и разражаются хохотом.
Сережа. Признаем — свиньи мы. Плохо воспитаны.
Никанор Никанорович. Нервы.
Леня. Судили и осудили, да с какой легкостью!
Никанор Никанорович. Довольно психологии. Проект принят! Впрочем, я и не сомневался в этом. Мария Николаевна! Мария Николаевна!
Входит Маруся с книгой в руке.
Поздравьте нас — принят проект.
Маруся (радостно). Принят! (Словно опомнившись, холодно.) Поздравляю.
Леня. Бежим, бежим! Дадим отдохнуть людям. Вечером созвонимся. (Идет в прихожую.)
Маруся стоит на месте, опустив голову. Сережа возвращается.
Сережа. Что ж ты свет не зажигаешь — стемнело совсем. (Зажигает свет, взглядывает на Марусю. Пугается.) Маруся, что с тобой? Отчего ты такая бледная? Простудилась! Возишься с окнами, возишься, сколько раз я тебе говорил.
Маруся. Окна сами не вымоются, не заклеятся.
Сережа. А что с тобой? Я тебя обидел, может быть? Ну как тебе не стыдно. Мало ли что бывает! Мы, мужчины, народ грубый. А кто слишком вежливый — тот не мужчина. Ну, Маруся, проснись.
Маруся. Я проснулась.
Сережа. Давай помиримся.
Маруся. Мы не ссорились.
Сережа. Ну, как хочешь. (Идет к столу сердито. Усаживается. Открывает книгу.)
Свет гаснет. Освещены только куклы.
Медвежонок. Слушай, ты, Сергей! Послушай нас пока не поздно!
Кукла. В следующий раз будешь просить — не ответим.
Медвежонок. Вон, я вижу, в книжке у тебя написано: «Эти вещи ясно говорят о том, что каменный период сменился тут бронзовым ранее, чем можно предположить». Вон о чем при случае говорят вещи! И притом ясно! А ты не желаешь нас слушать!
Кукла. А мы ясно тебе говорим: пойди помирись!
Медвежонок. Мы ясно тебе говорим: в ссорах есть своя прелесть, не поддавайся этой игре!
Кукла. В этой игре, прости меня, фарфоровую, за выражение, разбиваются сердца!
Медвежонок. Сколько тебя, дурака, воспитывали — будь воспитанным мальчиком.
Кукла. Сидит!
Медвежонок. Не слушается. Будто мы не вещи, не куклы, а, прости господи, его родители. Что делать?
Кукла. Споем с горя!
Поют.
В доме восемь на Сенной
Поселились муж с женой.
Поселились, веселились,
А потом и побранились...
Вспыхивает свет, освещающий календарный листок. На нем число: 19 ноября. Когда он исчезает, куклы замерли, как неживые. Маруся разговаривает с ними.
Маруся. Дети, я научилась ссориться. Что делать? В азарт вхожу. Иной раз даже обидно мириться, — вот я во что превратилась. Началось с пустяков. Сережа при чужих сказал, чтобы я вышла из комнаты. Я, конечно, вышла. И тут родилась первая ссора. Я молчу, и он молчит. Я самостоятельный человек. А он мужчина. Потом прошла неделя, и вдруг показалось мне, что он похудел, сжалось у меня сердце, бросилась я к нему на шею, и прожили мы так мирно, так славно, так близко, как никогда в жизни, дней пять. Потом он вдруг обиделся. А на что — не могу вспомнить, вот что смешно. Мы вместе не могли вспомнить. Но молчали неделю. И пришел он ко мне мириться первый. И снова мир. В чем дело, дети? Может быть, любовь имеет свой возраст. Сначала любовь — ребенок, все умиляются, смеются каждому словечку, радуются. А потом глядишь — и вырос ребенок. Любовь-подросток командует нами. Подросток. Легко ли? Переходный возраст, со всякими глупостями. Ах, Сережа, Сережа! Шучу я с вами, дети, чтобы себя подбодрить. В последней ссоре было что-то, говоря прямо, страшное. Я попросила его объяснить мне один вопрос по высшей математике. Стал он объяснять. Я не понимаю. И он заорал на меня, с ненавистью, с отвращением, как на врага, — вот чего никогда не было. Нет, надо иметь смелость и сказать — в последней ссоре было что-то безобразное. Так ссориться я не научусь. Если тебя подбрасывать — будет только смешно и жутковато. А если на пол швырнуть — разобьешься. Верно, кукла? Ты неживая — и то разобьешься. А ведь я живая. Если...
Звонок. Маруся убегает и возвращается с Юриком и Валей.
Больше всего мне хотелось, чтобы это вы пришли. Садитесь. Какую картину видели?
Валя. Немое кино. «Человек из ресторана». Подумать только — ни звука, ни слова, а все понятно.
Юрик. Меня другое удивило.
Валя. Юрик, только не шутите! Я так настроена серьезно, так мне жалко всех, а вы начнете подсмеиваться, и все пропадет.
Юрик. Нет, я шутить не собираюсь. Я другое хочу сказать. Смотрел я картину и удивлялся. Можно было подумать, что собрались в кино люди только хорошие.
Маруся. Почему?
Юрик. До тонкости все понимали: кто поступает правильно, кто нет, кому надо сочувствовать, кого ненавидеть или презирать. Ахали в один голос, и смеялись, и даже плакали.
Валя. Что ж тут удивительного?
Юрик. Если бы они в жизни так отчетливо понимали, что хорошо, что плохо, — вот славно жилось бы!
Валя. Все понимают!
Юрик. Когда стукнет.
Маруся. А ты и без этого все понимаешь?
Юрик. Я все понимаю. Мне объяснять не надо.
Маруся. Ты куда, Валя?
Валя. Чай поставить можно?
Маруся. Что спрашивать-то.
Валя убегает.
Чего-то она в последнее время нервничает.
Юрик. Не замечал. А вот у тебя что-то неладно в жизни.
Маруся. Юрик, не барахли.
Юрик. Ты, конечно, не скажешь никому. Разве что куклам. Да и тем как-нибудь повеселее, чтобы непохоже было, что жалуешься.
Маруся. С чего ты взял?
Юрик. Знаю, знаю! Такими уж мы выросли. Поди у нас в детдоме пожалуйся. Мы, бедные сиротки, этого не любили.
Маруся. Юрик!
Юрик. Ладно, ладно, расспрашивать не буду. Нервничает, говоришь, Валя? С учением неладно?
Маруся. Вполне благополучно.
Юрик. Дома обижают?
Маруся. Она в общежитии живет.
Юрик. По комсомольской линии неприятности?
Маруся. Все хорошо.
Юрик. Чего же ей еще надо?
Маруся. Не знаю. Может быть, влюбилась.
Юрик. Что ты, что ты, она о таких делах даже и не думает. А тебе я вот что скажу. Вот компас. Мне его жена подарила.
Маруся. Юрик! Мы вместе его купили! Я покупала ватманскую бумагу, а ты купил себе компас.
Юрик. Неважно. Мне она, значит, другой преподнесла. Вот. Гляди. Юго-восток. Тут по прямой линии пойди — работает Вася Захаров. Едет сейчас на машине своей. Хорошо! Не в комнате сидит, а на машине едет.
Маруся. Там ночь уже, в Таджикистане. Он спит.
Юрик. Он сегодня в ночной смене. Едет по степи. На горы смотрит, я чувствую. Компас на Пензу. Лешка Гауптман тоже в командировке. Он собирает для пензенского музея что-нибудь благородное. Ел он сегодня или нет, конечно, неизвестно. Ты его характер знаешь. Если напомнят, поест. А не напомнят — он и не спросит. Стаську я видел с месяц назад, случайно встретил. Еще с Сережей познакомил. Привозили ее на один спектакль из Москвы.
Маруся. И она ко мне не зашла?
Юрик. Утром репетировала, вечером сыграла — и на поезд. Не хотела особенно показываться. «Еще, — говорит, — ничего не добилась». Но она добьется. Голос золотой, лицо, рост. Она из нас самая честолюбивая, что ли. Но все равно, она как все мы. И она в комнате не сидит. В ее комнате — три стенки. А четвертой нет. И она выходит: «Глядите, вот как я работаю».
Маруся. Как Стаськино полное имя? Никогда не знала. (Укладывается на диване калачиком. Кладет голову Юрику на колени.)
Юрик. И я недавно узнал: Станислава Арнольдовна. Ставлю компас на Хаджибекова. Ты еще помнишь, каково учителю в классе?
Маруся. Приблизительно.
Юрик. А я тебе скажу, что Стаське — куда менее страшно. Учитель тоже, как артист, все время у зрителя на глазах. Только школьный зритель об одном и думает — когда перемена. И разглядывает учителя, как в микроскоп. Хаджибеков наш из адыгейцев. Парень горячий. Физику, мало сказать, любит. Считает наукой наук. Может, он и зажжет класс, конечно. Но разве его весь зажжешь? Сердится. Однако не сдается. Все мы как на переднем крае.
Маруся. И я?
Юрик. И ты. А на переднем крае строго. Народ мы обыкновенный. Может, умрем, и никого не вспомнят, кроме Стаськи разве. Но мы подобрались все как один — добросовестные. А на добросовестных мир держится. Вспомни — кем мы были? Война наших близких растоптала. Сидим в темноте маленькие в интернате, поем, как голосим. А к чему привело — научились петь и прославились пением своим на всю область. И ты научишься, как на свете жить.
Маруся. Научусь?
Юрик. А как же может быть иначе?
Маруся. Как ты угадал, что мне надо помочь? Что именно мне надо сказать?
Юрик. Любовь научила.
Маруся. Любовь — дело недоброе.
Юрик. Не говори глупости, девчонка. Ты только начала любить. Любовь — это...
Дверь открывается, и входит Сережа. Маруся и не думает переменить положение. Ни признака смущения на ее лице. Не двигается и Юрик. Только Сережа невольно делает шаг назад.
Ты что думаешь — я у тебя жену отбиваю? Нет, к сожалению. Ее не отобьешь.
Маруся. Юрик, не барахли. Сережа, хочешь чаю? Там Валя на кухне занялась хозяйством.
Юрик. Пойду помогу.
Бережно приподнимает Марусину голову. Маруся встает. Юрик уходит.
Маруся. Ну, Сережа? Как будет у нас сегодня? Буду я как бы пустым местом? Или ты будешь меня учить? Или примешься говорить о глупости женщин вообще? Сегодня я сказала Юрику: любовь — дело недоброе. Вот я чему научилась!
Сережа. Не умею я разговаривать на подобные темы.
Маруся. Ну что ж, давай опять молчать. Лишь бы не кричать.
Сережа. Постой. Не уходи. Пожалуйста. У меня не ладится работа, а когда не ладится — я на всех бросаюсь.
Маруся. Почему же ты мне не сказал?
Сережа. Я ничего тогда не вижу. И ничего не понимаю. Я знаю, что нет дела подлее, чем вымещать несчастья на невиноватых, на своих, на тех, кто послабей, на тех, кто любит и терпит. И... говорить, так все говорить — сейчас вдруг я понял, как ты мне дорога.
Маруся. Правда?
Сережа. Меня вдруг как пронзило сейчас. Я... Ну, понимаешь, почудилось мне, что я оттолкнул тебя. Сейчас почудилось. Когда я вошел в комнату.
Маруся. Мы вспоминали друзей, школу...
Сережа. Я понимаю. Я ничего не говорю. Но... Воздух не замечаешь. Отними — заметишь. Я, Маруся, без тебя не могу жить. Задохнусь. Помни это. Терпи меня.
Маруся. Сереженька!
Сережа. Обещаю тебе. Слово даю. Никогда. Никогда больше не обижу тебя. Никогда! Никогда в жизни!
На занавесе с календарем стоит: 10 января. Календарь исчезает. Декорация та же, столик в углу. Маруся, облокотившись о столик, забравшись с ногами в кресло, заткнув ладонями уши, склонилась над учебником. Входит Сережа. Он мрачен. Увидев Марусю, мрачнеет еще больше.
Сережа (громко). Маруся!
Маруся не слышит.
Маруся!
Маруся (вздрагивает). Сережа! А я и не слышала, как ты вошел... Здравствуй.
Сережа. Слушай, Маруся! Сколько раз я просил тебя не сидеть с ногами в кресле!
Маруся медленно выпрямляется. Не сводя глаз с мужа, послушно спускает ноги на пол.
(Обиженно.) Нет, в самом деле... Это странно даже. Говоришь, говоришь, говоришь — и все напрасно. Ты вся перегибаешься, когда сидишь так с ногами. Добьешься искривления позвоночника. И уши затыкаешь... Это тоже вредно... Зачем ты это делаешь?
Маруся. Я ведь объясняла тебе, Сережа, что в общежитии привыкла так сидеть. Там с пола сильно дуло, а соседки шумели. Вот я ноги, бывало, подберу, уши заткну и учу. Понимаешь?
Сережа. Отказываюсь понимать. Говоришь тысячу раз, миллион раз, — а ты упорно, сознательно, умышленно делаешь по-своему. Да, да, умышленно. Нет у меня другого объяснения.
Маруся. Не надо, Сережа.
Сережа. Что не надо? О тебе же забочусь.
Маруся. Не надо заботиться обо мне так свирепо.
Сережа. Не понимаю. Рассуждай логически. Меня беспокоит твое здоровье, — тут не обижаться надо, а благодарить!
Маруся. Спасибо, Сережа. Но... но ты не слышал историю о таком же заботливом муже? В городе была эпидемия брюшного тифа. И вот жена выпила сырой воды, а заботливый муж застрелил ее за это. И оправдывался потом: «Я для ее же здоровья. Нельзя пить сырую воду. Опасно».
Сережа. Не похоже.
Маруся. Рассуждай логически, и ты увидишь, что очень похоже. (Умоляюще.) Иди, Сереженька, прошу тебя, иди умойся, переоденься, а я тебе дам чаю. Прошу тебя. Потом поговорим.
Сережа уходит, сердито пожав плечами. Маруся подходит к куклам.
Нет, это мы еще не поссорились! Я поспорила с ним, и только. Я не могла больше молчать. Это уже рабство. Я устала. У меня послезавтра зачет... (Накрывает на стол.) Голова даже кружится, так я устала. Это уже рабство — успокаивать его, успокаивать. Уже целую вечность я что-то налаживаю, улаживаю, скрываю от всех. Это рабство. У него опыт по испытанию новых шлакоблоков... Но ведь я-то не виновата. Идет. Нет, мы еще не поссорились... Заговорю с ним как ни в чем не бывало. Он мучается. Он сам не рад.
Входит Сережа. Маруся взглядывает на него внимательно и ласково.
Сережа (отчаянно). Что, что, что тебе надо?!
Маруся. Опомнись ты!
Сережа. Шагу не могу ступить, когда прихожу домой. Смотрят все! Смотрят, видите ли! Нарочно выводят из себя, а потом смотрят!
Маруся. Кто?
Сережа. Вы все!
Маруся. А почему ты говоришь обо мне во множественном числе?
Сережа. Потому что потому!
Маруся. Умоляю тебя, замолчи! Ты так страшно меняешься, когда кричишь.
Сережа. А ты не доводи меня до этого.
Маруся. О, как это глупо, как страшно глупо, как во сне. Когда тебя нет дома, я хоть немного стараюсь это смягчить. Делаю вид, что все у нас смешно, да и только. Шучу над этим. С куклами разговариваю об этом. А как услышу твой крик... Ведь это ни на что не похоже! Позор. Как ты можешь так на меня кричать? Как в трамвае. Как в очереди... И это ты, Сережа, которым я горжусь! Которым все его друзья гордятся!
Сережа. Избавьте меня от рассуждений на эту тему.
Маруся. А почему избавить, Сережа? Здесь нет никого, только мы с тобой. Тебе только кажется, что наш дом...
Сережа. Дом! Домишко! Домишечко! Как будто это самое главное на свете!
Маруся. Не самое главное, но все-таки важное. Семья...
Сережа. Замолчи! Не могу слышать, когда ты своими куриными мозгами пытаешься еще и философию разводить. Довольно кудахтать!
Маруся быстро выходит из комнаты.
Пусть! Ладно! Пусть все летит! Сдерживаться, удерживаться, стараться, когда сегодня весь мой опыт рухнул! Пусть все летит! Ничего не хочу слышать, ничто меня не удержит, и я наслаждаюсь этим! Я в бешенстве. Нельзя же, в самом деле... Но... все-таки я, кажется, уж слишком... Я... я выругался, и она сжалась вся. Ужас какой! Она вся сжалась... Как будто я ударил ее. Да, в сущности, так оно и есть. Я негодяй. Я хуже чем ударил ее. Я перебирал, перебирал и выбрал самое оскорбительное. Она сжалась вся! Я негодяй! Она сжалась вся! (Зовет.) Маруся! Маруся!
Маруся появляется в дверях, в комнату не входит.
Маруся... Я... Мы... мы чай будем пить сегодня?
Маруся не отвечает.
Я сегодня пообедать не успел.
Маруся (тихо и жалобно). Ужин на плите.
Сережа. Я... Мы... Давай ужинать вместе.
Маруся. Никогда этого больше не будет!
Сережа. Чего не будет?
Маруся. Не хочу ужинать с тобой. Ничего не хочу. Я думала тебя своим терпением образумить, а ты совсем распустился. Ты не настоящий человек.
Сережа (улыбается добродушно). В первый раз в жизни ты меня выругала. Ну и молодец! Теперь, значит, мы квиты. Идем ужинать.
Маруся. Никуда я с тобой не пойду. Ты очень плохой человек. Никто не виноват, что ты какие-то жалкие опыты поставил, а они у тебя проваливаются!
Сережа (потемнел). Не говори о том, чего не понимаешь!
Маруся. Неудачника всякий может понять. Размахнулся не по силам. Сколько ни скандаль дома — талантливей не станешь!
Сережа (кричит). Замолчи!
Маруся. Кричи сколько хочешь, мне все равно теперь. Все кончено! Понимаешь? Все кончено у нас с тобой!
Сережа. Ну и очень рад! Давно пора!
Маруся уходит и закрывает за собой дверь. Сережа стоит угрюмо возле занесенного снегом окна. Вдруг он распахивает форточку.
Маруся! Куда ты?
Бежит к дверям. Останавливается. Делает каменное лицо. Садится у стола. Берет книгу. В комнате темнеет. Слышно, как бьют часы раз и другой. Вдруг раздается резкий звонок. Вспыхивает свет. Сережа вскакивает. Бежит в прихожую и возвращается, сопровождаемый высоким длинноусым человеком в тулупе, шапке-ушанке, с большим портфелем в руках.
Высокий человек. Простите, Сергей Васильевич, что ночью к вам врываюсь. У нас неприятности, Сергей Васильевич!
Сережа. Садитесь, товарищ Ширяев.
Ширяев. Благодарю вас, но сидеть нам как будто некогда. Ехать надо, Сергей Васильевич, немедленно. Если к этому поезду не успеем, неизвестно, когда и доберемся. Поднимается метель. К утру непременно будут заносы. Понимаете ли, какое дело... (Понижает голос.) Ой, что же это я кричу! Супругу вашу разбудил, наверно.
Сережа. Ее дома нет. Она у подруги. Готовится к экзаменам.
Ширяев. Так поздно? Да... Все работают... Одевайтесь, Сергей Васильевич. У нас минуты считанные!
Сережа. Вы мне так и не сказали, что случилось.
Ширяев. Говорить-то неприятно... Стена поползла.
Сережа. Как поползла?
Ширяев. Поползла, Сергей Васильевич. Оседает, трещины такие, что страх! А там у нас племенной скот. Конечно, весь совхоз забегал. Старики кричат: «Вот он, ваш скоростной метод!» Позвонили мы в райком, а там посоветовали прежде всего до вас добраться.
Сережа. Где поползла стена?
Ширяев. Пока только в седьмом корпусе. Но, конечно, опасаемся за остальные.
Сережа. Так. В седьмом... Который к выгону? Который ставили после моего отъезда?
Ширяев. Вот именно.
Сережа. Ну и денек!
Ширяев. Да уж. Сильно будет мести.
Сережа. Я не к тому. Ладно! Едем! Только записку жене оставлю.
Пишет торопливо несколько слов на листке из блокнота. Кладет на Марусин столик. Выходит торопливо. Когда он захлопывает дверь, распахивается форточка, и листок сносит на пол. Темнеет. Зажигается свет. Маруся стоит возле кукол.
Маруся (куклам). Ушел мой дурачок. Показывает силу воли. А как хорошо бы сейчас помириться... Я так замерзла! Не могу больше сердиться. Я знаете что сделала, дети? Решила уйти от него к Юрику. Ушла, не ушла бы — не знаю, но решила. Юрик ведь не женат. Это я понимаю. Он из самолюбия говорил всем, что женат. Не хотел показывать, как он убивается, что полюбила я не его, а Сережу. Ах, зачем так вышло! Юрик такой добрый. Нет. Любовь — дело недоброе. И Юрик убивал бы меня. Понемножку. Каждый день. А я его. Если бы стал моим мужем. Влюбленные все добрые. А мужья убивают. Понемножку. Каждый день. А я очень гордая. Что я плету? Замерзла. Устала. В голове химические формулы из учебника. Отправилась я, значит, дети, к Юрику. (Смеется.) И так все славно вышло! Вижу — сидят Валя и Юрик на площадке на окошке. На подоконнике. И разговаривают. И когда услышала, как они разговаривают, так обрадовалась, такую тяжесть с меня сняло, — нельзя к Юрику уходить, поняла я. Может, и наделала бы глупостей из гордости. Погубила бы себя и Юрика. Не так я его люблю, чтобы уходить к нему. Не безумно. А тут вижу — сняли с меня тяжесть. Услышала я, как они разговаривают, и поняла: им, голубчикам, сейчас не до меня. И даже заплакала от радости. Шла к Юрику — как на цепи себя вела. Из гордости. И вот порвалась цепь. Вы думаете, они говорили о любви? Нет еще! Говорили про Никанора Никаноровича, про Ольгу Ивановну, про меня и Сережу, про университет, про экзамены, про Камчатку, о щенятах, об охоте, о лодках, а я стою, плачу и словно отогреваюсь от всех своих глупостей. Говорят об одном, а на сердце у них другое. Голоса ласковые, негромкие. Вот-вот поцелуются. Тут стукнула дверь, и я убежала, чтобы никто не видел, как я стою, слушаю и плачу. Что с нами? Давно ли мы с Сережей так же сидели на скамеечке и разговаривали. Что нас испортило?
Звонок. Маруся выходит, и тотчас же в комнату врывается Шурочка с девочкой на руках. Она закутана в одеяло.
Что случилось?
Шурочка. А что у нас еще может случиться? Так тревожно в доме, что Майечка до сих пор не спит, места себе не находит. Сиди, сиди. (Наклоняется к девочке.) Да чего ты шепчешь? Что? К папе? Нужны мы ему! Сиди, сиди! На вот, рисуй. (Поднимает с пола Сережину записку.) Маруся, это ненужная бумажка? Кажется, Сережиным почерком написана?
Маруся. Раз он ее бросил на пол, значит, ненужная.
Шурочка (дает девочке бумажку и карандаш со стола). Рисуй, рисуй. Что? (Наклоняется к девочке.) Большая девочка, а не знаешь что. Рисуй домики. Сережи нет. Пальто на вешалке отсутствует. Ну и хорошо. Можно во весь голос говорить.
Маруся. А что случилось у вас?
Шурочка. Что, что! Стала я бороться. Чтобы жить по-человечески. Как на работе. Понимаешь? Читать все, что есть, о любви. И посоветовала мне дура библиотекарша прочесть «Анну Каренину».
Маруся. Ну почему же дура? Книга такая, что...
Шурочка. Такая, что других подобных я не читала еще! Библиотекарша вообще дура. Независимо от этого совета. Папы от мамы отличить не может. Это я к слову. «Анна Каренина». Я удивляюсь — вышла такая книжка, а столько на свете сохранилось нечутких людишек! У которых нет внимания к самым близким, к семейным своим людям! Свиньи! Читала я эту книжку — сначала будто лесом шла, грибы собирала. Продираешься, продираешься, тоска! На лице паутина. Все бы бросила и домой ушла. И — ах! целое гнездо боровиков. О доме уже и не думаешь. Чем дальше, тем больше. Уже я все понимаю. Этот Стива Облонский — ну чисто наш монтер! Аккуратный, приятный, а жена с детьми высохла вся. Но это в сторону. Анна сама! Господи! И дошла я до места, которое нельзя читать: умирает Анна, а муж плачет. (Всхлипывает.) Вдруг дышит мне кто-то в ухо. Я словно с небес в лужу. Муж пришел, уставился, молчит, дышит тяжело. Это он, зануда, всегда так показывает, что мною недоволен. Глаза карие, ресницы как у звезды американской. Хлопает ресницами. Молчит. Смотрит. «Что тебе?» — «Майечка кашляет, сама в кроватку легла!» — «Ах, так! Я над своей душой работаю, а ты попрекаешь! Ты больше в ребенке понимаешь, чем я!» И пошло, и пошло. Девочка, конечно, в слезы. Не любит она этого. Бродит, бродит, не спит и взмолилась наконец: «К Марусе, к Марусе».
Маруся. Ах ты девочка моя. (Берет девочку на руки.)
Шурочка. Ну что ты тут будешь делать? Объясни мне. Куда еще идти, если такая книга, которой имени не прибрать, и та поссорила и только. Что за души у нас? И жалко мне его, тихого, и убила бы. Его молчание — хуже всякого крика. Кричишь — значит, неправ. Молчишь — выходит, твой верх.
Маруся (наклоняется к девочке). Что ты говоришь, Майечка? Опять к папе просит ее отнести.
Шурочка (грубо). Сиди, убью! Нашла разнорабочую — носить ее туда-сюда.
Маруся целует девочку и вздрагивает.
Маруся. Шурочка, она горит вся!
Шурочка. Неправда!
Маруся. И шепчет неспроста. У нее горло болит, наверное. Майечка, больно глотать? Говорит, больно. Крикни — мама! Не может!
Шурочка подбегает к дочери, хватает на руки.
Шурочка. И верно! Горит огнем. Что делать, Маруся? Ругай, ругай мужчин, а выходит, что глаз у них верный.
Маруся. Ты беги домой. Измерь температуру. И если очень высокая — вызовем неотложную.
Шурочка. Господи, помоги нам! Вот денек-то. Идем, идем, моя крошечка, моя лапушка. К папе, к папе, куда же еще. Он первый угадал, что мы больны. Он в обиду тебя не даст. Идем, идем!
Уходят. И почти тотчас же в комнату входит Никанор Никанорович.
Никанор Никанорович. Мария Николаевна! Мария Николаевна, где же вы? Почему у вас дверь отперта? Что случилось, Мария Николаевна? Покажитесь, — дом без вас словно неживой!
Вбегает Маруся.
Ну, наконец-то! Мы, люди солидные, боимся одиночества, как дети.
Маруся. Майечка захворала, Шурочкина дочь, я у них была.
Никанор Никанорович. Мне Сережа звонил с вокзала, что уезжает...
Маруся. С вокзала?
Никанор Никанорович. Ну да, он выехал в совхоз, не на машине, а поездом. Мне нужны материалы по его опытам. Папка в черной обложке.
Маруся. В черной?
Никанор Никанорович. Да вот же она, на этажерке. Выяснилось, что эти материалы надо отправить завтра утром на самолете в министерство. Эх, Маруся, Маруся! (Берет папку, кладет в портфель.) Вот и все. Маруся! Нельзя же так! Я понимаю, первая разлука, то-другое, но ведь он приедет через неделю, через десять дней. Зачем глядеть, будто он уехал навеки?
Маруся опускается в кресло, закрывает лицо руками.
Ну, ну, ну! Ну вот и здравствуйте. В отчаянье пришла, а я так ей завидую. Мне уже не с кем расставаться, некого ждать. Эх, Маруся! Если бы вы, бедняжка, знали, какая вы счастливица, глупенькая.
Свет гаснет, освещены только куклы.
Кукла. «Счастливица»! Всегда ты, Никанор, был нечуткий.
Медвежонок. Всегда несчастья начинаются с глупостей. С умного не начнется.
Кукла. Всегда несчастья начинаются с мелочей! Уж мы-то маленькие, нам видно!
Медвежонок. Что будет?
Кукла. На чем сердце успокоится?
Медвежонок. А ну как и не успокоится? Ох, беда, беда! (Поет.)
В доме восемь на Сенной
Поселились муж с женой.
Кукла
Им бы жить да веселиться...
Медвежонок
А они — давай браниться,
А они — давай кричать...
Кукла
Об пол ножками стучать.
Оба вместе
И пришлось беднягам туго,
Не сгубили бы друг друга!
Действие третье
На календаре 25 января. Он исчезает. Декорация предыдущей картины. За окнами тьма, и в комнате тьма. Маруся, стоя у елки, зажигает свечи.
Маруся. Вот так, дети, будет лучше. Спасибо тебе, елка, что ты не осыпалась. Я заболела, дети. От электрического света глаза очень ломит. Горло болит. Голова болит. Пусть горят свечи. Так легче все-таки, и детство напоминает, когда болеть было приятно. А теперь очень страшно болеть — Сережа-то не вернулся еще. Две недели прошло, а он все не едет домой. Наверное, не догадывается, как я больна, сердится на меня, как на здоровую. А я очень больна. Сами знаете, как я не люблю жаловаться, а сейчас по всем телефонам звонила, на помощь звала. И, как на грех, никого дома нет, и Шурочка у дочки в больнице. Я очень тяжело больна, дети. Вам жалко меня? Бедная я?
Кукла. Очень.
Маруся. Что ты говоришь?
Медвежонок. Очень даже.
Маруся. Вот и я так думаю. Расскажите мне вот что. Вы много на своем веку видели женатых людей?
Кукла. Много! Все наши хозяйки выросли и вышли замуж.
Медвежонок. Все повыскочили, дурочки. Мало им нас — подавай живых детей.
Маруся. И счастливы они были замужем?
Кукла. Одни счастливы.
Маруся. А другие?
Медвежонок. А о других не хочется рассказывать на ночь. У тебя жар...
Яркая зеленая вспышка за окном. Маруся вскакивает. Куклы замирают неподвижно, как неживые.
Маруся. Это троллейбус, дети, — чего вы испугались? Ну? Оживайте! Пока вы со мной разговариваете, все кажется печальным, но уютным, как в детстве, когда накажут ни за что ни про что, а потом жалеют, утешают, сказку рассказывают. Не оставляйте меня одну! Помогите мне! Очень уж трудная задача. Если бы мы ошиблись друг в друге или он меня разлюбил, а я его, как задача легко решилась бы! Мы разделились бы без остатка — вот тебе и ответ. Или будь мы дурные люди, переступи границы — отдали бы нас под суд. Наказали бы нас. Позор пал бы на наш дом, но задача была бы решена. Нет, не в том наше горе. Убивают нас беды мелкие, маленькие, как микробы, от которых так болит у меня горло. Что с ними делать? Отвечайте! Не бойтесь. Да, у меня жар, а видите, как я рассуждаю. Стараюсь. Рассказывайте о тех ваших хозяйках, что были несчастны. Ну же!
Кукла. Не могу.
Маруся. Почему?
Кукла. У меня ротик слишком маленький и хорошенький. Я могу рассказывать только приятное.
Медвежонок. Я боюсь, я мягкий, плюшевый.
Маруся. Поймите же, если я не решу, как мне жить дальше, то просто перестану жить!
Медвежонок. Ну уж рассказывай, не мучай ребенка.
Кукла. Будь по-твоему. Слушай. Звали нашу первую хозяйку Милочка, а потом превратилась она в Людмилу Никаноровну.
Медвежонок. И вышла замуж за Анатолия Леонидовича. Мужчина мягкий, обходительный.
Кукла. При чужих. А снимет вицмундир да наденет халат — беда. Все ему не по нраву.
Медвежонок. А главное — расходы. Ну, мы терпим. По мягкости. Сжимаемся. Над каждой копейкой дрожим.
Кукла. При чужих улыбаемся. Родителям ни слова.
Медвежонок. Все мягко, бывало, лаской.
Кукла. А он только ожесточается. И вот однажды ночью врывается в детскую. В руках клеенчатая тетрадка, где записывал он расходы.
Медвежонок. Шварк тетрадкой об пол.
Кукла. И зашипел таким страшным шепотом, что проснулись дети.
Медвежонок. Маленький Никанор и маленькая Леночка.
Кукла. «Систематичес-ски, — шипит наш Анатоль, — систематичес-с-ски, транж-жирка вы этакая, тратите на хозяйство по крайней мере на с-семь целковых больш-ш-ше, чем с-с-следует. Поч-чему вы покупаете с-с-сливочное...»
Медвежонок. «...когда вс-с-с-се, вс-с-се берут ч-ч-чухонское мас-с-сло? Кухарка вас обс-с-с-считывает, горничная обс-с-ставляет!»
Кукла. «Вы з-з-забываете, что я взял вас-с-с бес-с-с-приданницей, вы хотите меня по миру пус-с-стить!»
Медвежонок. Дети заплакали, а наша Людмила Никаноровна выпрямилась, как столбик.
Кукла. И спокойно...
Медвежонок. Но до того твердо, что у меня даже бока заболели...
Кукла. Произнесла: «Подите вон!»
Медвежонок. Он пожал плечами, конечно...
Кукла. Однако повиновался. А мы тихо-тихо оделись да с детьми на извозчике и к родителям. И что он ни делал, как ни бунтовал...
Медвежонок. Мы оставались твердыми, хоть и не давал он нам отдельного вида на жительство и грозил вернуть домой через полицию. Вот и все. Научит тебя эта печальная история?
Маруся. Нет! У нас с Сережей никогда не было столкновений из-за денег. И не могло быть. Подумать смешно. Рассказывайте дальше!
Кукла. Вырастили мы Леночку, и стала она Елена Анатольевна. И вышла замуж за Алексея Аркадьевича. И стал этот Леша пилить жену, зачем она учится на Бестужевских курсах.
Медвежонок. На историческом отделении.
Кукла. «Наша бестужевка — наша бесстыжевка». Выжил из дому всех знакомых курсисток. Ну и довел до того, что Леночка курсы бросила. И погубил ее и себя. От тоски и обиды стала она безыдейной. Он к ней со сценами ревности...
Медвежонок. А она выпрямится, как столбик, и: «Подите вон! Вы добились того, что хотели! Живу, как все!» Поможет тебе эта печальная история?
Маруся. Нет, что ты! У нас с Сережей убеждения одинаковые. До самой глубины. Он даже удивлялся, как я его понимаю. А он меня. Нет, не поможете вы мне, дети. Мы старше. Или моложе. Не знаю, как сказать. У меня жар. И об этих историях я слышала уже! Никанор Никанорович рассказывал. Милочка — это его бабушка, а Леночка — тетка. Нет, нет, надо думать, думать.
Кукла. А ты потом думай.
Маруся. Что ты, что ты — потом! Я как почувствовала, что заболеваю, так скорее все прибрала и даже натерла пол. Как же можно жить, когда в квартире беспорядок? А тем более — хворать. Как можно жить, когда такой беспорядок в нашей семье? Как можно лечь да и заболеть? Это больно уж легко. Не подсказывайте. Довольно играть. Я снова Мария Николаевна. Я хочу решить задачу.
Отдаленный, едва слышный хор. Поют детские голоса.
Стойте, стойте! Кажется, я понимаю. Темнота и бесконечные вечера научили нас петь. Потому что мы были храбрыми детьми. Только бы мне выздороветь. Справиться с болезнью — и я справлюсь с бедами, мелкими, как микробы. Научиться жить, как мы научились петь. Чтобы все было прекрасно. Только бы не забыть сказать это Сереже. Дайте мне карандаш. Нет, карандашом не записывают результаты опыта. Дайте мне ручку. Скорее! Скорее же! Мы не имеем права быть несчастными! Не то время. Мы обязаны выучиться жить, как выучились петь.
Темнеет. Когда зажигается свет, на елке свечи уже догорели. Над Марусей склонилась Шурочка. Миша стоит рядом, бледный и растерянный.
Шурочка. Маруся! Марусенька! Очнись. Это я, Шурочка. Не узнает. Ну что ты стоишь как пень, — мужчина ты или нет?! Звони в «скорую помощь», они мужским голосам больше доверяют, сразу прикатят.
Миша убегает.
Маруся, Марусенька! Очнись! Умоляю тебя!
На календаре 27 января. Календарь исчезает. Декорация та же. По темной комнате шагает из угла в угол Сережа с папиросой в зубах. Останавливается возле кукол.
Сережа. Ну? Чего уставились на меня своими круглыми глазами? Если уж смотрите, как живые, то и говорите, как люди. Я ведь знаю, что ее любимой игрой было делиться с вами и горем и радостью. Что рассказала она вам в тот последний вечер, когда была дома? Ну? Чего вы молчите? Думаете, я удивлюсь, если услышу ваши голоса? Нисколько не удивлюсь, — так перевернулась жизнь, так шумит у меня в голове. Ну, говорите же! Простила она меня? Или упрекала, как перед уходом из дому, той дурацкой ночью? Вы думаете, это легко: хочу вспомнить Марусю такою, как всегда, а она мне представляется осуждающей. И чужой. Помогите же мне. Расскажите о Марусе! Поговорите со мной. Не хотите? Эх, вы! (Снова принимается бродить из угла в угол. Вдруг замирает неподвижно. Вскрикивает.) Кто там?
Входит Шурочка.
Здравствуйте, Шурочка. Я что — дверь не захлопнул?
Шурочка. Захлопнул. Все в порядке. Они там у нас сидят, рассуждают, можно ли вас беспокоить, а я вышла, да и сюда. Шпилькой открыла ваш замок, как в ту ночь, когда не могли мы достучаться-дозвониться к Марусе. Ты погляди, погляди еще на меня зверем! Нас горе сбило в одну семью, как и следует, а ты будешь самостоятельного мужчину изображать? У жены токсическая форма скарлатины! Пенициллин не берет, а ты будешь от нас прятаться? Работать коллективно научился, а мучиться желаешь в одиночку? Ответь мне только, ответь, я тебя приведу в чувство. Ты ел сегодня?
Сережа. Да.
Шурочка. Сереженька, горе какое! У Майечки уже нормальная сегодня, а Маруся... Положение тяжелое.
Сережа. Не надо, Шурочка.
Шурочка. Не надо? Как больной зверь, в нору забираешься, — этому тебя учили?
Сережа. Меня учили держаться по-человечески. С какой стати я буду свое горе еще и на вас взваливать?
Шурочка. Нет здесь своего горя. Мы все в отчаянии. Сейчас всех сюда приведу. (Убегает.)
Сережа. Этого мне только не хватало.
Входят Леня, Никанор Никанорович, Юрик, Ольга Ивановна, Миша.
Шурочка. Всех, всех зовет. Садитесь. А то рассуждают: как там Сережа переживает.
Миша. Шурочка! Не надо.
Шурочка. Не надо? Ругаться надо, а прийти к человеку посочувствовать ему — не надо? Садитесь.
Все рассаживаются. Длинная пауза.
Ну так и есть... Опять я глупость сделала. Но ведь надо что-то делать. Я думала, сойдемся все вместе, легче станет, а мы стесняемся, да и только.
Сережа. Нет, я вам рад. Никанор Никанорович, не смотрите на меня как виноватый. И ты, Леня, не снимай очки. И вы, Ольга Ивановна, вы тоже. Я всем рад. Правда.
Шурочка (Мише). Ну, кто был прав?
Ольга Ивановна. Что сказал доктор?
Сережа. Ничего нового не сказал. В инфекционное отделение не пускают. Но он мне велел прийти к двенадцати часам. Он к этому времени приедет к Марусе. И если... найдет нужным, то, в нарушение всех правил, пустит меня к ней... попрощаться. (Швыряет чернильницу на пол.)
Ольга Ивановна. Орлов, спокойнее.
Сережа. Я по глупости, по дикости, по невоспитанности свое счастье убил.
Ольга Ивановна. О чем вы, Сережа?
Сережа. И вы не понимаете! О себе, о Марусе. О том, что все последнее время я вел себя как самодур. Я видел, как она прячет от всех, что у нас делается. Видел, как трогательно, умно, самоотверженно пробует превратить меня в человека, привести в чувство, и еще больше куражился.
Никанор Никанорович. Не верю, что так было.
Сережа. Сам не верю, но превращался в тупое и упрямое чудовище, когда возвращался домой. И вы подумайте: как бы я ни был утомлен, сердит, нездоров, — когда я сажусь за работу в бюро или в институтской лаборатории, то сразу беру себя в руки, отбрасываю все, что мешает мне думать, делаюсь человеком. А дома... И она заболела из-за меня. Выбежала в горе, в отчаянии, усталая на улицу и...
Никанор Никанорович. Ну уж в этом не к чему себя винить.
Сережа. Не к чему? Попробуйте совесть логически успокоить.
Леня. Это случайность.
Сережа. Не верю. Ну хорошо, пусть. Не случилось бы этого несчастья, я все равно убил бы ее.
Леня. Что ты, что ты!
Сережа. А разве нет? Скажи честно. Хуже, чем убил бы. Изуродовал бы. Превратил бы в несчастную женщину. А она умела быть счастливой. От нее, кроме радости, ничего люди не видели. Эх... Ничего тут не объяснишь... Который час?
Леня. Половина десятого.
Сережа. Не могу я дома сидеть. Я в больницу поеду.
Юрик. Доктор велел к двенадцати...
Сережа. Подожду там, где-нибудь в сторонке. Все-таки ближе. До свидания.
Никанор Никанорович. Вместе выйдем.
Сережа. Нет, пожалуйста, не уходите! Мне легче будет вернуться домой. Леня, не пускай их. Если вам работать нужно, Никанор Никанорович, то пожалуйста! Вот здесь, за столом. Тут и тепло и светло. Не уходите, Ольга Ивановна!
Ольга Ивановна. Не уйдем.
Сережа. Ну вот и хорошо. Вот и все. Я не прощаюсь.
Уходит. Слышно, как захлопывается за ним входная дверь. Длительное молчание.
Леня. Ишь ты, как печка нагрелась!
Юрик. Так я и знал, что мы о чем угодно заговорим, только не о том, что всех нас мучит.
Леня. Ничего умного не скажем мы с тобой об этом. Так уж лучше помолчать.
Вестибюль больницы. Гардеробщик читает газету. Поднимает голову на шум открываемой двери. Видит Сережу. Кивает головой понимающе.
Гардеробщик. Не дождался до двенадцати? Понятно. Присаживайтесь!
Сережа садится на скамью возле гардеробщика.
Понятно, что не дождался. Доктор тоже не дождался. Уже с полчаса как тут. Приехал — и прямо к ней, к больной Орловой. Молодой доктор. Упрямый. Да ты слушай, что я тебе говорю! Я для твоей же пользы!
Сережа. Я слушаю.
Гардеробщик. Молодой доктор. К смерти не привык, не смирился. Сердится, тягается с ней, зубами даже скрипит! Сейчас я позвоню ему. Он приказал доложить, когда вы прибудете. (Берет телефонную трубку.) Двадцать семь. Лев Андреевич? Это я говорю. Муж больной Орловой прибыл. Понимаю. Понимаю. (Вешает трубку.) Приказывает подождать. Вот и хорошо. Раз не пускают — значит все идет нормально. Без перемен. (Удаляется в глубь раздевалки и возвращается с белой фаянсовой кружкой. Протягивает ее Сереже.) Выпейте чаю! Выпей! Может быть, долго ждать. Возможно, до утра просидим мы с тобою тут. Выпейте.
Сережа повинуется.
Вот и молодец! Я тебя дурному не научу, а научу вот чему. Ты не отчаивайся, не надо. Вот посмотри на меня — живу? Так? А мне еще семи дней не было, когда бросили меня в речку. А кто? Как вы думаете? Родная моя мать. Такое было село большое торговое, называлось Мурино. И родился там я, как говорилось в те времена, незаконный. Так... Мать моя — а ей было, бедной, всего семнадцать лет — взяла меня на руки и пошла, мужчиной поруганная, родными проклятая, соседями затравленная. Отлично. Идет она. Плачет. И дошла до речки Белой. И бросила меня, ребенка, в омут. А одеяльце ватное раскрылось и понесло меня по воде, как плотик. А я и не плачу. Плыву. Головку только набок повернул. Отлично. И как увидела это моя мать, закричала она в голос — заметь, это в ней душа очнулась, — закричала она и бросилась в речку. Но не с тем, чтобы погибнуть, все разом кончить, а с тем, чтобы маленького своего спасти. А плавать-то как она плавала? По-лягушечьи или по-собачьи. Спорта ведь тогда не было. Схватила она меня, бьется в омуте, а сил-то нету. Красиво? Бывает хуже? Мать и сынишка по глупости людской, по темноте тогдашней в омуте пропадают, крутятся. Конец всему? Да? Ты слушай меня. Вы меня слушаете, товарищ Орлов?
Сережа. Да.
Гардеробщик. Ехал на дрожках из города Тарас Егорович Назаренко, царство ему небесное, золото, а не человек. Едет он вдоль Белой... Что такое? Птица в омуте бьется? Нет, не птица, боже мой, господи! Бросился он в воду, мать за косы, меня за ручку, вытащил нас да к себе в избу, на огороды. И года не прошло, как женился он на маме моей. И хоть потом свои у них дети пошли, я был у него всегда на первом месте. Вот как он пожалел нас. Замечаешь, как все обернулось, внучек? Любовь меня в омут бросила и из омута спасла. И жизнь я прожил, и в гражданскую дрался, и потрудился, и сыновья у меня в люди вышли, и дочки, и внуки. И все меня, друг, к себе жить зовут, но мне обидно от работы отказываться. Взял себе нетрудное место и служу, и все со мною считаются. А началось как? Понял ты, к чему я это говорю? Вы меня слушаете?
Сережа. Да.
Гардеробщик. Все может обернуться. Раз не пускают, раз Лев Андреевич не звонит еще, можно надеяться! И я тебе еще такой пример приведу...
Звонит телефон. Старик взглядывает исподлобья на Сережу. Протягивает руку к трубке — и отдергивает, будто она раскалена. Звонок. Старик берет трубку.
Слушаю вас. Да, Нина Марковна, был пакет, а как же. Я расписался и передал его Гале. Наверное, у вас на столе он и лежит. (Вешает трубку. Улыбаясь.) Вот ведь... страх какой. О чем это я? Ах, да...
Звонит телефон.
(Снимая трубку, весело.) Да, Нина Марковна? (Потемнев.) Так... Понимаю, Лев Андреевич! Передадим, Лев Андреевич. Понимаю. (Вешает трубку.) Снимайте ваше пальто, надевайте халат. Доктор вас требует наверх, к больной.
Палата в инфекционном отделении. Узенькая больничная койка у стены. Под серым одеялом Маруся. Она необыкновенно оживлена, глядит не отрываясь на дверь. И когда Сережа входит и растерянно останавливается на пороге, она смеется тихонько, манит его к себе, указывает на стул, стоящий у койки. Сережа садится, не сводя глаз с жены. Маруся протягивает ему обе руки. Сережа вдруг склоняется низко, прячет лицо в ее ладонях.
Маруся (ласково и снисходительно, как маленькому). Ну, что ты? Ты испугался? Да, Сережа? Жили, жили, и вдруг больница... Да? Носилки, халаты, лекарствами пахнет. Вот что у нас делается теперь. Да, Сережа?
Сережа не отвечает. Маруся освобождает тихонько одну руку, гладит Сережу по голове.
Ты обедал? Кто тебя кормит? Сам? А посуду вымыл? Да? Ну, умница. Ты утром приехал? Я сразу почувствовала. Что ты говоришь?
Сережа (едва слышно). Прости...
Маруся. За что? Я обижалась только, что уехал ты, а записки не оставил. Оставил? А я не нашла, бедненькая. Не везло нам в тот вечер. Что? Почему ты так тихо говоришь, а? Ну, как хочешь. Сейчас... Я отдохну и еще тебе что-то скажу.
Маруся откидывается на подушки, дышит тяжело. Сережа глядит на нее с ужасом.
Не бойся. Это так полагается. Такая болезнь. Я... я вдруг скарлатиной заболела... Но это ничего... Вот что худо. Я нашла решение задачи, а ручки не было. Я и не записала. И все забыла с тех пор. Но мне сначала нужно решить задачу потрудней. Поправиться. Эти маленькие... вирусы до того сильные. Хуже даже, чем наши ссоры. Мы вот помирились — и все стало ясно и чисто. А с ними не помириться. Они ничего не понимают. Вирусы. Несознательные. (Смеется.) Да улыбнись ты... Не хочешь. Что в совхозе?
Сережа. Все наладил. Они там...
Маруся. Погоди минуточку. Душит меня.
Сережа. Ты не разговаривай!
Маруся. Сейчас.
Сережа поправляет подушку, расправляет одеяло, и Маруся улыбается ему.
Мне опять стало хорошо. Правду говорю... Сядь!
Сережа садится.
Мне очень славно, особенно когда ничего не душит... Очень хорошо. Все что-то со мной возятся, все беспокоятся. Всегда я все сама, а тут вдруг все со мной... (Смеется, шепчет, косясь на дверь). Они думают, что я тяжело больна. Оставь, оставь, думают. Я не маленькая. Понимаю. Все вокруг меня шныряют, шуршат, как мышки. Правда, правда. Шепчутся чего-то... А я понимаю, как надо болеть, понимаю, не обижаюсь. Понимаю. Не обижаюсь... (Всхлипывает.) Зачем?
Сережа. Что зачем?
Маруся. Зачем начинаем мы все понимать, когда война, или тяжелая болезнь, или несчастье? Зачем не каждый день...
Сережа. Маруся, Маруся!
Маруся. Зачем? Нет, нет, ничего. Через меня как будто волны идут, то ледяная, то теплая. Сейчас опять теплая. Очень теплая. Дай водички. Ой, нет, не надо, я забыла, что глотать не могу. Но это ничего... Что я говорила? Ах, да... Записка... Очень я обижалась, даже смешно вспомнить... Стыдилась за семейную нашу жизнь. Как людям в глаза смотреть? Брысь, брысь! Ага, убежала. Кошка тут бродит на одной лапке. Это у меня такое лицо, да, Сережа?
Сережа. Какое?
Маруся. Как у тебя. Ты всегда на своем лице мое изображаешь. Ну вот, я улыбаюсь! И ты улыбнись! Зачем губки распустил, дурачок. Не маленький. Ну вот, опять пошли шептаться по всем углам. Не обращай внимания. Не боимся мы! То ли еще видели! Верно, Сережа? Тише! Главное, пусть видят, что не сдаемся. Сереженька, маленький мой, сыночек мой, не оставляй меня! Все-таки страшно. Все-таки я больна. Не затуманивайся, не кружись! Унеси меня домой, Сереженька. Ведь я вижу, как ты меня любишь! Не отдавай меня! Помоги! Не отдавай!
Маруся закрывает глаза, голова ее тонет в подушках. Сережа держит ее за руки.
На календаре 30 апреля. Он исчезает. Декорация первой картины. Девятый час вечера, а комната вся так и сияет, солнечные лучи врываются в окна. При поднятии занавеса на сцене пусто. Слышны отдаленные голоса, смех, беготня. Особенно явствен голос Лени. Он разговаривает в прихожей по телефону. «Лизочка! — кричит он. — Лизочка! Это клевета! Я не такой». Появляются Юрик и Валя.
Юрик. Ну, все славненько. До поезда еще два часа, а все уложено, упаковано, зашито.
Валя. Я ужасно не люблю провожать!
Юрик. Вернутся.
Валя. Через два года. Обидно. Как будто бросают меня, бедную, ни за что ни про что. Вернутся друзья не такими, как уехали. Что-то изменится! Значит, расстаемся мы сегодня с ними навеки.
Юрик. Имею два возражения. Возможно, что они изменятся. Но только к лучшему! Выстроят завод, подышат степным воздухом. А второе возражение: я-то никуда не уезжаю. Поездим мы с вами по городу. Я Ленинград летом очень люблю. На взморье отправимся. На яхте пробежимся. Не надо горевать.
Валя. Ну не буду, Юрик. Мы друзья?
Юрик. Конечно. А почему вы спрашиваете?
Валя. Мне казалось, что вы на меня обиделись.
Юрик. Что вы тогда в кино не пошли?
Валя. Да.
Юрик. Все забыто.
Валя. Ну и хорошо.
Леня (за сценой). Нет, я не один в комнате. Ага. Да. И я тоже. Очень. Еще больше. Крепко. Много раз.
Валя (кричит в дверь). Леня, Никанор Никанорович просил не занимать телефон! Ему должны из института звонить!
Леня (за сценой). Ну, до свидания! Меня зовут. Никогда не забуду, даю слово!
Валя. Еще и слово дает!
Юрик. А как же иначе?! Прощается ведь! Парень он добрый.
Входит Леня.
Леня. Спасибо, Валечка!
Валя. За что спасибо?
Леня. Спасла от мук расставания.
Валя. Я с удовольствием ее спасла бы от вас. (Передразнивает.) «Никогда не забуду! Даю слово!» Бедная девочка!
Леня. Эта девочка, к вашему сведению, доктор наук.
Валя. Не может быть!
Леня. Вот то-то и есть! И нечему тут удивляться. Доктора наук — тоже люди.
Входят Никанор Никанорович и Сережа.
Никанор Никанорович. А где Маруся?
Валя. Мы зашивали вместе ящик, который пойдет в багаж, а она вдруг уснула.
Сережа. Уснула?
Валя. Да! Говорит, прилягу на минуточку, и как будто утонула! Мы разговариваем, смеемся, а она спит, не слышит...
Сережа. Удивительное дело!
Никанор Никанорович. Я вам говорил, что в этой сонливости есть что-то угрожающее. Опять свалится, а мы будем охать да руками разводить! Просил я вас вызвать врача?
Сережа. Она мне запретила.
Никанор Никанорович. Надо было уговорить ее.
Леня. Замучили бедного ребенка своими заботами.
Никанор Никанорович. Нечего делать циническое лицо! Вы тоже беспокоитесь о ней.
Леня. Да! И горжусь этим! Но я не мог бы довести человека до того, чтобы он выбросил термометр в окошко!
Маруся, румяная, улыбающаяся, появляется в дверях. Никанор Никанорович не замечает ее. Маруся крадется к нему на цыпочках.
Никанор Никанорович. Ну и очень жаль, что выбросила. Я уверен, что у нее до сих пор субфебрильная температура. И, выбросив термометр, она...
Маруся обнимает Никанора Никаноровича. Целует его в затылок. Он резко поворачивается к ней.
Маруся. Не выбросила, не выбросила я термометр. Я его в комод спрятала. У меня нормальная температура. Я здорова! Взгляните на меня!
Никанор Никанорович. А что это за сонливость у вас?
Маруся. Просто я отдыхаю. Приедем, поживем на свежем воздухе, и я перестану спать.
Никанор Никанорович. Знаю я вас! Там всем работа найдется! Свяжетесь вы с геохимиками, и пропал весь отдых. Нет, напрасно вы ее берете, Сережа.
Сережа (хмуро). Боюсь я ее оставлять одну.
Звонок. Юрик бежит открывать.
Никанор Никанорович. Что такое? Неужели уже машины пришли?
Входит Ольга Ивановна.
Ольга Ивановна. Почему это до вас невозможно дозвониться? Все время, все время телефон занят. Леня небось со своими барышнями прощался?
Леня. Только с одной.
Ольга Ивановна. И на том спасибо. Эй вы, умники! Знаете, что вы забыли?
Юрик. Не представляю себе! Вместе вчера список составляли, что им брать.
Ольга Ивановна. Пока развернется там хозяйственная часть да наладится дело — чем будете Марусю кормить?
Маруся. Ольга Ивановна...
Ольга Ивановна. Тихо! До поезда еще полтора часа. Успеем исправить все. Идем! Все! Станем в магазине в разные отделы и все разом купим. Ну?!
Никанор Никанорович. Тут мне звонить должны...
Ольга Ивановна. Маруся останется. Остальные — за мной! По дороге сообразим, что купить. До свидания, дочка, не скучай...
Никанор Никанорович. До свидания, Маруся. Не стойте на сквозняке!
Юрик. До свидания, Маруся! Не забывай друзей!
Валя. До свидания, Маруся! Не усни без нас!
Сережа. До свидания, Маруся!
Леня. До свидания, сестрица!
Ольга Ивановна. Скорей, скорей! Время идет!
Все уходят, кроме Маруси. Хлопает дверь. Маруся, улыбаясь, подходит к куклам. Садится в кресло возле этажерки.
Маруся. Вот, дети, как они испугались, что я вдруг умру. Уже сколько недель, как я поправилась, а они все боятся, боятся... Прощались они со мной сейчас шутя, а у Сережи тревога в глазах. На минуту и то боится оставить меня. Если бы они знали, как я сейчас здорова и счастлива. Счастлива и здорова. Весь мир открылся передо мной. Никого мне теперь не стыдно, прятаться не надо, каждому могу смело смотреть в глаза.
Врывается вихрем Шурочка.
Шурочка. Марусенька, родная моя, все подстерегала я, чтобы выбрать время попрощаться без лишних глаз. Ты не бойся, я плакать не стану.
Маруся. Я не боюсь, Шурочка.
Шурочка. Они привыкли, а я еще не могу опомниться. Ты жива, жива, ты домой вернулась, а вот теперь уезжаешь. (Громко плачет.) Глупости какие! Это я не плачу, ты не нервничай, ты пойми меня. Я воспитала себя, но уж больно я горяча. Ах, как печально, хоть песню придумывай. Пройду мимо вашей двери, а за дверью никого. Ну пусть. Все-таки есть что вспомнить. Все-таки мы не те, что были, прояснились мозги. Как-никак сделали выводы из своих ошибок. Все сделали выводы, кроме моего Миши. Хуже нет таких людей, их ничем не возьмешь! Пользуется тем, что стала я сознательнее, и часами в библиотеке сидит. Это красиво? Чего-чего только не придет в голову, пока его дождешься. Три раза похоронишь, а девять приревнуешь. Ну, ничего. Переживем! Не забывай меня, Марусенька моя. (Взглядывает на часы.) Ох, опаздываю! Ну ладно, я с передней площадки, пусть ругаются, мне всего важнее на работу прибыть вовремя. Не забывай. Возвращайся. Не забывай! (Крепко целует Марусю. Убегает.)
Маруся, улыбаясь, подходит к куклам.
Маруся. Ну, дети, вот до чего мы дошли. Все меня любят. А Сережа так со мной осторожен и внимателен, что я вот-вот избалуюсь. Вот-вот начну скучать по ссорам. Небольшим. (Смеется.) Ну ничего. Перевожусь я в другой университет. И летом на заводе, конечно, буду работать тоже, пусть Никанор Никанорович сердится. Разве можно ничего не делать, когда все работают?
Кукла. Нельзя, родная, никак невозможно!
Медвежонок. Если ничего не делать — моль съест!
Маруся. Судя по тому, что вы разговариваете, я опять уснула!
Кукла. Уснула. Но это ничего. Ты спи себе.
Медвежонок. Это здоровый сон, на пользу!
Маруся. Ну и хорошо. Я посплю, а вы меня посторожите. Вы разговаривайте, разговаривайте. Вы мне не мешаете! (Закрывает глаза.)
Медвежонок. И все-то она спит, спит, спит...
Кукла. Как ты думаешь, почему это?
Медвежонок. А ты как думаешь?
Кукла (шепотом). Я вспомнила, что Милочка когда была в ожидании Леночки, то ее тоже все в сон тянуло.
Медвежонок. Что ж, дай бог, дай бог.
Кукла. Тем более что эта хозяйка наша не в пример счастливее той...
Медвежонок. Дай бог, дай бог!
Кукла. Все к лучшему, все к лучшему! Это дело нестрашное. Сколько народу бывает у нас, сколько шумит на улице, за окнами. И ведь все родились когда-то. И ничего — славно, все благополучно.
Медвежонок. Пора, пора нам за работу. Конечно, место мы занимаем в доме хорошее, но все же второе, а не первое. При детях — оно вернее.
Кукла. И что это за семья, что за дом без детей!
Медвежонок. Конечно, ребенка вырастить не просто. Сейчас все на него любуются, умиляются.
Кукла. Не успеешь оглянуться — он уже подросток, переходный возраст. Ничего не понимает, а думает, что он все понимает.
Медвежонок. Много Марусе и Сереже еще жить да переживать. Может, и поссорятся когда, и поспорят.
Кукла. Люди все-таки, а не куклы.
Маруся зашевелилась на диване.
Тише, тише!
Медвежонок. Спи, спи, мы тебе песенку споем!
Медвежонок и кукла (поют)
В доме восемь на Сенной
Жили-были муж с женой.
Им пришлось, беднягам, худо,
Но спасло от смерти чудо.
Научила их беда,
Разбудила навсегда,
Вразумило состраданье.
И на этом — до свиданья!
1954
Марья-искусница. Сценарий
Крошечное озеро правильной прямоугольной формы. Берега его заросли травой и цветами. Вода неподвижна, как зеркало. Но вот она вдруг приходит в движение, как бы закипает. Раздается негромкая музыка, в которой явственно слышится плеск воды, жужжание комаров. Из воды как бы поднятое невидимой силой, вырастает, держась навытяжку, некое водяное существо. Оно ростом с человека, похоже на лягушку, одето в роскошные зеленые одежды. Существо это, коснувшись поверхности воды, прыгает на землю легко, как лягушка. Затем оно низко кланяется нам, подходит к озеру, берет его двумя руками за угол и легко поднимает его.
Теперь озеро стоит перед нами стоймя, занимая почти весь экран, как огромное зеркало. Вода его прозрачна. Мы видим спины рыб, спокойно плавающих в глубине его, видим водяных жуков, бороздящих гладкую его поверхность. Водяное существо говорит негромко и таинственно:
— Марья-искусница.
И тотчас же надпись «МАРЬЯ-ИСКУСНИЦА» наплывает со дна озера и замирает на его поверхности.
— Сказка, — говорит водяное существо еще тише и таинственнее.
И многозначительно подмигивает нам. Вслед за этим водяное существо замирает неподвижно, как неживое, а на гладкой поверхности озера проплывают остальные, полагающиеся в начале картины, надписи. Едва они успевают исчезнуть, как водяное существо кидает озеро на место.
— Кого, кого, кого мы увидим, кого, кого, кого мы услышим? — спрашивает водяное существо. И берет неведомо откуда, с воздуха, целую кипу пергаментных свитков.
Разворачивает свиток, и мы видим портрет Водяного.
— Первый скороход, главный прыгун, доверенный посыльный по имени Ква-ква-квак!
И самодовольно улыбаясь, водяное существо показывает нам свой собственный портрет.
— Марья-искусница!
Печально и безучастно смотрит на нас Марья-искусница.
— Сын ее — Ваня!
— Аленушка!
И, наконец, разворачивает Квак свой последний свиток. Пожилой, но бравый солдат сурово и зорко глядит с портрета. Едва Квак успевает раскрыть рот, чтобы сообщить нам, кто изображен на портрете, как солдат, оглушительно откашлявшись, оживает. Квак бросает свиток, как бы обжегшись. Исчезает. Но оживший портрет прочно стоит, не сворачиваясь в трубку.
— Всем, кто меня видит, всем, кто меня слышит, — здравия желаю! — говорит оживший портрет.
Солдат запевает песню, поправляет ранец за плечами и пускается в путь по дорожке.
Я солдат
Отставной,
Я бы рад
Идти домой,
Да солдатское
Упорство
Шутки шутит
Надо мной.
Я шагаю,
Раз и два!
Распеваю,
Раз и два!
Я завижу
Людоеда —
Нападаю,
Раз и два!
Воля-волюшка
Моя —
Нападаю
Без ружья,
Без штыка
Одолеваю —
Вот в чем
Волюшка моя.
Я солдат
Отставной,
Я бы рад
Идти домой,
Но иду,
Иду, иду,
А туда
Не попаду!
И дорожка ведет его через поляны, покрытые цветами, мимо тихих озер, по некрутым холмам, через неглубокие овраги. Солдат оглядывается, радуется родным местам. Вдруг он слышит писк — громкий, жалобный, молящий о помощи. Прислушивается. Останавливается.
Бежит на зов. И видит: белка мечется у дупла. Летняя рыжеватая ее шубка взъерошилась, дыбом стала шерсть от ужаса и ярости. Трехэтажный змей желтобрюх стоит на хвосте, глядит немигающими глазами на белку. Медленно поворачивается его плоская башка к Солдату.
— Эй, ты! Разбойник! — окликает его Солдат сурово. — Ты что это задумал?
Змей шипит и свистит, зловеще, оглушительно, так, что листья дрожат на деревьях. Бросается на Солдата. Тот отклоняется чуть-чуть. Хватает змея за хвост. Встряхивает с силой. Кружит. Бьет его о траву, о ветки. Свист, грохот, качаются деревья, летят листья на землю. Несколько мгновений ничего не разглядеть за этим зеленым листопадом. Но вот затихает вихрь. Лежит на траве, завязанный в тройной узел, как морской канат. Бьется на месте, а распутаться не может.
— Вот тебе, змей желтобрюх, наука! — говорит ему Солдат наставительно. — Не ползай по чужим лесам. Лежи тут, чтобы другим неповадно было.
— Отпусти, — шипит змей. — Не с-с-сам пришел.
— А кто же тебя послал? — спрашивает Солдат.
— Раз-з-звяжи, с-с-с-скажу, — шипит змей.
Солдат не отвечает, белка прыгает ему на плечо. Шипит что-то в самое ухо, и мы слышим вместе с ним:
— Спасибо тебе, Солдат, за моих бельчат. Сейчас я тебе орехов полный ранец насыплю.
— Не надо, хозяйка! — отвечает ей Солдат весело. — Я провиантом обеспечен. А скажи ты мне лучше — откуда этот змей взялся? Что-то раньше я в наших лесах таких чудищ не видывал.
И мы слышим, как пищит белка Солдату в самое ухо.
— В семистах прыжках да в семистах шажках стоит черный лес, молчит, не дышит, не качается. Хозяйничает в этом лесу зверь не зверь, змей не змей, а невидимое чудовище. Из этого леса идут сюда все напасти.
— Заглянем туда! — говорит Солдат.
— Не ходи! Не ходи! — умоляет белка. — Живым не выберешься!
— Да ладно уж! — смеется Солдат. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Не могу я по легкой дорожке да на печку.
Снова запевает Солдат свою песню... Шагает по дорожке. И вдруг он слышит: трещат кусты, шуршит трава. Останавливается Солдат. Два медвежонка выбегают из чащи. Бросаются к Солдату. Лижут руки. И вдруг разом, как по команде, валятся ему в ноги.
— Встаньте, ребята! — приказывает им Солдат.
Медвежата вскакивают.
— Беда, что ли, какая приключилась? Ну ведите, посмотрим, — говорит Солдат.
Медвежата бросаются в лес.
Солдат спешит за ними и видит: стоит медведь, покряхтывает. Задняя лапа его схвачена капканом. Солдат опускается на одно колено. Он разглядывает капкан и видит: это огромная щучья пасть. Хитро запрятана она в траве. Тугие пружины ловко прилажены к чудовищным челюстям. Покачав головой задумчиво, поворачивает Солдат костяные винты. Щелкают, открываются щучьи челюсти. Медведь с ревом подпрыгивает, встает на задние лапы. Отдает Солдату честь.
— Здорово, Миша! — говорит Солдат.
— Здравия желаем! — отвечает зверь тихо.
— Да ты никак устав знаешь? — удивляется Солдат.
— Так точно! — отвечает медведь. — Разве ты забыл меня, друг дорогой?
Он вдруг поднимает сук, лежащий на земле, и отчетливо и ловко показывает Солдату ружейные приемы. И на плечо берет, и на караул, и к ноге, и идет в штыки. Солдат хохочет.
— Да неужто это Мишутка-медвежонок, которого я в лесу подобрал, за полком водил, поил и службе учил, а потом на волю отпустил?
— Так точно! — отвечает медведь. — Теперь я своим хозяйством живу с семейством. Сейчас мы тебя отблагодарим, самым лучшим медом угостим. Эй, сынишки, просите гостя дорогого!
Медвежата становятся на дыбы, кивают Солдату головенками приветливо.
— Спасибо, Миша, но только меду мне не надо, — отвечает Солдат. — А скажи ты мне лучше — кто поставил этот капкан невиданный?
— Идем, покажу, откуда они, разбойники, к нам заползают, — говорит медведь.
И они отправляются в путь. Вот дорожка раздваивается. Один путь ведет прямо, тем же веселым приветливым лесом, через поляны, заросшие цветами, мимо тихих лесных озер, по некрутым холмам, через неглубокие овраги. Другой ныряет прямо в чащу — черную, зловещую, неживую. Она словно невидимой стеной отделена, как отрезана от соседнего леса. Рядом, в двух шагах, шуршат на деревьях листья, весело свистят птицы, а тут деревья замерли неподвижно в тумане. Травой зарос путь в чащу, никто не осмеливается ходить туда, в этот зловещий полумрак.
— Стоял лес как лес, а теперь я и то его стороной обхожу. Захватило его чудище невидимое. Из этого леса и идут на нас все напасти, — отвечает медведь негромко, вглядываясь в чащу, насторожив уши, встревоженно.
Медвежата робко жмутся к ногам Солдата. Он усмехается. Ласково треплет медвежат за уши.
— Ну, прощайте, друзья! — говорит он решительно. — Придется мне в лес этот свернуть.
— Друг, друг, опомнись! — пугается медведь. — Усмири ты свое сердце беспокойное, солдатское. Идешь ты домой, идешь — все не дойдешь. Не пора ли отдохнуть?
— Нет! — отвечает Солдат твердо. — На печку? Нет! Прощай!
— Молодец, бесстрашен ты! — рявкает медведь восторженно и отходит в сторону.
Подает знак медвежатам. Те становятся с отцом в ряд. Отдают Солдату честь. Солдат, весело улыбаясь, отвечает. Скрывается в лесу.
Затемнение.
Солдат шагает по лесу. Тихо-тихо в сумеречной чаще. Ветка не качается, лист не шелохнется. Никого вокруг. Только туман клубами бесшумно вьется меж деревьями. Солдат замирает на месте. У ног его глубокий овраг. Дно и склоны оврага густо заросли папоротником, высоким, в рост человека. Вниз ныряет дорожка. В самую гущу папоротниковых зарослей.
— Седьмой день, — говорит Солдат, — седьмой день в этом лесу иду, а он все молчит, все молчит. Было тихо, а стало еще тише. Как перед грозой. Чует мое сердце — будет бой. Не тут ли, в овраге, и прячется невидимое чудище? Эй, Солдат, марш вперед!
И он устремляется вперед вниз по тропинке. Стеной окружает его папоротник. Все быстрее шагает Солдат, все решительнее, все суровее глядят его глаза. Папоротник вдруг расступается. Солдат невольно делает шаг назад. На сырой поляне в болотной траве спит маленький мальчик в беленькой рубашке. Огромные лягушки сидят вокруг, глядят на Солдата, не двигаются, не мигают. На траве возле спящего — самодельный лук и колчан со стрелами.
— Вот так чудище, скажи пожалуйста! — говорит Солдат, улыбаясь. — Кто ты такой, богатырь неведомый? А вы, лягушки, чего ждете, зачем его сторожите?
Громко квакают лягушки в ответ Солдату. Мальчик вскакивает разом. Хватает лук. Прицеливается в Солдата. Солдат улыбается весело. Стоит, не двигается. И мальчик медленно опускает свое самодельное оружие.
— Здорово! — говорит Солдат ласково. — Не бойся меня.
— Здравствуй, дядя Солдат! — отвечает мальчик спокойно. — Я тебя не испугался. Я на такое дело пошел, что бояться ничего не приходится. Ну, лягушки, в путь!
Лягушки послушно скачут по дорожке. Мальчик идет за ними.
— Экий самостоятельный! — бормочет Солдат. И, поглядев вслед мальчику, пускается вдогонку. Так и шагают они молча. Лягушки впереди, Солдат позади, а мальчик в белой рубашечке посередине.
— Куда ты спешишь? — спрашивает Солдат наконец.
— Матушку ищу, дядя Солдат.
— Кого, говоришь?
— Мою мать родную.
— Где же твоя матушка?
— А ее Водяной украл. Бородой опутал, клещами ущемил да и уволок с ведрами в реку, в свой терем подводный. Она ткать да вышивать мастерица.
Солдат глядит задумчиво на мальчика. А тот шагает, спешит, не оборачивается.
— А отец твой где?
— Его метель занесла, загубила, когда я еще маленький был. Я один у матери защитник.
И снова шагают они молча. Лягушки впереди. Солдат позади, а мальчик посередине.
— А где же тот терем подводный? — спрашивает Солдат наконец.
— А туг, недалеко.
— Кто сказал?
— Лягушки. Проводить обещали и недорого взяли.
— Что дал?
— Сто мух да сто сорок комаров.
— Переплатил... — качает головой Солдат.
Лягушки поднимают отчаянное кваканье.
— В таком деле скупиться не приходится, — возражает мальчик.
Лягушки замолкают разом, и опять шагают мальчик и Солдат по узенькой дорожке в зловещей лесной тишине.
— Как тебя зовут, сирота? — спрашивает Солдат наконец.
— Иванушка, — отвечает мальчик.
— Я с тобой пойду, Иванушка, — говорит Солдат решительно. — Вместе выручим из неволи твою матушку.
— Спасибо, но только я сам! — отвечает мальчик.
— Отчего так?
— Я не маленький, — отвечает Иванушка сурово.
— И я не мал, — говорит Солдат, — однако и в бою, и в работе сам друзьям помогаю и от помощи не бегу. Поверь Солдату — я дурному не научу.
Иванушка останавливается. Думает несколько мгновений, опустив голову. Затем поворачивается к Солдату. Улыбается. Протягивает ему руку.
— Ну, спасибо, дядя Солдат! — говорит Иванушка. — Оно и правда с товарищем куда веселее. Лягушки — не подружки, они только квакают.
Теперь Солдат и мальчик идут рядом. Дорожка вывела путников на широкую поляну. Столетние сосны стоят вокруг угрюмо, неподвижно, как часовые. Ветка не шелохнется, шишка не качнется.
— Мы маму найдем? — спрашивает мальчик.
— Надо найти, — отвечает Солдат решительно.
— А мы ее спасем?
— Надо спасти, — отвечает Солдат.
И вдруг те сосны, что растут справа, оживают. Ветки их сгибаются, качаются, как будто невидимый кто-то прыгает с дерева на дерево. И слышится голос хриплый, негромкий, но очень внятный.
— Никого вам не найти, никого вам не спасти да и самим не уйти.
Лягушки разом прыгают в траву и исчезают. Иванушка хватается за лук.
— Это кто же там по соснам прыгает? — кричит Солдат.
Но деревья снова замерли неподвижно. Никто не отвечает Солдату.
— Испугался. Молчит... — говорит Солдат громко.
И сразу оживают сосны слева от поляны. И невидимый голос хрипит негромко:
— Мне пугаться некого — я тут самый главный.
— А если главный, то чего прячешься? — спрашивает Солдат насмешливо. Но сосны снова затихли. Нету Солдату ответа. Он смеется.
— Опять испугался?
И тотчас же трава на поляне склоняется под невидимой тяжестью. Ложится то справа, то слева, то вблизи Солдата, то вдали от него. И голос, то приближаясь, то удаляясь, вопит.
— Я никого не боюсь. Я отчаянный. Твое счастье, что я нынче веселый. А то давно бы тебе конец пришел.
— Я понял. Ты леший! — спокойно говорит солдат.
— Сказал тоже. Я куда страшней, — обижается невидимое существо.
— Ну, назовись тогда!
— Вот еще! Солдату называться! Сейчас я пастуха кликну. С ним и разговаривай. Он тебе ровня, — отвечает невидимый собеседник. И зовет негромко: — Эй, пастух, гони сюда стадо.
— Тихо зовешь, — говорит Солдат.
— Ничего, услышит, — отвечает голос. — Скорей ты, демон! Мне не терпится! Хочется посмотреть, как людишки удивятся. Поглядите, гости дорогие, незваные.
И действительно, есть на что поглядеть. Мальчик невольно делает шаг назад. Солдат кладет ему руку на плечо.
— Не бойся, Иванушка, — говорит он ласково.
— Да уж тут бояться не приходится, — отвечает мальчик, гладя во все глаза на стадо, которое медленно плывет по воздуху между деревьями.
— Ну и стадо!
Караси, огромные, как коровы, разевают рты, машут лениво широкими хвостами. Ерш, как пес, мечется между карасями, кусает за хвост отстающих, гонит к стаду отплывающих в сторону. И вот что удивительно — ерш этот, не в пример прочим ершам, лает! Правда, негромко, но все-таки лает, как настоящий пес. Вслед за стадом, верхом на щуке, выплывает пастух. Борода у него зеленая, сапоги из рыбьей кожи с узорами, вместо шапки — раковина, вместо кнута — удочка, и на поясе ведерко.
— Здорово, пастух! — говорит Солдат спокойно.
Пастух останавливает щуку. Глядит на Солдата своими рыбьими белыми глазами без ресниц. Не то он не слышал, не то он не понял, не то сердится, не то задумался. Разве такого поймешь?
— Здорово, пастух! — говорит Солдат громко.
Пастух молчит.
— Эй, пастух, ты воды в рот набрал, что ли? — спрашивает Солдат.
— Конечно, набрал, — отвечает пастух тенорком.
— Зачем? — удивляется Солдат.
— А нам без этого скучно, — объясняет пастух.
Сказавши это, пастух снимает с пояса ведерко и подносит его к губам, видимо, опять собираясь набрать воды в рот.
— Стой! — приказывает Солдат. — Я с тобой поговорить хочу.
— Эх, принесла вас нелегкая, — сердится пастух. — Тут засохнешь с вами... Ступайте вы от меня подальше. А не то я на вас ерша натравлю.
— Попробуй натрави, — улыбается Солдат.
— Эй, Барбос! — зовет пастух.
Ерш, виляя хвостом, подплывает к пастуху, ласкается.
— Кусай их! — орет пастух. — Рви их, рыбаков-разбойников!
Глухо, но свирепо лая, бросается ерш на Солдата. Трава на поляне так и вьется кругом. Очевидно, таинственное невидимое существо пляшет на траве, заранее уверенное, что худо придется Солдату. Но Солдат хватает свирепую рыбу за хвост и швыряет ее прямо в небо. Ерш взвизгивает по-собачьи и летит, летит под самые облака.
— Ах, батюшки! — визжит пастух. — Выше облака забросил! Да ты силен.
— Как видишь! — смеется Солдат.
— С тобой, значит, потише надо разговаривать?
— Как знаешь, — отвечает Солдат.
Ерш винтом падает с неба. Только у самой земли удается ему развернуться. С визгом удирает в кусты. Пастух снимает свою шапку, низко кланяется Солдату.
— Здравствуйте, страннички-прохожие! — говорит он до крайности ласково. — Простите, если что не так сказал.
— Ничего, — отвечает Солдат.
— Позвольте мне, страннички-прохожие, воды в рот набрать да и в сторону, — просит пастух.
— Нет, брат, постой. Отвечай отчетливо: куда это мы забрели? — приказывает Солдат.
— А забрели вы, рыбки мои золотые, прямо в самое подводное царство к Водяному-владыке.
— Чего ты прохожих морочишь! Стыдно! Ведь это лес!
— Был когда-то лес, да наш Водяной его у лешего в камушки выиграл. Ну, мы, конечно, всех птиц, зверей распугали, на деревья страху нагнали — вон стоят, дыхнуть боятся, — и пользуемся леском. Карасей пасем, прохожих губим, ха-ха... Лягушек растим. Сырость разводим.
— Так, понятно, — говорит Солдат задумчиво. — А кто же с нами тут невидимкою разговаривал? Кто это там невидимкою скачет с ветки на ветку?
— А скачет с ветки на ветку наш поилец-кормилец могучий Водяной-батюшка, — отвечает пастух, сняв шапку.
Мальчик и Солдат переглядываются, а невидимый Водяной разражается хриплым смехом. Он так пляшет на соснах, что шишки градом летят на траву.
— Позвольте мне, страннички сердитые, набрать воды в рот и в сторону, — умоляет пастух, низко кланяясь.
Солдат машет рукой.
— Назад, Машка! — кричит пастух и, поддев удочкой передового карася, заворачивает его в лес. — Куда ты, Васька! А ну, Барбос, дерни его за хвост. Назад!
И, набрав воды в рот, пастух вслед за стадом уплывает в лесную чащу. Лай ерша Барбоса замирает вдалеке.
— Ну что? — ликует невидимый Водяной. — Понял, на кого налетел?
— Так точно, Водохлеб! — отвечает Солдат лихо.
Пауза.
Очевидно, Водяной растерялся от солдатской дерзости.
— Водяной, а не Водохлеб! — ревет он наконец.
— Это нам неизвестно, — возражает Солдат спокойно.
— Сказал же тебе пастух!
— Сказать все можно.
— Ты меня не дразни! — вопит Водяной. — Все равно не покажусь!
— А это воля ваша, Водовоз, — отвечает Солдат.
— Ну, Солдат, раздразнил ты меня, — хрипит Водяной свирепо. — Теперь пеняй на себя. Вот он я! Гляди!
И в воздухе над поляной появляется полупрозрачное облако. Оно переливается всеми цветами радуги. Но вот зеленый цвет начинает побеждать. Облако зеленеет и зеленеет, сгущается и сгущается. Из зеленой мглы выступает косматая башка с круглыми свирепыми глазами. И вот перед Ваней и Солдатом вырастает великан — Водяной. Огромная спутанная зеленая его борода свисает до земли. Ее густые пряди шевелятся, колеблемые течением. Солдат не спеша подходит к великану. Разглядывает его спокойно. Так глядеть не полагается. Покупатель так оглядывает лошадь на ярмарке. Солдат проходит между ножищами Водяного невозмутимо, будто в ворота прошел. Потом он долго глядит из-под руки прямо ему в лицо. И, будто поняв, с кем имеет дело, говорит Солдат вежливо.
— Здравия желаем, Степа Растрепа!
— Я не Степа Растрепа, а подводный владыка, грозный Водяной. Страшен я? — вопит великан.
Солдат вместо ответа повторяет свой осмотр. Обходит чудовище со всех сторон, оглядывает, даже пробует ногтем, прочны ли голенища его сапог. Водяной вертит головой. Таращит глазищи на дерзкого гостя. Кричит обиженно.
— Отвечай же! Страшен я?
Солдат подмигивает.
— Ты, я вижу, смел, — хрипит Водяной.
— Я, как говорится, Адам, привычный к бедам, — отвечает Солдат весело.
— За это тебе будет награда, — обещает Водяной.
— Чем пожалуешь?
— Убью, да не сразу.
— И на том спасибо.
— Раз ты такой отчаянный — давай силой меряться, — предлагает Водяной после некоторого раздумья.
— Это можно. Только дай ты мне слово, что, если я тебя осилю, будешь ты меня во всем слушаться, — отвечает Солдат.
— Ха-ха-ха! Даю слово! — кричит Водяной.
— Ну, тогда начинай!
— Сейчас я тебя, не трогая руками, буду на землю валить. Упадешь — я победил. Устоишь — ты победил. Идет?
Он подходит к мальчику.
— Сейчас, Ваня, — говорит Солдат, — стану я, как стоял часовым, — в дождь, в бурю, в снег, в град, под огнем, под пулями. Надо так думать, что устою.
— А мне какой будет приказ? — спрашивает мальчик.
— Ждать! — отвечает Солдат.
— Трудно это! Я лучше возле тебя буду. Устанешь — обопрешься.
— Не спорь! — говорит Солдат строго. — В бою слово старшего — закон. Поди, встань вон там, за соснами. Надо будет — кликну.
Иванушка уходит, вздыхая. Солдат становится смирно.
— Готов? — спрашивает Водяной.
— Так точно! — отвечает Солдат.
Водяной зовет негромко.
— Стань передо мной, как лист перед травой, первый мой скороход, главный прыгун, доверенный посыльный Ква-ква-квак!
И тотчас же Квак в своей обтянутой зеленой одежде вырастает, как из-под земли. Кланяется Водяному почтительно.
— Видал, Солдат? — спрашивает Водяной. — У меня, брат, все на мой лад — не по-вашему. Эй, Квак!
— Ква, ква, к вашим услугам, — отвечает Квак.
— Воды! — кричит Водяной.
— Сколько прикажете?
— Три ручья!
— Слушаюсь.
Квак три раза кувыркается, трижды подпрыгивает, квакает во все горло — из травы фонтаном поднимаются три ручья. Разливаются озером у ног Водяного.
— А ну, подымись! — приказывает Водяной.
Озеро закипает, бурлит, подымается волною в человеческий рост.
Водяной бормочет негромко.
— Повали его, вода, закружи его, вода, погуби его, вода, задуши его, вода!
Волны устремляются на Солдата. Разбиваются в мелкие брызги, отступают, бьют вновь, все упрямее и ожесточеннее. Иванушка выбегает из-за сосен, где приказано ему было стоять, но вода сбивает его с ног. Он поднимается, кричит Водяному.
— Все равно маму найду!
Но Водяной не слышит. Он через брызги и пену вглядывается и видит: стоит Солдат, не падает.
— Стоишь? — ревет Водяной.
— Так точно! — отвечает Солдат спокойно.
— Худо тебе?
— Бывало и хуже.
Водяной подымает лапы к небу. Приказывает грозно.
— Стань, вода, седой, встань, вода, стеной, закружись столбами, разразись громами.
Налетает вихрь. Черные тучи спускаются все ниже и ниже. Гремит гром. Сверкает молния. Смерчи ходят столбами. Солдат исчезает во мраке. Иванушка отчаянно борется с бурей, перебегает от ствола к стволу, пробирается поближе к Водяному, который, светясь зеленым светом, явственно виден в тумане. Тщательно целится мальчик. Стреляет в Водяного из лука. Тот ловит стрелу на лету. Разглядывает недоумевающе. И разражается хохотом.
— Ха-ха-ха! — ликует Водяной. — Солдат в щепочки разлетелся! Спасибо, молодцы! Все по местам! Отдыхайте!
Тучи рассеиваются, смерчи рассыпаются водяной пылью, исчезает озеро у ног Водяного. Иванушка вскрикивает радостно. Пляшет, прыгает. Солдат стоит навытяжку. Он весел, спокоен. Мундир, амуниция в полном порядке, хоть сейчас на смотр.
— Стоишь? — ужасается Водяной.
— Так точно! — отвечает Солдат. — Рано Вавилу запрятали в могилу.
— Да еще и сухой никак?
— Так точно. Мы в огне не горим, в воде не тонем.
— Ты колдун, что ли?
— Нет, Водяной, я русский солдат. Ну, что скажешь? Кто кого осилил?
Водяной чешет затылок. Думает.
— Нет! — кричит он после некоторого раздумья. — Бороться так бороться. Я тебя не повалил. Верно. А ты меня повалил разве? То-то, брат. Повали меня, тогда твоя взяла.
И он выпрямляется во весь свой великолепный рост. Ухмыляется самодовольно.
— Ладно! — отвечает Солдат спокойно. — Это можно...
Водяной хохочет.
— Где стоять будешь? — спрашивает Солдат.
— Где и стою, — отвечает Водяной. — На камешке.
Он стоит на большом плоском камне. Посмеивается. А Солдат, быстро и ловко орудуя лопатой, роет под камнем яму. Достает из сумки мешок с порохом. Закладывает под камень. Тянет фитиль.
— Ха-ха-ха! — заливается Водяной. — Он меня, Водяного, поджечь хочет! Ах ты, карась...
Оглушительный взрыв. Водяной подпрыгивает и валится, оглушенный, на землю. Квак мечется вокруг, квакает растерянно. Вот Водяной становится на четвереньки. На колени. Подымается во весь свой огромный рост. Простирает негодующие руки. Глаза загораются зеленым пламенем. Мановением руки подзывает Квака.
— Что делать?
— Квак, квак, квак прикажете.
— Дурак!
— Квак, квак, квак прикажете.
Водяной. Ну, что ж это, Солдат! Как ты меня растревожил! Со мной так еще не бывало. Хочу человека загубить, а он не дается. Да ты взгляни, чудачок! Ведь я страшен! Дрогни хоть капельку, а я тебя и прикончу. Сделай такую милость — перепугайся! А? Ласково тебя прошу, рыбка моя дорогая, золотая. Доставь мне удовольствие, задрожи!
Солдат. Не могу.
Водяной. Почему?
Солдат. Не приучен.
Водяной. Безобразник ты, братец!
Солдат. Ну и Водяной! Как говорится, собаке не верит, все сам лает. Ты мне зубы не заговаривай! Боролись мы с тобой? Боролись. Осилил я тебя? Осилил.
Водяной. Пожалуйста, не напоминай.
Солдат. Должен ты меня слушаться? Должен. Ну и слушайся.
Водяной. Сейчас, погоди. Дай успокоиться, утешиться. Эй, Квак!
Квак. Ква, ква, к вашим услугам.
Водяной. Боишься ты меня?
Квак. Ох, боюсь.
Водяной. И здорово боишься?
Квак. Квак, квак полагается.
Водяной. У!
Квак подпрыгивает.
Водяной. Э!
Квак подпрыгивает и переворачивается.
Водяной. Ну что? Где у тебя душа?
Квак. В пятках, владыка подводный. Оттого я и прыгаю, квак, квак мячик.
Водяной. Дрожи передо мной!
Квак дрожит.
Водяной. Отчетливей!
Квак дрожит крупной дрожью.
Водяной. Молодец. Из простых лягушек выслужился, а как разумен. Любишь меня?
Квак. Квак, квак, квак родную маму.
Водяной. Ну вот мне и полегчало. Нет, все-таки я грозен. Ужасен я! Ну, Солдат, говори, чего тебе надо.
Солдат. Ваня. Иди сюда, Иванушка.
Водяной. Зачем это? Отойди, мальчишка! Подтяни брюки. Одерни рубашку. Волосы поправь. Держись ровненько! Не мигай!
Солдат. Да брось ты к нему цепляться. Он мальчик хороший.
Водяной. Всех их топить надо! Ну, говори, чего тебе?
Мальчик храбро подходит к Водяному. Водяной отворачивается с отвращением. Квак в точности повторяет все движения своего повелителя.
Иванушка. Ты мою маму украл!
Водяной. Кого-кого?
Иванушка. Мою маму, Марью-искусницу.
Водяной. А вот и не украл!
Иванушка. Не обманывай, не обманывай! Ласточки видели!
Водяной. Это им привиделось! Они взад-вперед шныряют, ничего толком не разглядывают!
Иванушка. Ивы тоже сказывали.
Водяной. Это им приснилось. Они вечно над водой дремлют.
Солдат. Довольно, Водяной, сироту обижать! Гляди! (Достает из ранца мешок пороха.) Опять тебя свалю, если слова своего не сдержишь. Подавай сюда Марью-искусницу!
Водяной. Говорят вам — нет у меня такой.
Солдат. Веди нас в твою подводную избу.
Водяной. У меня не изба, а дворец!
Солдат. Это нам все равно. Идем в твой дворец. И собери всех своих слуг и служанок. И мы сами поглядим, не найдется ли среди них та, которую мы ищем. Ну! Решай! А то рассержусь!
Водяной. Ладно, карасики мои серебряные, быть по-вашему. Покажу я вам всех своих слуг и служанок. Узнаете Марью-искусницу — она ваша. А не найдете — заточу я вас в подводную темницу, такую глубокую, что камень туда полгода летит. Согласны?
Солдат. Ладно, там видно будет. Идем!
Водяной делает знак Кваку. Низко поклонившись, Квак ложится у самых его ног, лицом к противоположному краю поляны. Он принимается дуть, дуть, дуть. И вот трава и цветы начинают тускнеть, тускнеть, расплываться. Вместо цветущей поляны — темное озеро, неподвижное, как зеркало, появляется у ног Водяного и его гостей. Квак громко квакает. Рябь проходит по воде, и вдруг она начинает светиться изнутри. Водяной становится величественным. Он делает широкий жест, предлагая гостям подойти к воде. Вода делается прозрачной. Широкая лестница из красных кораллов ведет вниз, в глубину открывшегося озера. Коралловые деревья стоят вдоль лестницы по ступеням.
— Ну, государи мои, гости мои драгоценные, — провозглашает Водяной торжественно. — Лесок, где мы подружились-познакомились, — это полчуда. А настоящие чудеса впереди. Видите лестницу?
— Видим, — отвечает Солдат.
— Коралловая! Из южных морей. У братца семиюродного выменял. Тысячу пудов осетровой икры за нее дал. Пожалуйте за мной, коли не боитесь по коралловой лестнице в самое подводное царство, в самую середину.
Водяной не спеша входит в озеро. Квак поддерживает его под локоть. Солдат улыбается.
— Как говорится: в боярский двор ворота широки, а со двора узки. Однако — храброму мужу море — за лужу. Идем, Ваня.
Под водой светло, как на земле. На каждой площадке лестницы стоят на хвостах большие светящиеся рыбы. Каждая из них светится на свой лад. У одной вспыхивают и гаснут глаза, как маяки. У другой на голове, на длинном стебельке фонарики, похожие на грушу. Третья вся — от носа до хвоста — сияет синим пламенем. У четвертой светятся плавники. И все они вспыхивают особенно ярко и низко-низко склоняются перед Водяным, когда он проходит мимо. Вот и подводное царство.
— Не двигайте ножками, не утруждайте себя, гости мои любезные, — хрипит Водяной. — Течение подводное — послушное, само отнесет вас куда следует.
И в самом деле, едва он успевает сойти со ступенек, как невидимая сила мягко подхватывает его и несет вперед над дорогой, вымощенной серебряной рыбьей чешуей. Квак старательно поддерживает его под локоть. Ваня и Солдат несутся следом. Дорога ведет через коралловый лес. Красные, розовые, белые кораллы разрослись, переплелись. Они блестят и сияют над коралловой чащей. Строем, как часовые, ходят светящиеся рыбы. А из-под ветвей, из глубины коралловых зарослей, из зеленой мглы глядят на чужеземцев морские чудовища. Коралловый лес позади. Теперь дорога идет среди водорослей. Водоросли эти всех цветов — синие, желтые, красные, зеленые. Крошечные рыбки, разноцветные, легкие и веселые, как птицы, шныряют между подводными зарослями.
— А скажи, дядя Солдат, — спрашивает Иванушка, — ждет меня мама? Думает ли, что я так близко?
— Возможно, что и ждет. Материнское сердце — вещун, — отвечает ему Солдат.
Маленькая шторка.
Полутемная подводная пещера. Свет падает из маленького окна под потолком. Марья-искусница сидит, склонившись над пяльцами, работает усердно. На пяльцах — в узоре из листьев вытканное разноцветными шелками лицо Иванушки. Все оживает его лицо под искусными пальцами рукодельницы, все оживает, так и кажется, что он заговорит сейчас.
— Что молчишь, сынок? — спрашивает Марья-искусница. — Где ты? Уж не близко ли? Тревога с утра меня томит. Все чудится, что бродишь ты за стенами, зовешь мать, ищешь, и я не слышу. Ты здесь?
Или кажется это в мерцающем неверном свете, или в самом деле шевельнулись губы мальчика. Послышалось это матери, или в самом деле шепнул Иванушка.
— Я здесь.
— Иванушка! — воскликнула мать. — Неужто ты сам пробрался в эти края, холодные да сырые. Не дождался меня, сам за мной пришел?
— Да! — шепчет Иванушка.
Продолжая работать, не сводя глаз с Иванушки, заводит Марья-искусница песню:
Иванушка,
Сыночек мой,
Сторожат
Твою матушку.
Я раз ушла,
Я другой ушла,
И на семь замков
Меня заперли.
Но нет, не смирилась
Душа моя,
Людская душа,
Упрямая.
Мы пробьемся
В наш дом родной,
Иванушка,
Сыночек мой!
Шторка.
Водяной, Квак, Солдат, Иванушка летят по подводному царству. И вот вдали вырастает дворец Водяного. Он полупрозрачен. Он весь круглый, волнообразный. И кровля его поднялась волной — ровной, тяжелой, какие вздымаются во время мертвой зыби. И стены его выгнуты, как будто они сейчас движутся вперед, и башни его похожи на смерчи, замершие на месте. Когда течение подносит наших друзей ближе, они видят, что не из стекла и не изо льда построен дворец. Он из воды. Но вода эта едва колеблется. И от этого дворец, такой тяжелый издали, вблизи кажется зыбким. По его стенам, как по большому мыльному пузырю, широкие радужные полосы медленно и непрерывно ползут сверху вниз. Квак, обгоняя своих спутников, прыжками подлетает к воротам. Он хватает огромную трубу и громко трубит. И тотчас же весь дворец загорается синим цветом. Перед воротами вырастают огромные раки. Стоя навытяжку, они щелкают клешнями, приветствуя Водяного. В щелканье этом есть некоторая музыкальность. Некоторое подобие марша. Закончив марш, который Водяной выслушал, держа лапы по швам, раки замирают неподвижно.
Водяной. Ну, Солдат, хороша стража?
Солдат. Хороша, да в бою попятится.
Водяной. А я их к врагам спиною ставлю. Они думают, что бегут, а сами наступают. Ун йавыркто аторов!
Солдат. На каком языке говоришь, Водяной?
Водяной. На рачьем. Слова у них те же, только их надо говорить, как рак ползет, — задом наперед. По-вашему — раки, по-ихнему — икар. По-вашему — открывай ворота, по-ихнему — йавыркто аторов. Понял?
Солдат. Ляноп.
Водяной. Ун, икар!
Раки расходятся, тянут за собой зыбкие створки ворот. Ворота открываются с шумом, похожим на шум прибоя. Раздается музыка, в которой явственно слышится шипение змей, жужжание комаров, плеск воды, кваканье лягушат. Водяной со своими спутниками входит в длинный-длинный сводчатый коридор. Зеленоватые стены его чуть светятся. Тут нет углов, нет крутых поворотов — коридор тянется, вьется, как речка, изгибается, извивается. И не то он ведет путников в глубь дворца, не то кружит их и вертит на месте, словно омут. И множество полупрозрачных, словно стеклянных, а может быть, из особенной волшебной воды дверей, то закрытых, то настежь распахнутых, попадаются путникам. А за дверями все такие же извивающиеся, неведомо куда ведущие зеленоватые коридоры. Водяной поглядывает искоса на путников своих. И глаза его под нависшими, словно водоросли, бровями — начинают светиться по-кошачьему. Солдат оглядывается.
Солдат. Что отстаешь, Ваня? Или устал?
Ваня. Нет, дядя Солдат, не устал. А словно относит в сторону течение.
Солдат. Иду к тебе.
Он делает шаг к Ване.
Но Водяной вырастает до самого сводчатого потолка. Он простирает свои огромные ручищи, шевелит пальцами и, словно вихрь, проносится по коридору. Ваню откидывает к стене. Но Солдат идет против вихря, согнувшись, идет прямо к Ване на выручку. Водяной рявкает.
— Туманы!
И тотчас же из всех дверей, из-за всех поворотов влетают, вползают толпой, вваливаются полупрозрачные белые существа, сонные, пошатывающиеся.
Водяной. Разлучить гостей! Пусть по одиночке бродят!
И туманы послушно окружают, обволакивают Ваню и Солдата.
— Дядя Солдат! — кричит Ваня.
И туманы открывают свои огромные рты. И каждый из них повторяет Ваниным голосом.
— Дядя Солдат! Дядя Солдат! Дядя Солдат!
Со всех сторон слышит теперь Солдат зов мальчика.
— Иду! — отвечает Солдат.
И туманы повторяют его голосом множество раз, словно эхо.
— Иду, иду, иду, иду!
И Ваня сбивается с пути, бежит прочь от Солдата.
— Сюда! — зовет Солдат.
— Сюда, сюда, сюда! — повторяют туманы и уводят Ваню в самую глубь коридоров подводного царства.
Потерялся Солдат, исчез Ваня. Туманы рассеиваются. Водяной стоит, посмеиваясь.
Водяной. Вот то-то и есть! С кем связались, мышки сухопутные! Бродите, бродите! В одиночку-то страшнее, авось станете посмирнее. Квак! Беги за ними следом. Трави, гони, пугай!
Ваня идет сводчатыми коридорами. Зовет.
— Дядя Солдат!
Тишина. Даже эхо не отвечает мальчику. Он останавливается, задумывается. Выдергивает из своего пояса цветную шелковинку.
— Шелковинки-то цветные, а глаза у Солдата острые. Он приметит, поймет, кто это тут проходил и ему знак оставил.
И он обвязывает шелковинкой камушек, лежащий на песчаном полу коридора. Через несколько шагов повторяет он то же самое. Коридор, которым идет Ваня, кончается тупиком. В тупике три двери. Они полупрозрачны. И на всех трех дверях надписи, выложенные из разноцветных ракушек.
Ваня (читает). Дожди обложные.
Он заглядывает в дверь. И видит: низко-низко спустились тучи. И моросит, моросит дождь. Лужи тускло блестят под тучами. Ваня подходит ко второй двери. На ней надпись: ДОЖДИ ПРОЛИВНЫЕ. И ничего не разглядеть — сплошные потоки бегут по прозрачным дверям. Он подходит к третьей двери. На ней надпись: ДОЖДИ ГРИБНЫЕ. Ваня заглядывает. Весело блестят на солнце косые струи нечастого дождика.
Ваня. Вот куда пойду, все-таки солнышко!
Мальчик открывает дверь и входит в просторную пещеру. В сводах ее широкие окна — в них-то и светит солнце. Под высокими сводами пещеры ходят тучки. Мальчик бежит весело под дождем. Вдруг шевелится впереди земля, и из-под нее выглядывает красная шапка в белых лоскутках. Ваня останавливается. И перед ним вырастает мухомор с него ростом.
Ваня. Недаром говорится — растет как грибы. Смотри, какой быстрый.
Он поворачивается, чтобы обойти мухомор, но тотчас же перед ним вырастает второй. Он делает шаг назад — и едва не падает. Из-под самых его ног вырастает третий. И четвертый. И пятый. И шестой. И седьмой. Нет мальчику хода. Куда ни ступит — из-под земли поднимается ядовитый красноголовый гриб. Смеющаяся зеленая морда Квака, мелькнув между мухоморами, мгновенно исчезает.
Ваня. Вот беда какая! Эй! Хозяин грибной! Гриб боровик! Никогда я вашего брата не обижал! А когда брал, то корешок в земле оставлял, чтобы вы росли, не переводились. Помогите мальчику! Видите — сколько мухоморов на меня одного! Отравят они меня, бедного!
И тотчас же Ваня, словно чудом каким, поднимается в воздух. Он вглядывается под ноги и видит, что стоит на шляпе великолепного боровика, что пришел ему на выручку, вырос над ним и поднял вверх. И за красными в белых лоскутках шапками мухоморов Ваня видит второй боровик. Он прыгает прямо на него. Но едва он хочет перепрыгнуть на третий, как мухоморы вырастают вдруг чуть не с дерево. Вырастает и боровик. Ваня прыгает. И срывается. Но не успевает упасть на землю. Розовая сыроежка вырастает и подхватывает Ваню на лету. Гул, шум. Дрожит земля. Строем вырастают из-под земли подберезовики. За ними — подосиновики. Не дают пробраться мухоморам к Ване. Он бежит по проходу, что образовался между грибами-защитниками. Добегает до двери. Кричит.
— Спасибо, друзья!
И словно из-под земли отвечают ему негромкие голоса грибов-друзей.
— На здоровье!
Квак грозит боровикам кулаками. Снова бежит Ваня по коридору. Обвязывает цветными шелковинками то раковину, то камень, то выступ на стене. Мелькает за поворотом Квак. Он указывает на мальчика кому-то невидимому. Раздается негромкий двойной свист. Ваня оглядывается и видит, что за ним вдогонку мчатся две рыбы. Они останавливаются прямо перед Ваней, глядя на него своими круглыми глазами. И, вильнув хвостами, вдруг поворачиваются, уносятся обратно. Ваня идет дальше. Вдруг снова позади раздается двойной негромкий свист. Но теперь к нему прибавился низкий дрожащий тревожный трубный рев. Мальчик оглядывается — и бросается бежать со всех ног. Две рыбки мчатся за ним в погоню и ведут за собой огромную акулу. Вот-вот, сейчас, сейчас нагонят они мальчика. Ваня бросается ничком на песчаный пол коридора. Преследователи с разгона пролетают мимо. А мальчик вскакивает и мчится в обратном направлении. Сворачивает в одну из раскрытых дверей. Попадает в новый коридор, во всем похожий на прежний. Снова раздается за его спиной двойной свист, трубный рев. Акула и ее лоцманы напали на след. А коридор кончается тупиком с одной дверью. И на двери этой — выложенная из разноцветных ракушек надпись, всего в одно слово: ЛЬВЫ. Ваня открывает дверь решительно. Захлопывает ее за собой. Он в огромной подводной пещере. Куда ни глянь — скалы высятся на песке. У самой двери стоит, склонившись, большой камень. Склонившись в сторону двери, Ваня бросается на колени. Подрывает песок под камнем. Потом наваливается на него плечом. И камень повинуется. Падает всей своей тяжестью на дверь. И как раз вовремя. Акула уже тут. Ваня видит ее сквозь прозрачные створки. Квак появляется возле акулы. Пробует открыть дверь — но тщетно. А мальчик уже уходит, скрывается за скалами. Квак грозит ему кулаком вслед. Делает знак лоцманам. Уносится по коридору прочь огромными прыжками. Лоцманы и акула послушно летят за ним.
Солдат мерным, ровным, походным своим шагом шагает. Раз-два, раз-два, раз-два, по сводчатому коридору. И вдруг останавливается. Вглядывается. Замечает камушек, обвязанный цветной шелковинкой. Поднимает. Кивает головой. Шагает, глядя на пол, от шелковинки к шелковинке. Но вот след теряется с того места, где появилась акула. Солдат вглядывается в следы на песке. Бормочет:
— Вот тут он упал.
— А тут назад повернул!
— А тут бегом бежал!
И след приводит его к двери с надписью: ЛЬВЫ. Солдат наваливается на дверь всем плечом. Но и ему не открыть заваленной камнем двери.
— Что делать?
Оглядывается. Видит на песке большую раковину, блестящую, словно отполированную, с розовыми краями. Поднимает ее. Прикладывает ее к уху. И мы слышим вместе с ним то, что слышит любой, приложивший к уху раковину: ровный-ровный непрерывный шорох.
Солдат. Раковины, раковины, сестрицы! Я знаю — как бы вас ни разбросала судьба, вы всю свою жизнь между собой перешептываетесь. Вы знаете все, что в подводном дворце творится! Где мальчик Ваня? Ответьте, сестрицы.
Сначала слышит Солдат все тот же непрерывный шорох. Но вот в него вплетаются слова.
— Ты от всего сердца спросил, и мы тебе от всего сердца ответим. Слушай да шагай. Шагай да слушай. Раз-два! Раз-два!
Солдат послушно шагает.
Ваня идет по песку между скалами. Вздрагивает от всякого звука. Оглядывается. Никого не видно, ничего не слышно.
Ваня. Где же они, львы-то?
И сдавленный, хриплый голос отвечает ему.
— Мы тут!
Мальчик вздрагивает, оглядывается — никого! Неужели это ему почудилось? Но тот же хриплый, сдавленный голос повторяет.
— Поиграй с нами.
— А где вы?
Молчание.
— Где вы?
Голос. Не знаю, как сказать по-человечески. Поиграй с нами. Вот мяч.
И к ногам мальчика падает сверху туго скрученный, круглый, как мячик, ком морской травы. Ваня поднимает голову. На него со скалы глядят три черные, лоснящиеся башки. Одна большая, другая поменьше, а третья — совсем маленькая.
Ваня. А где же львы-то?
И обладатель самой большой головы отвечает.
— Это мы. Я морской лев.
— А я морская львица! — отвечает средняя башка.
— А я морской львенок! — отвечает младший. — Поиграй с нами. Мы людей любим.
Ваня поднимает туго стянутый ком травы, превращенный неведомым каким-то мастером в мяч, швыряет вверх. И тотчас же морской лев отбивает его носом.
— Еще, еще! — просят звери.
Поиграв со львами, Ваня спрашивает.
— А не знаете ли вы, друзья, как найти мне друга Солдата?
— Не умеем сказать по-человечески, — отвечают львы хором.
Ваня. Ну тогда я сам пойду поищу. Прощайте.
Вдруг лев поднимает свое грузное туловище, вглядывается куда-то. То же делает и львица. Львенок стоит ровненько, как овечка. Он тоже что-то увидел.
Львенок. Не бойся. Папа тут! Мама тут. При них нечего бояться.
Ваня взглядывает туда же, куда и львы, и невольно делает шаг назад. Между скалами двигается прямо на него огромный осьминог. Все его восемь ног обуты в сафьяновые сапоги. На голове вышитая шапка. Но чудовище не кажется от этого менее страшным.
Лев. Скажи ему — «смирно»!
— Смирно! — кричит Ваня.
И к величайшему удивлению его, чудовище послушно останавливается.
Львенок. Скажи ему — «служи»!
Ваня. Служи!
И к величайшему удивлению, осьминог садится и поднимает четыре из восьми ног кверху.
Львица. Скажи ему — «на место»!
Ваня. На место!
Осьминог немедленно выполняет приказ и удаляется в ту сторону, откуда пришел.
Ваня. Осьминог-то ученый?
Лев. Ученый.
Ваня. А кто его учил?
Львенок. Наша подруга девочка Аленушка. Она и нас научила по-человечески.
Ваня. Откуда же здесь, в подводном царстве, девочка?
Лев. Не умеем сказать по-человечески.
Львенок. Еще не все слова затвердили. Поиграй с нами.
Ваня. И рад бы, да нельзя. Побегу дядю Солдата искать!
Мальчик бежит между скалами. Издали-издали доносится голос львенка.
— Приходи, поиграй с нами! Мы людей любим!
Вдруг на одной из скал появляется Квак. Он указывает на пробегающего мимо Ваню. И тотчас же раздается двойной свист и дрожащий трубный рев. Акула! Мальчик мечется между скалами, но всюду его находит огромная хищница. И вот оказывается он словно в ловушке. Налево и направо — скалы. Позади — стена. Не уйти Ване. Акула по разбойничьему своему обычаю поворачивается кверху животом, чтобы схватить жертву. И вдруг стена возле Вани приходит в движение. Камни, комья глины валятся на песчаный пол пещеры, и в образовавшийся пролом врывается Солдат с топором в руках. Он заслоняет собой мальчика.
Солдат. А ну давай сюда, кому жизнь не дорога!
Акула круто взмывает к сводам пещеры и исчезает. Квак прыгает со скалы, удирает огромными прыжками.
Солдат. Идем, Ваня. Я знаю теперь, как твою матушку разыскать!
Он уводит Ваню в сводчатый коридор прямо через пролом в стене. Подает ему раковину.
Солдат. Спроси, но только от всего сердца — где твоя матушка?
Ваня. Раковинка, раковинка — где моя матушка?
Сначала слышит мальчик то же, что любой приложивший раковину к уху: ровный непрерывный шорох. Но вот в шорох этот вплетаются слова.
— Ты нас от всего сердца спросил, а мы тебе от всего сердца ответим. Смелей иди, во все стороны гляди. Иди, иди, во все стороны гляди.
Ваня шагает, приложив раковину к уху. Солдат — за ним.
Огромная подводная пещера. Зеленоватые, полупрозрачные своды ее поддерживаются множеством витых колонн, похожих на застывшие фонтаны. На возвышении стоит трон. Огромный ковер покрывает всю стену позади него. Водяной забрался с ногами на трон. Задумался. Почесывает затылок. Мигает своими зелеными глазищами, словно старается что-то вспомнить. Вбегает Квак. Валится в ноги Водяному.
Водяной. Говори! Напугал их? Ну? Где Солдат? Где мальчишка?
Квак. Разыскали друг друга, бегут прямо к Марье-искуснице.
Водяной вскакивает.
Водяной. Бежим наперерез!
Солдат и Ваня спешат изо всех сил. А раковина торопит, торопит:
— Вперед, живей, а теперь правей, а теперь левей, живей, живей, как бы нас не обогнали!
Солдат и Ваня сворачивают в коридор. Он кончается тупиком. В тупике огромная чугунная тяжелая дверь, запертая висячим замком.
Раковина. Стой, пришли!
Солдат достает из своего дорожного мешка топор. Замахивается обухом, ручища перехватывают его руку. Водяной выступает из мглы.
Солдат (спокойно). Отойди, Водовоз, ушибу!
Водяной. А зачем ты замок ломаешь? Он, чай, денег стоит!
Солдат. За дверью этой Марья-искусница.
Водяной. Не верь сплетням! Эй вы, сестрицы-сплетницы! Прочь из дворца на берег, а то растопчу!
Шорох, шум, звон. Раковина вырывается из Ваниных рук, взвивается к сводчатому потолку, улетает. А за нею — все раковины, разбросанные по песчаному полу коридора.
Водяной. Вот так-то у нас будет потише.
Он достает из складок одежды связку ключей.
Водяной. Никого за этой дверью нет. Гляди!
Он отпирает висячий замок. Дверь распахивается с печальным протяжным звоном. Ваня вбегает в подводную темницу. Пяльцы стоят посреди пещеры, но исчез Ванин портрет. Исчезла и Марья-искусница. Солдат обходит пещеру. Никого. Пропала узница. Водяной глядит на Солдата во все глаза.
Водяной. Вот задал ты мне задачу. Что мне с тобой делать? Убить разве?
Солдат. Только попробуй. Проведают об этом друзья мои, старые солдаты, и такое с тобой сделают, что тебе небо покажется с овчинку. А земля с горошинку.
Водяной. Чего же ты от меня хочешь?
Солдат. Забыл?
Водяной. Забыл. Так ты меня озадачил, что у меня ум за разум зашел.
Солдат. Должен ты показать нам всех своих слуг и служанок. Узнаем мы Марью-искусницу — наше счастье. Не узнаем — твоя взяла.
Водяной. Ну, делать нечего. Будь по-вашему. Идем!
Водяной входит в свою пещеру с троном, витыми колоннами, огромным ковром позади трона. Солдат и Ваня следом. Водяной усаживается на трон. Квак вырастает перед ним, ждет приказаний.
Водяной. Ну что ж, рыбки мои золотые, гости мои дорогие. Давайте слуг моих смотреть. Авось найдете, что ищете. Квак! Зови моих слуг всех по очереди, по старшинству. Да смотри никого не пропускай, а то гости обидятся!
Квак исчезает в зеленой полутьме и возвращается, сопровождаемый стариком в зеленых очках. На ногах у него богатые, обшитые жемчугом сапоги, но сшиты они так, что пальцы ног выглядывают наружу.
Водяной. Вот первый мой слуга, главный казначей Алтын Алтынович! Сколько у меня, Водяного, сундуков с золотом?
Казначей считает. Орудуя пальцами рук и ног. И сообщает.
— Невесть сколько да сверх три штучки.
Водяной. А посуды золотой и серебряной?
Казначей. Огромное количество с половиной.
Водяной. Видали? Мудрый старик. Все науки превзошел. Все знает. Эй, старик! Сколько будет семью восемь?
Казначей. Много!
Водяной. Правильно! Ну, Солдат, — этого слугу ты у меня требуешь?
Солдат. Оставь его себе.
Водяной. Ступай, Алтын Алтынович. Нужно будет — позову. Квак! Зови следующих!
Алтын Алтынович исчезает. Появляются существа, у которых вместо пальцев рыболовные крючки, вместо носа гарпуны.
Водяной. А вот мои охотнички! Все доморощенные, из оборвавшихся крючков да потерявшихся гарпунов я их вырастил. Объясните, охотнички мои цепкие, в чем ваша сила.
Охотники (негромко, хором). От нас никакая добыча не уйдет. У нас на каждую увертку особый крючочек найдется. Кто к нам попал — тот пропал.
Водяной. Слышал? Ну Солдат? Эти ли слуги тебе нужны?
Солдат. Оставь их себе, Водяной.
Водяной. Ступайте, охотнички. Нужно будет — позову. Квак, зови следующих!
Перед троном вырастает большой белый цветок. В пещере становится все светлее и светлее. Музыка, звон колокольчиков, журчание ручья. Цветок раскрывается. То, что казалось его лепестками, — на самом деле крошечные, с мизинец величиной, девочки в белых платьицах. Смеясь, они то склоняются низко и снова превращаются в цветок, то откидываются и оживают. Музыка делается веселей, громче, свет вспыхивает еще ярче. Девочки соскакивают на гладкий, словно стеклянный, пол пещеры, пляшут, высоко взлетая.
Водяной (умиленно). Ну, что скажешь? Каковы мои русалки доморощенные? Я их сам своими руками вырастил из бабочек, что летом падают в воду. Играют русалочки, смеются, танцуют, домой не просятся. Им и тут славно. Видишь, непослушный мальчишка, как себя хорошие дети ведут. Играют, да и только. Да ты оглох, что ли? Тебе говорю! Ванька!
Но Ваня вскрикивает вдруг так, что Водяной подпрыгивает на своем троне, а русалочки сбиваются в беспорядочную толпу. В пещере стало светло, ясно виден теперь ковер, висящий позади трона.
Ваня. Глядите, глядите, люди добрые! Это мама ковер соткала! Вон наш домик! Вот наш садик! Люди добрые, помогите! Мама моя тут, возле. Мама, мама, где ты! Отзовись!
— Музыка, играй! — кричит Водяной.
И тотчас же [музыка] начинает играть, звенят колокольчики. Снова заводят русалочки свой веселый танец. Ваня бросается к ним.
Ваня. Русалочки, вы ведь тоже дети — помогите! У меня мама пропала! Я рядом с вами просто великан. Вы маленькие, вы здешние, вы везде проскользнете! Помогите! Разыщите мою маму.
Русалочки удивленно пересмеиваются, не бросают своей веселой пляски.
Ваня. Девочки, да неужели вы не понимаете меня?
И тогда одна из русалочек, покрупнее других, говорит жалобно.
— Не мучай ты нас, мальчик! Мы бы и рады тебя понять-пожалеть, да не можем. Ведь мы не люди, а бабочки, что с нас возьмешь.
— Русалочки — домой! — приказывает Водяной строго.
И тотчас же русалочки покорно бегут к широкому зеленому стеблю, с которого соскочили, и, взявшись за руки, превращаются в цветок. И он исчезает, и замолкает музыка, и в пещере снова воцаряется полумрак.
Водяной. Вот вам и все. Всех вы моих слуг и служанок видели. И довольно.
Солдат. А вот не довольно. Подавай нам мастерицу, которая тебе соткала этот ковер.
Водяной. Ковер я в прошлом еще году купил на подводной ярмарке в Ледовитом океане.
Ваня. А вот и неправда! В позапрошлом году мама дома была!
Солдат. Довольно с нами шутить, Водяной! Ты показал нам слуг своих доморощенных. Показывай пленницу, что на тебя работает, а то худо тебе придется.
Водяной. Ну, делать нечего. Будут вам вечером и пленницы.
Солдат. Что так нескоро?
Водяной. Я пленниц возле дворца не держу. Беспокойно. Они у меня разосланы по дальним болотам, по глубоким трясинам. Пока их во дворец пригонят, вы отдохните, гости дорогие. Эй, Квак, проводи гостей.
Квак ведет гостей коридорами. Охотники с крючковатыми ручищами, раки с огромными клешнями провожают их.
Солдат. Это для чего же ты столько стражи пригнал?
Квак. А квак, квак, квак же иначе! Для почету.
Все шествие останавливается у двери, такой прозрачной, словно ее нет вовсе. Квак отпирает дверь. Вводит гостей в просторную горницу, убранную по-людски. Тут и изразцовая печь с лежанкой и стол, покрытый вышитой белой скатертью, и скамейки. Только пол песчаный. На столе пироги, горячие блины — пар идет. Кувшины с квасом.
Квак. Отдыхайте, гости дорогие, блины кушайте, ква-ква-квас пейте.
Солдат. Спасибо. Блин — не клин. Брюхо не расколет. Да ты что — никак нас на ключ хочешь запереть?
Квак. А квак же иначе? Акулы заплывут, они блины любят. Осьминог заползет — он до пирогов охотник. Обидеть могут!
И щелк, щелк, щелк — запирает Квак гостей на семь оборотов и исчезает.
Водяной сидит на кресле. Казначей и охотники почтительно стоят перед ним.
Водяной. Ну, слуги мои верные, сами видите, каких гостей нам течением занесло. Страхом их не возьмешь. Думайте, думайте, как горю помочь! Говори ты, казначей Алтын Алтынович! Ты все науки превзошел!
Казначей. По-моему, их надо озолотить.
Водяной. Как так — озолотить?
Казначей. А пустить их в нашу сокровищницу. Выбирайте, мол, что хотите! Они не удержатся. Набьют карманы жемчугами, кораллами — и готово дело. Разбогатеют — присмиреют. Это уж как дважды два — пять!
Водяной. Ишь ты какой! Чай, мне жемчуга жалко!
Казначей. И мне жалко! Я до сих пор и грошика из лап не выпустил. Забыл вычитание и деление, а знал только сложение и умножение. Однако делать нечего. Сначала дадим, а потом авось и отнимем.
Водяной. Ладно, попробуем, так уж и быть. Ну а коли это не поможет? А если они разбогатеют и рассвирепеют?
Казначей. И это случается.
Водяной. А тогда что делать будем?
Казначей. Думать надо.
Водяной. Ну, думайте, думайте, только поживей. Времечко-то бежит! Думайте. Думайте!
Казначей. Ладно, давайте. Ну, охотнички, охотнички, давайте думать. Раз-два, дружно! Раз-два, взяли!
Все слуги Водяного под команду Казначея сгибаются и выпрямляются, словно волокут какую-то невидимую тяжесть. Думают, все думают, надрываются.
Казначей. Ну, ну, охотнички, давайте, давайте, давайте! Еще разик! Еще раз. А вот пошла, пошла, пошла — придумали!
Охотники выпрямляются, утирают вспотевшие лбы.
Охотники (хором). А придумали, Водяной ты наш батюшка, вот что: уж больно ты нам трудную дал задачу. Нам с нею не справиться.
Водяной. Казню!
Охотники. Не вели нас казнить, а вели слово молвить. Нам с этой задачей не справиться. Надобно тебе в подземное озеро нырнуть. К самому Карпу Зеркальному. Он все сказки знает, какие есть на земле. Седьмой раз их перечитывает старик.
Водяной. Не люблю я его. Он добрый.
Охотники. То и хорошо, что добрый, не откажет, посоветует.
Водяной. Ну, быть по-вашему. Нырну. Откройте колодец.
Охотники упираются своими носами-баграми в пол. Поднимают большую четырехугольную плиту посреди пещеры. Оттуда идет пар.
Водяной. Ох, не люблю, признаться, ключевой воды, то ли дело — мутная!
Он ходит вокруг колодца, как купальщик по речному берегу. Ежится, пожимается, похлопывает себя под мышками. И, наконец, охнув, бросается вниз головой.
В подземном озере у Карпа Зеркального светло, как на земле. Разве только отливает свет синим, словно прошел через чистую ключевую воду. Куда ни глянешь — навалены книги, да какие — с хорошего человека ростом, все в кожаных переплетах, толстые-претолстые, с бронзовыми застежками. Кованые сундуки громоздятся у стен. На узорных деревянных подставках друг против друга две книги. Между книгами замер неподвижно огромный старый карп, читает обе разом, перелистывая страницы плавниками. Левым глазом читает он веселую книгу. Смеется. А правым — печальную. Плачет. Водяной опускается плавно сверху, становится прямо против Карпа.
Водяной. Здравствуй, Карп Карпович...
Карп. Погоди, дай до точки дочитать. (Читает одним глазом. Всхлипывает.) Ох-ох-ох! До чего же печальная у этой сиротки судьба. Одно только утешение, что сказка эта каждый раз, сколько ее ни перечитываешь, кончается хорошо. (Читает другим глазом.) Ха-ха-ха! Ай да Иванушка-дурачок. А эта сказка — каждый раз весела, сколько ни читай. Ну, на сегодня довольно. Здравствуй, Водяной!
Закрывает обе книги движением плавников.
Водяной. Здравствуй, Карп Карпович, добрый мудрец, ученый старик.
Карп. Не так уж я стар. Всего девятый век доживаю!
Водяной. Все-таки не мальчик уже!
Карп. Ну, это как сказать!
Водяной. Давно я у тебя не был.
Карп. Ну, как давно. Всего сто лет и три месяца.
Водяной. Никак у тебя с тех пор книг еще прибавилось.
Карп. А как же! Какие сказки ни приключаются на свете, сейчас же их в книжку да ко мне.
Водяной. Кто же это для тебя старается?
Карп. Сказку о рыбаке и рыбке знаешь?
Водяной. Как не знать.
Карп. Так эта рыбка — мне внучка. Она и старается. Балует деда. Ну, а теперь поговорили, вокруг покружили — правь прямо. Зачем я тебе, злодею, понадобился.
Водяной. Какой же я злодей! Я за последние сто лет до того присмирел, что на мне хоть воду вози.
Карп. Правда?
Водяной. А как же! Конечно!
Карп. Ты смотри, не обманывай меня! Я до того добрые вести люблю, что рад любой поверить.
Водяной. Верь смело, Карп Карпович! Радуйся.
Карп. Вот это сказка! Спасибо, друг, что нырнул ко мне, порадовал старика. Чем же мне за это отплатить?
Водяной. Нет, нет — ничем.
Карп. А все же?
Водяной. Вот разве что советом.
Карп. Говори, что у тебя за беда.
Водяной. Приплыл ко мне из южных морей мой братец семиюродный, чудо-юдо морское.
Карп. Слыхал о таком. Злой.
Водяной. Куда уж злей. Проведал он, что я добр стал. Пришел и кричит: «Отдавай сейчас же твою любимую служанку Марью-искусницу, пусть она на меня работает». Что тут делать? Я слезы лью, Марья-искусница — плачет. Одно только я и выторговал: привезу я ему всех своих слуг и служанок. Пусть он среди них Марью-искусницу сам разыщет. Узнает — его счастье. Не узнает — мое. Что делать?
Карп. Сейчас подумаем, Водяной.
Он взмахивает хвостом, шевелит плавниками, и книги, лежащие в разных углах подводной пещеры, приходят в движение. Покорные своему хозяину, закрываются книги на узорных подставках, застегиваются их бронзовые застежки, и они уплывают. Новые книги взлетают на их место. Раскрываются. Новые книги все с картинками, и картинки эти живут. Вот мы видим витязя, размахивающего мечом. Змей Горыныч, извергая из ноздрей пламя, носится над ним.
Витязь (с картинки). Здравствуй, Карп Карпович! Гляди, как я сейчас со змеем-злодеем расправлюсь!
Карп. И поглядел бы, да некогда. Надо Водяного из беды выручать.
Он шевелит плавниками, и страница переворачивается. На новой картинке летят гуси-лебеди, несут мальчика высоко над озером.
Мальчик. Здравствуй, Карп Карпович! Погляди, как гуси-лебеди несут меня домой!
Карп. И поглядел бы, да некогда. Водяной, бедняга, помощи ждет.
Снова перелистываются листы книги. И вот открывается картинка: девочка — веселая, смелая, глядит прямо на Карпа Карповича.
Карп. Гляди, Водяной, — узнаешь, кто это?
Водяной. Что ты, что ты! Откуда мне ее знать.
Карп. А в сказке говорится, что ловил отец ее рыбу. А ты сети со всем уловом к себе уволок. Рыбак плачет: «Верни мне сети». А ты: «Верну, коли отдашь мне то, чего дома не знаешь».
Девочка на картинке. А дома как раз я родилась, Аленушка. И забрал меня Водяной на дно. И выросла я у Водяного в подводном царстве.
Карп. Вот видишь! А говоришь — не знаю!
Водяной. Ахти мне — запамятовал! Это Аленушка непослушная.
Карп. Опять не так! Ее зовут Аленушка-золотые руки.
Водяной. Ну будь по-твоему.
Карп. Аленушка тебе поможет.
Взмахивает плавниками. Книги закрываются.
Карп. Замечал небось, человек отражается в воде, как живой.
Водяной. Тебе видней, Карп Карпович, ты у нас ученый.
Карп. Отражается, отражается, поверь мне. Аленушку-золотые руки вода любит. Пошли ее с Марьей-искусницей на берег озера. А остальное скажу тебе на ушко. А то злодеи подслушают. (Шепчет на ухо неслышно.)
Водяной. Вот это славно! Спасибо, Карп Карпович! Бегу!
Водяной поднимается было вверх, но останавливается на полпути. Снова спускается перед Карпом Карповичем.
Карп. Что забыл?
Водяной. Уж как мы с тобой побеседовали хорошо — подари мне что-нибудь о нашей встрече на память.
Карп. Ладно. Люблю дарить, я добрый. Чего же тебе хочется?
Водяной. Что пожалуешь.
Карп. Открой тот сундук, возле которого стоишь. Бери, что понравится.
Водяной открывает сундук. Достает из него связку ключей. Все они серебряные, а один золотой.
Водяной. Что это за ключи?
Карп. А Синей Бороды. Его жена на память мне подарила. Бери себе.
Водяной. Спасибо. Они мне ни к чему. (Достает из сундука сапоги.) А что это за сапоги?
Карп. А Кота в сапогах. Ему хозяин новые справил.
Водяной. А что это за прялка?
Карп. А Спящей красавицы. Укололась она об эту прялку да уснула.
Водяной. И что в этой прялке — сила еще осталась?
Карп. Конечно, вещица подержанная, но все-таки. Усыпить не усыпишь, а ошеломить человека может. Будет человек бродить, словно сонный, ничего не видя, ничего не слыша.
Водяной. Вот это мне и надо. Попробую злодеев я моих усыпить.
Карп. Попробуй. Помни только: Спящая царевна проснулась, когда ее жених поцеловал. Воин проснется, едва услышит боевую трубу. Работника — работа разбудит. А мать — коли ее сын, погибая, на помощь позовет.
Водяной. Вот спасибо, что научил. Подари мне эту прялку.
Карп. Делать нечего — бери!
Квак стоит у колодца, ждет. Водяной с прялкой в руках мячиком вылетает из колодца.
Водяной. Ха-ха-ха! До чего же я дураков люблю — это просто удивительно! Научил, надоумил, растолковал и не взял за это ни копеечки!
Квак. Ха-ха-ха!
Водяной. Нечего смеяться без толку, время терять. Бери прялку, беги к Марье-искуснице. Прикажи ей прясть. Да подтолкни под руку, чтобы укололась.
Квак. Бегу!
Водяной. Стой! А по пути пришлешь ко мне Аленушку.
Квак. Она не послушается!
Водяной. А не послушается — я с тебя голову сниму! Беги!
Квак убегает огромными прыжками.
Водяной шагает нетерпеливо среди витых колонн. Квак влетает галопом, кланяется Водяному в ноги.
Водяной. Ну?
Квак. Как сказано, так сделано.
Водяной. А где Аленушка?
Квак. Не идет.
Водяной. Силком тащи!
Квак. А с ней разве справишься?
Водяной. Осьминогу прикажи!
Квак. Прикажешь! Она его приучила.
Водяной. Как приучила?
Веселый голосок. А очень просто!
Водяной вскрикивает и подпрыгивает чуть ли не до потолка.
Водяной. Что это?
Аленушка выходит из-за колонн.
Аленушка. Это я тебя колючкой уколола.
Водяной. Да как же это ты посмела?
Аленушка. Сердита я на тебя!
Водяной. Вот я тебя сейчас запру в чулан!
Аленушка. Только попробуй. (Зовет.) Вась, Вась, Вась!
Водяной. Кого зовешь?
Аленушка. Восьминожка моего ручного. Я ему на каждую ножку скроила по сапожку, на головушку — шапочку. Гляди! Вася, сюда бегом!
Появляется осьминог.
Аленушка. Служи!
Осьминог повинуется.
Аленушка. Вася, дай дяде лапку.
Осьминог двигается прямо на Водяного. Водяной прыгает на трон. Подбирает ноги.
Водяной. Убери его! Я этих чудищ привозных не люблю.
Аленушка. То-то! Вася — на место.
Водяной. Где пропадала-то?
Аленушка. Работала! Все озеро прибрала, все ручьи подмела, морским конькам привозным корму засыпала, морским котам молочка налила. Сто золотых рыбок вызолотила, а пятьсот пескарей посеребрила.
Водяной. Хорошо! Хоть ты и норовиста, а работница. За то и держу тебя.
Аленушка. Держи! Сама живу до поры до времени, потому что выросла тут. Жалею вас, нерях. Вы без меня тиной зарастете. Не тряси бородой!
Водяной. В своем доме я не могу уж и бородой потрясти?
Аленушка. Не можешь! Я знаю: когда ты бородой трясешь, значит какую-то хитрость замышляешь!
Водяной. Какая там хитрость! Не до того. Беда у нас. Пришел ко мне из южных морей мой братец семиюродный, чудо-юдо морское. И еще сына привел, наследника. И требует в уплату, чтобы я ему Марью-искусницу отдал.
Аленушка. Марью-искусницу? Да никогда! Да ни за что! Матушку мою приемную — и вдруг отдавать? Она меня уму-разуму учит... Без нее я тут вовсе одичаю. Да за ней скоро Иванушка, ее сын, придет.
Водяной. Еще чего?
Аленушка. А я говорю, что придет. И я с нею на землю уйду.
Водяной. Ай, ай, ай, видишь, как получается нескладно. Придется тебе поработать. Тогда авось мы и выручим Марью-искусницу.
Аленушка. Опять бородой трясешь?
Водяной. Так это я с горя.
Аленушка. А ну покажи мне братца твоего семиюродного и его сына. Иначе не будет тебе помощи от меня.
Водяной. Ладно, покажу. Идем!
Водяной с Аленушкой подходят к покоям гостей. Не доходя до прозрачной двери, Водяной осматривается.
— Погоди! — шепчет он. — Я погляжу, чего они там делают.
Водяной подкрадывается на цыпочках к двери. Заглядывает и видит: Солдат гладит Ваню по голове, хлопает по плечу, успокаивает, утешает. Водяной шепчет едва слышно:
— Помоги мне, кривда-матушка! Прямое покриви, а кривое распрями. Водяной тебя просит, друг твой верный.
И тотчас же гладкая прозрачная дверь, подчиняясь неведомой силе, приходит в движение, колеблется, покрывается волнами и вновь застывает неподвижно. Дверь прозрачна по-прежнему, но застывшие волны искажают, словно кривое зеркало, все, что мы видим за нею. Водяной зовет Аленушку.
— Иди, полюбуйся!
Она подбегает к двери. Смотрит. Солдат утешает Ваню, расспрашивает его, наклоняется к нему. Аленушка не слышит ни слова, но видит она настоящих страшилищ. И Солдат и Ваня чудовищно изменяются при каждом движении. Солдат гладит Ваню.
— Гляди, гляди, — хихикает Водяной. — Отец сына за волосы дерет.
Аленушка отходит от прозрачной двери.
Аленушка. Ну и чудища. Ты — хорош, но они еще страшней. Говори, что делать. Как будем Марью-искусницу спасать!
Водяной. Замечала небось, человек отражается в воде, как живой.
Аленушка. И не только человек — все отражается.
Водяной. Нам до всего дела нет. Поведи ты Марью-искусницу на берег озера. И там... Остальное на ухо скажу. А то злодеи подслушают.
Водяной шепчет Аленушке на ухо признание свое и при этом разводит руками, вертит глазищами и трясет во всю бородой.
Водяной. Все поняла?
Аленушка. Все, как есть.
Водяной. Беги скорей.
Аленушка убегает.
Водяной. Квак, беги за ней следом, гляди, чтобы все было в порядке, а как дело будет сделано, гляди, не пускай Аленушку в мои покои. Пусть приведет она кого надо, и все тут. Ее не пускай, а то голову сниму. Беги!
Квак убегает огромными прыжками. Водяной посмеивается.
— Молода еще ты против меня, — бормочет он. — Ловко обманул девчонку. Лихо очернил гостей. Против кривды никто не устоит. Спасибо тебе, кривда-матушка.
Дверь снова делается плоской и гладкой. С милостивой улыбкой открывает Водяной замок.
Водяной. Здравствуйте, осетры мои благородные! Отдохнули, детки?
Солдат. Отдохнули! Сил набрались. Пора бы и за работу. Веди нас к Марье-искуснице.
— Всему свое время, рыбки мои серебряные, — отвечает ласково Водяной. — Потерпите маленечко, и Марья-искусница сама к вам придет. Сердишься, Солдат?
— Сержусь, Водяной!
— Ах ты, мой конь морской, норовистый! — улыбается Водяной. — Ты сердишься, а я добр. Идем в мою сокровищницу.
Водяной, Солдат и Ваня входят в сокровищницу. Казначей низко кланяется. Сундуки с золотом и драгоценными камнями стоят бесконечными рядами, скрываются в зеленой мгле. Золотые и серебряные блюда, кувшины, чаши стоят на полках от потолка до пола.
— Видишь, Солдат, какой я великолепный Водяной! — хрипит он. — Ходи не спеша, выбирай подумавши. Все твое — чего ни пожелаешь.
Солдат не спеша идет по сокровищнице. Возьмет золотое блюдо, постучит — звон пойдет по сокровищнице. И положит на место. Возьмет горсточку драгоценных камней, перебросит с ладони на ладонь — блеск пойдет по сокровищнице. И высыпает Солдат камни обратно в ларец. Казначей удивляется.
Аленушка в темной подводной пещере. Здесь теперь спрятана Марья-искусница. Марья-искусница сидит за прялкой посреди пещеры. Глаза полузакрыты. Она и не глядит на пришедшую.
Аленушка. Матушка! Что с тобой сталось? Ты больна?
Марья-искусница. Как будто и не больна.
Аленушка. А ты меня слышишь?
Марья-искусница. И слышу, и нет. И что ни час — то темнее.
Аленушка. Квак, что вы с ней сделали?
Квак. Это не мы! Это чудо-юдо морское околдовало ее, чтобы она стала послушней.
Аленушка. Ничего, моя родная, ничего, ничего. Мы тебя разбудим, спасем!
Она берет Марью-искусницу за руку, тащит ее к выходу. Та идет покорно. По коралловой лестнице выходят они на землю. Тропинка вьется между огромными дубами. Аленушка ведет Марью-искусницу по тропинке. Квак прыгает следом. Аленушка и Марья-искусница становятся на самом берегу. Они отражаются в спокойной воде, ясно, как в зеркале. Аленушка наклоняется над водой. Она плавно поводит руками. Тихий гул. Глухая негромкая музыка.
— На берегу Марья, — говорит Аленушка, — и в воде Марья.
И она показывает на отражение женщины в воде.
— На берегу Марья живая, а в воде Марья водяная. Вода, вода, отдай, что взяла. Оживи, Марья водяная, выйди на берег! Раз, два! Три! Четыре! Пять! Шесть! Семь! Будет!
И, повинуясь заклинанию, семь раз оживают отражения, семь женщин поднимаются из пруда на берег, одна за другой. Все семеро похожи друг на друга, как семь капель воды. Они становятся возле Марьи-искусницы.
Солдат и Ваня идут по сокровищнице.
— Обижаешь, Солдат! — говорит Водяной вкрадчиво. — Ничего не берешь! Выбирай, приказывай!
Солдат вдруг останавливается. Пристально смотрит в темный угол. Там стоит простой некрашеный деревянный стол. На большом этом столе лежат гусли, полотенце и деревянный гребень. Разглядывает гусли внимательно. Потом тщательно, как хорошая хозяйка на рынке, рассматривает, ощупывает полотенце. На полотенце вышит серебром косой дождик и над ним, шелком, радуга. Проверяет на свет гребень.
— Беру! — говорит он решительно.
Водяной переглядывается с Казначеем.
— Да ты что, батюшка, надсмехаешься! — кричит Казначей. — Эти вещички меньше полушки стоят! Они у меня на левом мизинце значатся, да и то на самом ноготке! Старье! Лежат тут две тысячи лет, неведомо откуда взялись! Выбросил бы, да скупость проклятая не позволяет. Возьми лучше золото!
— Эти вещички мне нужны! — отвечает Солдат. — Ведь это гусли-самогуды. Они кого хочешь развеселят. А гребень да полотенце всегда в дороге пригодятся.
И Солдат вешает гусли на пояс, а гребешок и полотенце укладывает в ранец.
Солдат. Идем! Ничего больше не возьму!
Водяной. Экий ты, братец, несговорчивый. Ну, будь по-твоему. Идем.
Водяной торжественно входит в свою пещеру. Усаживается на трон. По знаку его входят охотники. Алтын Алтынович садится на ступеньки трона. Солдат и Ваня становятся рядышком. Раки строем вползают в пещеру. Окружают своего повелителя.
Водяной (торжественно). Готовьтесь, готовьтесь, гости дорогие. Эй, Квак!
Квак влетает вприпрыжку.
Водяной. Приблизься!
Квак подбегает вплотную к трону.
Водяной (тихонько). Привел?
Квак. Квак, квак, квак велено, так и сделано.
Водяной. Ну, слушайте, гости дорогие мои! Привел Квак последних моих служанок. Смотреть их смотрите, но только молча. Они голоса человеческого невесть сколько лет не слыхали. Могут помереть. Согласны?
Солдат. Ладно, будь по-твоему.
Водяной. Впускай.
Квак громко квакает. Двери отворяются настежь, и появляется не спеша, словно никого не видит она и ничего не слышит, — Марья-искусница, окруженная своими отражениями. Кто из них настоящая Марья-искусница, а кто призрачная? Солдат делает шаг назад, пораженный. Водяной ухмыляется. Ваня вскрикивает было: «Мама!» — но тут же закрывает рот рукой.
Водяной (торжествующе). Вот то-то и есть! Глядите, глядите, пескарики мои простенькие. Глядите да руками не трогайте и не зовите! Помереть могут!
Ваня бросается к Марье-искуснице и ее спутницам. Мечется от одной к другой. Протягивает руки и отдергивает в ужасе, боясь, что нечаянным прикосновением может и в самом деле убить несчастную свою мать. Вдруг кто-то дергает Ваню за рукав. Аленушка прячется за витой колонной.
Аленушка. Ваня! Слушай меня во все уши. Иди тихо-тихо, мимо всех них. У твоей мамы дыхание теплое, а у всех остальных холодное. Так ты и узнаешь Марью-искусницу.
Ваня повинуется. Тихо-тихо идет он мимо замерших неподвижно женщин. И останавливается вдруг. И вскрикивает радостно.
— Вот моя мама!
И тотчас же остальные с легким звоном расплываются в воздухе, исчезают, как тени.
— Ура! — кричит Солдат оглушительно.
Водяной мигает своими зелеными глазищами. И вдруг разражается таким страшным ревом, что все его слуги с Кваком во главе валятся с ног.
Водяной. Не пущу! Не согласен! Не позволю! Забрать Марью-искусницу — и в подводную темницу!
Аленушка бросается к трону.
Аленушка. Ты слово дал!
Водяной. Я дал, я и взял. Я своему слову хозяин. Забрать.
Солдат. Не спеши, друг наш Водохлеб. Не сердись. Лучше попляши.
Водяной. Ах ты дерзкий! И его забрать!
Солдат. Сказать-то легко, а кто первый с места двинется? Выходи под музыку!
Солдат поводит рукой по струнам, и Водяной, и слуги его подпрыгивают.
Водяной. Что это такое?
Солдат. Я же тебе сказал — попляши. Вот ты и слушаешься.
Снова проводит рукой по струнам рукой. Водяной и слуги его подпрыгивают еще выше.
Солдат. Ребята, берите Марью-искусницу за руки. И в путь. Я вас догоню.
Аленушка и Иванушка повинуются. Водяной с ревом бросается за беглецами, но Солдат заводит плясовую. Не быструю, степенную, но до того завлекательную, что Водяной останавливается посреди пещеры. С крайним удивлением глядит на свои ножищи.
Водяной. Эй, ты! Нога! Правая нога — тебе говорю! Стой!
Вместо ответа правая нога, переступая с носка на каблук, лихо пускается в пляс, а за нею и левая. А гусли переходят с пляски медленной и степенной на быструю и отчаянную. Присвистнув и хлопнув ладонью по голенищам, взлетает Водяной чуть не до потолка. Лицо его при этом выражает крайнюю растерянность.
Водяной. Солдат, а Солдат! Положи гусли!
Солдат. Будь по-твоему.
Кладет гусли на пол, а они продолжают играть сами собой.
Водяной. Это еще что такое?
Солдат. А гусли-самогуды и без меня справятся. Играйте, гусли, не уставайте. Водяному отдохнуть не давайте, в погоню за нами не пускайте! Прощай, Водяной, счастливо оставаться!
Солдат уходит, а Водяной со всеми своими слугами пляшет, прыгает, остановиться не может.
Течение несет Солдата, Ваню, Аленушку и Марью-искусницу прямо к лестнице. Вот взбираются они по коралловым ступеням. Вот бегут, спешат по тропинке между дубами. А Водяной и слуги его пляшут, кто вместе, кто поодиночке.
Водяной. Придумал я, что делать. Сейчас я эти гусли раздавлю.
Он прыгает ногами вперед, прямо на струны, но гусли, словно живые, выскальзывают из-под ног Водяного. Тогда Водяной пытается сесть на гусли всей своей тяжестью, но они тут же спасаются бегством и начинают играть еще веселее, еще неудержимее.
— Помогите! — орет Водяной. — Помогите! Пропадаю! Люди добрые! Помогите!
Каменная плита над колодцем, ведущим к Карпу Карповичу, приходит в движение. Откидывается. И старик выглядывает из колодца.
Карп Карпович. Ты чего на помощь зовешь-то?
Водяной. Помоги, голубчик! Спаси! Останови гусли-самогуды!
Карп Карпович. Остановить их не могу. Они волшебные.
Водяной. Ну меня научи, как остановиться.
Карп Карпович. Не стану. Я на тебя сердит. Ты меня вчера обманул, а я это только сегодня понял. Такую обиду простить невозможно.
Водяной. Карп Карпович! Я больше никогда не буду!
Карп Карпович. Опять, наверное, обманываешь!
Водяной. Ей-право, не обманываю. Помоги. Видишь — я плачу даже, значит, раскаялся.
Карп Карпович. Ну, так уж и быть, научу я тебя, как остановиться. Заткни свои уши, да и только.
Плита закрывается, и Карп уходит в свое подземельное жилище. А Водяной и все его слуги затыкают уши. Останавливаются, задыхаясь.
Водяной. Слушайте мое приказание. Немедленно бегите в погоню за Солдатом.
Слуги Водяного стоят неподвижно.
Водяной. Я вам что говорю?
Слуги не двигаются.
Водяной. Что это они? Взбунтовались, что ли? Ох! Понял! Они меня не слышат. В погоню! В по-го-ню!
Он пытается изобразить пальцами, что, мол, надо бежать туда, за беглецами, но никто не хочет его понять. Тогда Водяной подходит к охотникам и силком отнимает их руки от ушей. И тотчас же охотники пускаются в пляс.
— Заткнуть уши! — орет Водяной.
Охотники повинуются и перестают плясать. Но зато и не слышат больше своего повелителя. Водяной ревет оглушительно, так что дрожат своды пещеры. И при этом пляшет так весело, будто он и не разгневан вовсе, а весел, как на свадьбе.
Водяной. Эй, вы! Дожди обложные, проливные и грибные! Отпускаю вас на волю!
Распахиваются двери, за которыми скрывались дожди. Вылетают облака. Блестят частые дождевые струи. И во мгле раздается свирепый голос Водяного.
— Лейтесь, лейтесь, не уставайте, не уступайте. Пусть ручьи станут речками, речки — озерами, а озера — морями. Не выпускайте гостей моих из лесу! Оставьте им островок в три шага длины да в три — ширины. А я, наплясавшись, сам к ним приду.
Рассеивается мгла. Крошечный островок. На нем стоят, прижавшись друг к другу, Ваня, Аленушка, Солдат и Марья-искусница. Льет проливной дождь.
Ваня. Дядя Солдат! Что же делать будем! Мы до самых косточек промокли.
Солдат. Ну коли промокли — полотенце поможет!
Он открывает ранец. Достает полотенце, на котором серебром вышит дождь, а шелками — радуга. Взмахивает им широко. Музыка. Радуга, вышитая шелками, растет, солнышко проглядывает через струи проливного дождя, серебрит их. И вот чудо. Радуга стала над озером, что бушует вокруг островка, как море. Один конец радуги упирается в землю, у ног путников, — другой — в едва видный противоположный берег.
Солдат. За мной! Только держитесь зеленой полосы. Она мягкая, как весенняя трава. Не ходите на синюю — она скользкая, как лед.
Из ранца своего он добывает веревку. Дает спутникам. Ступает на крутую радугу первым. Спутники его, держась за веревку, — следом. Все выше поднимаются беглецы, все выше. Озеро бушует далеко внизу. Иванушка взглядывает вниз. Скользят его ноги по гладкой синей полосе радуги. Он вскрикивает. Вздрагивает Марья-искусница. Но Ваня повисает на веревке, и Солдат успевает подхватить его. Вот путники на самой верхушке.
Солдат. А теперь по синей полоске — вниз, как с горки!
Он достает из ранца кусок полотна. Стелет на синей полоске. Садится впереди. И путники весело скатываются вниз на куске полотна, как на санках, на противоположный берег.
Путники идут по степи. Дождь все не прекращается.
Аленушка. А ну-ка, постойте! Дождевые струи что-то говорят! Я их язык понимаю! Недаром прожила столько лет в водяном царстве.
Она вслушивается.
— Аленушка, Аленушка, пропала ты, Аленушка! Мы все плотины размыли. Летит на вас вода стеной! Уж так тебя водица любит, а потопит! Она своей воли не имеет!
Аленушка. Дядя Солдат, летит на нас стеной водяной вал! И никто его не остановит! Гляди — вон он!
По степи за беглецами двигается стена воды.
Солдат. Надо с гребнем расставаться.
Он достает из ранца гребень. Швыряет высоко вверх. Жужжа, взлетает гребень до самого неба. Но обратно не падает. Он растет, растет — и совершается чудо. Водяной вал разбивается о его подножье и, обессиленный, отступает. Тучи рассеиваются, выглядывает солнце, путники шагают по дороге.
Перед нами тот самый домик, что видели мы вышитым на ковре за троном Водяного. Пусто. Никого не видно в садике. Прихрамывая, оглядываясь, появляется у забора Квак. Свистит тихонечко. Чей-то голос отвечает ему.
— Ква-ква! Кто меня зовет?
Квак. Это Квак, ква, ква, к вам на поклон прискакал!
Из-под дома вылезает жаба. Прыгает Кваку на плечо.
Жаба. Радость какая! Племянник мой родной! Да какой же ты стал большой!
Квак. Да уж лучше бы поменьше быть. Так дела обернулись, что надо скрыться!
Жаба. Хромаешь никак?
Квак. Захромаешь тут — целый месяц плясал без устали! Где Солдат?
Жаба. По ягоды ушел с Аленушкой.
Квак. А Иванушка где?
Жаба. Дома. Сегодня его очередь пол мыть.
Квак. А Марья-искусница где?
Жаба. Бродит все вокруг да оглядывается. Силится вспомнить бедняга, где она да что с ней. Сейчас по роще бродит.
Квак. А далеко роща-то?
Жаба. А прыжков с тысячу.
Квак. Вот это нам и надо. Пойду доложу!
Квак исчезает. Из дому выбегает Ваня с ведром в руках. Он откидывает крышку колодца. Наклоняется над ним. И вдруг косматая башка Водяного бесшумно вырастает над срубом. Он хватает мальчика за руки. Ваня отбивается отчаянно. Марья-искусница не спеша бредет по березовой роще. Глаза ее смотрят сонно и безучастно. И вдруг издали доносится отчаянный зов.
— Мама!
Марья-искусница вздрагивает, словно проснувшись.
— Мама! — зовет Ваня еще громче.
Марья-искусница, как ветер, мчится на зов сына. А мальчик уже изнемог в борьбе. Ноги его скользят по влажной земле.
— Мама!
И Марья-искусница бросается на помощь сыну. Она хватает Водяного за руки, Ваня — за бороду, тянут, тянут — и вот чудовище уже лежит на траве. Ваня захлопывает крышку колодца. Вбегают Солдат и Аленушка. Бросают на траву кошелки с ягодами и грибами. Окружают Водяного.
Водяной. Квак, Квак, Квак — на помощь!
Квак выглядывает из-за забора. И тут же прячется.
Квак. Ну уж нет! Довольно! Не желаю больше служить такому злодею, которого вытащили за ушко да на солнышко. Пойду обратно в лягушки.
И Квак уменьшается на наших глазах, уменьшается, пока не превращается в обыкновенную лягушку. Уползает в сторону.
Водяной. Братцы! Я больше не буду! Правду говорю!
Никто не отвечает Водяному, и он делается все меньше да меньше, расплывается и исчезает, как будто его и не было.
Солдат. Вот и нет больше Водяного. Одно мокрое место осталось.
— Иванушка! Аленушка! — зовет Марья-искусница.
Обнимает детей.
— Иванушка! Аленушка! Вот мы и вместе!
Солдат. Нет такой злой напасти, которую не победила бы материнская любовь.
Аленушка. И дружба.
Солдат. Да не забудьте еще про мое солдатское упорство!
Марья-искусница. А теперь устроим мы пир на весь мир. Эх, давно я по хозяйству не работала! Соскучилась!
Голоса. А мы-то как соскучились, а мы тоже, а мы-то как рады!
Звон, стук, гул. Окна распахиваются, двери открываются. Деревянный стол выбегает из дверей, ласкается к хозяйке, словно пес. За ним бегут табуретки, как щенята.
Солдат. Хозяйка ожила — весь дом ожил!
Скатерть вылетает из окна. Опускается на стол. Катятся по траве тарелки. Прыгают ножи, вилки.
Марья-искусница. Друг ты наш, Солдат. Голос у тебя звучный, зови гостей. Вот уже и печка сама затопилась. И пироги в духовку прыгают. Зови скорей.
Солдат. Слушаюсь!
И вот он перед нами крупным планом.
Солдат. Друзья, друзья, пожалуйте к нам, к нам на праздник. Как пройти? А очень просто! Шагайте все прямо, прямо, не сворачивая, прямо безо всякого страха. Бойтесь только кривых путей. Прямо да прямо — глядишь, вот вы и у нас на празднике. А пока всем, кто меня видит, всем, кто меня слышит, желаю радостного дня и спокойной ночи.
1956
Дон-Кихот. Литературный сценарий
Село в Ламанче. Летняя ночь приближается к рассвету, белые стены и черепичные крыши селения едва выступают из мрака. Два огонька медленно движутся вдоль заборов, поднимаются вверх по крутой улице. Это спешат с фонарями в руках два почтенных человека: священник, лиценциат Перо Перес, и цирюльник, мастер Николас.
Оба путника уставились в одну точку, всматриваются во что-то там наверху, в самом конце крутой улицы.
Цирюльник. Все читает и читает бедный наш идальго Алонзо Кехано.
На пригорке, замыкая улицу, возвышается небогатая усадьба с гербом над воротами, а под самой ее крышей в предрассветном мраке ярко светится четырехугольник окна.
Священник. Жжет свечи без счета, словно богатый человек. Экономка хотела было позвать к нему доктора, да не удалось ей наскрести дома и десяти реалов.
Цирюльник. Как! Ведь недавно наш идальго продал лучший свой участок. Тот, что у речки!
Священник. Все деньги поглотила его несчастная страсть: он купил два с половиной воза рыцарских романов и погрузился в них до самых пяток. Неужели и в самом деле книги могут свести человека с ума?
Цирюльник. Все зависит от состава крови. Одни, читая, предаются размышлениям. Это люди с густой кровью. Другие плачут — те, у кого кровь водянистая. А у нашего идальго кровь пламенная. Он верит любому вздорному вымыслу сочинителя, словно священному писанию. И чудится ему, будто все наши беды от того, что перевелись в Испании странствующие рыцари.
Священник. Это в наше-то время! Когда не только что они, а правнуки их давно перевелись на свете. Ведь у нас тысяча шестьсот пятый год на дворе. Шутка сказать! Тысяча шестьсот пятый!
Так, беседуя, входят друзья в распахнутые настежь ворота усадьбы, и женщина лет сорока, экономка Дон-Кихота, бросается навстречу пришедшим.
Экономка. Слава тебе, господи! Пожалуйста, пожалуйста, сеньор священник и сеньор цирюльник. Мы плачем тут в кухне.
Просторная кухня, она же столовая. Широкий очаг с вертелом. Полки с медной посудой. Под ними на стене висят связки лука и чеснока.
За широким темным столом плачет, уронив голову на руки, молоденькая племянница Дон-Кихота.
Священник. Не будем плакать, дитя мое! Бог не оставит сироту.
Цирюльник. Слезы — драгоценный сок человеческого тела, который полезнее удерживать, нежели источать.
Экономка. Ах, сеньоры, как же ей не плакать, бедной, когда ее родной дядя и единственный покровитель повредился в уме. Потому и подняла я вас на рассвете, простите меня, неучтивую.
Племянница. Он читает с утра до вечера рыцарские романы. К этому мы привыкли. Он отказался от родового своего имени Алонзо Кехано и назвал себя Дон-Кихот Ламанчский. Мы, послушные женщины, не перечили ему и в этом.
Экономка. Но сегодня началось нечто непонятное и страшное.
Священник. Что же именно, сеньора экономка?
И, словно в ответ, страшный грохот потрясает всю усадьбу.
Экономка. Вот что! Вот почему послала я за вами. Пойдем поглядим, что творит мой бедный господин в своей библиотеке. Мы одни не смеем!
Наверх, во второй этаж, в сущности, на чердак, ведет из кухни широкая деревянная лестница. Экономка со свечой в длинном медном подсвечнике поднимается впереди. Остальные следом на цыпочках.
Дверь библиотеки выходит в темный коридор. Щели светятся в темноте.
Экономка гасит свечу, и друзья Дон-Кихота, разобрав щели по росту, принимаются подглядывать усердно.
Взорам их открывается комната с высоким покатым потолком. И вся она переполнена книгами.
Одни — высятся на столах. Другие — на стульях с высокими спинками. Иные, заботливо уложенные друг на друга, прямоугольными башнями вздымаются от пола до потолка.
На резном деревянном поместительном пюпитре укреплены две свечи — по обе стороны огромного фолианта, открытого на последних страницах.
Книгу дочитывает — и по дальнозоркости, и из почтения к читаемому — стоя владелец всех этих книжных богатств, бедный идальго Алонзо Кехано, он же славный рыцарь Дон-Кихот Ламанчский. Это человек лет пятидесяти, несмотря на крайнюю худобу — крепкого сложения, без признаков старости в повадках и выражении.
Он одет в рыцарские доспехи. Только голова обнажена. Около него на столике лежит забрало. В правой руке — меч.
Цирюльник. Пресвятая богородица, помилуй нас...
Священник. Откуда добыл наш бедняк рыцарские доспехи?
Экономка. Разыскал на чердаке.
Племянница. Латы у него дедушкины, шлем — прадедушкин, а меч — прапрадедушкин. Дядя показывал мне все эти древности, когда была я еще маленькой.
Худое и строгое лицо рыцаря пылает. Бородка с сильной проседью дрожит. И он не только читает, он еще и действует по страницам рыцарского романа, как музыкант играет по нотам.
И по действиям рыцаря подглядывающие легко угадывают, о чем он читает. Вот пришпорит рыцарь невидимого коня. Вот взмахнет мечом и ударяет по полу с такой силой, что взлетают щепки и грохот разносится по всему дому...
— «Одним ударом двух великанов рассек пополам рыцарь Пламенного Меча, смеясь над кознями злого волшебника Фрестона! — бормочет Дон-Кихот. — И снова вскочил на коня, но вдруг увидел девушку неземной красоты. Ее волосы подобны были расплавленному золоту, а ротик ее... — Дон-Кихот переворачивает страницу, — изрыгал непристойные ругательства».
Дон-Кихот замирает, ошеломленный.
— Какие ругательства? Почему? Это козни Фрестона, что ли? (Вглядывается.) О я глупец! Я перевернул лишнюю страницу! (Перелистывает страницу обратно.) «...А ротик ее подобен был лепестку розы. И красавица плакала горько, словно дитя, потерявшее родителей».
Рыцарь всхлипывает, вытирает слезы и снова погружается в чтение всем существом. Губы его шевелятся беззвучно. Глаза горят. Вот он взмахивает мечом и рассекает пополам книжную башню, что вздымалась над самой его головой. Книжная лавина обрушивается прямо на рыцаря. Пюпитр опрокинут, свечи погасли. Прямоугольник большого окна явственно выступает во мраке комнаты.
Рассветает.
Дон-Кихот стоит несколько мгновений неподвижно, почесывая ушибленную голову.
Но вот он восклицает:
— Нет, проклятый Фрестон! Не остановят меня гнусные твои проделки, злейший из волшебников. Ты обрушился на книги. Простак! Подвиги самоотверженных рыцарей давно перешли из книг в мое сердце. Вперед, вперед, ни шагу назад!
Рыцарь снимает латы, накидывает на плечи плащ, надевает широкополую шляпу, хватает со стола шлем и забрало и шагает через подоконник. Останавливается на карнизе, озирается из-под руки.
Цирюльник. А почему избрал он столь опасный путь?
Племянница. По доброте душевной, чтобы не разбудить нас, бедных...
Двор усадьбы Дон-Кихота.
Рыцарь стоит на карнизе, оглядывает далекие окрестности, степь за поселком, еще пустынную большую дорогу, исчезающую в далеком лесу.
И прыгает во двор, легко, как мальчик.
Он шагает, задумавшись глубоко, ничего не видя, и налетает грудью на туго натянутую веревку с развешанным бельем. Толчок заставляет его отшатнуться.
Он хватается за меч.
В рассветных сумерках перед ним белеет нечто высокое, колеблющееся, легкое, похожее на привидение. Сходство усиливается тем, что глядят на рыцаря два разноцветных глаза. Рот ухмыляется нагло.
Дон-Кихот. Это снова ты, Фрестон?
Рыцарь взмахивает мечом, но в последнее мгновение задерживает удар.
Собственное белье рыцаря развешано на веревке. Сеньора экономка наложила заплаты на самые разные части его исподнего. Не привидение, а ночная рубаха Дон-Кихота глядит на него своими заплатами.
Дон-Кихот. Грубая проделка, Фрестон. Но даже хитростью не заставишь ты меня преклониться перед тобой.
Дон-Кихот поворачивает меч плашмя, прижимает веревку и, сделав неслыханно широкий шаг, перебирается через нее.
Рыцарь шагает по улицам селения.
Перед бедным крестьянским домиком с покосившимся забором он вдруг останавливается и снимает почтительно свою широкополую шляпу.
Свинопас гонит по улице стадо свиней, дудит в свой рожок.
Дон-Кихот. Я слышу, слышу звуки труб! Сейчас опустят подъемный мост. И Дульсинея Тобосская выйдет на балкон.
Рыцарь бросается вперед, спотыкается о рослую и тощую свинью. Падает в самую середину стада. Свиньи с визгом и хрюканьем в страхе несутся вперед, топча рыцаря копытцами.
Рыцарь поднимается в облаке пыли. Отряхивается. Расправляет плащ. И принимает свойственный ему строгий, даже меланхолический вид.
Из коровника крестьянского двора раздается сердитый окрик:
— Куда ты провалилась, проклятая девка!
Дон-Кихот вздрагивает.
Крик:
— Альдонса!
Дон-Кихот подходит к самому забору.
Через двор к коровнику пробегает молоденькая, сонная, миловидная девушка.
Рыцарь, увидев Альдонсу, вспыхивает, как мальчик. Прижимает руки к сердцу и роняет их, словно обессилев.
— О дама моего сердца! — шепчет он едва слышно вслед Альдонсе. — Рыцарская любовь сжигает в своем огне чувства низменные и свинские и направляет силы к подвигам. О Дульсинея!
Дульсинея Тобосская, она же Альдонса Лоренса, выбегает из коровника и замечает рыцаря. Приседает почтительно.
Альдонса. Сеньор Кехано! Как рано вы поднялись, словно простой мужик. Ох, что я говорю, простите мою дерзость. Я хотела сказать — как птичка божья!
Вопль. Альдонса, проклятая девка, где же соль? Скорее!
Альдонса. У нас такая радость, сеньор, корова принесла двух телят разом! И оба такие здоровенькие, только худенькие, как ваша милость. Ох, простите меня, необразованную. Я плету от радости сама не знаю что.
Вопль. Альдонса!
Альдонса. И отец с ума сходит от радости — слышите, как ревет?
Вопль. Альдонса! Убью тебя, окаянную девку!
Альдонса. Бегу, бегу! До свидания, сеньор!
Исчезает.
Дон-Кихот. До свидания, о Дульсинея Тобосская, благороднейшая из благородных. Ты сама не знаешь, как ты прекрасна и как несчастна. С утра до ночи надрываешься ты — так сделал Фрестон, и никто не благодарит тебя за труд. Нет. Только бранят да учат... О проклятый волшебник! Клянусь — не вложу я меча в ножны, пока не сниму чары с тебя, о любовь моя единственная, дама моего сердца, Дульсинея Тобосская!
Санчо Панса — здоровенный, веселый, краснолицый крестьянин лет сорока — работает, стучит молотком, приклепывает старательно забрало к рыцарскому шлему. Дон-Кихот восседает возле на скамейке, вынесенной для него из дома Санчо. У ног рыцаря развалился кудлатый щенок и жмурится от наслаждения — рыцарь почесывает ему бок кончиком своего меча.
Дон-Кихот. Более упрямого человека, чем ты, не найти в целой Ламанче. Я приказываю тебе — отвечай!
Санчо. Очень хочется, сеньор, ответить — да. Так хочется, что просто еле удерживаюсь. Скажите мне несколько слов на рыцарском языке — и я соглашусь, пожалуй.
Дон-Кихот. Слушай же, что напишут о нас с тобой, если завтра на рассвете выберемся мы из села на поиски подвигов и приключений (торжественно): «Едва светлокудрый Феб уронил на лицо посветлевшей земли золотую паутину своих великолепных волос, едва птички согласно запели в лесах, приветствуя румяную богиню Аврору...»
Санчо. О, чтоб я околел, до чего красиво!
Дон-Кихот. «Едва, повторяю, совершилось все это в небесах и лесах, как знаменитый рыцарь Дон-Кихот Ламанчский вскочил на славного своего коня, по имени Росинант, и, сопровождаемый верным и доблестным оруженосцем, по имени Санчо Панса...»
Санчо (сквозь слезы). Как похоже, как верно...
Дон-Кихот. «...помчался по просторам Ламанчи злодеям на устрашение, страждущим на утешение».
Санчо (всхлипывая). Придется, как видно, ехать. А вот и шлем готов, сеньор. Примеряйте!
Дон-Кихот внимательно разглядывает шлем с приделанным к нему забралом. Возвращает его Санчо.
Дон-Кихот. Надень!
Санчо (надев шлем и опустив забрало). Очень славно! Я словно птичка в клетке, только зернышек не хватает.
Дон-Кихот. Сядь на пенек.
Санчо. Сел.
Рыцарь заносит меч над головой оруженосца, но тот легко, словно мячик, отлетает в сторону. Снимает шлем торопливо.
Санчо. Э, нет, сеньор! Я не раз ходил с вами на охоту, знаю, какая у вас тяжелая рука.
Дон-Кихот. Надень шлем.
Санчо. Хорошо, сеньор. Я надену. Только потом. Для начала испробуем шлем без моей головы. Побереглась корова — и век жила здорова.
Дон-Кихот. Чудак! В книге о подвигах рыцаря Амадиса Галльского нашел я состав волшебного зелья, делающего доспехи непробиваемыми. И сварил его. И втер в шлем целую бутыль. Ты что ж, не веришь рыцарским романам?
Санчо. Как можно не верить, а только для начала положим шлем сюда, на дубовую скамейку. А теперь, сеньор, с богом!
Дон-Кихот примеривается и наносит по шлему сокрушительный удар.
Санчо охает, схватившись за голову.
Меч рыцаря раскалывает шлем, словно орех, и надвое разбивает толстую дубовую скамейку.
Санчо. Сеньор! Вы не обижайтесь, а только я не поеду. Подумать надо, не обижайтесь, сеньор. Баба к тому же не отпускает, баба и море переспорит, от бабы и святой не открестится, бабы сам папа боится, от бабы и солнце садится.
Дон-Кихот. Санчо!
Санчо. К тому же неизвестно, какое вы мне положите жалованье.
Дон-Кихот. Есть о чем говорить! Я назначу тебя губернатором первого же острова, который завоюю. И месяца не пройдет, как будешь ты на своем острове управлять и издавать законы...
Санчо. Вот этого мне давно хочется.
Дон-Кихот. И ездить в карете, и есть и пить на золоте.
Санчо. Есть и пить мне тоже хочется. Эх! Была не была! Когда ехать, сеньор?
Дон-Кихот. Завтра на рассвете!
Санчо. Будь по-вашему, едем!
Рассветает.
Дон-Кихот, в полном рыцарском вооружении, но с обнаженной головой, верхом на очень тощем и высоком коне, выезжает с проселочной дороги на большую — широкую-широкую, прорезанную глубокими колеями.
Санчо на маленьком сером ослике следует за ним.
Выехав на большую дорогу, Дон-Кихот внимательно, строго, по-охотничьи оглядывается из-под руки.
Ищет подвигов.
И, ничего не обнаружив, пришпоривает Росинанта.
Дон-Кихот. Скорее, скорее! Промедление наше наносит ущерб всему человеческому роду.
И с этими словами вылетает он из седла через голову Росинанта, ибо тот попадает передними ногами в глубокую рытвину.
Прежде чем Санчо успевает прийти на помощь своему повелителю, тот — уже в седле и несется вперед по дороге как ни в чем не бывало.
Санчо. Проклятая рытвина!
Дон-Кихот. Нет, Санчо, виновата здесь не рытвина.
Санчо. Что вы, сударь, уж мне ли не знать! Сколько колес в ночную пору переломала она мне, злодейка. Не я один — все наше село проклинает эту окаянную колдобину. Сосед говорит мне: «Санчо, закопал бы ты ее, проклятущую». А я ему: «С какой стати я — сам зарой». А он мне: «А я с какой стати?» А тут я ему: «А с какой стати я?» А он мне: «А я с какой стати?!» А я ему: «А с какой стати я?» А он мне: «А я с какой стати!»
Дон-Кихот. Довольно, оруженосец!
Санчо. Ваша милость, да я и сотой доли еще не рассказал. Я соседу разумно, справедливо отвечаю: «С какой же стати я!» А он мне глупо, дерзко: «А я с какой стати!»
Дон-Кихот. Пойми ты, что рытвина эта вырыта когтями волшебника по имени Фрестон. Мы с ним встретимся еще много раз, но никогда не отступлю я и не дрогну. Вперед, вперед, ни шагу назад!
И всадники скрываются в клубах пыли.
Высокий и густой лес стал по обочинам дороги.
Дон-Кихот придерживает коня.
— Слышишь?
Санчо. А как же! Листья шелестят. Радуется лес хорошей погодке. О господи!
Из лесу доносится жалобный вопль:
— Ой, хозяин, простите! Ой, хозяин, отпустите! Клянусь страстями господними, я больше не буду!
Дон-Кихот. Слышишь, Санчо?
Санчо. Слышу, сеньор! Прибавим ходу, а то еще в свидетели попадем!
Дон-Кихот. За мной, нечестивец! Там плачут!
И рыцарь поворачивает Росинанта прямо через кусты в лесную чащу.
На поляне в лесу к дереву привязана кобыла. Она спокойно и бесстрастно щиплет траву. А возле к дубку прикручен веревками мальчик лет тринадцати.
Дюжий крестьянин нещадно хлещет его ременным поясом. И приговаривает:
— Зверь! Разбойник! Убийца! Отныне имя тебе не Андрес, а бешеный волк. Где моя овца? Кто мне заплатит за нее, людоед! Отвечай, изувер!
И вдруг — словно гром ударил с ясного неба. Свист, топот, крик, грохот. И пастушок, и хозяин замирают в ужасе.
Росинант влетает на поляну.
Копье повисает над самой головой дюжего крестьянина.
Дон-Кихот. Недостойный рыцарь! Садитесь на своего коня и защищайтесь!
И тотчас же из кустов высовывается голова Санчо Пансы. Шапка его разбойничьи надвинута на самые брови. Он свистит, и топает, и гикает, и вопит:
— Педро, заходи справа! Антонио, лупи сзади! Ножи — вон! Топоры — тоже вон! Всё — вон!
— Ваша милость! — кричит испуганный крестьянин. — Я ничего худого не делаю! Я тут хозяйством занимаюсь — учу своего работника!
Дон-Кихот. Освободите ребенка!
Крестьянин. Где ребенок? Что вы, ваша милость! Это вовсе не ребенок, а пастух!
Дон-Кихот взмахивает копьем.
Крестьянин. Понимаю, ваша милость. Освобождаю, ваша милость. Иди, Андрес, иди. (Распутывает узлы.) Ступай, голубчик. Ты свободен, сеньор Андрес.
Санчо (грозно). А жалованье?!
Крестьянин. Какое жалованье, ваша милость?
Санчо. Знаю я вашего брата. Пастушок, за сколько месяцев тебе не плачено?
Андрес. За девять, сударь. По семь реалов за каждый. Многие говорят, что это будет целых шестьдесят три реала!
Крестьянин. Врут.
Дон-Кихот (замахивается). Я проткну тебя копьем. Плати немедленно!
Крестьянин. Они дома, сеньор рыцарь! Денежки-то. Разве можно в наше время выходить из дому с деньгами? Как раз ограбят. А дома я сразу расплачусь с моим дорогим Андресом. Идем, мой ангелочек.
Дон-Кихот. Клянись, что расплатишься ты с ним!
Крестьянин. Клянусь!
Дон-Кихот. Покрепче!
Крестьянин. Клянусь всеми святыми, что я рассчитаюсь с моим дорогим Андресом. Пусть я провалюсь в самый ад, если он хоть слово скажет после этого против меня. Клянусь раем господним — останется он доволен.
Дон-Кихот. Хорошо. Иди, мальчик. Он заплатит тебе.
Андрес. Ваша честь, я не знаю, кто вы такой. Может быть, святой, хотя святые, кажется, не ездят верхом. Но раз уж вы заступились за меня, то не оставляйте. А то хозяин сдерет с меня кожу, как с великомученика. Я боюсь остаться тут. А бежать с вами — шестьдесят три реала пропадут. Такие деньги! Не уезжайте!
Дон-Кихот. Встань, сынок! Твой хозяин поклялся всеми святыми, что не обидит тебя. Не станет же он губить бессмертную свою душу из-за гроша!
Санчо. Ну, это как сказать.
Андрес. Не уезжайте!
Дон-Кихот. Беда в том, друг Андрес, что не единственный ты горемыка на земле. Меня ждут тысячи несчастных.
Андрес. Ну и на том спасибо вам, сеньор. Сколько живу на свете, еще никто за меня не заступался.
Он целует сапог рыцаря.
Дон-Кихот вспыхивает, гладит Андреса по голове и пришпоривает коня.
Снова рыцарь и оруженосец едут по большой дороге.
Санчо. Конечно, жалко пастушонка. Однако это подвиг не на мой вкус. Чужое хозяйство святее монастыря. А мы в него со своим уставом. Когда буду я губернатором...
Дон-Кихот. Замолчи, простофиля. Мальчик поблагодарил меня. Значит, не успел отуманить Фрестон детские души ядом неблагодарности. Благодарность мальчика будет утешать меня в самые черные дни наших скитаний! Довольно болтать, прибавь шагу! Наше промедление наносит ущерб всему человеческому роду.
Ущелье среди высоких скал, крутых, как башни. Черные зубчатые тени их перерезают дорогу. Дон-Кихот и Санчо Панса едут между скалами.
Дон-Кихот останавливает коня.
Санчо. Что вы увидели, сеньор?
Дон-Кихот. Приготовься, Санчо. Мы заехали в местность, где уж непременно должны водиться драконы. Почуяв рыцаря, хоть один да выползет. И я прикончу его.
Санчо останавливает ослика, озирается в страхе.
Санчо. Драконы, гадость какая. Я ужей и то не терплю, а тут — здравствуйте! — вон какой гад. Может, не встретим?
Дон-Кихот. Есть такие нечестивцы, что утверждают, будто бедствуют люди по собственному неразумию и злобе, а никаких злых волшебников и драконов и нет на свете.
Санчо. А, вруны какие!
Дон-Кихот. А я верю, что виноваты в наших горестях и бедах драконы, злые волшебники, неслыханные злодеи и беззаконники, которых сразу можно обнаружить и наказать. Слышишь?
Слышится жалобный, длительный скрип, и вой, и визг.
Санчо глядит в ужасе на Дон-Кихота, а тот на Санчо. И вдруг испуганное, побледневшее лицо оруженосца начинает краснеть, принимает обычный багрово-красный цвет и расплывается в улыбке.
Дон-Кихот. Чего смеешься? Это дракон, это он!
Санчо. Ваша честь, да это колеса скрипят!
Дон-Кихот бросает на своего оруженосца уничтожающий взгляд. Заставляет коня подняться на некрутой холмик у подножия скалистой гряды.
Санчо следует за ним.
И рыцарь видит, что и в самом деле карета показалась вдали. Колеса пронзительно визжат на повороте. Пять всадников окружают ее. Перед каретою едут на высоких мулах два бенедиктинских монаха, в дорожных очках, под зонтиками. Два погонщика шагают возле упряжных коней пешком.
В окне кареты женщина, красота которой заметна даже издали.
Дон-Кихот. Видишь огромных черных волшебников впереди?
Санчо. Сеньор, сеньор, святая наша мать инквизиция строго взыскивает за новые ругательства! Бенедиктинских монахов дразнят пьяницами, к этому уже притерпелись, а волшебниками — никогда! Не выдумывайте, ваша милость, нельзя. Это — монахи!
Дон-Кихот. Откуда тут взяться монахам?
Санчо. Примазались к чужой карете. С охраной-то в дороге уютней.
Дон-Кихот пришпоривает Росинанта и мчится навстречу путникам. Санчо следит за дальнейшими событиями, оставаясь на холме. Рыцарь осаживает коня у самого окошечка, из которого глядит на него с небрежной улыбкой красавица.
Дон-Кихот. О прекрасная дама! Признайтесь Дон-Кихоту Ламанчскому, не боясь своей стражи: вы пленница?
Дама. Увы, да, храбрый рыцарь.
Опустив копье, налетает Дон-Кихот на бенедиктинцев. Один из них валится с мула на каменистую дорогу. Другой поворачивает и скачет туда, откуда приехал.
Слуги знатной дамы бросаются было на рыцаря, но он в отчаянном боевом пылу разгоняет врагов, прежде чем они успевают опомниться.
Дама улыбается, устроившись поудобнее, как в театральной ложе.
Один из слуг оказывается упрямее остальных. Он вытаскивает из противоположного окна кареты подушку и мчится прямо на рыцаря, защищаясь подушкой, как щитом.
Ошибка.
Дон-Кихот могучим ударом распарывает сафьяновую наволочку.
Перья облаком взлетают в воздух, а упрямый слуга прекрасной путешественницы валится с седла.
Дон-Кихот соскакивает на дорогу. Приставляет меч к горлу поверженного врага.
Дон-Кихот. Сдавайся!
Рыцарь поднимает меч, чтобы поразить своего упрямого противника насмерть, но мягкий, негромкий женский голос останавливает его:
— Рыцарь, пощадите беднягу.
Рыцарь оглядывается. Дама, улыбаясь, глядит на него из окна кареты.
Дон-Кихот. Ваше желание для меня закон, о прекрасная дама! Встань!
Слуга поднимается угрюмо, отряхивается от перьев, которые покрыли его с ног до головы.
Дон-Кихот. Дарую тебе жизнь, злодей, но при одном условии: ты отправишься к несравненной и прекраснейшей Дульсинее Тобосской и, преклонив колени, доложишь ей, даме моего сердца, о подвиге, который я совершил в ее честь.
Дама. А это далеко?
Дон-Кихот. Мой оруженосец укажет ему дорогу, прекраснейшая дама.
Дама. Великодушно ли, рыцарь, отнимать у меня самого надежного из моих слуг?
Дон-Кихот. Сударыня! Это ваш слуга? Но вы сказали мне, что вы пленница!
Дама. Да, я была в плену у дорожной скуки, но вы освободили меня. Я придумала, как нам поступить. Дамой вашего сердца буду я. Тогда слугу никуда не придется посылать, ибо подвиг был совершен на моих глазах. Ну? Соглашайтесь же! Неужели я недостойна любви! Посмотрите на меня внимательно! Ну же!
Дон-Кихот. Сеньора, я смотрю.
Дама. И я не нравлюсь вам?
Дон-Кихот. Не искушайте бедного рыцаря. Пожалуйста. Нельзя мне. Я верен. Таков закон. Дама моего сердца — Дульсинея Тобосская.
Дама. Мы ей не скажем.
Дон-Кихот. Нельзя. Клянусь — нельзя.
Дама. Мы тихонько.
Дон-Кихот. Нельзя.
Дама. Никто не узнает!
Дон-Кихот. Нельзя. Правда. Ваши глаза проникают мне в самую душу! Отвернитесь, сударыня, не мучайте человека.
Дама. Сойдите с коня и садитесь ко мне в карету, и там мы все обсудим. Я только что проводила мужа в Мексику, мне так хочется поговорить с кем-нибудь о любви. Ну? Ну же... Я жду!
Дон-Кихот. Хорошо. Сейчас. Нет. Ни за что.
Дама. Альтисидора — красивое имя?
Дон-Кихот. Да, сударыня.
Дама. Так зовут меня. Отныне дама вашего сердца — Альтисидора.
Дон-Кихот. Нельзя! Нет! Ни за что! Прощайте!
Рыцарь салютует даме копьем, поворачивает Росинанта и останавливается пораженный.
Дама разражается хохотом. И не она одна — хохочут все ее слуги.
Дон-Кихот пришпоривает Росинанта и мчится прочь во весь опор, опустив голову. Ветер сдувает с него перья. Громкий хохот преследует его.
Дама (слуге). Разузнайте у его оруженосца, где он живет. За такого великолепного шута герцог будет благодарен мне всю жизнь.
Вечереет.
Кончилась скалистая гряда вокруг дороги. Теперь рыцарь и его оруженосец двигаются среди возделанных полей. За оливковыми деревьями белеют невдалеке дома большого селения. За селением — высокий лес.
Санчо снова едет возле своего повелителя. Поглядывает на него озабоченно.
Дон-Кихот (печально и задумчиво). Думаю, думаю и никак не могу понять, что смешного нашла она в моих словах.
Санчо. И я не понимаю, ваша милость. Я сам, ваша милость, верный и ничего в этом не вижу смешного. Жена приучила. Каждый раз подымала такой крик, будто я всех этих смазливых девчонок не целовал, а убивал. А теперь вижу — ее правда. Все девчонки на один лад. Вино — вот оно действительно бывает разное. И каждое утешает по-своему. И не отнимает силы, а укрепляет человека. Баранина тоже. Тушеная. С перцем. А любовь?.. Ну ее, чего там! Я так полагаю, что нет ее на белом свете. Одни выдумки.
Рыцарь и оруженосец в глубокой задумчивости следуют дальше, пока не исчезают в вечерних сумерках.
В просторной кухне усадьбы Дон-Кихота за большим столом собрались его друзья и близкие.
Поздний вечер.
Дождь стучит в окна. Ветер воет в трубе. Экономка перебирает фасоль в небольшой глиняной чашке. Племянница вышивает у свечки. Священник и цирюльник пристроились поближе к очагу.
Племянница. Бедный дядя! Как давно-давно уехал он из дома. Что-то он делает в такую страшную непогоду?
Экономка. Безумствует — что же еще! У всех хозяева как хозяева, а мой прославился на всю Испанию. Что ни день — то новые вести о нем!
Стук в дверь.
Экономка. Ну вот опять! Войдите!
Вбегает Альдонса.
Экономка. Слава богу, это всего только Альдонса. Что тебе, девушка? Ты принесла нам цыплят?
Альдонса. Нет, ваша милость, принесла удивительные новости о нашем сеньоре!
Экономка. Что я говорила! Какие? Он ранен? Болен? Умирает?
Альдонса. Что вы, сеньора! Новости гораздо более удивительные. Он влюбился!
Племянница. Пресвятая богородица!
Альдонса. Вот и я так сказала, когда услышала. Слово в слово. Влюбился наш сеньор в знатную даму по имени Дульсинея Тобосская. Отец мой родом из Тобосо и говорит, что в детстве видел такую.
Экономка. Значит, она старуха!
Альдонса. А мы так порешили, что это ее дочь или даже внучка, потому что уж больно сильно влюбился наш сеньор. Колотит людей в ее честь, не разбирая ни титула, ни звания. И вздыхает целыми ночами. И слагает ей песни. И говорит о ней ласково, как о ребенке или птичке. Я даже позавидовала.
Экономка. Чему?
Альдонса. Меня никто небось так не полюбит.
Племянница. А Педро?
Альдонса. Он только тискает да щиплется. Счастливая Дульсинея Тобосская!
Стук в дверь.
Экономка. Ну вот опять! Войдите!
Дверь распахивается, и в комнату входит человек в промокшем насквозь плаще. Глаза и нос красны, не то от непогоды, не то от природы. Длинные усы свисают уныло. Впрочем, едва войдя в комнату, он подкручивает их воинственно.
Неизвестный. Здесь ли проживает идальго Алонзо Кехано, именующий себя Дон-Кихот Ламанчский?
Экономка. Здесь, ваша милость.
Неизвестный. Он дома?
Экономка. Нет.
Неизвестный. Жаль, ах как жаль. Жаль от всего сердца. Будь он дома — я бы его арестовал.
Племянница вскрикивает. Альдонса забивается в угол.
Цирюльник и священник встают.
Неизвестный. Обидно. Ну да ничего не поделаешь, другим разиком. Не найдется ли у вас стакан вина?
Экономка. Как не найтись! Снимите плащ, сеньор. Садитесь, пожалуйста! Вот сюда, к огню.
Священник. Вы из братства Санта Эрмандад?
Неизвестный. Да, я стрелок славного старого Толедского братства Санта Эрмандад. Вот уже много лет боремся мы с преступлениями, а они, как нарочно, благодарю вас, все растут в числе. Прекрасное вино.
Экономка. Что же натворил наш идальго?
Стрелок. Сразу не перечислишь. Напал, например, на цирюльника.
Цирюльник. Какой ужас!
Стрелок. И отобрал у него медный бритвенный тазик ценой в семь реалов.
Священник. Зачем?
Стрелок. Заявил, что это золотой волшебный шлем, да и носит его на голове.
Цирюльник. Какой ужас!
Стрелок. Ну ограничься он этим — ладно. Так нет. По случаю засухи крестьяне одной деревни — люди разумные, почтенные — решили собраться на предмет самобичевания. Благодарю вас. Прекрасное вино. О чем я? Ах да. Подняли они, стало быть, статую мадонны. Бичуют себя по-честному, не жалея плеток, вопят о грехах своих. Все чинно, разумно. Вдруг — раз. Ого-го-го! Топ-топ, скачет верхом наш сеньор-безумец. О-о-о! У-уй-уй! И разогнал бичующихся. Принял, нечестивец, мадонну за некую пленную или там похищенную.
Священник. Какой ужас!
Стрелок. Ужас, такой ужас, что, если бы не ваше вино, у меня, человека привычного, и то встали бы волосы дыбом. Напал на стадо баранов, крича, что это войско каких-то злых волшебников, и пастухи избили вашего сеньора чуть не до полусмерти. Да не плачьте, барышня! Ваш папаша — такой здоровяк, что встал после этого, да и пошел.
Племянница. Он не отец мой, а дядя.
Стрелок. Тем более не стоит плакать. Конечно, мы понимаем, что он не в себе. Однако есть сумасшедшие в свою пользу, а ваш сеньор безумствует себе во вред. А может, достаточно? Впрочем, наливайте. Чего вы кладете мне в сумочку? Пирог да кошелек? А зачем? Ну, впрочем, воля ваша. С дамами не спорю, ха-ха-ха! Беда в том, что он сумасшествует как-то... как-то этак... Жалуются многие! У меня к вам такой совет. Заманите вы его домой, как птичку в клетку. Похитрей. Тут, мол, угнетенные завелись. Цып-цып, на помощь. А как он войдет, раз — и на замок.
Священник. Вы правы, добрый человек. Так мы и сделаем.
Стрелок. Да, я прав. Простой стрелок — а всегда прав. Благодарю вас. Сеньора племянница и вы, сеньора, глядите веселее. Я ваш слуга. В среду на будущей неделе будут одну еретичку душить железным ошейником. Милости просим. Только скажите: Алонзо — и вам местечко на балконе над самой виселицей. Пожалуйста! А в субботу жечь будем ведьму. Милости просим, пожалуйста, в самый первый ряд, сразу за стражей. А сеньора Дон-Кихота цып-цып-цып — и в клеточку. И все будет славненько, и все будут довольны.
Уходит.
Священник в волнении вскакивает с места:
— Нельзя терять ни минуты времени. Добрый человек дал прекрасный совет.
Цирюльник. Научно говоря, следует начать с уничтожения книг.
Дверь в библиотеку Дон-Кихота снята с петель. Священник и цирюльник в фартуках работают прилежно, закладывают ход в библиотеку кирпичами, замазывают известью.
Экономка пристроилась возле. Шьет.
Племянница сидит на скамеечке, держит в руках маленькую книжечку в кожаном переплете. Глядя в нее, спрашивает, как учительница ученика, то священника, то цирюльника.
Племянница. Проверим теперь с самого начала. Вот встречаете вы дядю на дороге. И тогда...
Священник. Тогда я надеваю маску, а мастер Николас — бороду. Он становится на колени, а я стою возле и низко кланяюсь.
Племянница. Так. И вы говорите...
Цирюльник (торжественно). О Дон-Кихот Ламанчский! Помогите самой безутешной и обездоленной принцессе на свете. (Естественным голосом.) Ну вот, слава богу, последние кирпичи положены — и замурована окаянная библиотека!
Священник. Когда известь высохнет, никто не найдет, где тут была дверь! Теперь только бы нам разыскать поскорее сеньора и вернуть его домой. А уж из дома мы его не выпустим.
Экономка. Да он и сам не уйдет, раз эти ядовитые книги запрятаны словно в склепе. Теперь я вижу, сеньор священник и сеньор цирюльник, что вы настоящие друзья. Если вам удастся заманить бедного идальго в клетку, то я буду считать вас просто святыми людьми!
Раннее утро.
Дон-Кихот и Санчо Панса едут по большой дороге.
Рыцарь оглядывается, привстав на стременах.
Ищет подвигов.
А Санчо занят совсем другим делом. Он считает что-то про себя на пальцах, шевеля губами, наморщив лоб, подымая глаза к небу. На повороте дороги оглядывается Дон-Кихот на своего спутника и замечает его старания:
— Что ты там бормочешь?
— Я считаю, сколько мы с вами в пути, сеньор.
— Ну и сколько выходит?
— Если по колотушкам считать, да по синякам, да по ушибам, да по всяким злоключениям, то двадцать лет, никак не менее.
— Рыцари не считают ран!
— А если считать по-христиански, от воскресенья до воскресенья, то все равно получится достаточно долго. Где же, сеньор, простите меня, дерзкого, тот остров, где я стану губернатором? Все деремся мы да сражаемся, а награды и не видать.
— Чем я виноват, что искалечил Фрестон души человеческие и омрачил их разум куда страшнее, чем полагал я, сидя дома...
Рыцарь вздрагивает и обрывает свою речь.
Берет копье наперевес.
Поправляет бритвенный тазик на своих седых волосах.
Звон цепей раздается впереди на дороге.
Из-за холма выходят люди числом около дюжины, нанизанные, словно четки, на длинную железную цепь. Конвойные сопровождают скованных — двое верховых с мушкетами и двое пеших со шпагами и пиками.
Дон-Кихот ставит коня поперек дороги, загораживая путь всему шествию.
Дон-Кихот. Кто эти несчастные?
Конвойный. Это каторжники, принадлежащие его величеству королю. Ведем мы их на галеры.
Дон-Кихот. За что?
Конвойный. Расспросите их сами, пока мы напоим коней. Для этих господчиков главное удовольствие — распространяться о своих мерзостях.
Конвойные направляют своих коней к каменной колоде, вделанной в землю невдалеке от обочины дороги.
Каторжники весело рассматривают Дон-Кихота. Посмеиваются. Он подъезжает к первому из них.
Дон-Кихот. За какие грехи попали вы в такую беду, бедняга?
1-й каторжник (громко и торжественно). Меня погубила любовь (тихо) к корзине с бельем. (Громко.) Я прижал ее, мою любимую, к сердцу. (Тихо.) А хозяйка корзины подняла вой. (Громко.) И злодеи разлучили нас.
Дон-Кихот. Проклятие! А вас что привело на галеры? Неужели тоже любовь?
2-й каторжник. Нет. Всего только нежность!
Дон-Кихот. Нежность?
2-й каторжник. Да. Я неженка. Я не мог вынести пытки и сказал вместо «нет» — «да». И это коротенькое словечко принесло мне шесть лет каторги.
Дон-Кихот. А вы за что взяты, сеньор?!
3-й каторжник. За то, что у меня в кошельке не нашлось десяти золотых дукатов. Найдись они вовремя — я оживил бы мозги адвоката и смягчил бы сердце судьи.
4-й каторжник. И на этом остановимся, сеньор. Вы повеселились, мы повеселились — и хватит.
Дон-Кихот. Сеньоры конвойные! Я расспросил этих людей. Им не следует идти на галеры. Если бы у этих бедных были сильные покровители, судья отпустил бы любого из них на свободу.
Каторжники шумят одобрительно.
— Правильно, как в писании! Все понимает — уж не из каторжников ли он? Не найдется ли у вашей милости покровителя для нас?
Дон-Кихот. Найдется!
Каторжники замолкают.
Дон-Кихот. Я странствующий рыцарь. Я дал обет, что буду защищать обездоленных и угнетенных. Сеньоры конвойные! Я приказываю вам: отпустите несчастных!
Конвойный. Поправьте-ка тазик на своей голове, пока она цела, да ступайте ко всем чертям.
Дон-Кихот. Сеньор, вы скотина!
И с этими словами Дон-Кихот бросается на конвойного.
Стремительность нападения приводит к тому, что враг валится на землю и остается лежать ошеломленный.
Поднимается облако пыли, скрывающее дальнейшие события. Слышен только рев каторжников, звон цепей. То здесь, то там в облаке появится на мгновение высокая фигура Дон-Кихота, размахивающего мечом, и исчезнет.
Выстрел.
С дороги в поле из пыльного облака вылетают конвойные. Мчатся без оглядки с поля боя.
Каторжники появляются у каменной колоды, разбивают свои цепи булыжниками, подобранными на земле. Распалась цепь, связывавшая их.
Каторжники ликуют, вопят, рычат, как дикие звери, прыгают, звеня цепями.
И тут к ним вдруг во весь опор подлетает Дон-Кихот.
Каторжники и не глядят на него. Обнимаются и тут же награждают друг друга тумаками. Они опьянели от неожиданности пришедшей к ним свободы.
Дон-Кихот. Друзья мои, погодите, послушайте меня.
1-й каторжник. Выкладывай.
Дон-Кихот. Друзья мои, отправляйтесь немедленно туда, куда я вам укажу.
Каторжники успокаиваются сразу.
4-й каторжник. Там спрячут нас?
Дон-Кихот. Нет! Я посылаю вас к даме моего сердца. Вы расскажете ей о подвиге, который я совершил в ее честь.
Каторжники разражаются хохотом.
3-й каторжник. Не дразни, укусим!
Дон-Кихот. Друзья мои, я дал вам свободу, неужели вы так неблагодарны, что откажете мне!
4-й каторжник. Сеньор, вы знаете, что такое братство Санта Эрмандад? Они схватят вас!
Дон-Кихот. Благодарность сильнее страха.
6-й каторжник. Благодарность, благодарность! Освободи ты одного меня — я бы поблагодарил. А ты — всех разом!
7-й каторжник. Устраиваешь побег, а правил не знаешь.
8-й каторжник. Уже небось во всех церквах бьют в набат...
9-й каторжник. Что у тебя под бритвенным тазиком? Голова или тыква?
Дон-Кихот. Я заставлю вас быть благодарными!
4-й каторжник. Сеньор, полегче! Мы — народ битый!
Дон-Кихот. Я для вашей пользы...
10-й каторжник (великан звероподобного вида). Бей его, он сыщик!
Швыряет в Дон-Кихота камнем, сбивает с него тазик.
Санчо. Опомнись! Какой же он сыщик — он освободил вас!
10-й каторжник. Так когда это было? С тех пор продался. Бей его!
Камни летят в Дон-Кихота градом.
Темнеет.
По дороге двигается шажком Росинант. Дон-Кихот с перевязанной головой старается усидеть, держится прямо на своем высоком седле.
Санчо плетется следом.
Далеко-далеко впереди, за деревьями, показываются стены и крыши.
Санчо. Сеньор! Скоро доплетемся мы с вами до постоялого двора. Об одном прошу я вашу милость — не признавайтесь ни хозяину, ни постояльцам, что мы пострадали от побоев. Почему? А потому что люди, как увидят побитого, норовят подбавить еще. Был бы калека, а обидчики найдутся. Кто убог, того и валят с ног. Кто слаб и болен, тем и заяц недоволен. Вы поняли меня, сеньор?
Дон-Кихот. Я слышу тебя словно бы издали — так у меня звенит в ушах.
Санчо взглядывает на хозяина и вдруг вскрикивает во весь голос.
Дон-Кихот. Что с тобой?
Санчо. Взглянул я на вас, какой вы бледный да жалостливый, и пришла мне мысль в голову. И я даже закричал от удивления и печали. Мне в голову пришла мысль совсем рыцарская, ваша милость. Вот где чудо. Ах ты... Ох ты... Подумайте! Ах-ах-ах! Мысль!
Дон-Кихот. Говори какая!
Санчо. А такая, что следует вам к вашему славному имени Дон-Кихот Ламанчский прибавить прозвище: Рыцарь Печального Образа.
И Дон-Кихот отвечает запинаясь, очень тихо:
— Хорошо, братец... Да будет так. Рыцари былых времен... носили прозвища. Кто звался Рыцарем Пламенного Меча. А кто — Рыцарем Дев. Был Рыцарь Смерти. А я буду Рыцарем Печального Образа. Мне чудится, что мудрец, который напишет когда-нибудь историю моих подвигов, вложил эту мысль... в твою голову, потому что... моя... очень уж шумит. Вот и замок.
Санчо. Что вы, сеньор! Это постоялый двор.
Дон-Кихот. А я ручаюсь тебе, что это заколдованный замок.
Санчо. Пусть мой Серенький пропадет навеки, если это не постоялый двор!
Дон-Кихот. Замок!
Санчо. Двор!
Дон-Кихот. Замок!
Санчо. Сеньор! Нас поколотили сегодня мастера своего дела, вот и чудится вам невесть что!
Шум, обрывки веселой музыки, песен, стук копыт по настилу конюшни.
У ворот постоялого двора две девицы весьма легкомысленного вида вглядываются пристально в приближающихся путников.
1-я девица. Если и эти гости не захотят иметь с нами дела — мы пропали.
2-я девица. Неужели дойдем мы до такого срама, что, как старухи, будем расплачиваться за ужин и ночлег собственными денежками?
Дон-Кихот, стараясь держаться прямо на своем высоком седле, приближается к воротам постоялого двора.
Санчо следует за рыцарем.
Дон-Кихот (салютуя мечом). Благородный владелец замка выслал навстречу нам знатных девиц. О сеньориты! Если когда-нибудь понадобится рыцарь для защиты вашей невинности, прикажите — и я умру, охраняя вашу честь.
Девицы переглядываются и бросаются бежать, фыркая от сдерживаемого смеха.
Громче обрывки музыки, топот копыт по настилу конюшни.
Крытая галерея на тонких столбах идет вдоль всего второго этажа. Под галереей, как под навесом, кипит жизнь. Четверо игроков дуются в карты. Зрители молча глядят, столпившись вокруг.
1-й игрок. Клянусь честью, если ты и эту карту побьешь, то я тебя зарежу.
2-й игрок. Ладно, эту не побью, раз уж ты не умеешь играть по-благородному.
Зубодер со щипцами в руках кричит, уговаривает пациента, который сидит на скамье с видом гордым и надменным, крепко сжав губы.
Зубодер. Я дергал зубы и турецкому султану, и китайскому богдыхану, и старшему писцу нашего губернатора. И все благодарили. Богдыхан даже просил еще вырвать парочку, до того ему понравилось мое мастерство. Откройте рот, сударь!
Пациент (сквозь слезы). Если мужчина сказал нет, значит нет!
Жена пациента. Если бы ты один страдал от зубной боли, я бы могла терпеть. Но ты весь дом замучил. Открой рот, тебе говорят!
Пациент. Если мужчина сказал нет, значит нет!
Мариторнес, здоровенная служанка, сильная, как мужчина, стирает белье, а подруга нашептывает ей на ухо что-то, видно, очень интересное, потому что Мариторнес слушает с увлечением, сияя.
Вот ее багровое, мокрое лицо показывается из пара.
Мариторнес. А он?
Служанка продолжает шептать.
Мариторнес. А ты?
Служанка продолжает шептать.
Мариторнес. А он?
Служанка продолжает шептать.
Мариторнес. Ну и напрасно. Я еще ни разу в жизни не нарушила слова. Если я говорю мужчине, что приду, — значит приду, хотя бы весь свет обрушился на мою голову. Да и то сказать — чем еще утешаться нам на земле, пока мы не попадем в рай.
Две девицы с хохотом влетают во двор.
Пищат наперебой:
— Скорее, скорее! Приехал до того потешный безумец, что можно умереть со смеху!
Карточный игрок. Не мешай людям работать.
1-я девица. Не все же работать, надо и повеселиться.
2-я девица. Таких сумасшедших и при дворе не найти! Он назвал нас невинными и знатными девицами.
Взрыв хохота.
Дон-Кихот, пошатываясь, входит во двор.
На него глазеют с жадностью, давясь от смеха, подталкивая друг друга. Зрители заполнили галерею, висят на перилах.
Дон-Кихот. Привет вам, друзья мои! Нет ли в замке несчастных, угнетенных, несправедливо осужденных или невольников? Прикажите — и я восстановлю справедливость.
Заглушенное хихиканье.
Рослый человек средних лет восклицает:
— Ну, это уж слишком!
Заглушенное хихиканье. Возгласы: «Тише, не мешайте».
Толстяк хозяин с ключами у пояса выбегает из недр своего заведения.
Дон-Кихот. Судьба привела меня в ваш замок. Я Дон-Кихот Ламанчский, Рыцарь Печального Образа.
Подавленный хохот.
Шепот: «Тише, дураки! Спугнете. Испортите всю потеху».
Хозяин. Все это славно, господин рыцарь, а только одно худо. Все комнаты у меня заняты, и могу я предложить вам ложе только на чердаке.
Мариторнес (вытирая руки). Идемте, сударь, я провожу вас. Чего смеетесь? Не видите, что ли, человек болен, еле на ногах стоит?
Чердак, который по всем признакам долго служил для склада соломы. В правом углу — кровать, сооруженная из попон и седел. В левом — четыре худо обтесанные доски, положенные на скамейки разной вышины.
На досках — тюфяк, тощий, как циновка. Клочья войлока торчат из дыр. Редкие и грубые простыни.
Дон-Кихота уложили на ложе слева, Мариторнес облепляет пластырями его синяки и ссадины.
Мариторнес. Кто же это так избил беднягу?
Санчо. Никто, дочка. Господин мой просто слетел со скалы, и все тут. Его не побьешь! Нет! Он каждому даст сдачи!
Во дворе под навесами идет совещание.
Рослый человек. Нет, меня полагается слушать! Я судья! Я такое придумал, что от дурачка живого места не останется, со всей его справедливостью.
Перешептываются.
Человек, похожий на сову. Нет, давайте по-моему! Я человек деловой и до того истосковался дома, считая да подсчитывая, что в дороге нет большего потешника, чем я! К черту добродетельного рыцаря. По-моему...
Перешептываются.
1-я девица. Нет, мы сделаем так. Проклятая Мариторнес влюбляется в самых славных парней, и при этом совершенно бесплатно!
2-я девица. Давно пора проучить ее. Ее теперешний возлюбленный — погонщик мулов. Ночует тоже на чердаке. И мы...
Перешептываются, хохочут.
А Мариторнес на чердаке окончила перевязывать Дон-Кихота.
Рыцарь задремал.
Санчо (шепотом). Оставьте и мне немножечко этих пластырей, сеньора.
Мариторнес (шепотом). И вы тоже слетели со скалы?
Санчо (шепотом). Нет! Но меня всего перетряхнуло, когда увидел я, как падает мой господин.
Мариторнес (шепотом). Это бывает! Я часто вижу во сне, что падаю с башни, и потом весь день хожу разбитая.
Грохот.
Санчо и Мариторнес оглядываются в ужасе.
Погонщик мулов — парень разбойничьего вида, косая сажень в плечах — стоит на пороге. Снова грохот. Оказывается, это погонщик в гневе ударяет ногой об пол.
Погонщик. Ты с ним шепчешься?
Мариторнес (улыбаясь). Ах, дурачок! Ревнует! До чего же я это люблю — просто удивительно! Это же значит не баловство, а настоящая любовь, благослови ее господь!
Грохот.
Мариторнес. Иди вниз! Я сейчас прибегу к тебе. Мы говорим шепотом, чтобы не разбудить больного сеньора. Ступай, ступай, а то и я стукну, только не ногой, а кулаком, и не об пол — кое-кого по затылку. Иди!
Погонщик мулов удаляется угрюмо.
Мариторнес (шепотом, интимно). Он знает, что я любого мужчину свалю ударом кулака. Конечно, приятно, когда ревнуют, но распускать вашего брата тоже не полагается.
Санчо. Это уж конечно. Уж на что я добродетелен, но и то шепот ваш очаровал меня, словно весенний ветерок.
Мариторнес показывает ему кулак.
Санчо (разводя руками). Что верно, то верно!
Стемнело.
Дон-Кихот спит.
Санчо храпит на циновке у его ног.
Вдруг входят четверо игроков в карты. Путь им освещают хихикающие девицы со свечами в руках. Четыре игрока берут шаткое ложе Дон-Кихота. Переносят спящего рыцаря в правый угол. А ложе, устроенное на седлах и попонах, переволакивают влево.
Внизу, во дворе, горят фонарики, повешенные на сводах галереи. Кто ужинает и пьет пиво, кто болтает со служанками. Посреди двора деловой человек, похожий на сову, пляшет фанданго, лихо управляясь с кастаньетами. Его партнерша — одна из девиц. Картежники играют на тамбурине. Деловой человек, несмотря на тяжелую свою фигуру, пляшет с настоящим мастерством, со страстью. Вдруг он подпрыгивает и останавливается.
Оркестр обрывает музыку.
Деловой человек. Красотка спешит к милому.
По лестнице пробегает наверх Мариторнес, закрывши голову платком.
1-я девица. Играйте, играйте! А то она заподозрит недоброе.
Фанданго продолжается.
Деловой человек. Голубь поспешил к голубке. Сеньор судья, задержите его хоть на минутку. Дайте разгореться рыцарю!
Судья (погонщику). Подожди, друг! Правда, что купил ты мула с таким норовом, что никто не хочет нанимать его?
Погонщик. Чистая правда, ваша милость. Он до того довел меня, что и мой нрав стал просто дьявольским.
Судья. Присядь на минутку. Обсудим, как помочь твоему горю.
Фанданго, как и подобает этому танцу, все убыстряется.
Мариторнес входит на чердак. Направляется в правый угол, туда, где спит теперь Дон-Кихот.
Она нащупывает во тьме руку спящего.
Мариторнес. Так ты здесь уже, бедняжка? Опередил меня, дурачок? А я думала, что ты все работаешь, наказываешь своих мулов за непослушание. Что с тобой? Почему ты обнимаешь меня так осторожненько?
Дон-Кихот. Графиня! Я столь разбит и изломан, что боль мешает мне полностью ощутить радость от вашей высокой милости.
Мариторнес. Что с тобой? Почему ты так вежлив? Это ты?
Дон-Кихот. Вежливость моя вызвана верностью. Я люблю другую. И когда боль перестает отрезвлять меня — рыцарская верность разрешает мне только это отеческое объятие.
Мариторнес. Так вот это кто? Как я попала к вам? Неужели я сегодня заработалась до того, что не могу отличить правую руку от левой? Простите, сеньор, я ошиблась койкой!
Дон-Кихот. Не уходите! Сеньора! После побоев так радостно прикосновение вашей руки. Так сладостно. Верность вынуждает меня быть простаком. И все-таки подождите. После злобы и неблагодарности — ласка и милость. Не уходите. Молю. Я все время один, против всех. Не уходите!
Мариторнес. Я не ухожу.
Вопль:
— Потаскуха!
Страшный удар обрушивается на голову Дон-Кихота.
Он вскакивает с воплем:
— Вперед, за Дульсинею Тобосскую!
Топот и хохот за дверьми.
Санчо просыпается и вскакивает с воплем:
— Пожар! Горим!
Чердак наполняется восторженными зрителями с фонариками в руках.
Хохот и гогот.
Полуодетый Дон-Кихот сражается с погонщиком. В руках у рыцаря меч, а у погонщика — бич. Дон-Кихот после любовного свидания исцелен от всех своих ран и недугов. Ни один удар бича не задел его. Он увертывается, и прыгает, и нападает.
Но вот ошеломленная Мариторнес приходит в себя.
Она вырывает у погонщика бич, толкает рослого малого так, что он падает. Наступает на зрителей с фонариками:
— Не трогайте сеньора! Уходите!
Судья. Как ты смеешь, дерзкая!
Деловой человек. Орет, как благородная.
Мариторнес наступает на хохочущих зрителей, и они, нисколько не теряя веселого настроения, протискиваются на лестницу.
Хохот и суета за дверью.
Дон-Кихот. Санчо! Видишь ты теперь, что такое благородная кровь? Дочь графа, владельца замка, сражалась за меня, как рыцарь!
Санчо. Ваша милость, это не дочь хозяина, а его служанка!
Дон-Кихот. И тебя!
Санчо. Пресвятая дева! Что «и меня»?
Дон-Кихот. Заколдовал проклятый Фрестон. Очнись! Мы в заколдованном замке. Слышишь шорох, шепот, дьявольское хихиканье за дверью? Берегись, Фрестон! Вперед, вперед, ни шагу назад!
Рыцарь со шпагой в руках выбегает из двери и тотчас же валится со всех ступеней крутой лестницы. Веревка была натянута в самых дверях.
Фонарики прыгают в руках хохочущих.
Дон-Кихот (лежа на полу). Не верю! Сеньоры, я не верю злому волшебнику! Я вижу, вижу — вы отличные люди.
Он поднимается и идет.
Дон-Кихот. Я вижу, вижу — вы отличные, благородные люди, и я горячо...
Хитро укрепленный кувшин с ледяной водой опрокидывается, задетый рыцарем, и обливает его с головы до ног.
Дон-Кихот (упавшим голосом). Я горячо люблю вас. Это самый трудный рыцарский подвиг — увидеть человеческие лица под масками, что напялил на вас Фрестон, но я увижу, увижу! Я поднимусь выше...
Люк открывается под ногами рыцаря, и он проваливается в подвал.
Наверху полное ликование, доходящее до безумия. Отец семейства прыгает, как мальчик, судья визжит от хохота, как женщина. Девицы обнимают, обессилев от смеха, того, кто попадется под руку.
А Дон-Кихот стоит в подвале внизу с обнаженным мечом в руках.
Оглядывается.
И видит мехи с вином, висящие на стенах.
При неровном свете, падающем через открытый в потолке люк, они кажутся похожими на дурацкие, толстогубые, смеющиеся головы великанов.
Дон-Кихот. Ах вот вы где, проклятые! Довольно смеяться над подвигами. Думаете, мне легко повторять истины, знакомые каждому школьнику, да еще и драться за них? А иначе ничего не добьешься. Поняли? Нет? Вы всё смеетесь? Умрите же!
И Дон-Кихот бросается в бой.
Вино потоком льется из разрубленных мехов.
Дон-Кихот стоит по колено в вине, пошатываясь.
Дон-Кихот. Помоги мне, Санчо. Я победил, но мне нехорошо. Санчо, Санчо, где ты?
А Санчо посреди двора взлетает чуть не до самого неба. Развеселившиеся гости подбрасывают его на одеяле.
Санчо. Ваша честь! Погибаю! Укачивает! Помогите! Спасите!
Большая дорога.
Дон-Кихот, с пластырями на еще более исхудавшем лице, и Санчо, бледный и мрачный, едут рядышком.
Дон-Кихот. Теперь ты понимаешь, Санчо, что этот замок, или постоялый двор, действительно очарован. И это единственное наше утешение. Над нами потешались так жестоко выходцы с того света.
Санчо. И хотел бы я порадовать вашу милость, да не могу. Подбрасывали меня на одеяле самые обыкновенные люди.
Дон-Кихот. Не клевещи!
Санчо. Клеветать я терпеть не могу, но и сваливать на призраков то, что натворили люди, не согласен. Люди, люди безобразничали, люди с самыми обыкновенными именами. Одного звали Педро Мартинес, другого — Теперно Эрнандес, а самого хозяина зовут Хуан Паломеке Левша. А волшебник Фрестон на этом постоялом дворе и не ночевал. Дайте мне только стать губернатором, я сюда еще вернусь.
Дон-Кихот. Молчи!
Санчо. Молчу.
Едут молча.
И вдруг лицо рыцаря оживляется. Глаза рыцаря приобретают прежний вдохновенный блеск.
Два существа, словно сошедшие со страниц рыцарского романа, выбегают из кустов на середину дороги. Лицо одного скрыто густой черной бородой, падающей до колен. Лицо второго скрыто маской.
Санчо плюет и крестится:
— Этого только не хватало. Сорвались с крючка и прямо на сковородку.
Человек в маске (шепотом). Вам начинать, сеньор цирюльник.
Цирюльник, касаясь подвязанной бородой дорожной пыли, падает на колени, низко кланяясь Дон-Кихоту. Священник в маске, сняв шляпу, замирает в почтительной позе.
Цирюльник. О доблестный рыцарь Дон-Кихот Ламанчский! Помогите самой безутешной и обездоленной принцессе на свете.
Санчо. Господи! Принцесса с бородой!
Священник. Принцессы здесь нет, о славный оруженосец не менее славного героя! Перед вами ее смиренные посланцы.
Дон-Кихот. Встаньте. Мне больно, когда передо мной стоят на коленях.
Цирюльник (поднимаясь). О рыцарь! Если доблесть вашей могущественной длани соответствует величию вашей славы, то помогите обездоленной принцессе Микомиконе...
Священник (украдкой заглядывает в книжку). Которая просит из далекой Эфиопии помочь в ее горестях.
Дон-Кихот. Я сделаю все, что в человеческих силах.
Священник. Следуйте за нами, о славный рыцарь!
Посреди поляны стоит воз, запряженный волами, на котором укреплена высокая клетка. Не птичья и не для животных, а высокая — в ней человек может встать во весь рост. Волы стоят, сонно опустив головы, жуют жвачку.
Посланники Микомиконы сворачивают с дороги на поляну. За ними — Дон-Кихот. Встревоженный Санчо ведет следом под уздцы Росинанта и Серого.
Подойдя к клетке, священник распахивает дверцы.
Священник. О храбрый рыцарь! Принцесса Микомикона зачарована великаном по имени Пандафиландо Свирепоглазый. Храбрец, вошедший в клетку, возьмет чары на себя и освободит принцессу.
Цирюльник. О рыцарь! Спаси несчастную, войди в клетку.
Санчо. А надолго?
Дон-Кихот. Санчо, не мешай!
Санчо. Ваша милость, ведь это клетка! Принцесса принцессой, но лезть в клетку — дело нешуточное! Признавайтесь, на сколько времени туда лезть! Отвечайте, эфиопы!
Священник. Храбрец, вошедший в клетку, должен лежать в ней спокойно и ехать покорно в места, предуказанные судьбой. Только тогда несчастная освободится от лап чудовища.
Санчо. А ну-ка, покажите нам бумаги!
Цирюльник. Какие такие бумаги?
Санчо. Что вы в самом деле эфиопы, присланы принцессой и...
Дон-Кихот приходит в ярость и замахивается на Санчо копьем, словно перед рыцарем не верный его оруженосец, а злейший враг.
Дон-Кихот. Негодяй! Девушка умоляет о помощи, а ты требуешь бумаги, словно королевский чиновник.
И рыцарь бросается в клетку одним прыжком.
Священник. Слава тебе, храбрый рыцарь!
Санчо. Слава, слава! Чего сами не полезли в клетку! Свиньи вы! Чужими руками жар загребать!
Цирюльник. Вперед, вперед!
Телега со скрипом двигается в путь.
Первые осенние листья, кружась, падают на дорогу.
Санчо. Хоть бы соломки догадались подстелить! Ваша милость, а ваша милость, вам небось жестко в клетке-то?
Дон-Кихот. Отстань, дурак, я зачарован!
Телега медленно ползет по дороге.
Вечер.
Горит костер.
Волы пасутся на лугу.
Дон-Кихот ест похлебку из миски, которую держит возле самой клетки Санчо Панса. Рыцарь степенно работает ложкой, просовывая ее между прутьями своей тюрьмы.
Санчо. Ваша милость! Как слышал я с детства, зачарованные и не пьют и не едят! О, боюсь, что не зачарованы вы, а обведены вокруг пальца какими-то людьми, которым не нравятся наши подвиги.
Дон-Кихот (спокойно и уверенно, продолжая есть). Нет, Санчо. Я зачарован. Я это знаю потому, что совесть моя спокойна, не грызет меня за то, что сижу я да посиживаю в клетке, когда стольким несчастным нужна моя помощь. Много-много лет этого со мной не бывало. Я зачарован и поэтому и ем с охотой, и сплю спокойно, как ребенок.
Дон-Кихот спит в клетке безмятежно, как ребенок. Воз не спеша двигается по дороге. Прохладное осеннее утро. Священник и цирюльник шагают впереди. Санчо ведет вслед за клеткой Росинанта и Серого.
Санчо. Клянусь честью, или я тоже зачарован, или приближаемся мы к нашему родному селению.
Ворота знакомой усадьбы.
Послы принцессы входят во двор.
Воз въезжает следом за ними.
Санчо робко останавливается в воротах.
Распахивается дверь.
Экономка и племянница выбегают, плача и смеясь, из дома. Дон-Кихот вскакивает. Становится во весь рост в своей клетке. Бледнеет. Оглядывается в страхе, ничего не понимая, словно зверь в ловушке.
Дон-Кихот. Принцесса...
Экономка. Ах, ваша милость, ваша милость, никаких принцесс тут нет. Наше дело маленькое, стариковское. Пожалуйте домой, пожалуйте в постельку! Спаленка ваша протоплена, белье постелено чистое!
Племянница. Дядя, дядя, что вы глядите так, будто попали в плен? Это я, я — ваша родная племянница! Вы все жалеете чужих — пожалейте и меня, бедную сироту.
Экономка. Пожалуйте, пожалуйте сюда, мастер Николас, сеньор лиценциат, помогите!
Священник, уже без маски и без маскарадного плаща, и цирюльник, без бороды, открывают дверцы клетки, ведут рыцаря в дом под руки.
Когда они скрываются, Санчо шумно вздыхает.
Расседлывает Росинанта. Снимает с него узду. Ударяет слегка.
И Росинант не спеша, степенно направляется в конюшню.
Снова вздыхает Санчо.
Садится верхом на Серого.
— Говорил я, надо спросить у них бумаги!
Уезжает восвояси.
А Дон-Кихот стоит посреди кухни, где весело пылает очаг, и близкие окружают его.
Экономка. Сеньор, сеньор! Посмотрите, на что вы стали похожи! Злоключения согнули вашу спину, а вы еще мечтаете выпрямить все на свете. Отдохните, сеньор! Мы вас вылечим! Мы никуда вас больше не отпустим.
Племянница. Дядя, скажите хоть одно словечко! Ведь у меня, бедной, никого больше нет на свете!
Дон-Кихот. Здравствуй, дитя мое. Я еще поговорю, поговорю с тобой! Я только зайду в свою библиотеку, почитаю, соберусь с мыслями.
Дон-Кихот поднимается по лестнице.
Все идут следом за ним.
И рыцарь останавливается пораженный.
Дверь в библиотеку исчезла.
Стена, сплошная стена, без малейшего признака некогда бывшего входа, преграждает путь рыцарю.
Он шарит по ней руками, словно слепой.
Поворачивается к друзьям.
Дон-Кихот. Это Фрестон?
Экономка. Он, ваша честь, кому же еще, он, безобразник. Прилетел, нашумел, надымил и унес всю вашу любимую комнату. И все книжки.
Дон-Кихот. Все...
Пошатнувшись, опускается он на пол.
Священник и цирюльник едва успевают подхватить его на руки.
Спальня Дон-Кихота.
Зимний день. Снег и дождь за окнами.
Рыцарь лежит в постели похудевший и побледневший, в ночном колпаке. Против него в кресле молодой, курносый и большеротый человек с живыми глазами.
Он пристально, по-докторски смотрит на Дон-Кихота.
— Вы узнаете меня?
Дон-Кихот. Как не узнать! Вы — Самсон Карраско, сын Бартоломео Карраско из нашего селения. Вы студент. Учитесь в Саламанке.
Карраско. Заодно поздравьте себя самого, сеньор! Если бы не я, вы хворали бы и по сей день. Я в бытность мою студентом интересовался всеми науками на свете. И приехал нашпигованный последними медицинскими открытиями, словно бараний окорок чесноком.
Дон-Кихот. И вы занялись моим лечением?
Карраско. По просьбе вашей племянницы, сеньор Кехано. Подумать только — эти неучи пускали вам кровь по нечетным числам, тогда как современная наука установила с точностью, что следует это делать только по четным! И вот вы здоровы, густота крови исчезла, а следовательно, и понятия здравы. Вы, конечно, никуда теперь не уедете из дому.
Дон-Кихот. Уеду, едва окрепну.
Карраско. Сеньор!
Дон-Кихот. Промедление нанесет ущерб всему человеческому роду.
Карраско. Сеньор, послушайте человека, имеющего ученую степень! Времена странствующего рыцарства исчезли, прошли, умерли, выдохлись! Пришло новое время, сеньор! Новое! Тысяча шестьсот пятый год! Шутка сказать!
Дон-Кихот. И в этом году, как и в прошлом, и в позапрошлом, как сто лет назад, несчастные зовут на помощь, а счастливцы зажимают уши. И только мы, странствующие рыцари...
Карраско. А сколько вас?
Дон-Кихот. Не мое дело считать! Мое дело — сражаться!
Карраско. Не выпущу я вас, сеньор! Да, да! Не выпущу! Последние достижения науки требуют, чтобы с безумцами обращались сурово. Я запру ворота. Я буду сторожить вас, как цепной пес. Я спасу доброго сеньора Кехано от безумца Дон-Кихота.
Весенний вечер.
Под окнами спальни рыцаря распустилось старое миндальное дерево. Цветущие ветки заглядывают в самое окно его.
Дон-Кихот беседует с Санчо, спрятавшимся на дереве.
Из цветов миндаля выглядывает красное, широкое лицо оруженосца.
Дон-Кихот. Санчо, не могу я больше ждать! Мне грозит безумие, если мы не отправимся в путь!
Санчо. Понимаю вас, сеньор! Уж на что я — грубая душа, толстое брюхо, а тоже, как пришла весна, не сидится мне дома. Каждый день одно и то же, одно и то же, одно и то же — бьет по морде нуждишка-нужда, и все по одному месту! В дороге попадало нам, случалось, — так ведь все по-разному!
Дон-Кихот. Не знаю, колдовство ли это или совесть, но каждую ночь зовут меня несчастные на помощь.
Санчо. Трудно им, стало быть, приходится!
Дон-Кихот. Завтра на рассвете будто нечаянно проезжай мимо ворот.
Санчо. Слушаю, сеньор!
Исчезает в цветах миндаля.
Глубокая ночь.
Полная луна стоит в небе.
Тени цветущих миндальных ветвей бегают по полу и по стенам, словно какие-то живые существа проникли к рыцарю в спальню.
Рыцарь не спит. Глаза его блестят. Он прислушивается.
Вдруг в шуме ветра, в шелесте ветвей раздается явственный вздох.
Рыцарь приподнимается на локте.
— Кто это?
— Бедный старик, которого выгнали из дому за долги. Я сплю сегодня в собачьей конуре! Я маленький, ссохся от старости, как ребенок. И некому вступиться за меня.
Стон.
Дон-Кихот. Кто это плачет?
— Рыцарь, рыцарь! Мой жених поехал покупать обручальные кольца, а старый сводник ломает замок в моей комнате. Меня продадут, рыцарь, рыцарь!
Дон-Кихот садится на постели.
Детские голоса:
— Рыцарь, рыцарь, нас продали людоеду! Мы такие худые, что он не ест нас, а заставляет работать. Мы и ткем на него, и прядем на него. А плата одна: «Ладно уж, сегодня не съем, живите до завтра». Рыцарь, спаси!
Дон-Кихот вскакивает.
Звон цепей.
Глухие, низкие голоса:
— У нас нет слов. Мы невинно заключенные. Напоминаем тебе, свободному, — мы в оковах!
Звон цепей.
— Слышишь? Ты свободен, мы в оковах!
Звон цепей.
— Ты свободен, мы в оковах!
Дон-Кихот роется под тюфяком.
Достает связку ключей.
Открывает сундук в углу.
Там блестят его рыцарские доспехи.
Рассветает.
Дон-Кихот в полном рыцарском вооружении стоит у окна.
Медный бритвенный тазик сияет на его седых волосах.
Издали-издали раздается ржание коня.
Дон-Кихот (негромко). Иду, Росинант!
Он шагает через подоконник.
Повисает на руках, прыгает в сад.
Бежит большими, но беззвучными шагами в конюшню.
Появляется с оседланным Росинантом.
Ведет коня к воротам. И вдруг раздается вопль:
— Тревога! Тревога!
Со скамейки у забора вскакивает Самсон Карраско. Он спал там, завернувшись в плащ.
Карраско (весело). Сеньор, сеньор! Вы упрямы, но и я тоже. Тревога, тревога!
Дон-Кихот (замахивается копьем). Пусти!
Карраско. Сеньор! Можно ли убивать знакомых? Вы знали меня с детства! Тревога, тревога!
Крики:
— Дядя, дядя, сеньор, сеньор!
Экономка и племянница выбегают из дома. Обнимают колени рыцаря.
— Не губите меня, дядя. Не губите себя, сеньор!
Рыцарь опускает голову.
Санчо забрался на спину Серого, наблюдает за происходящими событиями через высокий забор усадьбы.
Санчо. Все. Никуда нам не уехать. С великаном — это пожалуйста, это мы справимся. А поди-ка со своими!
Экономка. Сеньор, сеньор! Идите домой! Утро холодное! Куда там ехать в наши годы! Идемте, я напою вас парным молоком, и все кончится хорошо.
Карраско. И в самом деле, сеньор, идемте.
Дон-Кихот стоит неподвижно.
Карраско. Чего вы ждете? Чуда? Не бывает чудес в тысяча шестьсот пятом году, сеньор. Господи, что это?
Гремит труба.
Хриплый голос кричит за воротами:
— Где тут живет этот... как его... знаменитый рыцарь — Дон-Кихот Ламанчский!
Санчо соскакивает с седла:
— Сюда, ребятки! Вот где он живет. Вовремя вы пожаловали.
Со скрипом открываются ворота усадьбы.
За воротами — Санчо.
Конные солдаты, хмурые и утомленные, во главе с седым угрюмым офицером въезжают во двор усадьбы Дон-Кихота.
Санчо. Вот-вот, сюда! Заступиться за кого-нибудь требуется? Схлестнуться с волшебниками там или великанами? Сделайте милость! Мы застоялись, так и понесемся на врагов рода человеческого.
Офицер. Постой ты. Сбегай лучше за ведром да напои моего коня. Вы сеньор Дон-Кихот Ламанчский?
Дон-Кихот. Да, это я, сеньор.
Офицер. Этого... как его... Тьфу ты пропасть, не привык я к подобным поручениям. Прекрасная сеньора, влюбленная в вас, просит о чести быть допущенной в ваш замок. Тпру ты, проклятая! Стой смирно, мне и без тебя тошно. Что прикажете ответить ей?
Дон-Кихот. Просите!
Офицер (трубачу). Труби, дурак!
Трубач трубит. И тотчас же во двор въезжает неторопливо всадница на белоснежном, но забрызганном грязью коне. Оседлан конь серебряным седлом. Сбруя зеленая. Даму сопровождает богатая свита.
Дама открывает вуаль — и мы видим прекрасную Альтисидору.
Дон-Кихот. Вы приехали посмеяться надо мною?
Альтисидора. Пока что мне не до смеха. Дорога в ваше селение отвратительна. Впрочем, забудем это. Любовь толкает женщину и на худшие дорожки.
Звуки трубы подняли все селение.
Двор полон. И священник с цирюльником прибежали, задыхаясь.
Альдонса (спутнику своему, здоровенному парню). Это и есть Дульсинея Тобосская?
Парень вместо ответа щиплет Альдонсу, сохраняя неподвижное выражение лица.
Альтисидора. Сеньор! Я рассказала нашему герцогу о храбрости вашей и верности. Желая своими глазами полюбоваться на знаменитого рыцаря, он прислал меня за вами. Вас ждут в загородном замке герцога.
Карраско. Сеньора!
Священник. Сударыня, во имя неба!
Цирюльник. Мы только третьего дня делали ему кровопускание.
Альтисидора. Желание герцога — закон. И почетный караул, если воле вашего повелителя будут противиться, станет грозным. Сеньор Дон-Кихот, мы ждем вашего ответа.
Дон-Кихот. Вперед!
Блистательная Альтисидора со свитой, Дон-Кихот и Санчо Панса исчезли.
Угрюмый Карраско смотрит им вслед, сжав кулаки.
Карраско. Куда бы его ни увезли — я верну его домой! Мы в Саламанке и не такие шутки проделывали! Не плачьте, сеньора!
Дон-Кихот Ламанчский и прекрасная Альтисидора скачут рядом, окруженные великолепной свитой.
Санчо отстал от сверкающей и сияющей кавалькады, трясется рысцой в облаке пыли, работает каблуками и локтями, торопя Серого.
И вдруг кони солдат, скачущих впереди, останавливаются, пятятся, насторожив уши, не слушаются повода. Забеспокоился и заплясал конь прекрасной Альтисидоры.
По дороге навстречу двигается повозка, украшенная флажками.
На повозке — огромный ящик, закрытый плетеными циновками.
Тяжел этот ящик — шесть пар мулов, запряженных цугом, с трудом волокут воз по дороге.
Из недр таинственного ящика раздается вдруг мощное рявканье.
Кони встают на дыбы — все, кроме Росинанта, соблюдающего горделивое спокойствие.
Альтисидора. Эй, погонщик! Чья это повозка и что ты в ней везешь?
Погонщик. Повозка моя собственная, сеньора, а везу я клетку со львом, которого губернатор Оранский посылает его величеству королю.
Альтисидора. Сними циновку.
Погонщик. Слушаю, сеньора.
Он выполняет приказание.
За толстыми прутьями клетки лежит, презрительно щурясь, огромный зверь. Кони пятятся — все, кроме Росинанта.
Санчо догоняет наконец своего хозяина.
Санчо. Смотрите-ка! Еще одного дурачка заманили в клетку! Какую принцессу едешь выручать, простак?
Лев рявкает в ответ лениво.
Альтисидора. Великолепный зверь. А ну-ка, сеньор! Покажите нам свою храбрость — сразитесь со львом.
Санчо. Что вы делаете, женщина! Не подзадоривать надо рыцарей, а успокаивать!
Альтисидора. Не бойся, деревенщина. Я лучше знаю господ мужчин. Они безудержны и храбры с дамами... Но львиные когти их отрезвляют... Ой, пресвятая богородица!
Взвизгнув, пришпоривает Альтисидора коня и вихрем уносится прочь. Вся блистательная свита рассыпается в разные стороны горохом.
Исчезает погонщик.
Санчо уползает в канаву.
Дон-Кихот одним движением копья откинул тяжелую щеколду, закрывавшую дверцу клетки.
Она распахнулась.
И огромный зверь встал на пороге.
Смотрит пристально на Дон-Кихота.
Санчо выглядывает из канавы, с ужасом следит за всем происходящим.
Дон-Кихот. Что, мой благородный друг? Одиноко тебе в Испании?
Лев рявкает.
Дон-Кихот. Мне тоже. Мы понимаем друг друга, а злая судьба заставляет нас драться насмерть.
Лев рявкает.
Дон-Кихот. Спасибо, спасибо, теперь я совсем поправился. Но я много раздумывал, пока хворал. Школьник, решая задачу, делает множество ошибок. Напишет, сотрет, опять напишет, пока не получит правильный ответ наконец. Так и я совершал подвиги. Главное — не отказываться, не нарушать рыцарских законов, не забиваться в угол трусливо. Подвиг за подвигом — вот и не узнать мир. Выходи! Сразимся! Пусть эта сумасбродная и избалованная женщина увидит, что есть на земле доблесть и благородство. И станет мудрее. Ну! Ну же! Выходи!
Лев рявкает и не спеша отходит от дверцы. Затем поворачивается к Дон-Кихоту задом и укладывается, скрестив лапы, величественно.
И тотчас же Санчо прыгает из канавы лягушкой, бросается к дверцам клетки. Захлопывает их и запирает на щеколду.
Санчо. Не спорьте, сеньор! Лев дело понимает! Такую Альтисидору и конец света не вразумит. Что ей наши подвиги? (Кричит.) Эй, эй! Храбрецы! Опасность миновала! И отныне Рыцарь Печального Образа получает еще одно имя: Рыцарь Львов.
Снова мчится пышная кавалькада по дороге.
За столом, покрытым темной бархатной скатертью, — герцогская чета.
И герцог и герцогиня молоды. Может быть, немножко слишком бледны. Красивы и необыкновенно степенны и сдержанны. Никогда не смеются, только улыбаются: большей частью — милостиво, иногда — насмешливо, реже — весело. Говорят негромко — знают, что каждое их слово будет услышано.
На столе перед герцогской четой бумаги.
Мажордом в почтительной позе выслушивает приказания своего повелителя.
Герцог. Праздник должен быть пышным и веселым. Приготовьте гроб, свечи, траурные драпировки.
Мажордом. Слушаю, ваша светлость.
Герцогиня. Герцог, вы позабыли погребальный хор.
Герцог. Да, да, погребальный хор, благодарю вас, герцогиня. Веселиться так веселиться. (Перебирает бумаги.) Печальные новости утомили. Град выбил посевы ячменя. Многопушечный наш корабль с грузом рабов и душистого перца захвачен пиратами. Олени в нашем лесу начисто истреблены браконьерами. А нет лучшего утешения в беде, чем хороший дурак.
Герцогиня. Да, да! Непритворный, искренний дурачок радует, как ребенок. Только над ребенком не подшутишь — мешает жалость.
Герцог. А дурака послал нам в утешение, словно игрушку, сам господь. И, забавляясь, выполняем мы волю провидения.
Мажордом. Спасибо, ваша светлость, за то, что вы поделились со мной столь милостиво мудрыми мыслями о дурачках.
Герцог. Известите придворных и пригласите гостей.
Позади герцогской четы появляется придворный духовник — человек могучего сложения, но с испитым лицом. Грубая челюсть. Высокий лоб. Он то закрывает свои огромные глаза, словно невмочь ему глядеть на грешников, то, шевеля губами, устремляет взгляд в пространство — не то молится, не то проклинает.
Появляются, кланяясь, придворные.
Тишина.
Все стоят неподвижно и степенно, как в церкви.
Не спеша появляется карлик, одетый в атлас и бархат, в коротком плаще, при шпаге. Как и герцогская чета, как и все придворные, держится он скучающе и сдержанно.
Карлик (негромко, первому придворному). Дай золотой, а то осрамлю.
1-й придворный (краем губ). Спешишь нажиться, пока новый шут не сбросил тебя?
Карлик. Не боюсь я нового шута, ибо новых шуток нет на свете. Есть шутки о желудке, есть намеки на пороки. Есть дерзости насчет женской мерзости. И все.
Негромкий перезвон колоколов.
Мажордом (провозглашает). Славный рыцарь Дон-Кихот Ламанчский и его оруженосец Санчо Панса.
Альтисидора вводит Дон-Кихота. Приседает. И отходит в сторону, смешивается с толпой придворных. Оттуда жадно вглядывается она в лица герцога и герцогини. Да и не она одна. Все напряженно глядят на герцогскую чету, стараются угадать, как приняты гости.
И только карлик, вытащив лорнет, внимательно, с интересом мастера, разглядывает Дон-Кихота.
Герцог. Прелестен. Смешное в нем никак не подчеркнуто.
Герцогиня. А взгляд, взгляд невинный, как у девочки!
Входит Санчо, встревоженно оглядываясь.
Герцог (любуясь им). Очень естественный!
Герцогиня. Как живой.
Герцог. Горжусь честью, которую вы оказали мне, славный рыцарь. Мы в загородном замке. Этикет здесь отменен. Господа придворные, занимайте гостей.
1-я дама (Санчо). Вы чем-то встревожены, сеньор оруженосец?
Санчо. Встревожен, сударыня.
1-я дама. Не могу ли я помочь вам?
Санчо. Конечно, сударыня. Отведите в конюшню моего осла.
Легкое движение. Подобие, тень заглушенного смеха.
Дон-Кихот (грозно). Санчо!
Санчо. Сеньор! Я оставил своего Серого посреди двора. Кругом так и шныряют придворные. А у меня уже крали его однажды...
Герцогиня. Не беспокойтесь, добрый Санчо. Я позабочусь о вашем ослике.
Санчо. Спасибо, ваша светлость. Только вы сразу берите его за узду. Не подходите со стороны хвоста. Он лягается!
Еще более заметное подобие смеха.
Дон-Кихот (поднимается). Я заколю тебя!
Герцог. О нет, нет, не лишайте нас такого простодушного гостя. Мы не избалованы этим. Сядьте, рыцарь. Вы совершили столько славных дел, что можно и отдохнуть.
Дон-Кихот. Увы, ваша светлость, нельзя. Я старался, не жалея сил, но дороги Испании по-прежнему полны нищими и бродягами, а селения пустынны.
Легкое движение, придворные внимательно взглядывают на герцога, но он по-прежнему милостиво улыбается.
Герцогиня. Дорогой рыцарь, забудьте о дорогах и селениях, — вы приехали в замок и окружены друзьями. Поведайте нам лучше: почему вы отказали прекрасной Альтисидоре во взаимности?
Дон-Кихот. Мое сердце навеки отдано Дульсинее Тобосской.
Герцогиня. Мы посылали в Тобосо, а Дульсинеи там не нашли. Существует ли она?
Дон-Кихот. Одному богу известно, существует ли моя Дульсинея. В таких вещах не следует доискиваться дна. Я вижу ее такой, как положено быть женщине. И верно служу ей.
Герцог. Она женщина знатная?
Дон-Кихот. Дульсинея — дочь своих дел.
Герцог. Благодарю вас! Вы доставили нам настоящее наслаждение. Мы верили каждому вашему слову, что редко случается с людьми нашего звания.
Духовник герцога, вдруг словно очнувшись, спустившись с неба, ужаснувшись греховности происходящего на земле, бросается вперед, становится перед самым столом, покрытым темной скатертью.
Духовник. Ваша светлость, мой сеньор! Этот Дон-Кихот совсем не такой полоумный, каким представляется. Вы поощряете дерзкого в его греховном пустозвонстве.
Герцог выслушивает духовника со своей обычной милостивой улыбкой. Только придворные поднимаются и стоят чинно, словно в церкви, украдкой обмениваясь взглядами.
Духовник поворачивается к Дон-Кихоту.
Духовник. Кто вам вбил в башку, что вы странствующий рыцарь? Как отыскали вы великанов в жалкой вашей Ламанче, где и карлика-то не прокормить? Кто позволил вам шляться по свету, смущая бреднями простаков и смеша рассудительных? Возвращайся сейчас же домой, своди приходы с расходами и не суйся в дела, которых не понимаешь!
Дон-Кихот. Уважение к герцогской чете не позволяет мне ответить так, как вы заслуживаете. Одни люди идут по дороге выгоды и расчета. Порицал ты их? Другие — по путям рабского ласкательства. Изгонял ты их? Третьи — лицемерят и притворяются. Обличал ты их? И вот встретил меня, тут-то тебя и прорвало? Вот где ты порицаешь, изгоняешь, обличаешь. Я мстил за обиженных, дрался за справедливость, карал дерзость, а ты гонишь меня домой подсчитывать доходы, которых я не имею. Будь осторожен, монах! Я презрел блага мирские, но не честь!
Духовник. О нераскаянная душа!
Удаляется большими шагами.
Придворные переглядываются, едва заметно улыбаясь, осторожно подмигивая друг другу, сохраняя, впрочем, благочестивое и скромное выражение лиц.
Герцог. Не обижайтесь, рыцарь, мы с вами всею душой. Я сам провожу вас в покои, отведенные вам.
Дон-Кихот кланяется с достоинством, благодаря за честь, и Санчо повторяет, поглядывая на своего рыцаря, его степенный поклон.
Герцог. Санчо! Говорят, вы хотите стать губернатором?
Санчо. Ваша светлость, кто вам рассказал? Впрочем, был бы герцог, а рассказчики найдутся! Ваша светлость, вы попали в самую серединку! Как в воду смотрели. Очень мне желательно получить губернаторское местечко!
Герцог. Подберите сеньору Санчо Пансе остров, да поживее.
Мажордом. Будет исполнено, ваша светлость.
Герцог. Пожалуйте за мной, сеньор рыцарь и сеньор губернатор.
Герцог идет с Дон-Кихотом, герцогиня рядом с Санчо.
Придворные парами следом.
1-й придворный (карлику). Новый дурачок шутит по-новому, и куда крепче тебя! Плохи твои дела!
Карлик. Брешешь! Приезжий не дурачок, он не шутит и недолго уживется тут, среди нас, дурачков.
Яркий солнечный свет, веселый стук молотков. Узкая улочка. Прямо на улицу выходит мастерская, она же и лавка, в которой мастерят и продают разнообразнейшие металлические изделия.
На шестах висят готовые медные тазы, металлические зеркала, блюда, кувшины.
Работает хозяин, человек тощенький, почти лишенный зубов, но необыкновенно веселый. Рядом грохочут молотками его подручные.
Сытый конь привязан возле к столбу, косится тревожно на грохочущих молотками людей.
Владелец коня сидит в плетеном кресле, ждет, пока выполнят его заказ.
Это Самсон Карраско, в высоких сапогах со шпорами, с хлыстиком в руке.
И подручные и хозяин заняты одним делом — пригонкой рыцарских доспехов.
Хозяин. Хотите, я удивлю вас, сеньор заказчик?
Карраско. Прошу вас, сеньор хозяин.
Хозяин. Я знаю, где вы добыли эти латы. Один ваш товарищ, саламанкский студент, выиграл их в кости у священника, собирающего старинные вещи. (Хохочет.) Угадал?
Карраско. Это нетрудно. Мой товарищ здешний, он и направил меня к вам. А вот вы попробуйте угадать, где добыл я щит.
Хозяин. Вам подарил его знакомый актер. (Хохочет.) Однако никак не могу разведать — зачем вам, бакалавру, рыцарские доспехи? До карнавала-то далеко!
Карраско. Для веселого человека каждый день карнавал, хозяин.
Хозяин. Позвольте примерить. (Надевает на Карраско латы.) Так. Тут под мышками немножко тянет. Придется перековать. (Снимает латы и хохочет.)
Карраско. Почему вы смеетесь?
Хозяин. Стараюсь угадать, что за проделку вы затеяли. Я на подобных делишках зубы съел. Правда. Мне вышиб их начисто лучший мой друг, которого окатил я водой, когда целовался он со своей девушкой. (Хохочет.) Весело, люблю.
Карраско. Куда это народ все спешит и бежит мимо вашей лавочки?
Хозяин. На площадь. Сегодня приезжает наш губернатор.
Карраско. Губернатор? В ваш городишко?
Хозяин. Баратория не городишко.
Карраско. А что же в таком случае?
Хозяин. Остров. Да, да! Вы прибыли сюда сухим путем. Ничего не значит! Вы не знаете нашего герцога. Он приказал, чтобы наш городишко считался островом, значит, так тому и быть.
Карраско. Вот теперь я знаю вашего герцога.
Хозяин разражается хохотом вместе с подмастерьем. Вдруг визг, свист и шум нарушают общее веселье. Хозяин вскакивает.
Хозяин. Мальчишки бегут. Разглядели что-то веселенькое своими рысьими глазами.
Веселая толпа уличных мальчишек несется мимо с криками: «Ну и губернатор!», «Возьмем его в свою шайку!», «С таким не соскучишься!»
Хозяин. Стойте, ребята. Что случилось?
Старший из ребят. Если скажем, то за деньги.
Хозяин. Я и сам знаю. Платить вам еще! Губернатор едет? Подумаешь, новость!
Старший из ребят. А на чем?
Хозяин. В карете? На коне? В носилках?
Ребята. Не отвечай! Хочет выведать все бесплатно. Идем!
Со свистом и шумом скрываются.
Карраско. Как зовут губернатора?
Хозяин. Сеньор Санчо Панса!
Карраско. Бежим на площадь! Нашел половинку, найду и целое.
На площади возвышается дворец — не слишком большой, но и не слишком маленький. Флаги развеваются на его башнях. Слуги ждут на высоком и широком крыльце дворца. Толпа собралась на площади, оставив широкий проезд для губернатора.
Герцогский мажордом стоит на крыльце. Он взмахивает платком. Гремят трубы. Звонят колокола. Толпа, к которой присоединился и владелец мастерской вместе с Самсоном Карраско.
Крики: «Да здравствует губернатор!»
Но вот он сам выезжает из-за угла верхом на Сером. И толпа умолкает от удивления. На несколько секунд. И разражается хохотом.
К этому времени Санчо уже добрался до середины площади. Добродушно поглядывает он на хохочущих. Поднимает руку.
Толпа умолкает.
Санчо. Спасибо, братцы! Худо, когда губернатора встречают слезами. А вы смеетесь — значит, рады мне.
Одобрительный гул.
Санчо. Когда губернатор сидит на осле — это весело. Вот когда осла сажают в губернаторы, то уже не повеселишься.
Смех. Веселый гул.
Санчо. Я объясню вам, почему я на осле. Потому что он невысок! На коне я еще, чего доброго, не услышал бы ваших жалоб. А ехать на осле — все равно что идти пешком. Вот я, вот земля, а вот вы, дорогие мои подданные.
Крики: «Да здравствует губернатор!»
Санчо. Спасибо, братцы. Ну и на сегодня достаточно. Я хоть и губернатор, а спать хочу, как простой. Завтра увидимся. Идите по хозяйству. До свидания!
Восторженный рев. Крики «Да здравствует губернатор!» усиливаются до того, что дворцовая челядь перестает смеяться, переглядывается в страхе.
Санчо слезает с осла, передает его мажордому и, раскланиваясь с достоинством, поднимается по ступенькам крыльца.
Губернаторская опочивальня.
Широкие окна ее глядят на просторную каменную галерею, идущую вокруг всего дворца.
Посреди опочивальни непомерно высокое и пышное ложе под балдахином.
Мажордом вводит губернатора.
Мажордом. Нет ли приказов, сеньор губернатор?
Санчо. Есть. Оставьте меня одного, мне спать хочется.
Мажордом удаляется с поклоном.
Санчо потягивается сладко, предвкушая отдых. Вскарабкивается на свое пышное ложе. Укладывается.
Но едва успевает он закрыть глаза, как оглушительный взрыв звуков пугает его так, что он валится с постели на каменный пол опочивальни.
Гремит оркестр, в котором преобладают турецкий барабан и кларнеты.
Санчо распахивает дверь.
Музыканты играют усердно. Музыка заглушает протестующие вопли Санчо.
Наконец он хватает дирижера за руки, и оркестр умолкает.
Санчо. Что это значит?
Дирижер. По этикету музыка должна играть у дверей губернаторской спальни, пока он не заснет.
Санчо. Пока он не умрет, хочешь ты сказать! Под такую колыбельную и пьяный не задремлет. Эй, стража!
Входит офицер с четырьмя солдатами.
Санчо. А ну, заточите его в подземелье. Месяца через два-три на досуге я займусь его делом.
Дирижер. Сеньор губернатор, пощадите, мы люди подневольные! Нам приказал играть сеньор мажордом.
Санчо. Ах вот чьи шуточки! Известно вам, где его спальня?
Дирижер. Так точно, известно.
Санчо. Хочешь избежать подземелья — веди туда своих голодраных шакалов и войте, дудите, гремите в барабан у мажордома под ухом. У самой его кровати. Пока он, проклятый, не уснет или не околеет. Поняли? Сеньор командир, отправьте с ним солдат! Пусть последят, чтобы приказ был выполнен в точности.
Офицер. С величайшей охотой, сеньор губернатор. (Солдатам.) Слышали приказ? Марш!
Оркестр удаляется, сопровождаемый солдатами.
Санчо, вздыхая, садится на кровати.
Задумывается.
Санчо. Эх, сеньор, сеньор! За последние годы я так привык делиться с вами тяготами да заботами! Где вы, сеньор мой Дон-Кихот Ламанчский!
Исчезает губернаторская опочивальня.
Дон-Кихот ползает со свечой по полу своей спальни.
Дон-Кихот. Ах, Санчо, Санчо, мне без тебя трудно! Вот уронил я иголку и не могу найти ее, проклятую. А ведь в нее вдет последний обрывок шелковой нитки, что имеется в нашем бедном дорожном запасе. У меня чулок пополз, Санчо. Сеньора Альтисидора настоятельно потребовала, чтобы пришел я на рассвете к павильону в парке побеседовать в последний раз о ее страстной любви ко мне... Я хотел, придя, еще раз провозгласить: «До самой смерти буду я верен Дульсинее Тобосской!» Но не могу же я говорить столь прекрасные слова с дыркой на чулке. О бедность, бедность! Почему ты вечно преследуешь людей благородных, а подлых — щадишь. Вечно бедные идальго подмазывают краской башмаки. И вечно у них в животе пусто, а на сердце грустно. Нашел!
С торжеством поднимает рыцарь с пола иголку с ниткой.
Дон-Кихот. Да, да. Нашел! Санчо, слышишь? Спасен от позора!
Поставив ногу на стул, штопает Дон-Кихот старательно свой чулок.
Легкий стук в дверь.
Дон-Кихот. Иду!
Оторвав нитку и завязав на заштопанном месте узелок, втыкает Дон-Кихот бережно иголку с остатками шелковинки в лоскуток сукна и прячет в шкатулку.
Оправляется перед зеркалом.
Выходит.
Маленький паж в черном плаще ждет за дверью.
Безмолвно паж отправляется в путь по длинному дворцовому коридору.
Дон-Кихот — следом.
Они идут по темной аллее парка. Едва-едва посветлело небо над верхушками деревьев.
И вдруг ночную тишину нарушает глубокий, полнозвучный удар колокола.
Дон-Кихот останавливается. Останавливается и мальчик.
Еще и еще бьет колокол. И издали доносится печальное пение хора.
Дон-Кихот. Кто скончался во дворце?
Паж не отвечает.
Он снова пускается в путь. Дон-Кихот, встревоженный и печальный, — следом.
Все громче погребальное пение хора.
Гремит орган.
Дон-Кихот подходит к высокому павильону. Все окна его освещены. Звонит погребальный колокол.
Дон-Кихот. Где же твоя госпожа?
Паж. В гробу!
Дон-Кихот. Отчего она умерла?
Паж. От любви к вам, рыцарь.
Двери павильона распахиваются. Пылают сотни погребальных свечей. В черном гробу на возвышении, задрапированном черными тканями, покоится Альтисидора.
Придворные толпятся у гроба. Их траурные наряды изящны. Они степенны, как всегда. Стоят, сложив руки, как на молитве. Склонили печально головы.
Герцог и герцогиня впереди.
Едва Дон-Кихот подходит к возвышению, на котором установлен гроб, как обрывается пение хора. Умолкает орган.
В мертвой тишине устремляются все взоры на Дон-Кихота.
Дон-Кихот. Простите меня, о прекрасная Альтисидора. Я не знал, что вы почтили меня любовью такой великой силы.
Рыцарь преклоняет колени и выпрямляется.
И тотчас же едва слышный шелест, словно тень смеха, проносится над толпою придворных. Они указывают друг другу глазами на длинные ноги рыцаря. Увы! После его коленопреклонения петли снова разошлись, дыра зияет на чулке.
Дон-Кихот. Мне жалко, что смерть не ответит, если я вызову ее на поединок. Я сразился бы с нею и заставил исправить жестокую несправедливость. Принудил бы взять мою жизнь вместо вашей молодой. Народ наш увидит, что здесь, на верхушке человеческой пирамиды, не только высокие звания, но и высочайшие чувства. О вашей любви сложат песни, в поучение и утешение несчастным влюбленным. Сердце мое разрывается, словно хороню я ребенка. Видит бог — не мог я поступить иначе. У меня одна дама сердца. Одну я люблю. Таков рыцарский закон.
Он снова преклоняет колени, и, когда встает, смех делается настолько заметным, что рыцарь оглядывается в ужасе.
К прежней дыре на обоих чулках прибавились три новые, чего рыцарь не замечает.
Дон-Кихот (придворным дамам). Сударыни, сударыни, так молоды — и так жестоки. Как можете смеяться вы над странствующим рыцарем, когда подруга ваша умерла от любви к нему?
— Вы ошибаетесь, дон Вяленая Треска!
Рыцарь оглядывается в ужасе.
Альтисидора воскресла. Она лежит в гробу непринужденно и спокойно — на боку, облокотившись на подушку. Насмешливо, холодно улыбаясь, глядит она на Дон-Кихота. Он отступает в ужасе к самой стене павильона, и тотчас же на окне за его спиной вырастает карлик в черном атласном плаще. Он держит что-то в руках.
Альтисидора. Вы, значит, и в самом деле поверили, что я умерла из-за вас, чугунная душа, финиковая косточка, в пух и прах разбитый и поколоченный дон! Как осмелились вы вообразить, что женщина, подобная мне, может полюбить вас, дон Верблюд? Вы, дон Старый Пень, вы не задели моего сердца и на черный кончик ногтя!
Смех, чуть более громкий, чем до сих пор.
Герцог. Не сердитесь, сеньор: это шутка, комедия, как и все на этом свете! Ведь и вы — настоящий мастер этого дела. Вы необыкновенно убедительно доказали нам, что добродетельные поступки — смешны, верность — забавна, а любовь — выдумка разгоряченного воображения.
Герцогиня. Примите и мою благодарность, рыцарь, — было так хорошо!
По ее знаку маленький паж подносит Дон-Кихоту мешок с золотом.
Дон-Кихот. Что это?
Герцог. Берите, рыцарь. Вы честно заработали свою награду. Но это не значит, что мы отпускаем вас!
Дон-Кихот (пажу). Мальчик, возьми эти деньги себе! (Герцогу.) Разрешите мне оставить замок, ваша светлость.
Откланявшись, направляется он к выходу, и вдруг придворные разражаются впервые за все время громовым, открытым хохотом.
Карлик прицепил Дон-Кихоту на спину черную доску, на которой написано белыми буквами: «Дон Сумасшедший».
Дон-Кихот. Эй, Фрестон! Довольно хихикать за спиной! Я сегодня же найду тебя, и мы сразимся насмерть! Санчо, Санчо, где ты?
И он выбегает из павильона.
Карлик соскальзывает с подоконника.
Идет томно, не спеша через толпу придворных.
Говорит первому придворному едва слышно, краем губ:
— Дай золотой, а то осрамлю!
1-й придворный. Сделайте милость, сеньор шут. Берите два!
Он сует деньги шуту в ладонь.
Крыльцо губернаторского дома.
Санчо восседает в кресле. Позади его свита. Зрители расположились полукругом впереди.
Санчо. Кто хочет правосудия, выходи!
Шум толпы прорезает, покрывает отчаянный женский визг.
— Правосудия! Правосудия! — вопит женский голос. И, расталкивая толпу, к губернаторскому креслу бросается женщина. За руку волочит она молодого парня, по одежде — пастуха.
Женщина. Правосудия! Правосудия! Если вы не поможете мне, я доберусь до герцога, до короля, а они откажут — заберусь на самое небо.
Санчо. Тише, женщина! Говори прямо, в чем дело!
Женщина. Нельзя прямо, сеньор! Не позволяет женская скромность.
Санчо. Тогда подойди и расскажи мне шепотом на ухо.
Женщина. Весьма охотно, сеньор губернатор.
Она рассказывает. А Санчо слушает, и лицо его меняется по мере того, как женщина шепчет. Вот он захохотал. Но тотчас же лицо его приняло выражение ужаса и возмущения.
Санчо. Силком?
Женщина продолжает шептать.
Санчо. Безобразник. Эй ты, пастух. Ты обидел эту женщину? Признавайся!
Пастух. Нет, ваша милость. Все было с ее стороны, а с моей — одна только вежливость. Шел я по дороге, да и свернул в поле, потому что сеньора меня окликнула. Ну и тут, конечно, вмешался в дело сатана. Но все шло тихо у нас, мирно, пока не дернул меня черт похвастать, что продал я нынче четырех свиней. И потребовала сеньора, чтобы я отдал ей кошелек со всеми своими денежками. А я говорю: «Это еще что за новый налог?» А сеньора мне: «Болван, отдай, а то я тебя опозорю». А я говорю...
Санчо. Все понятно. Тише, дайте подумать.
Санчо думает. Народ хранит молчание.
Санчо. Пастух, отдай этой женщине кошелек.
Народ безмолвствует.
Пастух со слезами выполняет приказание.
Поклонившись губернатору, женщина уходит, скрывается в толпе.
Санчо. А ну, пастух, догони ее и отними свои денежки.
Пастух, не заставляя себя просить, бросается вдогонку.
Раздается отчаянный визг. Толпа волнуется. Людей кто-то вертит, толкает, расшвыривает. И вот появляется снова женщина. Она тащит за шиворот пастуха.
— Ваша милость! — вопит она. — Этот душегуб вздумал отнять у меня кошелек, который вы присудили!
Санчо. Удалось ему это?
Женщина. Да никогда! Скорей жизнь отнимет он у меня, чем кошелек. Ни клещами, ни молотками, ни львиными когтями — ничем на свете из меня не вытянешь кошелька. Скорей душу из меня вытряхнет, чем кошелек!
Санчо. Покажи-ка мне кошелек, почтенная дама.
Женщина. Вот он, сеньор губернатор!
Санчо берет кошелек и передает пастуху. Женщина делает было движение вперед, но губернатор восклицает:
— Ни с места! Вы попались, голубушка! Если бы защищали вы свою честь хоть вполовину той силы, что обнаружили, спасая кошелек, с вами и великан не справился бы. Ступайте с богом или, вернее, ко всем чертям, не останавливаясь. Прочь с моего острова, а то я прикажу вам всыпать двести плетей. Живо беги, бесстыжая пройдоха!
Женщина исчезает.
Народ вопит:
— Да здравствует губернатор!
Санчо. Приветствуете меня! Значит, понимаете, что судил я справедливо?
Толпа. Понимаем!
Санчо. Значит, различаете, где правда, а где неправда?
Толпа. Различаем!
Санчо. А если понимаете и различаете — почему сами не живете по правде и справедливости? Нужно каждого носом ткнуть, чтобы отличал, где грязно, а где чисто? Обошел я городишко! В тюрьме богатые арестанты живут, будто в хорошем трактире, а бедные — как в аду. На бойне мясники обвешивают. На рынке половина весов неправильна. В вино подмешивают воду. Предупреждаю, за этот последний грех буду наказывать особенно строго. Ох, трудно, трудно будет привести вас в человеческий вид. Главная беда: прикажи я вас всех перепороть — сразу помощники найдутся, а прикажи я приласкать вас да одобрить — глядишь, и некому.
Толпа. Да здравствует губернатор!
Сопровождаемый восторженной толпой, скрывается Санчо во дворце. И едва успевает он скрыться во внутренних покоях, как раздается отчаянный топот копыт и на площадь влетает герцогский гонец.
Соскочив со взмыленного коня, передает он мажордому запечатанный пакет.
Прочтя послание герцога, мажордом ухмыляется. Народ с площади разошелся, и офицер, поддерживавший порядок, собирает свой караул, ведет во дворец.
Мажордом. Сеньор офицер, возвращайтесь в герцогский замок.
Офицер. Но, губернатор...
Мажордом. Нет более губернатора. (Протягивает герцогское письмо офицеру.) Дон-Кихот покинул замок вопреки просьбам герцога, и нам приказано весело закончить шутку с островом Баратория.
Санчо дремлет в кресле.
Грохот, вой, колокольный звон, свистки, гудки.
Санчо вскакивает.
Вся челядь губернаторского дворца ворвалась в опочивальню. Лакеи, пажи, повара размахивают шпагами и вопят: «К оружию, к оружию!»
Мажордом подкатывает к ногам Санчо два огромных щита.
Мажордом. Полчища врагов обрушились на остров. Вооружайтесь и командуйте, сеньор!
Санчо. Приказываю немедленно послать за господином моим Дон-Кихотом! Он покончит с врагами одним махом! А где мои солдаты?
Мажордом. В бою!
Санчо. Вооружайте меня.
На каменной галерее, окружающей дворец, стоит сам губернатор. Два щита, огромных, прикрученных друг к другу веревками, — один на спине, другой на груди, — превратили губернатора как бы в черепаху. Он и шага не может сделать в дурацком своем вооружении. Не может оглянуться. А дворцовая челядь свистит, воет, визжит за его спиной.
Мажордом. Вперед, сеньор! Ведите нас в бой!
Санчо. Не могу! Щиты не дают!
Мажордом. А вы прыгайте, прыгайте!
Санчо прыгает послушно. Бьют колокола. Свистят свистки. Орут люди.
Санчо валится на пол галереи, а дворцовая челядь пляшет на щитах, покрывающих его тело, и кувыркается, и прыгает через них.
Мажордом. Достаточно. Поднимите его!
Лакеи поднимают Санчо, освобождают от щитов.
Санчо. Ладно. Понял. Больше я не губернатор. Ухожу. Простому мужику всегда найдется дело. А куда денешься ты, мажордом, когда тебя выбросят со службы? Что ты умеешь, дармоед, лизоблюд? Назад!
Санчо взмахивает кулаком — и дворцовая челядь, которая было бросилась на него, отступает в страхе.
И вот он на своем Сером выезжает из города.
Санчо. Вперед, вперед, Серый, бедный мой друг и помощник в трудах и невзгодах! Воистину счастливы были мои часы, дни и годы, когда все мои мысли были заняты заботой о том, как бы починить твою упряжь да напоить твою утробу. Зачем научил меня бедный мой сеньор заботиться о людях? Вечно кончается это тем, что счастливые намнут тебе бока, а несчастные так и останутся при своих несчастьях.
Дон-Кихот галопом вылетает в открытую холмистую долину, на которой расположен городок Баратория.
И в тот же миг Санчо выбирается на дорогу. Издали замечает он длинную фигуру своего рыцаря. Вопит во всю глотку:
— Сеньор! Отец родной! Сынок мой единственный! Я вот! Я нашелся. Я губернаторство проклятое бросил! Сеньор!
Дон-Кихот. Санчо!
Друзья мчатся навстречу друг другу, спешиваются, обнимаются.
Росинант кладет голову на шею своего вечного спутника Серого в знак радости и приязни.
Дон-Кихот. Довольно, довольно, Санчо! Не плакать надо, а радоваться! Вырвались мы с тобой на свободу. Свобода, свобода — вот величайший дар, посланный нам небом! Ради свободы можно и должно рискнуть самой жизнью, а рабство и плен — худшее из несчастий. На коней, Санчо, на коней! Фрестон бродит возле. Сразим его — и освободим весь мир. Вперед, вперед, ни шагу назад!
Дон-Кихот скачет вперед. Санчо торопится следом, а с пригорка следит за друзьями Самсон Карраско в полном вооружении. Он далеко опередил рыцаря и оруженосца и теперь ждет их у дороги.
Но вдруг Дон-Кихот натягивает поводья, останавливается в клубах пыли.
На холме завидел рыцарь ветряную мельницу, размахивающую крыльями:
— Ах вот ты где!
Санчо. Кто, ваша милость?
Дон-Кихот. Фрестон стоит на холме и машет ручищами. О, счастье! Он принимает вызов!
Санчо. Ваша милость, это мельница!
Дон-Кихот. Стой на месте и не вмешивайся, коли не можешь отличить волшебника от мельницы. О, счастье! Сейчас виновник всех горестей человеческих рухнет, а братья наши выйдут на свободу. Вперед!
И Дон-Кихот, разогнав отдохнувшего Росинанта, галопом взлетает на холм.
Санчо вскрикивает отчаянно.
Рыцарь сшибается с ветряной мельницей.
И крыло подхватывает его. И поднимает, и вертит, вертит мерно, степенно, словно не замечая тяжести рыцаря.
Но Дон-Кихот не теряет мужества. Его седые всклокоченные волосы развеваются по ветру. Глаза широко открыты, словно безумие и в самом деле овладело рыцарем. Голос его гремит, как труба.
— А я говорю тебе, что верую в людей! Не обманут меня маски, что напялил ты на их добрые лица! И я верую, верую в рыцарское благородство! А тебе, злодею, не поверю, сколько бы ты ни вертел меня — я вижу, вижу! Победит любовь, верность, милосердие... Ага, заскрипел! Ты скрипишь от злости, а я смеюсь над тобой! Да здравствуют люди! Да погибнут злобствующие волшебники!
И с этими словами срывается рыцарь с крыла, падает в траву с грохотом доспехов.
И тотчас же встает, пошатываясь.
Карраско, скакавший к мельнице, придерживает коня.
Санчо, словно не веря глазам, ощупывает ноги и руки рыцаря.
Санчо. Сеньор, вы живы? Прямо говорите, не бойтесь огорчить меня! Вот чудеса-то! Верно говорят: храбрый что пьяный, его и гром не берет; не утонет утка — ее вертел ждет. Сеньор! Ну теперь видите, что это ветряная мельница?
Дон-Кихот. Это мельница. А я сражался с Фрестоном. И он жив пока.
С трудом, с помощью Санчо, взбирается рыцарь на коня, спускается с холма на дорогу.
Санчо. Учили петуха молиться, а он все кукарекает. Научили медведя плясать, а упрямца не обтесать. Все-то вы ищете волшебников да рыцарей, а попадаются нам неучи да бесстыдники. Нет волшебников, сеньор, и, кроме нас с вами, во всей Испании не разыскать и завалященького странствующего рыцаря. Пресвятая дева! А это кто же такой?
На дороге ждет наших путников рыцарь с опущенным забралом.
Он, как и Дон-Кихот, вооружен с головы до ног.
На щите — изображение сияющей луны.
Завидев наших всадников, рыцарь провозглашает:
— О славный рыцарь Дон-Кихот Ламанчский! Я жду тебя, чтобы с оружием в руках установить, чья дама сердца прекраснее. А ну, свернем на поляну!
Санчо. Сударь, сударь! Нельзя драться больным! Мы только что схлестнулись с мельницей. Мы еще нетвердо сидим в седле.
Дон-Кихот. Замолчи! Для рыцаря лучшее лекарство — поединок. Ваше имя?
Рыцарь. Рыцарь Белой Луны!
Санчо. Из турок, что ли?
Дон-Кихот. Замолчи, неуч! У тех на гербе не луна, а полумесяц. Выбирайте место, рыцарь, и начнем!
Рыцарь сворачивает на просторную поляну.
Разъезжаются.
И разом устремляются навстречу друг другу. Росинант и трети поляны не прошел, когда сытый и статный конь Рыцаря Белой Луны, набрав полную скорость, налетел на него с разбегу всею грудью.
Отчаянный крик Санчо.
Росинант падает.
Дон-Кихот вылетает из седла.
Санчо бросается к своему хозяину, но Рыцарь Белой Луны уже стоит над поверженным противником, приставив меч к его горлу.
Рыцарь Белой Луны. Сдавайся, рыцарь!
И Дон-Кихот отвечает ему слабым и глухим голосом:
— Дульсинея Тобосская — самая прекрасная женщина в мире, я — самый несчастный рыцарь на свете. Но я не отрекусь от истины, хоть и нет у меня сил ее защищать. Вонзай свой меч, рыцарь!
Рыцарь Белой Луны. Пусть цветет во всей славе красота Дульсинеи Тобосской! Единственное, чего я требую, — это чтобы великий Дон-Кихот удалился в свое селение на срок, который я укажу. Я победил, и по закону рыцарства вы не можете отказать мне в послушании.
Дон-Кихот. Повинуюсь.
Рыцарь Белой Луны вкладывает свой меч в ножны.
Санчо помогает подняться Дон-Кихоту, Росинант встал на ноги сам. Он пощипывает траву с обычным достоинством своим, забыв о недавнем поражении.
Победитель снимает шлем, и Санчо вскрикивает:
— Сеньор бакалавр!
И тот отвечает, смеясь во весь свой большой рот:
— Бакалавр Самсон Карраско к вашим услугам. Я победил вас по всем правилам. Домой, сеньор, домой! Скорее домой!
Седой, печальный, ссутулившийся, словно на несколько лет постаревший, Дон-Кихот шагает по дороге, ведет под уздцы Росинанта.
Рядом Карраско. И он спешился. И он ведет своего коня.
Санчо, нахохлившись, едет шажком за своим повелителем.
Небо серое, накрапывает дождь.
Дон-Кихот расстался со своими рыцарскими доспехами. Они навьючены на спину Росинанта.
Карраско. Сеньор! Будьте благоразумны. Кому нужны странствующие рыцари в наше время? Что они могут сделать? Давайте, сеньор, жить разумно, как все.
Некоторое время путники шагают молча.
Дождь все усиливается.
Карраско. Не грустите, сеньор! От этого, как установила наука, кровь приливает к становой жиле и вызывает мокроты! Что вас заботит?
Звон цепей.
Карраско. Надо жить, сеньор, как учат нас философы: ничему не удивляться. Достойно пожилого человека во всех случаях жизни сохранять философское спокойствие.
Каторжники, словно четки, нанизанные на бесконечно длинную цепь, двигаются по дороге навстречу путникам. Их не менее ста. Они так устали, что безразличны ко всему. Они и не глядят на Дон-Кихота, а он не сводит с них глаз.
Карраско. Если ты выработаешь в себе философское спокойствие, то обретешь подлинную свободу.
Дело уже идет к вечеру.
Карраско. Сеньор, вы все грустите. Жизнь сама по себе — счастье! Живите для себя, сеньор!
Высокий дуб, простирающий ветви свои над дорогой. На каждой ветви дерева — повешенный.
Дон-Кихот. Бакалавр! Ваше благоразумие — убийственней моего безумия.
Вечер.
На поляне при дороге горит, полыхает костер.
Дон-Кихот сидит на пеньке. Санчо и Карраско возятся у котелка, из которого валит пар.
Санчо. Пожалуйте кушать, сеньор!
И вдруг из тьмы выбегает, оглядываясь, словно ожидая, что вот-вот его ударят, мальчик лет тринадцати.
Мальчик. Покормите бедного подпаска! Такой вкусный запах идет от вашего котелка, что я за пятьсот шагов почуял. Ах!
Бросается к Дон-Кихоту, обнимает его ноги.
Дон-Кихот (радостно). Андрес!
Андрес. Да, это я, сеньор!
Дон-Кихот. Гляди, Карраско! Нет, не напрасно я странствовал и сражался. Я освободил мальчика от побоев, и он не забыл этого, хотя и прошло столько времени с тех пор. Ты хочешь попросить меня о чем-нибудь, Андрес?
Андрес. Да, сеньор!
Дон-Кихот. Говори, не бойся! О чем? Слушай, Карраско.
Андрес. Господин странствующий рыцарь! Не заступайтесь, не заступайтесь за меня никогда больше, хотя бы раздирали меня на части. Оставьте меня с моей бедой, потому что худшей беды, чем ваша помощь, мне не дождаться, да покарает бог вашу милость и всех рыцарей на свете. Вы раздразнили хозяина, да и уехали себе. Стыдно, ваша честь! Ведь после этого хозяин меня так избил, что я с тех пор только и вижу во сне, как меня наказывают.
Дон-Кихот. Прости меня, сынок. Я хотел тебе добра, да не сумел тебе помочь. Дайте мальчику похлебки!
Дон-Кихот встает и удаляется в темноту.
Зима.
Ночь.
Тяжелобольной Дон-Кихот лежит на постели в своей спальне. За окном — дождь со снегом.
Вокруг больного собрались все его друзья и близкие.
Тут и племянница, и экономка, и священник, и цирюльник. Бакалавр Самсон Карраско держит руку на пульсе больного.
Дон-Кихот. Ну вот и все, сеньоры. Вспоминайте меня на свой лад, как просит ваша душа. Пусть останусь я в памяти вашей не Дон-Кихотом Ламанчским. Бог с ним. Вспоминайте бедного идальго Алонзо Кехано, прозванного за свои поступки — добрым. А теперь оставьте меня. Дайте мне уснуть.
Все вопросительно взглядывают на Самсона Карраско.
Карраско. Пульс не внушает опасений. Он поправится, поправится! Не для того я заставил сеньора Кехано вернуться домой, чтобы он умер, а для того, чтобы жил, как все.
Дон-Кихот. Вот этого-то я и не умею.
Карраско. Сон принесет ему пользу. Идемте, идемте!
Комната пустеет.
Вдруг снежная буря прекращается.
Окно распахивается настежь.
Снега как не было. Цветущее миндальное дерево заглядывает в комнату.
Полная луна стоит в небе.
Тени от ветвей дерева бегают по полу и по стене, словно живые существа забрались в спальню больного.
Раздается шорох, шепот.
И негромкий голос произносит явственно:
— Сеньор, сеньор! Не оставляйте меня!
Дон-Кихот садится на постели.
— Кто меня зовет?
— Это я, Дульсинея Тобосская!
Рыцарь вскакивает, прижимает руки к сердцу и роняет, словно обессилев.
Перед ним в богатейшем бархатном и парчовом наряде, сияя серебром и золотом, сверкая драгоценными камнями, стоит Альдонса.
Дон-Кихот. Спасибо вам, сеньора, за то, что приснились мне перед моей кончиной.
Альдонса. Я запрещаю вам умирать, сеньор. Слышите? Повинуйтесь даме своего сердца!
Дон-Кихот. Но я...
Альдонса. Вы устали? Да? А как же я?
И по мере того как она говорит дальнейшие слова, меркнет сверкание драгоценных камней, исчезают парча и бархат. Альдонса стоит теперь перед рыцарем в своем крестьянском платье.
Альдонса. А как же я? Нельзя, сеньор, не умирайте. Простите, что я так говорю, простите меня, необразованную, но только не умирайте. Пожалуйста. Уж я-то сочувствую, я-то понимаю, как вы устали, как болят ваши натруженные руки, как ломит спину. Я сама работаю с утра до ночи, понимаю, что такое встать с постели, когда набегаешься до упаду. А ведь приходится! Не умирайте, дорогой мой, голубчик мой! Мы работаем, надрываемся из последних сил с детства до старости. Нужда не велит присесть, не дает вздохнуть, — и вам нельзя. Не бросайте меня. Не умирайте, не надо, нельзя!
Дульсинея исчезает, и тотчас же в цветущих ветвях миндального дерева показывается красное лицо Санчо Пансы.
Санчо. Ах, не умирайте, ваша милость, мой сеньор! А послушайтесь моего совета и живите себе! Умереть — это величайшее безумие, которое может позволить себе человек. Разве вас убил кто? Одна тоска. А она баба. Дайте ей, серой, по шее, и пойдем бродить по свету, по лесам и лугам! Пусть кукушка тоскует, а нам некогда. Вперед, сеньор, вперед! Ни шагу, сеньор, назад!
Дон-Кихот оказывается вдруг в рыцарских доспехах. Он шагает через подоконник, и вот рыцарь и оруженосец мчатся по дороге под луной.
Широкое лицо Санчо сияет от счастья. Он просит:
— Сеньор, сеньор, скажите мне хоть словечко на рыцарском языке — и счастливее меня не разыщется человека на всей земле.
Дон-Кихот. Сражаясь неустанно, доживем, доживем мы с тобою, Санчо, до золотого века. Обман, коварство и лукавство не посмеют примешиваться к правде и откровенности. Мир, дружба и согласие воцарятся на всем свете. Справедливость уничтожит корысть и пристрастие. Вперед, вперед, ни шагу назад!
Все быстрее и быстрее скачут под луной славный рыцарь Дон-Кихот Ламанчский и верный оруженосец его Санчо Панса.
1956
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги