Вот и сидят солдаты в бывшем железнодорожном училище, как в крепости. Лишь изредка вырываются куда-то колонны стремительных танков и, распугивая кур и свиней, скрываются в подступающих к городу карпатских лесах. Возвращаются иногда побитые, но пользы местным от этого никакой. Это немцы разрешали слегка подзаработать, латая ветхие движки своих танков. Советские сами все делали. Стучали железом по железу за высоким кирпичным забором, сверкали электросваркой, бывало, ругались.

Правда, в госпиталь, расположенный в другом конце городка, взяли на работу нескольких женщин. Но тоже так: подай, принеси, вымой полы, постирай бинты. Но! В отличие от немцев, в госпитале они оказывали помощь и жителям городка. И, что самое невероятное, бесплатно! А так, не ходят на базар, не покупают ни мяса, ни овощей, ни молока. Ладно мясо с овощами, а молоко-то киснет! Вот немцы, те молоко покупали.

Страшно было городскому голове, когда в его город порвались советские танки. Прорезали улицы, видевшие ещё крестоносцев, да даже, наверное, и римских легионеров, как нож подтаявшее масло.

Один танк на брусчатке на повороте занесло, и он боком врезался в дом сапожника Стефанеску, развалил его. Сколько было слез, как вопила его старая некрасивая жена! Справедливо будет сказать, что больше разрушений в городе не было. И, надо отдать должное, русский командир извинился за причиненный ущерб, и дом восстановили за несколько дней. Стал лучше прежнего. Сосед Стефанеску приходил, просил походатайствовать перед русским командиром, чтобы они и его дом переехали, мол, что им, трудно, что ли? А вот где они взяли стройматериал для ремонта?

И решил мэр сделать финт. С немцами сработало, с австрияками. И с русскими должно сработать. Так у командира танкового батальона на столе появилось письмо на румынском с пришпиленным переводом из штаба бригады. Письмо гласило, вернее, приглашало в местный театр на прием по случаю заключения между Королевством Румыния и СССР мирного договора и боевого союза.


Какой был бал! Музыканты духового оркестра превзошли самих себя. Потный кругленький дирижер-австриец даже подпрыгивал за своим пультом в такт особо любимым мелодиям. Советские офицеры кружили румынских дам по блестящему паркету. Тут и там слышался смех. Языкового барьера между галантным мужчиной и красивой женщиной нет и быть не может. Городской голова тихо выл от счастья: все получилось как нельзя лучше. Контакт с военными налажен!

Женя и Света опоздали к началу. Очень уж хотелось сделать бальные прически. Девчонки старались вовсю: Женьке уложили волны из кудрей, как у киноактрисы Любови Орловой, Светлане из ее длинных волос соорудили прическу посложнее.

– Эх, еще бы платье красивое, – мечтательно сказала Светлана, глядя в зеркало, – румынки, наверное, все разодетые будут.

– Ничего, подружка, мы и в форме о-го-го! – ответила Женька, поправляя складки гимнастерки под ремнем.

И правда, форма великолепно подчеркивала их тонкие девичьи фигурки. Подпирать стенку подружкам не пришлось. Танец за танцем они кружились по залу, и не было минутки даже поболтать.

Женя Саламатова просто обожала танцевать! Она наслаждалась музыкой, ярким светом, всей атмосферой бала, мужчины это чувствовали и любовались ею. Она была просто неотразима!

Но вместе с тем Женьке не давал покоя один вопрос: «Ну, где же? Где же ты? Где ты, мой танкист?» Она не была даже до конца уверена, что узнает его, ведь видела совсем недолго и издалека: он был усталый, чумазый и даже не смотрел в ее сторону. А может, он не пришел на бал? Может, не умеет танцевать или не любит? Может, опять на задании? Хотя, нет, весь батальон, кроме караулов, отдыхает, это точно. Ну, где же? Где же ты?!!

А Игорь между тем стоял у стены и, рассеянно глядя на кружащиеся пары, думал о том, какой чудесный бал, как будто нет никакой войны, а он дома. А ведь еще вчера его взвод был на боевом задании, и вокруг была смерть, и он убивал, и его могли убить...

Вдруг взгляд его упал на одну из танцующих. «Надо же, откуда тут летчицы? – подумал он. – А это, наверное, из воздушной разведки, про которых говорил Коротков. А она ничего, очень даже... И ножки, и вообще фигурка. Надо бы познакомиться потом». От этих мыслей Старикова отвлекли свежим анекдотом Шеломков с Константиновым.


Оркестр играл вальс Шопена. Женьку кружил лейтенант-связист. Он был очень мил, рассказывал что-то забавное, но она не слушала. Вежливо улыбаясь, смотрела по сторонам. И вдруг чуть не споткнулась – у стены в компании друзей стоял ОН. Троица весело смеялась. Конечно же, он опять не смотрел в ее сторону. И тогда Женька решила: «Подожду еще два танца и, если не подойдет, приглашу сама!» Вообще-то это решение было не в ее духе. Среди знакомых Евгения Саламатова слыла гордячкой, которая ни за что не опустится до беготни за парнями. Да, раньше так все и было. Но, видимо, сильно зацепил девичье сердечко черноглазый танкист.

Вальс закончился. Женька хотела найти Светлану, поделиться с ней, но та где-то запропастилась. И тут распорядитель бала объявил на румынском и русском языках:

– А сейчас белый танец! Дамы приглашают кавалеров!

Вновь полились волшебные звуки вальса. Дамы сначала робко, а потом все смелее и смелее стали подходить к понравившимся офицерам. «Это судьба! – подумала Женя, – значит, не буду ждать два танца, пойду сейчас!» И, выдохнув, как перед прыжком в холодную воду, шагнула вперед.


Игорь, стоя у стены, с таинственной полуулыбкой обозревал освещенный свечами зал. И сразу заметил ту девчонку, летчицу. Она направилась в его сторону. «Не ко мне. Наверное, к Короткову, вон у него какой иконостас на груди». Она прошла мимо капитана. «Не ко мне. К Шеломкову, он большой, красивый». Стариков был спокоен внешне, даже невозмутим, но его тень, колеблющаяся в такт вальса, выдавала его. Казалось, эту тень отбрасывает не затянутое в гимнастерку, натренированное за годы службы тело, а душа, готовая спрятаться в пятки.

– Разрешите вас пригласить на белый танец? – просто спросила Женя и обожгла взглядом.

– Да! – хотел было закричать Игорь, но не успел, утонув в бездонных озерах серых с синей искоркой глаз.


Танцы еще не кончились, когда Игорь, шепнув Короткову пару слов и, получив положительный ответ и локтем в живот, украл Женьку с бала.

Время было далеко за полночь. Они чуть не бегом миновали городок и углубились в ночной лес. Выбрали полянку над Дунаем, с которой как на ладони был виден город, светящийся огнями. И говорили. Говорили о погоде, о звездах, которые такие большие и вроде чуть ближе, чем дома. Ну, это понятно, юг ведь. Говорили о школе, о довоенной жизни. Говорили о том, как заживут после войны, какая чудесная будет жизнь, когда всех врагов победим, спокойная. Загадывали, в каком году коммунизм наступит. В 1980 или в 2000-м? Не говорили о самом главном – о войне и о любви.

И когда начало подниматься солнце, Игорь, понимая, что нужно возвращаться, вспомнил, как Женька танцевала на балу. Как взлетали ее длинные тонкие руки, как кружилась синяя форменная юбка, как сверкали пуговицы. Как блестели глаза... Ее глаза! Какими алыми были губы. Как многообещающе извивалось ее тело в его руках.... Оборвав на полуслове, он повернул ее к себе и поцеловал. Они неумело, неловко стукнулись носами. Она закинула руки за голову и, засмеявшись, упала навзничь в траву.

– Не умеешь, не умеешь! – по-детски скривила рожицу.

– А ты научи!

– Иди сюда.

Уже и гимнастерка была расстегнута, и кровь бурлила и стучала в висках у обоих, и сердца в такт, когда Игорь, подняв голову, обомлел. Рядом с ними стоял дед в широкополой соломенной шляпе, с седой бородой до живота, в широкой белой, с выцветшей вышивкой рубахе, подпоясанной кушаком. В светлых полосатых штанах с зелеными травяными пятнами на коленках. Ни дать ни взять старичок-лесовичок из бабушкиных сказок.

– Бог в помощь, – негромко проговорил он.

Обомлевший Стариков не нашел ничего лучше, как послать его:

– Иди ты, старый, своей дорогой!

– Так я здесь уже который год хожу. Иду, а тут вы на моей дороге лежите.

Женька, смущенная, запахивала гимнастерку, пытаясь скрыть от чужого взгляда свои прелести. Игорь угрожающе поднялся, но дед, обойдя его, пошел дальше, опираясь на не обструганную, но отполированную за долгие годы пользования палку.

– Эй, дед, ты ж с нами по-русски говорил. Где язык-то выучил?

Старик повернулся, внимательно посмотрел на него и ответил:

– А я и не учил. Я просто слушаю внимательно.

– Как это, слушаю?

– Да простой язык, простой. Птичий гораздо трудней будет.

Он присвистнул по-птичьи, и гомон лесных обитателей смолк. В ответ ему кукукнула кукушка, а какая-то пичуга села на посох. Старик вошел в лес, словно в комнату, и кусты скрыли его, словно закрывшаяся дверь.

– Что это было? – удивленно спросила Женя.

– Да дед – лесник, наверное, из эмигрантов. Разыграл нас, да и все.

– Игорь, пора нам.


Было шесть утра, когда Женька вихрем ворвалась во флигелек, выделенный им со Светкой для жилья, и упала на кровать. Светлана привстала в постели, сонно протирая глаза:

– Ты где так долго была? Сколько времени?

– Светка! Какая я счастливая! Ты не представляешь!

Сон мигом слетел с подруги:

– Ну, расскажи, расскажи скорее! Ты была с ним? А как его зовут? Ой, у тебя юбка мокрая, и травинки прилипли!

– Да тихо ты, тараторка! Мы убежали с бала и гуляли по лесу, разговаривали обо всем, обо всем. С ним так интересно!

– Вижу я, как тебе было интересно!

– Да ну тебя, не буду ничего говорить.

– Ну, ладно, ладно. Не буду больше.

– Ты знаешь, он такой умный, и красивый к тому же. Глазищи прямо в душу смотрят... А сильный! Вот так меня на руки поднял – как пушинку прямо! Ой, Светик, я, наверное, влюбилась...

– Да вижу. И что вы делали?

– В смысле?

– Ну, в том самом.

– Целовались.

– И все?

– И все! – Женька помолчала и улыбнулась. – А целоваться Игорь не умеет...

– А ты умеешь?

– Да ты что, откуда? Я еще ни разу в жизни не целовалась. Меня один парень в щеку поцеловал еще в школе – так получил, о-го-го!

– А Игорь не получил?

– Сейчас-то совсем другое! Игорь – это настоящее. Я чувствую. Я люблю его.

– А он тебя?

– Не знаю, мы не говорили об этом. Ну, все, хватит, – Женька сладко потянулась, – хоть полчасика подремлю...


Тревога, как молоко на огне – сколько ни следи, все равно, только отведешь взгляд, убежит. Сколько ни готовься подниматься по тревоге, все равно сигнал застает всех врасплох.

– Рота, подъем! Тревога, тревога! – проорал дневальный.

И спальное помещение вмиг ожило, наполнилось хрустом пружинных матрацев, топотом сапог. Дежурный по батальону вмиг открыл оружейку, и танкисты разом разобрали личное оружие. В расстегнутых гимнастерках, но увешанные автоматами, гранатными и противогазными сумками. Хрен с ними, с пуговицами, оружие важнее. Построились на плацу перед казармой, чтобы каждый ротный смог увидеть всех своих, убедиться, что никто не отстал.

– Напра-во! В парк бегом! Марш!

Теперь быстро к танкам, запускать двигатели и покидать эту гостеприимную обитель. Танки не для того созданы, чтобы ржаветь потихоньку в ангарах. Их стихия – степь, холмы, поля. Быстрые марши, рассекающая воздух скорость.

Ни Женьке, ни Игорю не удалось поспать в то утро. Ей – новые вылеты на разведку, ему – марш на Братиславу. И это несмотря на то, что между Румынией и Словакией лежит страна Венгрия.


Венгрия


Первыми границу с Венгрией пересекли сотни истребителей. «Ишачки», «Чайки», ЯКи, ЛаГи, «пешки» на разных высотах и в разных направлениях резали воздух вдоль предполагаемого маршрута движения механизированных корпусов. И не только. Если честно, то летали везде. И уж потом, мимо заботливо поднятых шлагбаумов, границу пересекли танки, грузовики с пехотой и прочая техника.

Красная Армия вошла в Алфёльд, огромную низменность, занимающую две трети территории Венгрии. Огромные травянистые пространства, свежая зелень садов и рощ. Желтые поля пшеницы и кукурузы. Пышные пастбища, на которых пасутся серые венгерские коровы с длинными рогами причудливой формы, многочисленные отары овец породы рацка с завитыми и вытянутыми в стороны, словно у антилоп, рожками, лошади. Еще с середины лета сады ломятся от яблок и груш. А в глубине огородов уже сияет кроваво-красным цветом знаменитая венгерская паприка.

Танки шли бесконечными колоннами. Шли мимо мазанок, покрытых камышом, шли мимо развалин старинных крепостей, шли мимо каменных домов под черепицей. И везде: на крышах, на печных трубах – солдаты видели десятки аистиных гнезд с птицами, сосредоточенно стоящими наверху. Это у нас аист приносит детей. У венгров аист приносит счастье, а дети сами как-то...


Танки рвались на запад. Поднимая пыль и разбрасывая грязь, ломая своими лбами вековые деревья и срывая дерн зубастыми траками. Словно пальцы огромной бронированной руки, тянулись они по дорогам Венгрии. Сегед, Бекешчаба, Кечкемет, Сомнок.

– Медленно идете, медленно! – горячился Жуков в штабе 1-го Южного фронта в Темешваре. – Рокоссовский, ты чукчинский язык знаешь?

– Короткое, твою мать, не хрен сопли жевать! Хошь не хошь, а чтобы сегодня был в Будапеште! – орал комкор Перерва по рации внезапно ставшему майором Короткову, который, получив пополнение в свою роту, вдруг сделался командиром батальона.

– Порву, сгною, Стариков, Ромео хренов! Что вы там вошкаетесь?!

– Так мост, товарищ майор, на ладан дышит!

– Старлей, мать твою, мне тут про чукчинский язык напоминают, так знай: на Чукотку вперед меня поедешь!

А все почему? Потому что товарищ Сталин, величайший хитрец всех времен и народов, так его разэтак, поставил задачу и 1-му Южному фронту, который вчера еще отдыхал в Румынии, и 2-му Юго-Западному фронту, который купался в Одре. Задача простая – помочь 9-му воздушно-десантному корпусу, который захватил Братиславу и огромный плацдарм вокруг нее.

Какие венгры, какие чехи со словаками, когда товарищ Сталин так ставит вопрос. Стыдно! За двое суток танковые корпуса Южного фронта проскочили Венгрию. Нет времени полюбоваться закатом на Балатоне. Осторожненько преодолели висячий мост, соединяющий Пешт и Буду, вырвались из уличных теснин столицы. Вперед, на Запад. Помогать братьям-десантникам держать оборону против армий трех стран. Вперед. Помогать вертеться планете Земля. Крутить ее отполированными за сотни километров маршей траками гусениц.


После шестидесяти километров или двух часов хода – город Сегед, возникший еще в римские времена на реке Тисе. Но 9-й гвардейский Кантемировский корпус не входил в Сегед. Южнее города через Тису саперы под присмотром катеров Дунайской военной флотилии в течение двух часов навели понтонную переправу – и снова на запад. Не увидели Женя со Светой ни жемчужины неороманского стиля – Сегедского кафедрального собора, ни старинной крепости. Не побродили по старинным мощеным улочкам, зажатым меж высоких средневековых домов.

– Ансамбль, Ансамбль, я Солистка-2, прием.

– Солистка-2, слушаю, Ансамбль, прием.

– Я Солистка-2, в опере все спокойно. Хулиганов нет. Прием, – разносили волны эфира голос Светланы.

Хоть с самолета полюбоваться на пастельные тона пшеничных полей, на горчично-желтую палитру лугов, на Тису, запутавшую саму себя в излучинах и руслах. Веером разбегающиеся овцы из-под низколетяшего «кукурузника», машущие руками пастухи в широкополых шляпах с загнутыми вверх полями, в белых штанах и просторных рубахах. Дома с фасадами, увешанными косами сплетенного жгучего перца. Венгрия.


Братислава


Не было никакой канонады, грохота орудий за горизонтом. Лишь прервалась телефонная связь с населенными пунктами восточнее Братиславы. А потом через Дунай побежали немцы и те чехи и словаки, кто тесно сотрудничал с фашистами. Матросы бронекатеров Дунайской флотилии не мешали бегству. Следили лишь за тем, чтобы суда, пришвартованные на словацком берегу, не уходили в Австрию.

Город опустел, когда в него вошли первые боевые машины 9-го гвардейского танкового корпуса. Лишь ветер гоняет по улицам мятые газетные листы, да гремит бравурный немецкий марш из колокола громкоговорителя где-то на соседней улице. А в окнах-глазах домов немой вопрос: кто вы? С чем пришли? С миром?


«Таймс»

Блистательные победы русских?

По данным, полученным из посольства в Москве, русские войска уже полностью очистили от немецких войск территорию Польши, Румынии. Что случилось? Почему хваленый Вермахт, так легко завоевавший всю Европу, не смог оказать достойного сопротивления Сталину? В свете событий, происходящих сейчас на Восточном фронте, мы должны задать немало неприятных вопросов нашим военным и разведке. Что это было?

Сейчас военные говорят о том, что Сталин в походе на Польшу и в войне с финнами дезинформировал противника, демонстрируя старые танки и солдат, одетых не по форме. Нам же представляется, что это разведка дезинформировала и сама себя, и политическое руководство. Проморгать многомиллионные армии, десятки тысяч самолетов и танков – для этого нужно очень сильно постараться.

Сталин, в отличие от Гамелена и Чемберлена, овладел совершенными методами ведения войны. И уж совсем непонятна его операция по захвату Ирана. Комментарий посольства СССР в Лондоне невнятен. Что это, удар против сторонников Гитлера в Персии или удар по интересам Великобритании на Ближнем Востоке?

Мы недооценили Гитлера и поплатились за это. Гитлер недооценил Сталина и расплачивается сейчас. Но мы сами очень и очень сильно недооценили Сталина. Чем придется платить нам? Не преждевременны ли восторги по поводу успехов восточного деспота? Не проглотили ли мы крючок, когда просили Сталина прийти на помощь Англии в войне с Гитлером? И как видит «дядюшка Джо» послевоенное устройство Европы? Ответы на эти и другие вопросы должны прозвучать без промедления. И в зависимости от ответов мы должны принять решение, по пути ли нам с Советской Россией.


От Советского информбюро

... В связи с началом советско-германской войны правительство Ирана решило, что войска Красной Армии, отвлеченные на Западный фронт, не смогут противостоять иранской армии. Агрессивные и реакционные силы Ирана пошли на сговор с Гитлером. Толпы немецких агентов и диверсантов заполонили страну. Начались массовые репрессии против рабочих, крестьян и передовой интеллигенции.

В этих условиях правительство Советского Союза решило ввести войска на территорию Ирана. Операция была завершена в течение девяти суток. Иранские вооруженные силы сопротивления не оказывали. Правительственные и государственные учреждения своей работы не прерывали. Через месяц, 2 октября, назначен Всеиранский съезд народных представителей, на котором будет решаться судьба страны.

Вчера, 1 сентября, по соглашению с правительством Венгрии войска 1-го Южного фронта быстрым маршем преодолели 350 – 500 километров от румыно-венгерской границы до территории Словакии и Австрии и захватили мосты через Дунай. Правительству Словакии предъявлен ультиматум, в котором выражено требование о беспрепятственном пропуске через территорию своей страны частей Красной Армии и об интернировании военнослужащих немецкой армии. Профашистским правительством Словакии нота отклонена. В данное время войска занимают столицу Словакии – город Братиславу. Н-ская воздушно-десантная бригада под командованием майора Старчака, в течение трех суток удерживавшая плацдарм в районе Братиславы, соединилась с войсками 1-го Южного фронта.

Корабли Дунайской военной флотилии проявили героизм в многочисленных сражениях за дунайские мосты. Дунайская флотилия представлена к ордену Боевого Красного Знамени.

С честью проявили себя наши соколы, летчики бомбардировочной авиации. Они своими быстрыми, решительными и мужественными действиями смогли парализовать военную активность в ближних тылах, не допустить переброски воинских подразделений противника из глубины страны.

Героический подвиг совершил экипаж самолета ДБ-Зф под управлением капитана Николая Гастелло. Подбитый огнем зенитной артиллерии, самолет загорелся. В это время капитан Гастелло увидел под собой скопление танков врага. Самолет горел, но не потерял управления. Тогда летчик приказал членам экипажа покинуть горящую машину, а сам направил ее в скопище врагов. Командованием 1-го Южного фронта капитан Гастелло представлен к званию Героя Советского Союза, а также к медали «Золотая Звезда» и ордену Ленина посмертно.


Берлин. Рейхсканцелярия


Гитлер нервно ходил по кабинету, набитому целым сонмом светил военной науки.

– Эти русские свиньи совсем обнаглели! – возмущался он, потрясая сжатыми кулаками. – Ладно, захватили Братиславу, и когда только успели, так они еще и Турцию Ухитрились отчасти оккупировать! Как там Молотов сказал, Советский Союз не потерпит соседства с «Тюрьмой народов»! Как будто Россия сама не тюрьма народов!

– Это Ленин сказал, – вставил Геббельс.

– Йозеф, вечно ты цитируешь евреев!

– Но Ленин не еврей.

– А почему же он фамилию свою настоящую, Ульянов, скрывал под псевдонимом? Ясно же, это чисто еврейские штучки!

– Сталин тоже под псевдонимом ходит.

– Ну, это другое дело. Все знают, что Сталин с Кавказа. Тифлисец.

– Грузин.

– Да, да, грузин.

– Мой фюрер, – вмешался Кейтель, – нужно что-то решать по Словакии.

– Да, Кейтель. Пусть войска развернутся и ударят по русским с востока. Геббельс, отразите в прессе будущую операцию так, будто мы заманили русских в ловушку в Словакии и сейчас начнем их уничтожать.

– Но, мой фюрер, в ловушке наши войска!

– Вот ведь гад этот Хорти! Был у нас в Берлине, чуть руки не целовал, а как русские поднажали, сдал им всю Венгрию без единого выстрела!

– Мой фюрер, Рейхенау не сможет прорваться из Словакии. Нужна срочная эвакуация, хоть авиатранспортом.

– А как вы танки вывозить собираетесь?

– Там нет танков. Несколько сот пушек, около сотни тысяч солдат.

– Вот пусть и прорывают кольцо! Лейб-штандарт можно направить на выручку, ударить из Чехии по кольцу.

– Мой фюрер, лейб-штандарту «Адольф Гитлер» потребуется минимум две недели, чтобы дойти до Моравы. К тому времени русские укрепят кольцо, выведут из войны Словакию, и от нашего словацкого корпуса останутся рожки да ножки.

– Кейтель, ты что, меня пугаешь? Ты начальник штаба, вот и действуй! Ишь, взяли за правило все дела сваливать на фюрера. Я вам что, денщик, что ли?


Словакия


Батальон Короткова с ходу преодолел речку Вас, небольшую теснину сразу за мостом. И наткнулся на танки. Все тридцать пять танков Словакии. В основном LT-38 и LT-35. С тонкой броней на заклепках. На узеньких гусеницах. Они стояли вдоль дороги на Братиславу. Чтобы открыть огонь, дистанция была оптимальная, метров восемьсот. Мы можем поразить врага, он нас нет. Но что-то остановило Короткова, когда он уже хотел отдать приказ на охват и уничтожение противника. Колонна по инерции двигалась, словно в нерешительности.

– Люки! – понял Короткое. – У них у всех открыты люки, а значит, к бою они не готовятся.

Танк комбата приблизился к головному танку словаков метров на тридцать, когда из него вылез седой офицер в комбинезоне и без шлемофона.

– Сейчас сдаваться будут, – щелкнул в наушниках голос Старикова.

– Да нет, – ответил Короткое, – скорее брататься.

Седой офицер окинул взглядом свои машины и неуверенной походкой двинулся навстречу советским танкам. Александр в два приема выпрыгнул из башенного люка, легко сбежал по лобовой броне, придерживаясь за пушку, спрыгнул на землю.

Два воина подошли друг к другу, вглядываясь в глаза, остановились. Вдруг у словака запершило в горле, и он почувствовал навернувшиеся на глаза слезы. «Пацан ведь совсем, – думал он, глядя на Короткова, – и вот ведь, Гитлера громит, как... не знаю кого, а мы три года назад не осмелились даже попробовать... » Он неловко раскинул объятия и своими по-молодому сильными руками стиснул красноармейца. Ответом на этот жест был рев восторга и из словацких, и из русских танков. Вмиг дорога заполнилась солдатами, обнимавшимися и целовавшимися со своими братьями-славянами, чуть не поубивавшими друг друга по воле чуждых славянскому братству европейских политиков.

Словацкие танкисты через несколько минут развернули свои танки на Братиславу и, выжимая все силенки из своих движков, рванули вперед. На жуткой смеси чешского, русского и немецкого Коротков объяснил полковнику Дубчеку, что батальону нужно спешить, и это, конечно, важно, что словацкие танки пойдут впереди, но пусть они выдавливают все, чтобы не сдерживать скорость Т-34 и БТ.

И когда по одной из параллельных автотрасс к ним приблизились БТ, уже закинувшие гусеницы на надгусеничные полки и несущиеся на колесах, их водители увидели странную колонну. Впереди, выбрасывая клубы сизого дыма, неслись легкие чешские танки, на башнях которых были прикреплены довоенные трехцветные флаги Чехословацкой Республики, а на самом первом развевалось еще и красное знамя Советского Союза.


Москва. Кремль


Сэр Стаффорд Криппс, посол ее Величества Королевы Великобритании и т.д. и т.п., блистал красноречием. Он сыпал остротами, сверкал цитатами, камнепадом обрушивал весомые доводы, жестикулировал, пугал, лицедействовал. Если бы он был сейчас в суде присяжных, то самые строгие обыватели пустили бы слезу и самый закоренелый преступник поверил бы, что он чист как дитя. Если бы он был сейчас на сцене «Глобуса», ему бы бешено аплодировала публика с галерки, да и партер бы потрясал бриллиантами.

Но здесь не свободный суд и не театр. На маршала Сталина его ораторское искусство не действовало. Сидит себе истуканом, азиатским идолом, прочищает трубку и глаза прячет. И не поймешь, какова его реакция на слова страстные, на факты неопровержимые, молчит себе в трубочку. Лишь изредка словечками ядовитыми прерывает столь тщательно, но тщетно приготовленную речь.

Ну, чем объяснит он захват Ирана? Ведь ясно же, что маршал протягивает свои жадные руки к Ближнему Востоку, к Суэцкому каналу, к этой сонной артерии Британской империи.

Молодец он, конечно, что Гитлера громит. Но и здесь всё пошло не так, как рассчитывали в Форрин-офисе. Не получилось по сценарию Первой мировой войны, не встали германская и русская армии друг против друга, не выкопали сотен километров окопов и траншей. Гитлер прохлопал первый удар, и Сталин сейчас, захватив стратегическую инициативу, громит его по всей Восточной Европе. Как остановить Сталина? Как остановить Красную Армию?

– Мы должны договориться, господин маршал, о встрече между вами, Черчиллем и Рузвельтом.

– Цель встречи, господин Криппс?

– Обсудить послевоенное политическое устройство Европы.

– Тут нечего обсуждать, господин Криппс. Мы уничтожим фашизм, а Европа пусть сама выбирает себе будущее.

– Но ведь Советский Союз уже проводит «советизацию» Румынии, Польши, Болгарии. С Ираном и Турцией вообще ничего не ясно!

– То, что народ сам, без подсказки сторонних субъектов выбирает себе правительство, вы называете «советизацией»?

– Ну, может, я не точно выразился, но смысл-то ясен.

– Не ясен.

– Не может быть свободных выборов под дулами танков.

– Танки уже в Венгрии и Югославии.

– Ну, это образное сравнение.

– Выражайтесь точнее. Например, можем ли мы участвовать в выборах в Восточной Европе так же, как Британия участвует в выборах в Индии?

– Это разные вещи. Мы принесли народу Индии свет цивилизации.

– В Индии цивилизация существовала за три тысячелетия до того, как римляне открыли Альбион.

– Я говорю о Европейской цивилизации! Мы построили школы, больницы, железные дороги. Это бремя белого человека – нести свет цивилизации...

– Одно «да потому». Господин Криппс, я не вижу необходимости обсуждать послевоенную политику Советского Союза в отношении Восточной Европы. А раз уж вы подняли вопрос об Индии, мы с товарищами посоветуемся и определим политику Советского Союза в отношении наследства Великобритании. Нам кажется, что наступил момент для справедливого социального устройства не только в Европе...


Берлин. Штаб ОКБ


Йодль и Паулюс в штабе ОКБ вели разговор по телефону с Браухичем, находящимся в Праге. Браухич на месте пытался организовать сопротивление, но ни сил, ни желания у марионеточного чешского правительства не было.

– Фридрих, – обращался он к Паулюсу, – нужно срочно выводить все войска из Чехии, разворачивать старый укрепрайон на границе Чехии и Рейха. Только так мы сможем сдержать русских. Похоже, эти варвары усвоили уроки «блицкрига». Действуют большими танковыми силами, обходят очаги обороны и делают бессмысленными оборонительные действия. Нам везде под угрозой окружения приходится отступать!

– Если у них есть стратеги, то они и чешскую линию обойдут через Австрию, – вмешался Йодль.

– Откуда у них стратеги?! – воскликнул Паулюс. – Сталин всех перестрелял в 1939 году!

– Так, может, действительно отходить? – не унимался Браухич.

– Браухич, вы отходите, только как-нибудь так, чтобы Гитлер не узнал.

– Я понял.

– А мы перебросим вам подмогу с Берлинского направления.

– Это не опасно?

– Нет. Похоже, все силы у Сталина сейчас сосредоточены в Словакии. В Польше они перешли к обороне.


Москва. Генеральный штаб


Шапошников с Голиковым склонились над картой.

– Данные точные, Борис Михайлович. Гитлер перебрасывает войска с Западного направления на Юго-западное.

– Неужто купился? Мы ведь даже особой дезинформации не проводили!

– Товарищ Шапошников, на железнодорожных узлах Дрездена и Франкфурта-на-Одере пробки из составов с военным имуществом. Мое предложение: Голованову дать приказ – стратегической авиацией разнести их в пух и прах прямо в вагонах.

– Здесь, Федор Иванович, важна достоверность информации. Отдай Голованову приказ, через четыре часа наши бомбардировщики все там сравняют с землей. Но второй такой налет произвести будет трудно. А что, если это пустышка?

– Информация получена из трех независимых друг от друга источников. Можете Берию запросить, я уверен, что та же информация прошла и через Иностранный отдел НКВД.

– Не верится мне что-то, что немцы купились. Вы готовы к тому, что я доложу Сталину о сложившемся положении?

– Конечно, готов. Я прекрасно сознаю степень важности этой информации.

– Значит, мы можем начать наступление на Берлин раньше на две недели. Нет смысла более имитировать позиционную войну! – Шапошников вдруг скривился и принялся массировать левую половину груди.

– Сердце, Борис Михайлович?

– Нет, нет. Сейчас пройдет. – Шапошников трясущейся рукой достал из кармана таблетку, осторожно положил под язык. – Вы, Федор Иванович, только товарищам не говорите.

– Товарищ Шапошников, вы не бережете себя.

– Федор Иванович, не время сейчас о себе думать. Какие операции, какой размах, какие марши! Дух захватывает.

– Товарищ Шапошников...

– Все, товарищ Голиков. Обсуждение закрыто. Ставим точку.


Венгрия


– Женька, истребитель сзади! Слева, снизу! – вдруг закричала Светка.

– Наш?

– Нет, вроде словацкий, биплан. Он атакует!

Евгения резким маневром бросила самолет влево и вниз.

– Он стреляет! – и тут же змеей проскользнули трассы светящихся пуль.

– Так и ты стреляй!

– Он под нами вправо ушел, я его не вижу! Давай правый крен.

Женька, сделав горку, переложила самолет направо, и истребитель противника показал свой широкий нос. Загрохотал пулемет, перекрывая рокот двигателя и вой винта и сотрясая легкий самолет-разведчик. Противник ушел влево от очереди и, снова показавшись с другой стороны, заставил Светлану перебросить тяжелый пулемет на другой борт.

– Ансамбль, Ансамбль, я Солистка-2. Меня атакует биплан противника, требуется помощь. Квадрат 12-17, квадрат 12-17! – прокричала Женька в эфир.

Светка еще раз вдарила по словаку из пулемета, тот огрызнулся огнем и техничным резким виражом ушел на северо-запад.

– Светик, он вроде в двигатель нам попал. Давление падает, масло уходит.

– Сзади, Жень, полоса дыма.

– Какого цвета?

– Серого!

– Садимся срочно! Я сажаю, а ты передавай в эфир, что и как.

– Поняла.

Женька, пока тянул мотор, лихорадочно высматривала пятачок, где можно приткнуть свой маленький самолет. Но, как назло, куда ни глянь, всюду внизу был лес. Просеки, полянки мелькали уже тогда, когда самолет проносился над ними, а впереди и по сторонам было однообразное зеленое море.

Двигатель чихнул несколько раз и замолк, винт застыл в вертикальном положении. «Как на памятнике погибшим пилотам» – мелькнула черная мысль, но Женька сейчас же отогнала ее прочь. Остался лишь свист ветра. Не повезло. Не подвернулась в последний момент полянка. Самолет, потеряв скорость, влетел в зеленые объятия леса. Зацепившись левым крылом за верхушку дуба, он резко развернулся и, ломая крылья, боком завалился между двух деревьев. От удара двигатель сорвался, отлетел в сторону, а легкий фюзеляж неторопливо шмякнулся на мягкую лесную землю. Резко запахло разлившимся бензином.

– Свет, ты как?

– Вроде цела.

Девчонки с трудом вылезли из-под груды обломков. Хвост так и остался висеть на верхушке, демонстрируя всем лесным обитателям красную звезду. Женька, опустив руки, ходила вокруг останков самолета.

– Ты что, Жень, жалко?

– Да нет. Сейчас нужно карты найти, сжечь их, ты пулемет свой доставай. В лесу с «тэтэшниками» не находишься. А нам километров тридцать чапать, если не больше.

– Да как же мы его потащим? Он ведь тяжеленный!

– Вот вдвоем и потащим.

Сверху в просвете между деревьями промелькнул сбивший их истребитель. Следом, грохоча пушками, пронеслась тройка быстрокрылых «Яков».

– Все, отлетался, гад. Наши его достанут.

– Это точно.

Две хрупкие девчонки, взвалив на плечи тяжеленный УБТ, пошли на юго-восток, к магистрали Будапешт – Братислава, по которой двигались наши корпуса.


Братислава. Словакия


Белый пушистый котенок жалобно мявкал и дрожал, стоя на карнизе под окном третьего этажа. Стекло, чудом сохранившееся в разбитом прямым попаданием авиабомбы доме, отделяло его от комнаты. Женька хлопнула по плечу водителя вездехода, выпрыгнула из машины, стремглав кинулась к подъезду. Осторожно пробравшись по лестнице, засыпанной битым кирпичом, меж изогнутых прутьев арматуры нырнула в разбитую дверь и проскочила к окну. Не то окно. Стоп. А на этом подоконнике лежит пистолет-пулемет МП-39, более (и неверно) известный как «Шмайсер». Именно положен, а не брошен, не потерян. Скрипнула дверь. Спокойные, хозяйские шаги. «Шмайсер» сам прыгнул в руки, и они все сделали сами: сняли с предохранителя оружие, взвели затворную раму. В комнату вошел, застегивая штаны, держа винтовку с оптикой под мышкой, прикладом вперед, немецкий снайпер. Взгляд в долю секунды, прокачка ситуации: перед ним девчонка с его же автоматом, в руках винтовка, которую не перехватишь быстро, на бедре кобура с «вальтером». Снайпер бросил винтовку вниз (черт с ней, с оптикой), правая рука к ноге, сам движение влево. Тут-то его и хлестанула свинцовая струя.

Очередь почти распилила пополам незадачливого героя. Через считанные секунды в комнату ворвались танкисты, вместе с которыми в качестве авианаводчика воевала Евгения Саламатова.

– Ты что, Женька, с ума сошла! Решила на снайперов поохотиться?


– Не жилец, – констатировал Доктор.

– Да бросить его на хрен, мало ли их тут воняет...

– Это местный барон, из замка в пятидесяти километрах отсюда, – сказал Контрразведчик.

– И что? – спросил Комиссар.

– А то, что, если его перенести в замок помирать, мы можем заработать неплохой политический капитал у местных крестьян. По нашим данным, они очень его уважают.

– Боюсь, не донесем, – снова вставил Доктор.

– Этого эксплуататора?!!

– Он им всю землю раздал в 19-м, а сам у них скорее судья, да и защищал их от фашистов.

– Короче, делайте, как знаете, но мое мнение вам известно. Кроме того, я доложу члену Военного совета.

– Докладывайте. Доктор, прошу, сделайте так, чтобы мы его донесли и чтобы он еще хоть немного пожил потом.


Замок. Окрестности Братиславы


Замок Прессланд, имение баронов Готлибов, был поставлен в окрестностях Братиславы еще в XII веке. Многие сотни лет потомки Карла Готлиба, ходившего в походы на защиту Гроба Господня, отстаивали свои права на землю, захваченную у западных славян. Отбивались от соседей, от безземельных рыцарей, прельщенных тучными пастбищами вдоль Дуная, отбивались от австрийских императоров, но в конце концов покорились. Границы баронства то прирастали в результате браков и выгодных сделок, то сжимались подобно шагреневой коже, когда во главе семейства вставал мот или игрок. Но всегда в центре земель, в пятидесяти милях западнее Братиславы, стоял замок Прессланд, а в замке, в резном кресле со львами и грифонами, во главе стола восседал потомок Карла Готлиба.

Жарким летом 1941 года деревянный престол баронства временно пустовал. Барон Карл XII фон Готлиб ушел защищать свое баронство. Ушел, как простой солдат. Взял винтовку с оптикой, оделся в камуфляжный костюм, поцеловал жену и скрылся, прихрамывая, в лесу, начинавшемся у подножия замка.

– Пойду защищать свою землю, – сказал он просто жене своей, красавице Марте.

Замок представлял собой укрепление, расположенное на скальном выступе над Дунаем. Десятиметровые стены, сложенные из поросших мхом валунов, опоясывали мощеный булыжником двор. Главная башня, ранее игравшая роль цитадели, но уже два века как перестроенная под жилые помещения, возвышалась над стенами, открывая изумительный вид на окрестности, на излучину великой европейской реки, на дорогу, упиравшуюся в двери замка.

Перед закатом к декоративному подъемному мосту подкатил вездеход «Кюбельваген», остановился, сигналя. Марта, сидевшая в саду в шезлонге и не видевшая приближения автомобиля, бросив чтение, стремглав сорвалась к воротам. «Вдруг вести от Карла или он сам!» – мелькнула мысль в прелестной головке.


– Разрешите представиться, фрау. Майор Фридрих фон Кирхоф, начальник разведки стрелкового полка. Мой адъютант фельдфебель Штайн, – он указал на коротко стриженного, рано начавшего седеть мужчину. – А это Шнайдер, военный фотокорреспондент.

Двадцатилетний юноша, одетый в военную куртку, цивильные брюки, заправленные в высокие десантные ботинки, прищелкнул каблуками.

– И двое солдат с нами. Фрау, не могли бы вы предоставить нам кров до утра. В Братиславе черт знает что творится! Мы утром попробуем связаться с нашими по рации. Такое ощущение, что мы уже в глубоком тылу у русских.

– Да, да, конечно, офицер, располагайтесь.

– Фриц. Можно просто Фриц, фрау.

– Да, Фриц, я прикажу прислуге разместить вашу группу. Авто можете поставить во-о-он под тот навес. Гильда, Франческа, примите вещи господ военных.

– Спасибо, фрау, мы сами, пусть просто покажут, где нам расположиться.

– Меня зовут Марта. Марта фон Готлиб.

Солдаты занялись вещами. Кирхоф поднялся на крепостную стену. Обзор что надо. Дорога как на ладони.

– Солдат! – рыкнул он. – Пулемет на стену. Дежурство по очереди по два часа. Шнайдер – старший. Штайн, позаботьтесь об ужине.

– Господин майор, – раздался мелодичный голос из сада, – на правах хозяйки я приглашаю вас на ужин.

– Фриц, просто Фриц, – пробормотал Кирхоф и громко добавил: – С радостью принимаю ваше приглашение!


– Разместились, герр майор.

– Спасибо, Штайн. Сегодня ночью придется поработать.

– Опять «сунь-вынь»?

– Альберт, к чему такая пошлость?

– Фриц, стар я уже для этих экспериментов.

– Это ничего. Мужчина живет до тех пор, пока «живет»! Что с «полем битвы»?

– Баронесса. Ну, я полагаю, вы сами глаз на нее положили. Горничная – зовут Франческа, чешка, лет двадцать. Кухарка Гильда, скорее всего, тоже чешка, лет тридцать пять, но выглядит старше.

– Это та, толстая?

– Да. Ее муж садовник-привратник, не в армии по здоровью: Хромает, плохо видит. Дочь, лет четырнадцати-шестнадцати. Зрелая не по годам.

– Ты себе кого? Горничную?

– Да нет, я со своим простатитом боюсь спасовать. Скорее толстушку Гильду. И я предлагаю солдат и этого писаку тоже подключить.

– Зачем, Альберт?

– Вляпаются, – болтать не будут. А кончать всех придется, фотокор все заснимет, можно постановку сделать, что все это натворили русские.

– Слушай, Альберт, опасный ты человек! Я с тобой, наверное, с ума сойду, а сам ты не сумасшедший?

– Конечно, Фриц, я сумасшедший. Но скажи, разве тебе не нравится мое сумасшествие?

– Ладно, проехали. Распредели овечек между солдатами. И не беспокойте нас вечером. Хочу почувствовать себя рыцарем, захватившим соседний замок. Смирно! Выполнять!

– Яволь, мой офицер!


Только Збигнев со своей женой Тильдой уснули, только увидели первые сны, как на дверь обрушился град ударов. Збигнев открыл, за дверью стоял седой фельдфебель:

– Вставай давай! Быстро, быстро!!!

– Что случилось?

– Герр офицер требует срочно вино хорошее, давай быстро, веди в погреб!

– Но я же достал вино к столу.

– Эту кислятину? Ты что, думаешь, что офицер Рейха будет пить это пойло для чешских свиней?

«Началось», – с досадой подумал Збигнев, торопливо спускаясь в подвал.

– Вот, герр офицер, есть вино Мозельское, – он провел рукой по ряду бутылочных донышек – Вот... – он осекся, увидев направленный в лоб ствол пистолета.

– Тупая славянская свинья, – бормотал про себя фельдфебель, поднимаясь уже в одиночку из подвала.

Труп он затащил за огромную бочку, стоявшую в подвале, наверное, уже не одну сотню лет. Звук выстрела надежно загасили толстенные каменные стены, покрытые мхом и многовековой паутиной, и мощные дубовые двери.

– Посмотрим, насколько шустра его толстая свиночка... – подстегнув себя этой мыслью, Альберт Штайн легко взлетел на третий этаж, на котором располагались спальни для гостей. – Пора, ребятки, хватит спать! – скомандовал он солдатам. – Не уроните честь Третьего рейха. Оттрахайте их так, чтобы визг стоял над всей Словакией.


«А он ничего, – подумала Марта. – Правда, наверное, врет, что дворянской крови».

После нескольких бокалов вина она освободилась от скованности, охватившей ее в миг, когда она встретилась с ним взглядом во дворе. Сейчас Марта более откровенно рассматривала немецкого офицера. Широк в плечах. Поджар. Никакого намека на брюшко, видно, что следит за собой. Светлые волосы выцвели под солнцем, значит не штабной, а именно боевой офицер. Кожа лица загорела и обветрена. О своих подвигах ничего не говорит, видно, не хочет производить дешевого впечатления. Вспоминает о каких-то довоенных светских вечерах. А вот здесь ты врешь. Был бы на балах, знал бы, каким ножом разделываются с форелью. Расстегнул две верхние пуговицы кителя, правда, с моего разрешения, но настоящий дворянин себе этого никогда не позволил бы.

– Да-а! – Марта про себя усмехнулась, – заговорила девочка из рабочей окраины Брно. Где была бы ты сейчас, если бы Карл не встретил тебя в то хмурое утро возле ювелирного магазина в Братиславе, не украл, не купил, не влюбил в себя? Балы! Помню я свой первый бал в Вене. Глаза толстых старых клюшек, противореча словам, лениво выползающим из их жабьих ртов, говорили: «Ты, несмотря на красоту свою и молодость, не нашего круга. Не ровня ты нам. Девка. Мы тебя никогда не признаем своей. И не подходи к нашим мужьям. Вот когда родишь наследника барону фон Готлибу, посмотрим. А пока сиди в замке и не езди, не смущай графьев наших красотой своей». А теперь я сижу и осуждаю этого офицера, который, наверное, еще сегодня днем рисковал своей жизнью, за неизысканность манер.


Их разделяли стол и старинный литой подсвечник, в котором горели пять свечей. Замок давно уснул. В открытые окна столовой доносился плеск Дуная. В лесу изредка вскрикивала ночная птица. Светила полная луна. Свечи не в силах были разогнать вековой мрак старинной гостиной. Рядом с камином, в котором весело пылали березовые поленья, бормотал о чем-то своем радиоприемник, настроенный на радиостанцию Вены. Вальс.

– Конечно, я согласна станцевать с вами, майор.

– Фриц, просто Фриц.

«Пальцы дрожат – это хорошо. Значит, волнуется, предвкушает. Больших проблем уговорить не будет. В глаза не смотрит. Это признак страстности натуры. Горяча. А как движется!»

– Зачем вы надели корсет, фрау Марта? В нем же тяжело дышать.

– Майор. Ужин накрывала кухарка. Одеваться мне помогала горничная. Думаете, моему мужу, когда он вернется, не станет известно, что я ужинала одна с незнакомым офицером?

– Но он ведь не только вам мешает дышать, он мне мешает ощущать ваше тело.

– Майор, вы обещали вести себя корректно. Что за скользкие намеки?

– Марта, мы одни. Замок спит. К чему это жеманство?

– Вальс закончился. Проводите меня на мое место.

– Я приглашаю тебя на менуэт, – он притянул ее за талию к себе и горячо зашептал в ушко.

– Майор!!! – она уперлась ему в грудь руками, пытаясь высвободиться из цепких объятий.

Фриц снова, ломая сопротивление слабых рук, привлек ее к себе, попытался поцеловать приподнятую корсетом открытую грудь. И тотчас же правую его щеку обожгла пощечина.

– Ах ты, шлюха! Меня, офицера Рейха?!

Его кулак мгновенно врезался Марте в живот. Стянутые корсетом легкие и так не дают нормально дышать, а удар под дых и вовсе выбил весь воздух и выключил сознание баронессы. Падающую женщину офицер подхватил за затылок, плавно опустил на пол.

«Танцы продолжаются». – Он скинул мундир. Завернул скатерть, сгреб с дубового, размером с бильярдный, стола посуду. Легко поднял женщину на стол, положил на спину. Расстегнув платье, попытался расшнуровать корсет. Когда это не получилось, просто вытащил груди и приник к ним губами. Поцеловав соски несколько секунд, кинулся дальше. Не смог разобраться в ворохе юбок, перевернул баронессу на живот, закинул их наверх, наткнулся на не менее сложное сооружение на ягодицах. Тканевый кокон, переплетенный кучей шнурков, попытался разорвать трясущимися от нетерпения пальцами. Не получилось. Ткань пружинила, но не рвалась. Затем все же медленно, под напором двухнедельного сексуального голода, корсет вместе с поясом и чулками поехал по бархатной коже вниз, открывая... Ком нижнего белья застрял на коленях Марты. С треском расстегнулись пуговицы. Напряженный член, тыкаясь в ягодицы, стремился найти себе путь. И в это время молодая женщина начала приходить в себя. Не понимая еще, что с ней и где она, ощутила прикосновение горячего тела между ног, прямо возле... И это не Карл, не его нежные руки, не его запах. Она напряглась, вильнув задом, попыталась освободиться от внезапного вторжения.

– Подожди, – прорычал Фриц, – я еще не вошел, сейчас, уже скоро...

Марта, вывернув руки назад, постаралась оттолкнуть майора, но он легко одной рукой захватил обе ее руки, а пальцами второй, проникнув во влагалище, проложил себе путь. Войдя, он замер на секунду, а после начал медленные круговые движения тазом. Кричать Марта боялась. Узнает прислуга – узнает и барон. И поэтому, стиснув зубы, терпела и холодный стол, и заломленные назад руки.

Она с трудом вырвала руки из стальной клешни офицера и, упершись ими о стол, слегка приподнялась, но тут же пожалела об этом. Разошедшийся майор вцепился своими железными пальцами в груди, стал их мять, нащупал соски и, словно желая растереть их в порошок, начал сдавливать. Она попыталась мягко снять его руки с грудей, но он их и так отпустил. С чмоканьем вышел из нее и, обхватив ягодицы ладонями, большими пальцами развел их в стороны.

– Туда не надо! – не успела вскрикнуть Марта, как волна боли прокатилась от ягодиц к желудку. Словно раскаленной кочергой майор ворочал в теле своей рабыни. Время остановилось. Казалось, эта пытка была всегда и никогда не кончится. Когда он вышел из ануса и снова вошел в нее, теперь уже обычно, облегчение и контраст между ощущениями были так сильны, что баронесса со стыдом почувствовала приближение оргазма. Фриц тоже напрягся, зарычал и с легкой дрожью кончил. Опустил ее на стол. Вытер быстро увядающий член одной из нижних юбок, оправился и, сев в свое кресло, закурил сигару. Марта, покачиваясь, пошла в ванную.

– У тебя кровь на ногах.

– Уже не фрау? Уже не баронесса?

– Я тебя девственности лишил, какие формальности? – усмехнулся фон Кирхоф, затягиваясь сигарой как сигаретой.

– Мне нельзя туда, дурак, у меня геморрой.

– Ничего, все можно, офицеру Рейха все можно. Спасибо тебе, Марта, но это еще не все.


Александр Чернышков, капитан КА, командир группы Осназ, лично привез тяжелораненого барона фон Готлиба в замок. Барон уже оправился от шока. Перебитые ребра и ключицу перевязали в полевом госпитале. Жить будет. В дороге барон пытался спорить о политике, доказывал, что защищал свою страну, свой народ, хотя никого и не убил. Даже не стрелял. И неожиданно охал, закусывал губы, когда очередная кочка встряхивала полуторку, в кузове которой они ехали.

Чернышков улыбался про себя и пытался представить себе жену барона, о которой тот несколько раз упомянул.

«Видно, с воображением слабовато», – вспомнив тот эпизод, подумал Александр, осматривая смертельную рану на теле молодой красивой женщины. Она лежала в кровати под балдахином, а на стене напротив ее кровью были намалеваны пятиконечная звезда и надпись «РККА».

Чернышков быстро выбежал во двор. Там стояло под охраной его осназовцев отделение советских солдат без ремней и сапог. Они первыми вошли пару часов назад в замок, на них и подозрение.

– Так, ремни разобрать, обуться, одеться. Вы вне подозрений. Пока. Сержант, – он обратился к командиру подразделения, – переводчик у вас есть? – Получив утвердительный ответ, продолжил: – Опросите местных: кто был, сколько, когда уехали? Время смерти – от полуночи до утра.

– Вы ж не слухаете, товарищ капитан, мы все ж уже вызнали. Было пять гансов на вездеходе. Приехали в вечор, уехали спозаранку.

– Куда?!

– Так вон, вдоль речки.

– Речки? Твою мать! Сергиенко! – подбежал радист. – Срочно катера по Дунаю и Мораве. Если будут переправляться в Австрию на «Кюбельвагене» фрицы, всех сюда.

– Товарищ капитан, местные говорят, что с ними корреспондент был из газеты какой-то германской.

– У ёптыть! Осназ! В ружье!

Осназовцы в мешковатых, бесформенных маскировочных комбинезонах, вооруженные «шмайсерами» и ППС, попрыгали в кузов полуторки. Машина с ревом рванулась в погоню.

– Александр Петрович, если мост разбитый или ручей какой – ведь не догоним.

– Гони, Петя, гони!

– А я давно говорю: нашей группе бы броник какой плавающий, мы бы на тот берег – раз! Сократили бы расстояние и засадку впереди устроили.

– Никуда эти гады не уйдут. Они дальше ночью пойдут, днем отсыпаться будут. Ночь у них очень уж бурная была.

– А чё там?

– Очередное разоренное дворянское гнездо. Пять трупов. Мужика завалили в подвале. Его жену и дочь, а также служанку насиловали, потом убили. Девчонок зарезали, а женщину задушили. Жена барона нашего видно не сильно-то и сопротивлялась, так и ее тоже зарезали. Везде кровью звезды наши нарисовали, надписи всякие.

– Да, жалко мужика...

– Ты о ком?

– О бароне.

– Нашел кого жалеть.

– А что? Приехал битый весь, а тут такой удар. Судьба...

– Сидел бы дома, сберег бы домочадцев. Землю, видите ли, он пошел защищать. Когда фашисты его страну захватили, сильно, небось, не волновался, а здесь... он им помогает, а они его жену... он за них пули получает, а они в его жену не только член, но и нож сунули...

– Следы вправо уходят, – забарабанили из кузова по деревянной крыше полуторки.

– Стой, давай назад, – скомандовал Чернышков водителю и, высунувшись в окно, крикнул в кузов: – А ну, волки, смотреть в оба! Не прос... те мне этих еб... -нов косоголовых. Живыми брать, особенно старшего ихнего да корреспондента, если таковой там есть, поняли?

– Так точно.

– Все!


Такой длинной ночи у Марты не было давно. Не успела она холодной водой смыть с себя следы мужчины, как дверь распахнулась от пинка. Фриц без лишних разговоров выдернул ее из ванны и, не обращая внимания на отчаянное сопротивление, голую., мокрую, потащил в спальню.

Сколько раз все повторялось, она и не помнила. Помнила только, что все это ей нравилось. И грубое вторжение, и тяжелые шлепки по ягодицам.

Утром, когда рассвет озарил спальню, окна которой выходили на восток, Фриц вытащил кинжал. Изящный, словно лист ивы, на ручке свастика. Кончиком кинжала начал водить по соскам, которые немедленно откликнулись на прикосновение стали, по животу, по внутренней поверхности бедра. Как сладко! Осторожно, рукояткой он начал щекотать ТАМ. Устроился поудобней на локте, зачем-то прикрыл ей рот ладонью и резко сунул лезвие под левую грудь меж ребер.

Фридрих фон Кирхоф враз посерьезневшим взглядом, не мигая, смотрел в васильковые глаза красавицы баронессы. В несколько секунд в них отразилась вся палитра чувств: от удивления к недоумению и через крохотную долю ненависти... к прощению.

Фриц вскочил:

– Сука, сука, сука! Ты сдохла, сдохла! – он схватил стул, ударом об пол разломал его, хотел было дубовой ножкой размозжить ей лицо, размахнулся, но не смог.

В дверь заглянул фельдфебель:

– Как ты, Фриц?

– Я нормально, – не своим голосом ответил тот.

– Мы уже все зачистили. Улики вы сами оставите?

– Иди, Альберт, я сейчас...

Он обхватил голову и завыл, упав на колени перед ложем, пропитанным кровью.


Марта из угла комнаты смотрела на это действо. Кто-то в сверкающе-белом тронул ее за плечо.

– Пойдем, Марта, барон ждет.

– Но он же живой.

– Марта, ты забыла. Время здесь идет по другим законам, чем там.

– А как же он? – она указала на рыдающего Фридриха фон Кирхофа, обнимающего ноги убитой им женщины.

– Не беспокойся, его накажут.

– Я не про это. Ведь война. Он хороший. Просто, пройдя сквозь многое, потерял часть себя.

– За это и накажут.

– Странно все как-то...

– Что именно?

– Я умерла, а живая. А он жив и умирает постоянно.

– Ты просто от многого отвыкла, девочка. Идем. Нас ждут.


Полуторку водитель поставил носом к лесу. Осназовцы крепко знали свое дело. Попрыгали из кузова. Бесшумно проверили оружие. Радист, с ловкостью обезьяны взобравшись на дерево, установил антенну, подключил рацию. Водитель с помощью двух бойцов укрыл машину масксетью.

– Из этого леса им ехать некуда. – Чернышков водил пальцем по карте. – Здесь берег, но слишком крутой, чтобы они могли съехать в воду. Скалы перекрывают им путь на запад. Либо они сдуру залезли в мешок, либо, наоборот, шибко умные, решили, что здесь искать их никто не будет.

– Товарищ капитан, может, перекроем берег, шуганем с той стороны?.. а то и подкрепление вызвать...

– Не смеши меня, Пилипенко, одиннадцать осназовцев против пятерых карателей... и подкрепление? Да над нами весь фронт ржать будет. Этот расклад в армейский фольклор войдет. Какие еще есть предложения?

– Да чё там предлагать! Чешем цепью. Стоять они будут возле берега, где спуститься к воде удобно. Вытоптать их можно и по следам вездехода, но вполне могут поставить дозор...

– Дозор снимем.

– А если бесшумно не получится? Гоняйся потом за ними по лесу...

– Так, ладно. Чешем вдоль берега. Старшина Пилипенко со своей тройкой – правый фланг. Лейтенант Косырев – центр. Я по берегу. Рядовой Юшков сзади. Если нас прижмут, шмаляй со своей бандуры. Только нас не покоси. Водитель остается в машине. Брать всех. Можно сразу колоть. Попрыгали.

Осназовцы, молодые мужики, неловко запрыгали на месте. Ничего ни у кого не зазвенело, не заскрипело.

– Все ясно? Ну, с Богом, парни, пошли.


Майор фон Кирхоф едва задремал в тени раскидистого дуба, возвышавшегося над лесом, как его разбудил шум возни возле «Кюбельвагена». Хотел было прикрикнуть, чтоб успокоились там, но, выглянув из-за ствола дерева, чуть не обалдел: солдатам уже скрутили руки за спиной и тащили, пригнув головы к земле, через поляну четверо русских диверсантов. Фельдфебель крутился по земле, но и его уже ухватил за ногу и за руку один из бойцов противника. Корреспондент рванул через поляну к лесу, но малая пехотная лопата, бумерангом просвистевшая в воздухе, сбила его с ног как кеглю. Осторожно, на полусогнутых, майор, прячась за стволом дуба, начал пятиться к чаще. «Зря снял мундир», – мелькнула мысль. Белая в прошлом нательная рубашка выдавала его на зеленом фоне.

– Эй ты, а ну стой! – услышал он на скверном немецком. Это один из осназовцев его заметил. И сразу ожили кусты, к майору с разных сторон рвануло несколько человек.

– Ну, хрен вы меня догоните! – петляя между деревьями, Фридрих рванул наобум, продираясь сквозь кустарник..

– Все назад! Я сам возьму гада! – на бегу скомандовал Чернышков. – Колите тех!

Фридрих выскочил на уже поросшую молодыми деревьями старую просеку, припустил по ней. Чернышков выскочил на ту же просеку метрах в двадцати позади и рванул следом.


«Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла» – три коротких вдоха носом, два длинных выдоха ртом. – «Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла», блин, ну придумают же эти гребаные конструкторы! Называется разгрузочный жилет. Как давят на грудь эти долбаные «тэтэшники». Лифчик бабский, в который напиханы обоймы, две пистолетные кобуры, на спине четыре метательных ножа, рукоятками вверх. Тяжело. А комбез этот маскировочный... Все кокосы спаришь, бегая за этим долбаным фрицем. «Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла»... А фриц-то не читал, видать, Михайлу Юрьевича Лермонтова... Не знает... что... «Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла»... голову опустил, ноги заплетаются, сейчас сдаваться будет... » Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла, бежал, покинув поле брани, где кровь... ». Если б я своими глазами не видел, что они в замке натворили, бежал бы я сейчас за этим гребаным Гаруном! Раздолбал бы из «тэтэшника»!»

Они пробежали километра три, когда Фриц решил поставить точку. Он не знал, что много веков назад здесь, на этом самом месте, где у него кончились силы, приняли свой последний бой чешские православные, последние представители уникальной культуры, которые пытались отстоять свое право жить, растить детей, любить, по-своему молиться Богу. Здесь они погибли, и их незахороненные кости растаскали лесные звери, а тени их безмолвно взирали за происходящим.

Немец остановился, расслабив руки, попытался восстановить дыхание и, когда Чернышков, перейдя с бега на быстрый шаг, приблизился, принял боксерскую стойку. Александр вытащил из кобуры ТТ, тихо сказал:

– А ну, руки в гору, чухан!

Тот, не меняя стойки, жестом пригласил его к кулачному поединку.

– Да я тебя уделаю, как сынка, козел.

Чернышков выщелкнул обойму, сунул ее в жилет, следом туда же – пистолет, скинул жилет, отбросил его на траву. Противник быстро поменял правостороннюю стойку на левостороннюю и кинулся в атаку. Правой рукой – крюк в голову, левой – апперкот. И не беда, что Александр не занимался боксом. Его детство прошло в Уссурийске, где живет немало корейцев. Чернышков круговым движением правой ноги назад и влево ушел с линии атаки, продернул противника вперед за правую руку, используя инерцию его выпада, и ребром стопы врезал ему по пояснице. Расслабляющий удар не получился, хотя отбросил Кирхофа на землю. Тот, перекувырнувшись через плечо, вскочил на ноги, готовый к бою, но, ощутив сильнейшую боль в копчике, замер, прикрыв глаза. Снова, как разъяренный бык, кинулся в атаку, снова провалился в пустоту, получив акцентированный футбольный пинок в копчик. Когда повернулся, стоя на одном колене, от боли не находя сил подняться, Александр стоял над ним:

– А я думаю, п...ц тебе, – сказал он и от души, как по футбольному мячу, врезал Фрицу ногой в ухо.


С привязанными к стволам деревьев фашистами делали то, что на казенном языке Устава называется «опрос военнопленных»:

– Ты, сука, девчонку зарезал? – после двух ударов по печени кричал в лицо фельдфебелю Пилипенко, гигант с пудовыми кулаками и рожей сельского кузнеца.

Фельдфебель хрипло кашлял, но ничего не говорил.

– На, гад! – снова по печени.

– Не бейте меня! – верещал белокурый фотокор. – Я все скажу!

Это не от откровенности, от удара кованым десантным ботинком по голени.

– Говори.

– Это фельдфебель зарезал ее...

– Кто ее трахал?

– Не я!

– Кто?

– Он!

– А ты кого?

– Она сама... – Снова удар по голени.

– Кого?

– Кухарку.

– Ты же сказал, что ее трахал фельдфебель.

– Да, сначала он, а мне досталась девка, но я не смог ее уговорить...

– Дальше!

– Пошел к Альберту...

– Кто такой Альберт?

– Фельдфебель.

– Дальше!

– Он мне с кухаркой приказал разобраться, а сам пошел к девчонке...

– Спроси его, что это за зарубки на ремне у фельдфебеля?

– Что за зарубки? Говори!

– Он сказал, сколько он задушил этим ремнем, столько и зарубок...

– Когда сказал?

– Когда кухарку душил... сначала сделал зарубку, а потом стал душить.

– Кто ей руки держал?

– Не я!

– Кто!!!

– Не я!!! – Снова хруст голени. – Я, я...

– Говоришь, сученок, она сама тебе отдалась?

– Она не сопротивлялась, она очень мягкая такая, я возбудился...

– Он возбудился!

– Да, когда я вошел, она была на четвереньках на полу, фельдфебель бил ее поясным ремнем с пряжкой по ляжкам, а брючный ремень был во рту, как уздечка...

– Фельдфебель говорит, что у него не стоит.

– Я правду говорю, не бейте меня...

– Что ты делал дальше?

– Я попросил ее лечь на кровать, она легла. Я велел ей раздвинуть ноги...

– Кто ей щеку порвал?

– Не я!!!

– Кто!!!

– Альберт!

– Когда?

– Когда душить ее пришел.

– Кто ее мужа убил?

– Я не знаю. Наверно, Альберт. Когда он повел нас к ним, мужика уже не было, а майор ужинал с хозяйкой.

– Кто звезды рисовал? Что молчишь?

– Не бейте меня! А-а-а!

– Ты, когда шел от девчонки, заглядывал в комнату горничной?

– Да.

– Что там было?

– Эти двое трахали горничную.

– Она давалась?

– Нет, один ее держал, другой пользовал.

– Что еще видел?

– Они ее зарезали. Вон тот рыжий держал, а этот ножом бил.

– Зачем они ей живот распороли?

– Я это видел, меня чуть не стошнило. У рыжего звездочка была ваша. Еще с Польши. Он говорил, что хотел ее в рану как улику запихать, да не нашел спьяну...

– Ты сам был пьян?

– Да.

– Где вы взяли вино?

– В подвале.

– Ты же говорил – не знаешь, что убили садовника! Как ты мог взять вино и не увидеть труп? Ты его убил, ты?!!

– Нет, нет, не я! Я в это время был с Марго!

– Кто это, Марго?

– Дочь кухарки.

– Ты, гад, трахал ее?

– Да, но она сама отдалась!

– Врешь, гад!

– Но ведь я же ариец, представитель высшей расы! Как она могла не подчиниться мне?

– Не, ну это крантец какой-то, – Пилипенко возмущенно развел руками, – ничего не понимает, урод.


Весть о происшествии в замке в одно мгновение облетела окрестности. Утром следующего дня во дворе замка собрались местные жители, ныне соседи барона, а ранее крепостные его предков. Фон Готлиб, заняв место отца, погибшего на Западном фронте в Первую мировую, первым делом объявил в своих владениях нейтралитет в войне. Написал об этом и Гогенцоллернам, и Габсбургам, и Романовым. Вторым делом, как нейтральная страна, находящаяся в центре охваченной войной Европы, запросил помощи у нейтральных же Швеции, Швейцарии и США. Помощь пришла. Правда, война к тому времени закончилась. Готлиб заказал в Америке танки и был очень удивлен, когда вместо танков рабочие в порту распаковали три трактора «Форд». В сопроводительных документах американский Госдеп с сарказмом указал, что танков Америка не выпускает и в ближайшие 50-100 лет выпускать не собирается ввиду полной их бесполезности на поле боя, а также потому, что танки во время движения распугивают лошадей славной американской кавалерии. Швейцария прислала мельницу «Бюлер». Швеция приветствовала барона, надеясь, что его пример сможет указать путь европейским (как будто они себя не считают Европой) государствам к прочному послевоенному миру.

Карл Готлиб раздал земли крестьянам, от греха подальше. Он следил за событиями в мире и заметил, что в Российской империи революция прошла под лозунгом: «Землю – крестьянам». Установил мельницу, запустил тракторы, и через пару лет все крестьяне в округе зависели от него в еще большей мере, нежели раньше. Деньги – великая сила. Управлять хозяйством он поставил крещеного еврея Йозефа Юдиловича, а сам удалился на покой – охота, балы, наезды в ночную Братиславу. Крестьяне барона уважали. Старики – за мудрость. Он почти никогда не ошибался, потому что почти ничего не делал. Молодые – за силу. Дети – за щедрость. Не одна молодуха в объятиях деревенского парня представляла, что ее тискает не грязный пастух, а красавец-барон. Иссиня-черные кудри, стального цвета глаза, стройный, подвижный, а главное – неженатый. Блестели глазки, алели губки местных и городских красавиц.

Барон, по своему баронскому обычаю, привез жену издалека. И верно, трясли седыми головами старики, какая баронесса, например, из Ганки? Смех, да и только. А энта, может быть, и такая же, как Ганка, только нам она на рубахи не писалась, и по попке мы ее не хлопали. И вот убита зверски наша красавица баронесса, а вместе с ней домочадцы баронские...

Какие события в самом тихом уголке самой тихой европейской страны могут произойти? Хоть бы в морду кто-нибудь кому-нибудь дал, и то разговоров было бы! Так ведь от пива слишком не разбушлатишься. Однажды самолет германский грохнулся, побежали все спасать летунов, а он как начал рваться изнутри... «человек не птица, по земле должон ходить», – говорили промеж собой старые.

Теперь они сидели в тени крепостной стены, давно уже ставшей стеной господского сада. Покойников прибирали бабы. Мужики помоложе теснились поближе ко входу в винный погреб, хотя знали, что и там тоже было убийство. Но следы замыли, и может, тьфу-тьфу-тьфу, не дай Бог, о фрау Марте не станет напоминать новое привидение, коих и так накопилось в замке множество. А барон новую баронессу найдет, глядишь, и с наследником сладится, и мы еще с соседями поспорим, чья баронесса красивше. В воздухе стояла влажная предгрозовая жара, которую не могло сбить даже близкое дыхание Дуная. Эту густую, вязкую, словно кисель, атмосферу разрезало надсадное завывание ГАЗ-АА и тарахтенье «Кюбельвагена». Солдаты, попрыгав из кузова полуторки и покинув низкий салон вездехода, стали сгружать «трофеи».

– Это они, они! – закричал русоголовый пацан и кинулся прятаться – уткнулся лицом в мамкину юбку.

В мгновение ока галдящая толпа обступила солдат Вермахта. Старики размахивали клюками, бабы голосили, мужики, сопя, расталкивали плечами осназовцев, окруживших пленных.

Чернышков вскочил на сиденье «Кюбельвагена», возвысился над толпой, прокричал на словацком что-то о том, что самосуд недопустим. Что преступление не военное, а уголовное, и потому нужен суд гражданский, что от кары заслуженной немцы не уйдут, что нельзя становиться в одно дерьмо вместе с ними.

Принесли на носилках тяжелораненого барона. Барон уже не мог быть судьей, и тогда сход решил взять правосудие в свои руки. Решили все вместе, единогласно, казнить мерзавцев. Решили обратиться к военным властям с требованием исполнить приговор либо выделить оружие.

– Знаете, братья-славяне, что я вам скажу. Оружие мы вам дать не можем. – Чернышков глядел в десятки пар негодующих глаз и чувствовал правоту их гнева. – Ведь тогда я сам совершу преступление. Казнить мы их тоже не будем. Мы не каратели и не палачи. Раз вы называете себя местной властью, пожалуйста, пишите акт, что вы приняли у меня столько-то голов нацистского отребья, под свою ответственность, и дело с концом. Отдадим их вам. А вот когда уедем, ответственность за них ляжет на вас, и делайте с ними, что хотите.

Полуторка выехала из замка, и, завывая, помчалась на запад. Вскоре из ворот замка толпа народа вытолкала «Кюбельваген», в котором намертво привязанные вожжами, сыромятными ремнями, старыми веревками, сидели солдаты в мышиной форме. На берегу их обильно полили бензином. Отец Франчески бросил спичку и выпнул камень из-под колеса вездехода. Пылающий, визжащий, стонущий «Кюбельваген», словно погребальная ладья, двинулся по реке в Австрию.

«Кто с мечом к нам придет... »


Виши. Столица Французской республики


В кабинет маршала Петэна, президента республики, вошел секретарь.

– Ваше превосходительство, к вам на прием стремится попасть молодой человек, Эрик Миллер. У него письмо от Круппа. Очень просит, чтобы вы его приняли.

– Опять будет вино просить, – с недовольством буркнул президент. – Что ж, зови.

В кабинет вошел мужчина лет тридцати – тридцати пяти в темном двубортном костюме и сияющей белизной сорочке, широкоплечий, с гордо поднятой головой, увенчанной шапкой черных волос. Наглый взгляд глубоко посаженных черных глаз, узкая, словно бритвой прорезанная улыбка, тонкий прямой нос.

– Разрешите представиться, – на безукоризненном французском промолвил Эрик Миллер, – старший майор Госбезопасности СССР Судостроев Павел Анатольевич.

– Что такое? Тут у меня записано: Эрик Милке, пардон, Миллер. По рекомендации Круппа.

Гость усмехнулся, разглядывая в упор престарелого маршала.

– Ваше превосходительство, вы слегка переигрываете. Не нужно изображать тупость и старость. Сколько веревочке ни виться, конец всегда будет.

– Это намек на виселицу?

– Нет, мой друг, это поговорка, русская. Но на виселицу или, в крайнем случае, на гильотину вам намекают как минимум два народа. Французский и английский. Русский народ на виселицу вам не намекает. Тем более, какое варварство, на гильотину.

– И как русский народ сможет защитить меня от петли? Ведь французы давно уже объявили меня врагом народа.

– Вы не поверите, но во всем мире, на всем земном шаре только один человек имеет право назвать кого-то врагом народа. И никто более. И имя этого человека...

– Позвольте, я попробую угадать... Иосиф Сталин?

– Именно.

– А как я могу убедиться, что это не провокация Гитлера?

– А вы знаете, что я хочу предложить вам?

– Нет.

– Тогда что ж поперек батьки в пекло?

– Куда? А! Опять поговорка... русская.

– Вот именно!

– И о чем же Иосиф Сталин хочет попросить меня, старого больного человека?

– Приютите у себя Гитлера.

– Я не понял, я плохо слышу, повторите...

– Объявите, что вы готовы предоставить Гитлеру и его правительству убежище, чтобы он мог руководить войной в Германии с территории Франции.

– Но я не смогу, народ не поймет...

– Прекратите, маршал. Народ скушал капитуляцию, народ скушал французские части СС, народ скушал репрессии против коммунистов и социалистов. Но народ порвет тебя в клочья, когда мы освободим его. Делай, что тебе говорят, и ничего не бойся.

– Но какие гарантии?

– Старший майор Госбезопасности приравнивается в Советском Союзе к генералу. Слова советского генерала тебе мало? Венгерскому диктатору Хорти и румынскому королю Михаю свое слово давали полковник и старший лейтенант соответственно. Тебе же, маршал, гарантии дает советский генерал. Гарантия крепче, но и спрос за нее будет строже.

– Вы, молодой человек, генерал? Да я сейчас нажму эту кнопку, и вы почтовым самолетом полетите на встречу с Мюллером!

– Нажмите. Ну, что же вы медлите? А потому медлите, что за то, что вы четверть часа шептались о чем-то с советским генералом, вам немцы не дадут дожить до прекрасного мига свободы. А я как прошел сюда сквозь кордоны охраны, так и выйду отсюда. И никому меня остановить не удастся. Вот текст сообщения, которое вы должны опубликовать в печати. И помните, товарищ Сталин вас врагом народа пока еще не назвал. Но знайте, уж если он назовет вас врагом народа, отменить это высокое звание не сможет даже он сам.

Петэн, подняв указательный палец, прервал Павла и погрузился в тяжкие раздумья.

Павел, рассматривая седого французского маршала, вспомнил вдруг разговор на даче у Сталина. Судостроев и Берия в присутствии хозяина обсуждали будущий визит. Оценивали различные варианты вербовки, просчитывали сценарии развития событий. Исходя из справки о психологических особенностях Петэна, представленной аналитиками 4-го оперативного отделения Иностранного отдела пытались вычислить самый беспроигрышный вариант. Запомнилась Судостроеву фраза, сказанная Лаврентием Павловичем: «Да что тут думать? Он беден, как церковная мышь. Его нужно просто купить. Обещай ему вагон денег. И дачу на Черном море». Но жизнь одновременно и проще и сложнее. И, похоже, выстрелил вариант самый примитивный, самый бесперспективный.

– А зачем вам нужно, чтобы Гитлер воевал из Франции? – очнулся от раздумий Петэн. – Вы перенесете боевые действия сюда, и моя страна погибнет в руинах!

– Маршал, мы завоевали Польшу, Румынию, Венгрию без всяких разрушений. Мы, конечно, сможем в пух и прах разнести Германию, если Гитлер превратится в крысу, загнанную в угол. Но Германию мы разрушать тоже не хотим. Пусть Гитлер уйдет во Францию. А во Франции его выловят либо наши парашютисты, либо бойцы французского Сопротивления.

– А если он не пойдет на это?

– Пойдет!

– А если...

– Маршал, подпишите вот здесь, – у Судостроева, как у фокусника, в руках появилась бумага.

– Что это?

– Это ваша индульгенция. Гарантия того, что Сталин не назовет вас врагом народа.

В этот же день с судна, стоявшего в Марселе под испанским флагом, ушло в эфир странное сообщение: «Палыч! У дедушки открылся слух. Павлик».


Сталин смеялся. Судостроеву впервые приходилось наблюдать, чтобы так просто, даже как-то по-детски, смеялся ОН. Берии тоже пришлось изображать веселье и хихикать.

– А когда я уходил, он спросил: «Вот вы так легко прошли ко мне. Что, и к Гитлеру вы смогли бы так пройти?»

– И что вы ответили? – спросил Сталин, и Павел похолодел, увидев в желтых глазах Сталина тигриную угрозу.

– Я позволил себе пошалить.

– Что вы ответили? – спросил Сталин серьезно, и веселость мигом слетела и с Берии.

– Я сказал «да».

– А он?

– Он уронил голову на стол, обхватил ее руками и зарыдал...

– Хорошо, товарищ Судостроев, вы правильно все сказали. Мы посовещаемся с товарищами и, наверное, наградим вас. Лаврентий, стране нужны герои?..


– А вот скажите, товарищ Судостроев, где находится гора Арарат? – спросил Сталин в конце ужина.

– В Турции, товарищ Сталин.

– А почему символ армянского народа – гора Арарат – находится в Турции, а не в Советской Армении?

– Ну, я думаю, что, наверное, это несправедливость...

– Вы правильно заметили, товарищ Судостроев, именно несправедливость! И Константинополь – бо-о-ольшая несправедливость.

– Но мы же боремся с несправедливостью, товарищ Сталин.

– Конечно, боремся, товарищ Судостроев.


Геринг


Окружение Гитлера как за спасательный круг ухватилось за предложение Петэна. Нет, мы не бежим, конечно. Мы просто отступаем, наш фюрер! Ведь это же понятно. Это же очевидно.

Первым из Берлина выехал Геринг. Выехал неохотно, неспешно, обещая вот-вот вернуться. Но едва за горизонтом скрылись пригороды Берлина, водитель выжал из машины все. Срочно в Оберзальцберг! Там драгоценности, статуи, картины мастеров Возрождения даже на потолке. Спасать все срочно от советских варваров.

Двумя днями позже из Оберзальцберга двинулся караван грузовиков, навьюченных старинными гобеленами и восточными коврами, изящной мебелью, тщательно упакованными картинами и двумя солидными пузатыми сейфами. Караван сопровождали два батальона авиаполевой дивизии. Жаль, что не взяли с собой зениток. Лишь тройка советских штурмовиков прошла, и от грузовиков каравана остались только обгоревшие остовы. Ни картин, ни теток каменных, лишь два сейфа уцелели. Что-что, а сейфы в Швейцарии делать умеют. И пришлось Герингу, как нищему, во Францию отступать всего-то с двумя сейфами, набитыми золотыми коронками да самоцветными камнями.

Генеральные штабы запросили для эвакуации несметное множество вагонов, а для размещения во Франции -от пятидесяти до семидесяти пяти тысяч квартир. Когда Гитлер узнал об этом, он долго не мог успокоиться. Все пытаясь сообразить, как генштабы такой численности могут вообще чем-то командовать. Но Йодль достаточно быстро успокоил Гитлера, заявив, что это не весь состав генштабов, а лишь часть. Другая часть уже эвакуирована, развернута в Голландии и готова принять на себя функции по управлению Вермахтом на время эвакуации основной части генштабов.

Направленный в Голландию для инспекции генерал-адъютант Шмундт по телефону доложил Гитлеру, что в штабах премилая атмосфера. Штабисты пьют пиво и едят сыр, и вообще, в отличие от берлинцев, чувствуют себя неплохо.

Шмундт, сославшись на опасность военных дорог, предложил Гитлеру не вызывать его снова в Берлин, а отправить в Париж, для проверки места расположения будущей Ставки Главнокомандующего, на что Гитлер, скрипя зубами, согласился.

Особой болью в сердце фюрера отозвалось известие о том, что не только чехи, поляки и словаки, но и австрийцы, его земляки, подданные Рейха, встречают советских оккупантов чуть ли не цветами и хлебом-солью. А может, врет сталинское «Совинформбюро»?

Гитлера только сейчас осенила мысль о том, насколько глуп был Геббельс, когда назвал свое ведомство Министерством пропаганды. Вот у кого надо учиться! У Сталина! Информационное бюро! Ври, что хочешь, это только факты, всего лишь информация. Министерство пропаганды... да, глупее, конечно, не придумаешь. Все, что ни брякнет Геббельс, даже самая святая правда, не находит отклика в сердце аудитории. Ведь и слушатель, и читатель знают, что это всего лишь пропаганда, враки то есть, с целью облапошить честных граждан.

Сейчас Геббельс в Париже создает филиал Министерства пропаганды – радиостанцию «Свободная Европа», Грандиозный проект, призванный, вещая на весь цивилизованный мир, поднять волну сопротивления большевизму, а в самом Советском Союзе – национально-освободительные революции. Жаль, что проект этот – понял Гитлер – будет мертворожденным, и не из-за недостатка времени, оставшегося Рейху, а потому, что отец у него Геббельс, а мать – Министерство пропаганды.

Гитлер подошел к столу с мраморной столешницей, на котором были разложены карты, переданные из генштаба ОКВ, с нанесенной на них обстановкой по состоянию на прошедшую ночь. Линия фронта перечеркивала новые области Рейха от Штольпа на балтийском побережье, уходила на запад к Познани, залезала на коренную территорию Рейха у Бреслау, далее по Одеру двигалась к Опельну, оттуда врывалась в Чехию и через Остраву, Брно, Вену и Грац, через Австрию и Хорватию смыкалась с Адриатикой.

На карте розовым пунктиром были обозначены маленькие стрелочки предполагаемых ударов СССР. Вдоль побережья на Штетин, от Познани на Берлин, от Бреслау на Дрезден, от Вены – вдоль Дуная на Мюнхен.

Эти стрелочки были пересечены толстыми, четко прорисованными синими стрелами контрударов, которые, по мысли чиновников ОКБ, должны будут окружить и уничтожить советские стрелочки.

– Масштаб! Да, как художник говорю, – вслух возмутился Гитлер, – масштаб не соблюден! Почему немецкие стрелки такие жирные, а советские такие тонкие? Ведь всем известно, что немецкий солдат воюет не числом, а уменьем, а недочеловеки из Азии всегда побеждали, заваливая нас горами трупов!

Он выбежал в приемную.

– Дитрих! Пишите! ОКВ! Отныне соблюдать масштаб стрелочек на картах. Этим они не введут меня в заблуждение. А почему не прорисованы действия авиации?

– Мой фюрер, рейхсмаршал сейчас в Париже, а ОКВ не с кем согласовывать действия авиации.

– Да? – не поверил Гитлер, – а что вы раньше молчали? Геринга мне к телефону!


Голиков сидел в своем кабинете и напряженно думал. Сломал карандаш, исчеркал несколько листков бумаги, несколько раз звонил дежурному оперативного управления. Но нужная мысль все не приходила.

Что-то было неправильно. Когда они в генштабе планировали проведение операции, какая-то зацепочка мелькнула, но ухватить ее за хвостик он не успел. И вот именно она сейчас не дает ему покоя. Что?

Он в десятый раз прокручивал в голове разговор с Шапошниковым, пытаясь вернуть пролетевшее мгновение, вспомнить интонации, фразы, цвет обоев, наконец.

Что? Что не так?

Телефонный звонок прозвучал внезапно, и главный разведчик страны вздрогнул.

– Голиков у аппарата.

– Филипп Иванович, оперативный дежурный капитан Сергиенко.

– Слушаю.

– Радиоперехват. Гитлер вызывает Геринга в Берлин, но тот не хочет туда возвращаться. Гитлер настоял. Геринг через пять дней вылетает в Берлин на личном самолете.

– Подробности перелета есть?

– Наши разведчики уже запрошены, ожидаем ответа с минуты на минуту.

– Понял. Жду. – Голиков положил трубку и понял, что решил мучившую его головоломку. Он быстро связался со Сталиным и попросил принять его немедленно, невзирая на поздний час.


Геринг с трудом вынул свое роскошное тело из ванны, специально заказанной для его габаритов, и воды в ней осталось на четверть объема. Аккуратно протер все складочки мягким полотенцем, побрызгался парижскими духами. Глядя в зеркало, задумчиво поскреб щетину пятерней. Облачившись в синий шелковый халат, прошел в первую приемную.

Адъютант, молодой смазливый офицер в форме Люфтваффе, подскочил по стойке «смирно».

– Что там? – поинтересовался рейхсмаршал.

– К вам пробивается на прием некий господин Браун.

– Это не тот ли Браун, с которым нас как-то знакомил проныра Шпеер?

– Нет, мой рейхсмаршал, это какой-то совсем другой господин Браун.

– Ладно. Через полчаса я буду готов. Пусть подождет. Я его приму.

Геринг вернулся в свои покои. Прошел в гардеробную. На никелированной стойке висело с десяток мундиров рейхсмаршала. На каждом – комплект боевых (и не очень) наград. На каждом – особый золотой партийный значок.

Рейхсмаршал выбрал белый мундир с зеленым воротом, синие бриджи с белыми лампасами, красные ботфорты с золотыми шпорами. Оглядел себя в зеркале, довольно хмыкнул, мол, знай наших. Вдохнул с ногтя порошок, в общем, подготовился к приему посетителей.

Когда он расположился за огромным столом в огромном, под стать себе, кресле, в кабинет, сутулясь, вошел герр Браун.

«Точно, коричневый», – подумал Геринг, беззастенчиво разглядывая посетителя. Коричневый, в тонкую полоску, костюм, карие глаза, коричневые, какие-то пыльные на вид, волосы, даже кожа имеет какой-то коричневый оттенок.

– Что ты хочешь, Браун? – грубо спросил рейхсмаршал.

– Показать тебе, особь, свою силу и твое место.

От такой наглости у Геринга отвисла челюсть.

– Ты! Ты!..

– Молчи, особь. – Браун махнул рукой, и Геринг лишился дара речи и застыл, как статуя.

– Молчи и слушай. Слишком уж долго ты готовился ко встрече со мной, поэтому я ничего объяснить тебе уже не успеваю. Сейчас позвонит Адольф, проси у него пять дней отсрочки для возвращения в Рейх. Понял?

Рейхсмаршал с трудом, полупарализованно, кивнул головой.

– Бери трубку, – кивнул Браун, и, едва рука Геринга коснулась телефона, тот пронзительно зазвонил.

– Рейхсмаршал? Зепп Дитрих у аппарата. С вами хочет переговорить фюрер...


– Товарищ Сталин, в наших предположениях, возможно, скрыт просчет, который может помешать успешному осуществлению операции «Гроза».

– Говорите.

– Товарищ Сталин, планируя и осуществляя информационное и политическое обеспечение операции, мы внушили всему миру, что войну мы ведем с преступным фашистским гитлеровским режимом...

– И что?

– А то, что если Гитлера завтра свергнут, формально у нас не будет больше причины для похода. Мы ведь исходили из предположения, что власть Гитлера обладает достаточным запасом прочности, но все нацистское окружение Гитлера уже во Франции, он сейчас один среди военных. Мы только что получили сведения, что Геринг собирается вернуться в Берлин. До этого ходили отрывочные слухи о том, что он снюхался с американцами, а они планируют, свергнув Гитлера, остановить нас и совместно с англичанами оккупировать всю Европу. Толстый отсрочил возвращение на пять дней. Видимо, пытается довести все приготовления до конца. После этого – переворот.

Сталин подошел к окну и углубился в собственные мысли. Постояв, глядя в окна на начинающее светлеть небо, тихо спросил:

– А какие ваши предложения?

– Перехват. Сбить Толстого на подлете к Берлину.

– А почему он не хочет ехать поездом?

– Видно, времени у него действительно мало, а поездка по железной дороге еще больше его сократит.

– Как вы себе видите операцию по перехвату Геринга и что будет, если она не удастся?

– Я прошу у вас разрешения срочно вылететь в Польшу, к Павлову, и полномочий для взаимодействия с ВВС.

– Они у вас уже есть.

– Там я соберу всех асов со всех фронтов, поставлю задачу. Оттуда буду держать связь с Парижем, и мы узнаем точное время вылета и маршрут самолета Геринга.

– Хоть он и «Толстый», как вы его называете, но найти самолет в воздушном пространстве Германии – не такое уж легкое дело. Немножко напоминает поиск иголки в стогу сена.

– Спалим к черту весь стог. Будем валить все, что в воздухе. Опять же, это наверняка не одиночный самолет, а целый эскорт. Подключим радиоразведку, организуем радионаведение.

– Позволит ли дальность истребителей провести столь глубокую операцию?

– Выкинем все лишнее, поставим дополнительные баки вдобавок к штатным и подвесным. Снимем, в конце концов, радиопередатчики, лишние пулеметы, оставим только пушки.

– Не угробите мне всех асов? Может, хрен с ним, с Гитлером? Или просто слить ему информацию о перевороте?

– Если не получится, придется сливать. А что касается асов... товарищ Сталин, если мы сосредоточим самолетов триста на небольшом пятачке, они разорвут в клочья всех. Главное, чтобы они не нарвались на зенитные позиции ПВО Берлина. Остальное, я думаю, не опасно.

– Что ж, действуйте. Держите меня постоянно в курсе дела.


– Мужики, я не буду говорить громких слов. Просто для вас сейчас наступил момент истины. Покажите, кто вы есть на самом деле. Я понимаю, что дело, для которого я вас собрал, может показаться грязноватым, мол, навалились толпой на беззащитный грузовик. Не нужно это так воспринимать. Воспринимайте это как большую загонную охоту, тем более что зверь, на которого она устроена, – Геринг. К тому же наверняка у него будет мощный эскорт, а в силу того, что мы будем рассредоточены по большой площади, это очень непростое дело.

Голиков ставил задачу перед собранными со всех концов советско-германского фронта летчиками. Он знал этих асов. Заочно, правда. Но тем не менее каждого по имени-отчеству, по количеству сбитых самолетов, а многие победы и в подробностях. Смотрел им в глаза, и в речи своей пытался не допустить бестактности и, чего греха таить, свойственного многим большим начальникам высокомерия или фамильярности.

По его приказу они слетелись, каждый на своей, прошедшей жестокие воздушные бои, машине, с наклеенными на пробоины заплатами. С робкими звездочками, ведущими счет сбитым врагам. С «Гвардиями», с надписями типа: «От любящих ивановских ткачих» или «Монгольский арат».

Мастерам воздушного боя, прибывшим на И-15 и И-16, из-за недостаточной дальности определили действовать на втором этапе операции, во второй волне. В случае, если обладающие большей дальностью ЯКи, ЛаГГи, МиГи обнаружат, но не собьют Толстого, «ишачки» и «Чайки» должны встретить его над Берлином. А если новейшие истребители достанут Толстого, то ветераны должны будут прикрыть возвращение первой волны, уже израсходовавшей боеприпасы и топливо, и поэтому в некоторой степени беззащитной.

С ЯКов, МиГов, ЛаГГов и «пешек» снимали все лишнее. От радиостанций остались только приемники. Со всех машин сняли пулеметы УБС и ШКАС, оставив только пушки. На пушечных истребителях Пе-3 из двух человек экипажа остался лишь один летчик. Все для увеличения дальности.

В предпоследний день, когда уже все было готово для проведения операции, стало известно, что Толстый выпросил у Бесноватого еще два дня. И снова лихорадочная работа: связь, расшифровка сообщений из Центра, маршруты, силуэты немецких транспортников, карты, фотографии пейзажей и городков. Даже довольную рожу Геринга изучили до мельчайшей складочки.

Наконец-то взлет. Пошла работа.


Пашка запустил мотор. Без сучка без задоринки, с пол-оборота двигатель запустился. Звук чистый, музыка, песня. Первыми ушли в небо «Пешки». У них дальность больше, и они будут встречать Геринга на дальних подступах к Берлину. Вторыми взлетают ЯКи, за ними – все остальные. Самолет, подпрыгивая на неровном поле, вздрагивая кончиками крыльев, покатился к началу взлетной полосы. Потом наклонился влево и стал ощутимо тянуть в сторону. Осадчий услышал сквозь гул винта резкий хлопок – лопнула покрышка левого колеса.

Офицер, руководивший взлетом, показал ему белый флаг, и по рации Осадчий услышал свой позывной и приказ выключить двигатель.

Пашка пулей выскочил из кабины. С досады пнул разорванное колесо. Взлетали его собратья, летчики. А к нему уже летела на всех парах «техничка» с авиамеханиками и штабная машина с Голиковым.

Механики, под аккомпанемент матов Голикова, сноровисто подняли самолет на домкрат, и повторяя: «Пять минут, пять минут», быстро сняли колесо. Однако и здесь вышла заминка, так как «яковского» колеса в сборе не оказалось, еще минут пятнадцать монтировали новую покрышку.

Пашка обхватил голову руками. В глазах стояли слезы.

– Вот так всегда! Почему именно у меня?

Подошел Голиков.

– Ладно, не переживай. Пойдешь во второй волне, вдруг ЭТОТ проскочит.

– Ага, как же. Если с первого раза взлететь не удалось, сегодня дальше можно и не пробовать. Вот вы – летчик?

– Нет.

– Понятно. Летчику и объяснять ничего не нужно.

– Ты знаешь, Павел, а я разведчик. Профессия еще более рисковая, чем у тебя. Но на приметы мы стараемся не обращать слишком много внимания. Потому что они мешают рисковать. А без риска мало какие действительно серьезные дела удаются.

По громкой связи передали первые данные радиоперехвата. Немцы в панике сообщили о пролете на небольшой высоте множества наших самолетов. Но пока они не сообразили, что в небе одни истребители. По-видимому, и заблуждение их ввел Пе-3, внешне неотличимый от пикирующего бомбардировщика Пе-2.

Чуть позже радиоразведка передала, что система ПВО Берлина поднята по тревоге. В воздух отправлены все истребители-перехватчики.

В это время Пашка уже взлетал. Курс на Берлин. Сейчас где-то там, над окрестностями столицы Третьего Рейха, схлестнулись в смертельной схватке лучшие летчики-истребители мира.

– Шесть-девять-два, шесть-девять-два, вам курс на Дессау, вам курс на Дессау. Толстый ушел туда, шесть-девять-два, за ним идут «двойные», сопровождение три «Фоккера». Шесть-девять-два, шесть-девять-два, жми, я же говорил, что все в наших руках, в том числе и Толстый...

Когда самолет рейхсмаршала в сопровождении шестнадцати истребителей подлетал к Берлину, Геринг впервые почувствовал себя фюрером Германии.

И ничего плохого в этом нет. Ведь Адольф сам назначил меня своим преемником. Правда, лишь в случае своей смерти. Ну, а это уже не моя забота. Браун обещал все устроить. Но условия выдвинул драконовские. Никакого спиртного, никаких наркотиков, строгое вегетарианство.

Геринг огладил свой животик.

– А-а-а, ладно, сейчас главное – захватить власть, а потом я этого Брауна передам доктору Гиммлеру для экспериментов, – довольно хохотнул Геринг, но не успел он додумать до конца эту мысль, как самолет его резко накренился. Пронзительно зазвучала сирена, разом застучали пулеметы воздушных стрелков.

– Что это? Что?.. – заверещал будущий фюрер.

По проходу между сиденьями к нему уже спешил стюард.

– Господин рейхсмаршал. Нападение русских истребителей! Нам только что передали, они кишат над Берлином, уничтожили все истребители ПВО. Похоже, охота на нас.

Геринг прильнул к иллюминатору. А там не видно ни зги, в том числе и самолетов сопровождения.

– А где эскорт?

– Они вступили в бой, господин рейхсмаршал.

– Они что, дураки? Не знают, что должны меня прикрывать? Сейчас любой русский нас легко собьет!

– Не так уж и легко, господин рейхсмаршал! Мы тоже не первый день в небе.

– Парашют мне! Бегом!


Огромная стальная четырехмоторная птица, пикируя к земле и прячась под редкими облаками, на максимальной скорости уходила от места схватки двенадцати новейших «Фокке-Вульф-190» с советскими истребителями. Но русские все подлетали и подлетали, и от лучших асов Люфтваффе вскоре остались лишь костры в пригороде Берлина.

Четверка немецких истребителей сумела вырваться из боя и вновь пристроиться к «Фокке-Вульфу-200», тогда как советские его потеряли. В этот момент, наверное, все летчики, бывшие в воздухе, пожалели, что сняли с машин увесистые, но ставшие такими необходимыми радиопередатчики.

Напрасно бушевал генерал Голиков на КП, помочь он им сейчас не мог, как и они не могли скоординировать свои поиски.

Но вскоре шестерка «пешек» снова на встречных курсах разминулась с самолетом Геринга. Наши с ходу сбили один «фоккер», чем и вызвали бурю переговоров, перехваченную советской радиоразведкой. Вопли в эфире позволили Голикову вновь установить местонахождение объекта и перенацелить на него барражирующие поблизости истребители. Геринговский самолет, проскочив все аэродромы в предместьях Берлина, взял курс на Дессау, и туда же устремились советские асы.

У многих уровень топлива в баках подходил к критической отметке, делая возвращение на базу проблематичным.

Павел Осадчий имел в этом отношении преимущество. Он не кружил бесцельно над Берлином, не гонялся за одиночными самолетами. Он четко шел встречным курсом на сближение с целью.

Пашка приник к прицелу. По его прикидке выходило, что за секунду они сближались примерно на триста метров, затри секунды расстояние между ними уменьшалось на километр. Сначала в прицеле показалась маленькая точка с тонюсенькими крылышками. Потом крылья постепенно утолщились, вырисовался киль, и, когда проекция «Фокке-Вульфа» заполнила прицел, Осадчий выпустил по ней из пушки длинную очередь. Мимо проскочили две «пешки», которые врубили ещё по очереди по задымившему самолету. У «Фокке-Вульфа» запылало и отвалилось крыло, и, беспорядочно вращаясь, он устремился к земле.


Геринг через стюарда приказал командиру экипажа переключиться на громкую связь. Мол, чтобы быть в курсе обстановки. Похоже, удалось оторваться от преследователей, и есть время поразмыслить о том, как строить свою внешнюю политику и как разбить этого наглеца Сталина. В эфире штурман уже запрашивал погоду над Дессау, когда второй пилот обратил внимание на самолет, идущий встречным курсом. Одновременно башенный стрелок передал, что видит погоню, и доложил о готовности к стрельбе.

Геринг опять напрягся. «Дьявол, что ли, помогает Адольфу?! Что-то не пускает меня в столицу Рейха», – подумал про себя Геринг, и тут струя стали и свинца снесла кабину пилотов, и, проделав огромную дыру в переборке, ударила в рейхсмаршала.

– Я не могу умереть! Я ведь наследник фюрера! Завтра я сам буду фюрером! – прорычал Геринг, но захлебнулся кровью.

Его крику вторил гремящий хохот пулемета башенного стрелка. Впрочем, и он быстро утих. Умирающий самолет полосовали и полосовали струи огня и ненависти. А он, железный, не мог понять, чем заслужена эта злоба и боль...


Гитлер на похоронах рейхсмаршала Геринга плакал навзрыд. Прощался со своим старым партийным товарищем. Наверно, плакал бы сильнее, знай он, что Геринг своей смертью на неопределенное время продлил его, Гитлера, жизнь.

А за сбитый самолет Геринга так никого и не наградили. Приказали до победы держать язык за зубами. Хотя Голиков и не обещал наград, говорил только о «Моменте Истины».


Австрия


Даллас очень желал этой встречи. Потому и прорвался сквозь все препоны и преграды, прошел самыми немыслимыми путями в Швейцарию. Его множество раз во время этого рейда могли убить те, к кому на помощь он прорывался через Атлантику, кишащую немецкими подводными лодками, через оккупированную Францию, с его-то познаниями во французском и немецком языках. Прорвался. Побродил по улицам Цюриха. «Нейтральная» Швейцария...

Страна гномов, отсчитывающих себе денежки, которые нацисты стащили со всей Европы. «Нейтральная» Швейцария... где же теперь запах кофе по утрам? Где запах денег в полдень? Где запах женских духов вечером?

Над всей Швейцарией стоял запах кожи. Женева, Берн, Цюрих просто наводнены агентами гестапо, абвера и еще черт знает кого. И все в шляпах и в черных кожаных плащах. Даже мода новая появилось у женевских пижонов – «а-ля гестапо».

Вон один, покупает что-то в газетном киоске, а вон и другой, трется у дверей «CS», нетерпеливо дожидаясь окончания обеденного перерыва....

Зачем они мне, эти нацисты, обеспокоенные больше тем, как выгоднее вложить награбленные по всей Европе злотые, гульдены, франки, а не тем, как защитить свою страну?

Не для них стараюсь, для своей страны, для Америки. Ну не получилось у Гитлера уничтожить Советский Союз – единственную преграду перед Америкой на пути к мировому господству. Но Гитлер – это особая тема. Такое ощущение, что он и вправду болван. С ним и русские, и англичане сначала играли в поддавки. И у тех и у других были свои планы на Адольфа. Но англичане слишком много наподдавались, и теперь Черчиллю приходится орать на весь мир: «Спасите! Помогите!» И тут Сталин весь в белом, спаситель... О Великобритании – владычице морей как о великой державе можно забыть. Японцы уже вовсю делят ее наследство на Тихом океане. Скоро, глядишь, и в Индию припрутся. Но Америка...

И Америка может распрощаться с мечтой о мировом господстве. Если Сталин захватит всю Европу, а с ней и всю Евразию, Америке конец. Невозможно будет объяснить присутствие авианосцев в Черном, Балтийском и Средиземном морях, если это будут внутренние моря СССР. А гигантские европейские армии, доныне противостоящие друг другу и съедающие огромные ломти финансовых пирогов, потеряют смысл. И тогда СССР построит могучий океанский флот, объявит зонами своих интересов Панаму и Квебек, может, даже Мексику или еще что-то...

Поэтому Сталина необходимо остановить. Как отреагирует общественность США на столь крутой поворот внешней политики? Как надо, так и отреагирует. Это Сталину нужно собирать своих газетчиков на съезды Союза писателей и лично объяснять им изгибы государственного курса. Наши же задницей чуют, даром что... э... сексуальные меньшевики.

Ровно в назначенный час на ратушную площадь подъехал черный лакированный «Хорьх». Опять «кожа». Немногословные гестаповцы впустили Далласа внутрь. «Странный прием», – только и успел он подумать, как все перед глазами поплыло, и он потерял сознание.


Низкий потолок, некрашеные деревянные перекладины, поддерживающие его, звериные морды – давние охотничьи трофеи на стенах, между ними декоративные тарелки. Свет тусклых лампочек не в силах пробиться сквозь трубочный дым. Пенное пиво. Неспешный разговор. Устали австрийцы. Работать до победного конца – так, что ли, выразился ляйтер? Неспешный ход времени. Неспешный разговор.

– Война громыхает где-то там, за Альпами. И не верится, что она может докатиться сюда, в наш тихий Пассау. Но если докатится, то уж мы все как один возьмем в руки оружие и защитим! Кого? Ляйтера? Нет! Наших жен и детей, наш дом, наш милый и приятный мирок! – больше всех горячился Гюнтер Кюхельбруннер, местный банкир, не забывая при этом периодически макать нос в литровую пивную кружку.

Неспешный ход времени. Так было всегда: сосиски величиной с хорошую колбасину, свиные ножки под жирным соусом. Зашнурованная Гретхен в чепчике, толстый Клаус у бочки. Было всегда, но будет ли впредь?

Дверь пивной распахнулась, и в просторном помещении сразу стало тесно. Вошло с десяток человек. Все в камуфляжных костюмах, небритые, увешанные оружием. Интересная деталь – говорят меж собой не на немецком.

– Ну что, здоровы будьте, граждане, – наклонил голову Чернышков.

Он одним взглядом оценил обстановку. «Поужинаем, – удовлетворенно подумал он. – Да... Ну и Рейх. Город захвачен без единого выстрела. Мосты в порядке. Почта, телеграф, телефонная станция опечатаны. Предыдущий опыт говорит, что законопослушные европейцы никогда не полезут в помещение, если оно под замком. А если на нем еще и бумажка висит с печатью...»

Чернышков подошел к портрету фюрера, висящему рядом с барной стойкой. Посмотрел Гитлеру в глаза, коротко ударил, пробив бумажную репродукцию. В обеденном зале повисла напряженная тишина. У кого-то рука сама непроизвольно сжалась в кулак, но сосед, более осторожный, или нет, более умный, успел положить на нее ладонь и, глянув в глаза, одними губами сказать – не время пока. Но в основном все отвели глаза, вернее, опустили их в кружки, стыдясь и за молчание, и за предыдущий разговор.

– Едим, пьем. Сегодня до двенадцати, с завтрашнего дня – комендантский час. Передвижения после захода солнца будут запрещены. До захода солнца всему населению я, как комендант города, приказываю сдать огнестрельное и холодное оружие – от старинных фузей до пушек включительно, а также представить списки тех, кто этого не сделал. Бумагу я подпишу позже. – Он повернулся к Клаусу, выложил на стойку тугую пачку рейхсмарок:

– Накорми нас, половой.

Герр Гюнтер Кюхельбруннер, пригнув голову к столу, приказал сыну:

– Срочно узнай обменный курс на русские рубли... что-то он очень вольно с рейхсмарками обращается. Не пора ли и нам марки вот так, пачками...

Под натиском «Хорьха» рвался упругий воздух Альпийского высокогорья. Разреженный от высоты, упругий от скорости. Мелькали тоннели, исчезали за поворотами перевалы, удивленно смотрели вслед гномы, которые все никак не могут найти рецепт настоящего золота Альп...

Швейцарский таможенник, увидев, КАКИЕ документы небрежно «засветили» ему в приоткрытое окно автомобиля, так резко принял стойку «смирно», что фуражка слетела у него с головы. Вопрос о мешке с толстыми, короткими ножками, путешествующем в Третий рейх, отпал сам собой.

Долго ли, коротко, но люди, чутко руководимые Судостроевым, на следующий день передали Далласа капитану Чернышкову в городке Пассау, который он вместе со своим спецподразделением захватил «по случаю». Вернее, целью захвата был не город, а мосты через Дунай.

«Хорьх» помчался дальше, в Германию. Дел-то много, понимать надо! А Далласа Чернышков передаст «кому следует». Передовые отряды мехкорпусов Красной Армии уже на подходе.


День продержались легко. Правда, мороки было с этими иностранцами. Завалили бумагой: одна половина города дружно строчила доносы на другую. Вспомнили все старые обиды. Все надеются на новую власть. В нацистской партии, если верить доброжелателям, состоит все мужское население городка и половина женского. Пожилой фабрикант в шесть часов утра пришел с проектом договора о заказе полиграфической продукции. Предыдущая партия – крупномасштабные карты Персии и Индии по его мнению, не пригодится Красной Армии, так как все они на немецком.

Наибольшее недоумение вызвал санитарный поезд, который привез в Пассау несколько сотен раненых немецких солдат. Чернышков, поразмыслив, приказал отправить его обратно: не хватало ему с тридцатью десантниками и пятью плавающими танками охранять, помимо двух стратегических мостов и городка, еще и госпиталь с пленными.

Ближе к полудню нарисовалась делегация местных коммунистов.

– А... роте фане, Роза Люксембург, ес лебе ди эрсте май, -выдал весь немецкий словарный запас Пилипенко, но осекся под взглядом Чернышкова.

– Ты не модничай, – вдруг по-русски сказал пожилой немец, – я еще с Лениным революцию делал, а со Сталиным вообще под одной шинелью в Смольном и под Царицыным спал.

Чернышков был совершенно не рад началу их деятельности, обещавшей быть бурной. Он объяснил, что дело пока темное, зря они раньше времени из подполья вышли. Пока регулярные части РККА не подошли, повернуться может по-всякому. Но антифашист отмел все возражения, и два десятка человек начали одним им понятные действия.

Добавили головной боли и сотрудники Иностранного отдела НКВД. Приперли откуда-то американского шпиона Далласа и письмо от Берии, в котором все коротко и ясно: чтоб волос не упал...

К утру ждали наш 4-й Гвардейский танковый корпус, а к железнодорожному мосту вышли танки какой-то потрепанной немецкой дивизии.

Немцы смяли передовой дозор, и их легкие танки выскочили прямо на железнодорожные пути.

От вокзала, с бронеплощадки санитарного поезда, предусмотрительно поставленной так, чтобы в сектор ее обстрела попали оба моста, начала бахать крупнокалиберная зенитная пушка. Чернышков бросил свои Т-40 через автомобильный мост, для удара во фланг и тыл группы танков врага, но они оказались связаны боем с другой группой танков, средних Т-III.

Нашим танкистам удалось подбить несколько, но силы оказались слишком неравны...

Горящие машины перегородили автомобильный мост, а огонь противотанковых ружей и пулеметов не давал немцам приблизиться, растащить погибшие танки и освободить себе дорогу.

Немецкие танкисты вычислили непростреливаемый сектор и передвинули туда свои танки. Скрываясь за опорами железнодорожного моста, они начали обстрел левого берега.

Ход Чернышкова был бы блестящим, если больше было бы солдат. Пусть у бронеплощадки нет мотора, а на станции хоть и есть маневровый паровоз, но нет ни одного машиниста. Зато полотно дороги спускается чуть-чуть под уклон, и есть тормоза.

Так как некому было управлять площадкой, а при орудии было всего лишь два человека, пошел он сам. Выбил «башмаки» из-под колес, прыгнул на платформу, к тормозам.

Двухосная бронеплощадка, обложенная мешками с песком, гулко лязгая на стыках, пошла в атаку на мост.

Тормозить надобность отпала, когда они увидели, что в конце моста прямо на рельсах стоит лишенный башни Т-II. Но, когда бронеплощадка проскочила треть моста, прямо в мешки влетел снаряд немецкого танка. Чернышков увидел вспышку, а потом полетел...

Он летел над полями, над лесами... летел в грозу и в пургу... Он видел крылья свои и боялся подлететь слишком близко к Солнцу, ведь воск растает, а он помнил, чем кончилась история с Икаром. Но Солнце, хитрое, само приблизилось и, весело смеясь, растопило воск, в который влеплены были его перья.

– Не надо! Не шути так! – кричал Александр, но Солнце прожигало его насквозь жаром своим, и он сам стряхнул с рук крылья, и упал в теплые морские волны...

Когда он, отплевываясь, вынырнул, Солнце уже успело занять свое место на небосклоне, а под ним, этот небосклон перечеркивая, висел мост.

– Какой мост через море? Зачем Дедал обманул меня, утверждая, что другого пути с острова нет? – подумал Чернышков с удивлением, и снова волны сомкнулись над ним.

Следом с моста, сняв сапоги и ремень, уже летел Пилипенко.


Аэродром истребительного авиаполка КА. Бавария


Завывая, по летному полю аэродрома, скрытого в Баварском лесу, проехала полуторка. Накрыв самолет Осадчего принесенным облаком пыли, остановилась. Из машины вылез Петрович, командир эскадрильи.

– Ну что, Пашка, рисуй еще одну звездочку. Наземники подтвердили твоего последнего немца.

Петрович подошел, сунул руку для рукопожатия авиамеханику Василию Игнатьевичу Нестеренко. Именно так, а не иначе обращались молодые летчики к дяде Васе, которому, шутка ли, было уже больше тридцати и у которого была жена и, подумать только, двое детей. Тот подставил Петровичу предплечье, так как руки у него были в оружейном масле, крякнул и поинтересовался:

– А что там, у фрицев-то, самолеты еще остались? Не пора ли мне на флот?

– Да ты что, Василий Игнатьевич? У них еще знаешь сколько! Все валим и валим, а никак не кончатся! (Как будто сам он их валит, а не его подопечные летчики. )

Пашка, чья задница еще две секунды назад торчала из кабины, спрыгнул и подошел к замполиту.

– Ну, сынок, готовлю представление на «Героя», нет слов.

– Что, тот последний немчара какой-то особенный?

– Почему ты так решил?

– Ну, у других, тех, что раньше, самолеты как самолеты: помимо креста и свастики треугольник там нарисован, номер. А у этого последнего и кок винта был желтый, и дракон... Или мне померещилось?

– Да нет, не померещилось. Сегодня вечером разбор будет, о том и поговорим. К вечеру должен сам Яковлев приехать. Будет о самолетах спрашивать: как да что. Вы уж не ляпните чего. А то в Москве узнают.

– Да не маленькие, понимаем, – ответил дядя Вася.

– Сам? Тот, что самолет этот сделал?! – не поверил Пашка.

– Ну да.

– А о чем спрашивать-то будет?

– Я каждый день, понимаешь, с главным конструктором чай пью... Откуда мне знать, что его интересует? Ну, может, он хочет узнать, что еще в самолет приспособить, чтобы лучше летал...

Подъехал бензовоз. Солдат-заправщик привычным движением открыл заправочные люки, вставил в горловину шланг. Вокруг вернувшихся из боевого вылета самолетов начиналась привычная суета. Со стороны кажется, что слишком много лишних и непонятных движений делает обслуживающий персонал, но на самом деле все давно выверено. Еще не успел отойти бензовоз, как самолет, и так спрятанный между деревьями, накрыли масксетью.

Дядя Вася протянул провод от аэродромной сети, поставил аккумулятор на подзарядку, попинал тугие колеса шасси.

– Ну что, «Яшка», к бою готов? – спросил он, почесывая пузо через замасленный комбез, и сам себе ответил: Готов! Ну, тогда отдыхай...


Общее собрание, в просторечии, «разбор полетов», проходило в просторном помещении столовой. Вынесли столы, понатащили побольше стульев. В первом ряду -командование авиаполка, эскадрильи, сопровождающие главного конструктора.

Александр Сергеевич Яковлев, широкоплечий богатырь с громовым голосом, в новенькой военной форме, с иконостасом орденов на груди, похожий на Чкалова, Громова, Рычагова, Голованова, разительно отличался от того образа, который рисовали себе летчики, летавшие на истребителях ЯК. В их представлении, Яковлев должен был быть тихим интеллигентом с профессорской бородкой, невысокого роста, в светлом гражданском костюме и в шляпе.

Яковлев по бумажке прочитал некое подобие доклада о деятельности своего КБ. В нем говорилось о повышении одного и снижении другого на столько-то процентов, о неуклонном расширении третьего, что, по его мнению, было кардинально важно, но от чего практически всех, кто сидел далее третьего ряда, клонило в сон. Он так неожиданно закончил свой доклад, что и на заключительный вопрос: «Вопросы есть?» – реакции не последовало. С первого ряда поднялся командир авиаполка. Взглядом, разбудившим всех без исключения, он окинул зал.

Загрузка...