– Товарищ Яковлев спрашивает, есть ли вопросы?! – гаркнул комполка и добавил: – А они, я знаю, есть.

Это нисколько не смутило главного конструктора.

В среднем ряду поднялся дядя Вася:

– Вот вы говорите о прогрессе да о прогрессе, а самолеты все делаете из дерева да из перкаля.

Конструктор помолчал несколько секунд, затем спросил:

– А вам как отвечать: для проформы или серьезно?

– Конечно, серьезно!

– Ну а чем вам не нравятся дельта-древесина и авиационная фанера? Перкаль мы опустим, так как ее использование сейчас ограничено. – Яковлев, глядя на этого простоватого с виду человека с хитринкой в глазах, и представить себе не мог, что авиамеханик Нестеренко всерьез интересуется всеми новшествами, проникающими в авиацию. Внимательно слушает разговоры летчиков, аккуратно собирает вырезки из популярных журналов, а книга по основам аэродинамики, испещренная карандашными пометками, распухшая от вклеенных вырезок, давно уже заменила дяде Васе Устав партии и «Капитал».

– Чем не нравится? Да всем! Металл при той же прочности весит намного меньше... И, что самое главное, – не горит!

– А давайте спросим у летчиков. Они хоть раз видели, чтобы у горящего самолета горела фанерная обшивка? В самолете горят сотни литров бензина, а энергия современных снарядов такова, что рвет в клочья и фанеру, и дюраль. Нагрузки же на ЯК-1 воспринимает силовой набор, который собран из металла.

– Но фанера и дельта-древесина менее прочны!

– Вы знаете... – («Василий Игнатьевич», – подсказал комэск), – эти материалы используются не от хорошей жизни. Да, прочность и дельта-древесины, и фанеры не равна металлу. Но дело в том, что металл обладает так называемой изотропностью, равной прочностью во всех направлениях: будем ли мы сжимать его, растягивать или гнуть. А фанера отлично работает на сжатие, на растяжение вдоль волокон основного слоя, но при разрыве поперек волокон и дельта-древесина, и фанера рвутся при нагрузке меньшей, чем для дюраля. Но при конструировании самолета мы знаем, где, в какой точке планера и при каких режимах возникают перегрузки, и знак этих перегрузок. Соответственно, и под определенным углом и в определенном направлений располагаем листы фанеры. К примеру, с нижней стороны центроплана нагрузки распределяются по всей площади и действуют на разрыв. Мы расположили листы фанеры там вдоль направления нагрузки и. соответственно, поперек движения самолета. Даже в самом глубоком вираже вам не порвать эти листы. И на сжатие они работают вдоль волокон. То есть и при отрицательной перегрузке не смять, не сломать их. Я надеюсь, вы знаете, что авиационная фанера слегка, – (Яковлев усмехнулся) – отличается от той, в которую пакуется «Казбек». Она пропитана различными добавками и лаками, которые к нулю свели ее пожароопасность. Никто не пробовал развести костер из обломков самолета? – спросил он у зала.

Зал ответил дружным смехом. Но дядя Вася был не лыком шит, да и не привык робеть перед начальством:

– Ну а когда по хваленой фанере да из пулемета?

– Вот! – поднял вверх указательный палец конструктор, которого уже захватила словесная дуэль с настырным механиком, которого он принял сначала за балагура, нахватавшегося вершков. – Вот! Мы специально провели исследования. Исследования просты: расстреляли из пулемета лист фанеры и лист дюраля. Фанеру, замечу, расстреляли вдоль волокон. А потом присобачили динамометры, и на разрыв... Прочность фанеры, прошитой винтовочными пулями, оказалась больше прочности дюраля!!! – торжествующе провозгласил он. Будь это цирковой номер или сцена из спектакля, Яковлев бы сорвал бурю аплодисментов, но тихий восторг среди людей знающих, понимающих был ему стократ дороже.

Дядя Вася, признав свое поражение, развел руками и, театрально склонив голову, присел.

Яковлев же продолжил:

– Я не осуждаю Василия Игнатьевича, ведь я и сам много раз сомневался. Советский Союз – Родина цельнометаллических самолетов, Советский Союз – Родина цельнометаллических бомбардировщиков, Советский Союз – Родина цельнометаллических истребителей, вдруг начинает делать самолеты из фанеры. Вы знаете, когда я пришел к Сталину с этим предложением, с каким удивлением он на меня посмотрел? А я ему сказал: «Вы просили сделать лучший в мире истребитель? Я сделал. Если бы вы приказали сделать рекордный самолет, он, конечно, был бы изготовлен из титана. Электроцепи я спроектировал бы из золота, а выхлопные трубы из нержавейки. Но я делал лучший в мире истребитель для завоевания господства в воздухе посредством воздушного боя. Если вам нужно сто таких самолетов, их можно сделать из дюралюмина. Но если нужны тысячи машин, для их изготовления потребуются многие тысячи тонн очень дефицитного материала в листах и в отходах». Сталин согласился со мной, а я надеюсь и вас переубедить.

Он, обращаясь как бы к дяде Васе, вел уже диалог с залом.

– Я не случайно оговорился сейчас: истребитель для воздушного поединка, для завоевания господства в воздухе...

– А что, истребитель может быть и не для воздушного боя? – бросил из зала реплику кто-то из молодых летчиков.

– А ведь бой может быть разным! Одно дело прикрывать строй бомбардировщиков, другое – перехват истребителями ПВО вражеских бомберов, и третье – схватка истребителя с истребителем и свободная охота, черт возьми!. И для каждой из этих разновидностей боя желательно иметь специальную машину. Даже капиталистические страны не могут себе позволить того, что имеют советские летчики.

– А если сделать один, самый лучший истребитель?

– Мы пробовали обмануть законы физики. Себя обмануть можно, а их не обманешь. – Яковлев обратился к комполка: – Можно немного из теории аэродинамики?

Тот лишь пожал плечами, мол, почему бы и нет.

– Так вот. Самое важное. На сегодня львиную долю аэродинамического сопротивления, до семидесяти процентов, дает крыло. Сила этого сопротивления на некоторых самолетах превосходит тягу винта почти в десять раз. Чем меньше аэродинамическое сопротивление, тем больше скорость! Так, для того, чтобы создать скоростной самолет, нам крыло нужно делать покороче и потоньше, тем самым уменьшив площадь и подъемную силу. Так мы сможем создать очень быстрый самолет, но его маневренность, зависящая от подъемной силы крыла, будет невелика. Да и посадочная скорость будет мало отличаться от номинальной. Вопрос, какой длины и качества строить взлетные полосы, оставим на потом. Нам важнее, как поведет себя этот самолет в маневренном бою? Ответ – поведет плохо.

Ведь для маневренного боя на виражах нужна подъемная сила. А у нас она наименьшая. А если мы вновь возьмемся увеличивать площадь крыла, неизбежно упадет скорость. Плюсы свои есть и здесь. Такой самолет будет сопровождать не столь быстроходные бомбардировщики и штурмовики, вокруг которых он может виться как пчела. Из-под удара более скоростного противника он легко сможет уйти в вираж, и, зайдя в хвост, развалить на части. А раз подъемная сила велика, мы сможем на него установить более тяжелое, а значит, и более мощное оружие.

По этому принципу построены и И-15, и И-16.

Про И-16 вообще разговор особый. Обладая малыми размерами и будучи по существу аэродинамически неустойчивым в полете, этот истребитель обладает сверхманевренностью. А если вспомнить про его вооружение, состоящее из двух скорострельных пушек и двух сверхскорострельных пулеметов, пред нами предстает шедевр, который не скоро устареет. Конечно, такой самолет требует и более квалифицированного управления. Летать на нем сложно, но вы и не пацаны после училища. "И использовать его надо строго в соответствии с его предназначением. Пусть у него хорошая скороподъемность, на больших высотах делать ему нечего, как и вести свободную охоту. Не сможет он никого догнать, да для этого и не предназначен.

Далее, про истребитель-перехватчик. Посмотрим на примере МиГа...

– А что, МиГ – неплохой самолет! – не выдержал комэск. – Я летал на нем на переподготовке.

– А кто говорит, что плохой? Но я готов голову дать на отсечение, если он сможет сбить И-16 у земли. А почему? Здесь свою роль играет специфика действий перехватчика. Схема проста. Мы прикрываем определенный район. Условно, пусть это будет район ПВО Москвы. Сначала откуда-то из-под Бреста пришло сообщение (берем довоенную ситуацию), что границу пересекло крупное соединение бомбардировщиков. Запуск моторов, прогрев. Снова сообщение, из Смоленска – прошли. И-16 поднимались, но догнать не смогли. Сообщение из Вязьмы – прошли... Напряжение нарастает, но теперь нам известны их курс и высота полета. Можайск – взлет!

Высота 11 000 метров. МиГи легко выскочили на нее, встали в круг. Ночь лунная, и на такой высоте ни облачка, видимость миллион на миллион.

А вот и они, родимые, фашисты поганые!

Самолет, у которого мощный двенадцатицилиндровый двигатель, а крылышко маленькое-маленькое, развивает в разреженном воздухе огромную скорость. И зачем маневрировать? Вдарил с упреждением по огромному, неповоротливому бомбовозу... промазал, развернулся и снова вдарил! Только перья полетят, и некуда фашистам бежать: на тысячи километров наша земля. И сопровождения истребительного нет, какой истребитель обладает такой дальностью полета? А когда свалим всех супостатов с высот головокружительных, аккуратно садимся на длиннющий, заботливо заасфальтированный аэродром. Для таких самолетов не грех и асфальт расстелить. И не будем мы взлетать на них с лесных полянок да проселочных дорог.

– Да у этих перехватчиков не только аэродромы бетонные, у них и казармы не в землянках! – выкрикнул. Пашка Осадчий, и зал одобрительно загудел.

– И вшей поменьше...

– Конечно, положительные стороны у службы в ПВО имеются. Только вот они под Москвой сидят, где-нибудь в Кубинке, а вы в Венгрии. Я уверен, что пэвэошники с завистью будут смотреть на вас после войны. По секрету скажу, было на Москву два налета. Так они чуть не разодрались в воздухе, кому сбивать бедных гансов... А что касается ЯК-1, о нем я могу говорить часами, но все равно, если подходить к вопросу беспристрастно, это на сегодня, без сомнения, лучший самолет воздушного боя в советских ВВС, а может быть, и в мире.

Если вспомнить то, о чем я говорил ранее, это истребитель, в полном смысле этого слова. Конечно, скорость и высотность у него не МиГовская, да и маневренность не как у И-16, но мы смогли, я надеюсь, поймать ту грань, тот баланс, когда самолет еще маневренный, но уже и скоростной. И предназначение его – Высота, Скорость, Маневр, Огонь – так выразился один молодой летчик на Втором Западном фронте. Какие еще будут вопросы?

– А почему радиопередатчики не на всех самолетах, а только на командирских?

– Дефицит, черт его дери... и, во-вторых, что летчику важнее: переговоры с ведущим или лишний десяток литров топлива да лишняя сотня патронов? Сегодняшние передатчики, знаете ли, весомые...

– Увеличить бы дальность!

– Думаем над этим. Проблема решается просто вообще-то – подвесные баки. Но сколько их нужно, если для каждого полета всем ВВС потребуются новые? Вы так всю экономику СССР заставите на сбрасываемые подвесные баки работать.

– А что, бомбодержатели так уж необходимы истребителю? Это ведь, вы сами говорите, штука весомая?

– А бомбодержатели, вообще-то, съемные, – Яковлев обратился к комполка: – Они что, у вас их постоянно возят?

– Ну а вдруг побомбить что-нибудь нужно будет?

– Тогда и поставите. Или для вас персонально приказ по ВВС проводить? Ведь в руководстве четко сказано про бомбодержатели на истребителях...

Долго еще бурлил зал. Каждый пытался высказать то, что считал наиболее важным. Дядя Вася, сплетая пальцы, пытался что-то втолковать про бензонасос, а замполит Петрович объяснял, как можно улучшить сдвижной фонарь. И когда комполка объявил перекур, все ринулись из столовой, но спор не прекратился, а разбился на мелкие группки, в каждой из которых оппоненты горячо доказывали преимущества разных схем бронирования, тактических приемов и способов добиться благосклонности слабого пола.

После перерыва все снова заняли свои места. Последним вошел комполка. Скомандовал:

– Товарищи офицеры!

Зал встал.

Командир исподлобья оглядел слушателей, махнул рукой:

– Садись!

Заскрипели стулья, прокатился шелест, но через секунду все стихло.

– А теперь главное, – начал комполка. – Радиоразведка с неделю назад засекла прибытие на фронт новой немецкой истребительной эскадры. Сначала мы думали, что это радиоигра, но сведения разведки подтвердил лейтенант Осадчий. Он вчера завалил одного ферзя. Ганс – Иоахим Марсейль – тот еще волк. Если вычесть приписки, самолетов тридцать он сбил, пока на нас не нарвался. Пехота подтвердила, а два часа назад пришло подтверждение из штаба Армии. Перед нами крепкий орешек. Называется он ИГ-27 – истребительная группа 27. Командир Эдуард Нойман. Переброшена из Северной Африки. Пока в бои не вступают, знакомятся с театром боевых действий. Все отпетые, убивать умеют и привыкли, поэтому наша задача – похоронить их всех здесь! Лучше, конечно, вызнать, где их аэродром, да завалить бомбами, а взлетающих порезать, но это вряд ли. Если уж они научились машины в пустыне маскировать, в лесу хрен мы их найдем... Остается одно – методом свободной охоты повыщелкать. Значит, как я вижу дальнейшую работу: дежурство в машинах! Готовность к взлету – три минуты. Поочередно, по звеньям патрулирование переднего края фронта. Держать связь с «бомберами» и «горбатыми», и с их эскортом. Ориентировочно аэродром находится между Регенсбургом и Ингольштадтом. А может, там только площадки подскока, а база где-то западнее. В общем, патруль обнаруживает, связывает боем, а подмога подходит максимум через пять минут. Я надеюсь, этого времени хватит, чтобы пролететь шестьдесят километров. Естественно, я перенаправлю в район контакта все наличные силы из других районов. Командование фронта в курсе...

Командир только умолчал о том, что, кроме истребителей, вражеский аэродром уже ищут, прочесывая горы, леса, долины, несколько групп осназа ГРУ. Им все равно, что искать: человека ли в миллионном городе, соломинку в стоге сена, аэродром в Австрии. Главное не сегодня так завтра, но обязательно найдут. Тогда и слава им. А нам?


– А вот и клиенты! – Пашка аж подпрыгнул в пилотском кресле, увидев пару «мессеров» впереди.

– Клумба, клумба, я Пион – пять, я Пион – пять, засек голубчиков. Квадрат 5-7, квадрат 5-7.

– Слышу, Паша, – донесся искаженный эфиром голос комэска, – слышу, наши уже выруливают!

– Понял, понял, атакую.

– Паша, подожди, осмотрись. Осмотрись, как понял?

– Понял, все ровно! Идем на сближение.

Звено «ЯКов» стремительно сближалось с немецкой парой. Немцы спокойно, даже уверенно летели меж мощных кучевых облаков. Но когда Пашка, до боли закусив от напряжения губу, уже приготовился открыть огонь, ведущий немецкой пары легко, будто играючи, ускользнул из прицела и, увлекая за собой ведомого, свернул в каньон между облаками.

– Заметил, гад! – проговорил Пашка, когда сообразил, что внезапная атака не удалась.

– Братцы, не отставать! – Он рванул ручку вправо, и, взрезая серые края облака крылом, вновь ринулся в атаку. Немцы, словно дразня, долю секунды покрасовались в Пашкином прицеле и исчезли, врезавшись в серую стену облаков.

– Что там Яковлев говорил? Высота, скорость, маневр, огонь! Братцы-акробатцы, не отставать, сейчас нам в гору!

Пашка решил, что немцы вряд ли решатся маневрировать в облаках, в этой серой мути, где непонятно, где верх, а где низ, движешься ли ты или стоишь на месте. И поэтому пробивать облако он начал по восходящей.

– Пашка! Пион-5, прием! Это Клумба.

– Да, Клумба, прием!

– Тут у меня на связи радиоразведка, у них переводчик. Они запеленговали твоих. Там вся эскадра, ждут вас при выходе из облака, Пашка! Слышишь?

– С какой стороны?

– Да откуда я знаю?

– Товарищ майор, передавайте мне, о чем они говорят!

– Пашка! Осадчий! Приказываю выйти из контакта! Как понял? Прием!

– Не понял! Повторите! Прием!

– Пашка! Ё... Т... М...! Приказываю выйти из контакта!

– Не понял!

Серая муть вокруг самолета быстро побелела, и тройка «ЯКов» вылетела из облака. Сразу, прямо под ними, их курс пересекла четверка «мессеров». Они прошли так близко, что Осадчий сквозь прозрачный фонарь разглядел немецкого пилота, задравшего голову и кричавшего что-то в эфир.

– Пашка, они вас увидели!

– Мы их тоже! Спокойно, командир, их всего четверо... Братцы, правый вираж, и в горрруу...

«ЯКи» начали по спирали подниматься, снова ушли в облако, но на этот раз пробили его в верхней части, встали в круг.

– Никого!

В ответ ему Сашка и Лешка покачали крыльями.

– Высота есть, теперь скорость! – и отдал ручку от себя.

Звено, словно в мыльную пену, снова врезалось в облако сверху.

Самолеты в крутом пике быстро набирали скорость. Из-за перепада давления заложило уши.

– Газ не убирать. Сашка, Лешка, вырвемся из облака, внизу обязательно будут гансы. Бить всех, кто по курсу, от меня не отставать!

«ЯК» уже начал вибрировать от запредельной скорости. Налилась тяжестью ручка управления, выдавая барабанную дробь, мелко затрясся фонарь. Истребители, подобно трем молниям, вырвались из облака. А под ними, словно в хороводе, в круге вся 27 ИГ.

Трассы огня, дым, обломки. Звено Осадчего на огромной скорости прошло вертикально сквозь «карусель». Пашка, преодолевая сопротивление штурвала, начал выводить машину из пике. Моментальная перегрузка вдавила его в кресло так, что он на секунду потерял сознание.

– Трое есть! Клумба, я Пятый! Троих свалили!

– Паша, держитесь там, мы на подходе! Держитесь, как слышишь?

– Слышу! Петрович! Ты, что ли?

– Да, мы рядом!

– Пашка! Перехват говорит, что они вас гонят!

– Спокойно, командир. У нас сейчас скорость, как у метеорита! Петрович, с какой вы стороны? С востока?

– Да! Тащи их на нас. Удаление примерно тридцать, высота пять.

– У нас высота сейчас два и пять, но поднимаемся потихоньку.

Пашка оглянулся. Сзади по сторонам шли оба ведомых, а сзади сверху пытались их догнать немцы.

– Братцы, на счет три – левый! Раз, два, три! – и рванул ручку влево. – Лобовая, только, братцы, не вздумайте отворачивать!

В прицеле стремительно рос, заполняя его, желтый обтекатель винта, на конце которого черной трубкой торчал ствол пушки.

– Огонь!

Булькнула пушка.

Противник с ревом прошел выше, едва не задев прозрачным кругом пропеллера фонарь ЯКа.

– Высота! – заорал Пашка братьям. – Сейчас высота нужна! Работает формула, прав конструктор!

Но в воздухе оказалось меньше места, чем обычно. Пока они поднимались и теряли скорость, с верхнего этажа уже скользили другие «мессеры».

– Братцы, правый на три! Раз, два, три...

Но машина одного из братьев, Сашки, пересекла трассу, выпушенную противником, и, вращаясь, как падающий лист, стала проваливаться вниз.

– Сашка! Живой? Нет? Ну же... прыгай!!!

Павел, выводя машину из виража, перекрыл себе крылом обзор, и в последнее мгновение перед тем, как кромка крыла закрыла самолет Сашки, Осадчему показалось, что он мягко сел на облако. Больше он Сашки не видел.

А Лешка, близнец Сашки, сделал еще один поворот и снова пошел в лобовую.

– Леха, остановись! – Павел в глубоком вираже попытался вывернуть вслед своему ведомому. Но тот без маневра, в лоб пошел на «мессеров», проскочил их пересекающиеся трассы и всей мощью огня навалился на одного из них. При выходе из атаки он нарвался на струи огня, но все-таки смог дотянуться, достать и врубить измочаленным крылом по фонарю еще одного ганса. Что было дальше, Пашка уже не видел. Он снова попал в каньон между облаками. Но на этот раз на хвосте у него висели не братцы-акробатцы, а четыре «мессера».

«Будем ровнять козыря», – вспомнил Осадчий любимую фразу своего соседа по коммуналке, бывшего моряка-черноморца и заядлого картежника. Боевой опыт подсказал, когда его самолет стал мишенью в прицеле, и за секунду до того, как по немцу открыли огонь, Пашка рванул газ и выпустил шасси. Самолет резко сбросил скорость и просел, а еще через секунду над ним пронесся раскаленный рой снарядов и пуль и два истребителя противника.

– Умри, сволочь! – Павел нажал на спуск пулеметов и пушки, но только один пулемет выдал жидкую очередь и замолк. Но и этого хватило, чтобы еще один любимец Геринга устремился к земле. Пашка убрал шасси, добавил газу, крутанув полубочку, из положения «вверх ногами» перешел в пике, но кожей почувствовал, что этот маневр повторили минимум двое гансов. Снова перешел в горизонталь и увидел ещё несколько «Мессершмиттов», рванувшихся к нему.

– Паша, это Петрович, вы где? Мы уже на месте. Паша! Прием! Пашка, сукин сын! Ответь Петровичу!

– Да здесь я. Эти козлы «акробатов» завалили, а сейчас и меня зажимают. А у меня, похоже, патроны кончились!

– Пашка! Озеро видишь? Мы над ним, лети сюда, ориентир озеро! Прием! Пашка!!! Блядь такая! К озеру лети!

Павел в глубоком правом вираже успел выхватить взглядом зеркальце мелькнувшего слева озера.

– Петрович! Я севернее, километра три!

– Все! Я вижу их! Пионы, Ё... В... М...! Вперед!

Но Пашка все-таки успел подставиться. Сначала несколько пуль хлопнули по плоскости левого крыла, а затем рой снарядов обрушился на заднюю часть фюзеляжа, ломая шпангоуты, разрывая тяги и сдирая обшивку. Самолет сразу потерял управление, и, хотя двигатель не был поврежден и исправно тянул, нос опустился к земле.

Пашка схватился за шарик, к которому прикреплена тяга аварийного сброса фонаря, но тщетно. Фонарь заклинило от удара, а тяга вывалилась и осталась в руках у летчика.

– Ну, все! Пе-с-с-ец котенку!

Пашка с досадой несколько раз хрястнул кулаком по стеклу фонаря. Где там! Земля приближалась, росла, закрывая собой все. Самолет, словно от страха перед встречей, затрясся, как в лихорадке. Затрещала и отошла в сторону панель обшивки с левой стороны фюзеляжа. От возросшего сопротивления воздушного потока самолет повело влево.

Осадчий среагировал моментально, вырубив мотор, и самолет сильнее развернулся, начал падать к земле правым крылом, потом перевернулся вниз фонарем, закружился в беспорядочном падении, кувыркаясь и теряя скорость.

И все-таки в землю он вошел носом.


Мысли переливались всеми цветами радуги. Вспыхивали фиолетовым, тлели желтым, обидчиво надувались зеленым. Разбредались по всем закоулкам Мозга, сталкивались между собой, водили хороводы, дружили, рожали себе подобных, умирали. И среди них была одна, самая яркая, самая главная, та, что небесно-голубого цвета. Она при встрече с другими громко заявляла: «Господи, помоги!»

Именно она и не давала уснуть другим мыслям, несмотря на то что в городе со смешным названием Мозг, раскинувшемся в Черепной коробке, уже довольно долго стояла ночь. Эта мысль ходила и толкала других жителей Мозга, тормошила, пинала: «Не спите! Это я говорю вам! Я главная, меня зовут „Господи! Помоги!“ И когда у других мыслей почти не осталось сил блуждать в темноте, Небесно-голубая все же собрала их вместе и, словно Данко, разорвав свою грудь, вынула сердце и, подняв его над собой, осветила город...

Пашка открыл глаза. Непонимающе уставился на силуэт самолета в индикаторе авиагоризонта. Тот показывал, что самолет идет под прямым углом к земле, но что-то подсказало Пашке, что он уже никуда не летит...

– Я летчик! – вернулась еще одна мысль. И правда, ведь как иначе он мог понять указания авиагоризонта.

– Я истребитель, и я... сбит? – сознание как мозаику собирало память, и чем дальше, тем большие фрагменты становились по местам.

В разгромленной кабине мирно тикали полетные часы. Пахло маслом, горелой резиной, бензином и землей. Кровь на приборной доске. Кровь на запасном парашюте, лежащем на коленях... Откуда? Пашка осторожно высвободил левую руку, прижатую проводами под приборной панелью. Правую поднять не смог.

– Перелом, как пить дать... Не умереть бы от шока...

Осторожно левой рукой потрогал лицо.

– Так и есть: морда всмятку...

Пашка все вспомнил и снова пережил минуты боя, свое поражение, падение в разбитой машине.

Не страх, нет! Протест против смерти. Как это, умирать в двадцать с небольшим? А когда любить? А когда дышать? А когда учиться, учиться любить, учиться жить? Врешь, старая! Он бился до последней секунды, пытаясь разбить фонарь, а когда это не получилось, уперся руками в приборную доску, и в последнее мгновение крик-мысль прожгла пространство и дотянулась до адресата:

– Господи! Помоги!

От неминуемой смерти его спасло сочетание нескольких факторов. Привязные ремни по курсантской привычке были плотно затянуты. Вообще-то, летчики-истребители сильно их не тянут, чтобы в воздухе они не мешали крутиться в пилотском «ковше», наблюдать обстановку вокруг. Павел же, наоборот, притягивался всегда плотно, чтобы не «взлетать» при отрицательных перегрузках. Да еще от беспорядочного падения отвалился хвост со значительной частью фюзеляжа, перерубленного пушечной очередью. Это облегчило обреченный самолет и спасло пилота.

Сейчас самолет торчал из земли, уйдя в нее по самый фонарь, с большим наклоном «на спину», а Пашка висел на ремнях, и на уровне его глаз из разбитого наконец-то фонаря торчал кусок дерна – беленькие корешки травы и пепельно-серые комья земли.

– Вот ты какая, немецкая земля... – горько усмехнулся Осадчий и поймал себя на мысли, что, если чувство юмора не пропало, значит, все не так плохо. Да и осталось-то всего ничего – выбраться из самолета. Делов-то!


Бавария


– Вот и ладненько, – Паулюс довольно потер руки, прочитав сводку из донесения, пришедшую из-под Бреслау. – Русские заняли оборону и продемонстрировали ее серьезность, отразив контратаки двух немецких пехотных дивизий. Не зря мы начали переброску сил на южный фланг, под Прагу, Пльзень и Нюрнберг. Там, варвары, вас ждёт очень неприятный сюрприз.

В течение недели, несмотря на окрики вышестоящих штабов, лучший оператор Рейха вместе со своими помощниками планировал операцию, которая, по его мнению, наконец-то сможет привнести новый фактор, а может, чем чёрт не шутит, и переломить в пользу Германии так неблагоприятно развивающиеся военные действия.

А ведь это не так-то просто – при разваливающемся фронте, при враз исчезнувших войсках, при минимуме сил и средств, при отсутствии горючего, при отсутствии топографических карт, наконец, выявить слабое место противника, предвосхитить его планы и, собрав новые силы, разгромить вражеские армии.

Вспомнив гневную тираду Гитлера, Паулюс учел и ширину стрелок на карте, а также все войска, которые он сможет привлечь, вплоть до роты, до танка, до самолета, до автомашины. Каждый пригорок, каждый ручей, каждый мостик должны были, по его мысли, содействовать Вермахту. До тонны бензина, до центнера сена, до коробки патронов – все просчитано, не говоря уже о графике движения военных эшелонов по железным дорогам, о радио– и прочей маскировке. Подали в Министерство пропаганды план дезинформации. Перебросили и запустили в Хемнице танкоремонтные мастерские, организовали их снабжение и работу по досборке танков, прибывающих с заводов. Конечно, потеря чешских заводов больно ударила по пополнению танковых дивизий новой техникой, но не смертельно.

Паулюс про себя удовлетворенно хмыкнул: «А что, толк из этого архитектора, Шпеера, может, и выйдет, с его-то энергией... молодец! Мало кто так жестко и, главное, умно в нынешнем Рейхе умеет вести дела».

Вернувшись домой, поужинав, Паулюс достал из коричневого портфеля план операции, еще раз просмотрел его, пытаясь найти слабые места. Они были. Информация о противнике была недостаточной. Советы – это не французы с англичанами, они не позволяют разведчикам летать над своими боевыми порядками. Десятки скоростных истребителей охотились за каждым FW-189, за каждым HS-126, и очень скоро не осталось умеющих и, главное, желающих летать на разведку. Но ничего с этим не поделать, будем воевать тем оружием, какое есть, тем более что завтра все равно идти на доклад к Гитлеру. А он, желая показать, что давно уже не ефрейтор Первой Мировой, будет цепляться к каждой мелочи. Попотеть придется. А уж если он начнет вместе со своим Провидением кроить сроки и силы, то не брякнуться бы в обморок, как в свое время учудил Гудериан. Название операции пусть сам придумывает, вот только бы сроки не ужимал да войска не отбирал.

Но Паулюс зря переживал. Гитлера не заинтересовал удар по южной группировке русских. Буркнув что-то типа: «Вы там сами разберитесь и разбейте зарвавшихся наглецов, а я буду думать, как на восточных границах Рейха разгромить противника», – он не глядя подписал план операции.

А уж после заветной подписи план сразу приобрел силу закона, и Паулюс почувствовал, как, повинуясь его приказам, Германия словно получила второе дыхание, новую надежду. Войска начали накапливаться в отведенных им районах, пришли в движение пусть не огромные, но все же значительные массы войск, сосредотачиваясь в оперативной глубине.

Русские, уже до предела растянувшие свои коммуникации, выдохлись. Их удар вдоль Альп из-под Линца и Ческе-Будеевице на Нюрнберг, поначалу столь мощный, потерял первоначальную силу, рассеялся. А мы их попридержим под Нюрнбергом и нанесем ответный удар, во фланг, от Пльзеня. А свой правый фланг прикроем собранной по всей Европе противотанковой артиллерией и повыбьем его танки. А далее два варианта, точнее два этапа этой операции – котел под Нюрнбергом и удар по коммуникациям на Вену.

Паулюс не стал озвучивать на совещании у Гитлера задумку о котле под Нюрнбергом. Какой символ! Разгром врага у ворот партийной столицы Германии! Но рано.

Да и сама операция красива! Первоначальный прорыв не проблема, противник еще не сосредоточил необходимые для организации обороны силы. Далее правофланговые подразделения занимают жесткую оборону. Организация Тодта и сотни единиц землеройной техники в считанные часы должны возвести десятки километров укреплений. Для этого уже приготовлены и необходимые лесоматериалы, и бетонные блоки и перекрытия. Затем срочно ремонтируются дороги, делая возможной переброску войск как дальше, вперед, так и на участки, находящиеся под угрозой прорыва. Левый фланг прикрыт рекой Влтавой, там хватит небольшого охранения в местах возможных переправ, да и горный рельеф не позволит перебросить сюда значительные силы. Левофланговые войска, проходя по этому коридору, как бы обтекают сзади удлиняющуюся линию обороны, наносят ряд ударов, поворачивают фронт на запад и выходят к Дунаю, на линию Линц – Пассау. Далее – пехотными дивизиями ликвидируются окруженные войска, а подвижные соединения поворачивают на восток и уничтожают тылы русских. Как на севере Франции.

Главное, чтобы созданная линия обороны выдержала атаки русских танков и повыбила их, а тылы Красной Армии не успели спрятаться за спину боевых частей. Тогда и линейные войска русских долго не протянут. Вот и посмотрим, что вы тогда будете делать, «камраде» Жуков.

Он ведь верно просчитал Жукова. Тот отстал на день от пессимистических прогнозов и опередил на три дня оптимистические, когда его первые танки вышли к Нюрнбергскому каналу и напоролись на дружный огонь противотанковых батарей. Легкие «Микки-Маусы» стали рыскать, выискивая прорехи в обороне, но их всюду ждали. Двумя днями позже подошли тяжелые KB, но, уперлись во взорванные мосты и грамотно расположенную линию ПТО и отошли. Еще несколько дней спустя, когда к русским подошли части усиления, они попытались прорвать оборону, используя свою новую тактику – удар бронированными штурмовиками и реактивными снарядами по широкому фронту. Под этим прикрытием в одном, по разумению Паулюса, неудобном, а значит, – плохо обороняемом, месте началась массированная атака танков и пехоты.

Этого части Вермахта не выдержали, отошли на вторую линию обороны, и в тот же час тщательно подготовленная Паулюсом операция началась.


– Жуков у аппарата.

– Здравствуйте, товарищ Жуков.

– Здравствуйте, товарищ Сталин.

– Товарищ Жуков, вы помните последнее совещание в Ставке?

– Да, товарищ Сталин.

– К вам сейчас вылетает товарищ Василевский. Похоже, наши немецкие друзья нас не так поняли. Они очень серьезно восприняли нашу дезинформацию по Польше. Они полным ходом гонят войска к вашему фронту и, по всей видимости, готовят сильный удар вам во фланг. Как бы не поймали они вас на противоходе.

– Меня об этом уже Шапошников предупреждал.

– Какое ваше мнение?

– Чем больше их Гитлер сюда перебросит, тем больше мы их здесь похороним.

– Товарищ Жуков, Василевский едет с предложениями Генштаба. Вы, пожалуйста, прислушайтесь к его мнению...

– Товарищ Сталин! Войсками фронта командую Я! Поэтому именно я буду решать, слушать мне Василевского, Шапошникова или кого еще! Если вы считаете, что я не в состоянии руководить фронтом, могу командовать корпусом, дивизией...

– Товарищ Жуков, никто вам в доверии не отказывает, никто и ответственности с вас не снимает, и решения вы принимаете единолично. За них сами и ответите перед Ставкой. Но хочу вам еще раз напомнить, что войну ведет не один Жуков. Войну ведет вся Красная Армия, весь советский народ. И, я думаю, не зря во всех армиях мира существуют такие учреждения, как разведка, оперативные управления, Генштаб, наконец. Вы меня поняли?

– Да, товарищ Сталин.

– Хорошо. Надеюсь, никаких неожиданностей Манштейн вам не преподнесет.

– Мы сами здесь большая неожиданность, пусть только сунется.


После первых успехов операции Гитлер вызвал Паулюса к себе.

– Фридрих! – он с распростертыми объятиями встретил его посреди своего просторного кабинета. – Поздравляю, поздравляю! Не ожидал, честно говоря! Наконец-то Германия в минуту смертельной опасности выдвинула из своего народа поистине выдающуюся личность! Рейх и Фюрер никогда не забудут той услуги, которую вы оказали в этот критический момент! Я уверен и не раз говорил, что в Германии не перевелись герои, готовые служить Рейху и немецкому народу, и вы это продемонстрировали! Уверен, что за вами последуют еще многие!

Я, вместо Рейхенау, отправил руководить операцией «Тайфун», так теперь она будет называться, фон Манштейна. Я считаю его лучшим оперативным умом Германии. Русские успели превратить Линц, как доложил Манштейн, в неприступную крепость. Я пообещал ему за взятие этой крепости и за удачное выполнение подготовленной нами операции звание фельдмаршала.

А вам, дорогой Фридрих, я предоставляю новый участок работы. Вы должны срочно вылететь в Бреслау, разобраться там, на месте что и как. Превратите этот город в крепость, о которую русские сломают зубы, истощите их силы и выгоните их обратно, подальше от наших границ.

Если Манштейн должен в Баварии повторить Марну, то вы должны устроить русским под Бреслау Верден!


От обиды и возмущения, а также под напором энергии Гитлера Паулюс не нашелся, что ответить. Лишь закусил губу да, отмахнув честь, сгорбленный пошел вон из кабинета. В приемной его проводил, злорадно улыбаясь, Зепп Дитрих. «Ну-ну, – подумал Паулюс, – на тебе-то я смогу отоспаться... »

Да и не все так гладко началось. Жизнь внесла свои коррективы. На пятые сутки сосредоточения Паулюсу доложили, что массированным налетом авиации русские снесли железнодорожный узел Дрездена, где почти полностью погибла 6-я горно-стрелковая дивизия.

Принятые меры по усилению противовоздушной обороны на маршрутах движения не спасли. Хотя почти все самолеты Советов были сбиты, отбомбиться они успели. Тихоходные четырехмоторные самолеты, с неубирающимся, велосипедного типа, шасси, с открытыми кабинами и гофрированной обшивкой с истинно азиатским презрением к смерти упорно шли и шли на убийственный огонь зенитных орудий. Горящие, они сбрасывали бомбы на вагоны, на разбегавшихся в панике солдат, на станционные постройки, на пути. На город, на эту более лакомую цель, где полно госпиталей и нет практически ни одной зенитки, они не стали сбрасывать свой смертоносный груз. А от поднявшихся истребителей почти никто не ушел. Но нет худа без добра. Сталин и его лейтенанты разменяли, как в шахматной партии, дивизию тяжелых бомбардировщиков на горно-стрелковую.

Подумав об этом налете, Паулюс долго размышлял, а не узнал ли каким-то образом Сталин о его планах и не нужно ли в срочном порядке что-то менять в уже раскручивающейся операции? Но, подумав, решил, что пришедший в движение механизм, да еще освященный подписью Фюрера, не так– то просто остановить. И надо ли? За результаты операции теперь отвечает Манштейн. Если все пройдет как задумано, он сможет использовать сегодняшние колебания Паулюса против него, а если что-то сорвется, тем более. Гораздо выгоднее забыть этот этап жизни и готовиться к обороне Бреслау. Да и все равно, русские не смогут оценить опасность меча, нависшего сейчас над их шеей.

Первым шагом к организации обороны Бреслау стало назначение Дитриха командиром танковой дивизии. Она еще не имела номера, танков и экипажей, но уже держала оборону на левом фланге по Одеру, прикрывая Лигниц.


– Сталин звонил, – то ли спросил, то ли констатировал недавно назначенный командующим 2-й Ударной Армией генерал-лейтенант Рокоссовский, в хозяйстве которого расположился штаб фронта.

– Да, там эти штабные придурки меня опять немцем напугать решили. Сталина ни за что ни про что дергают. Жуков, им, видите ли, покоя не дает.

– А что говорит?

– Говорит, конец нам всем. Гитлер наконец-то решил разгромить нас здесь.

– Какие силы? Где сосредоточиваются?

– Да выбрось ты из головы эту хрень. Твоя задача – Нюрнберг взять, что твои там встали? Не можете в лоб взять, ищите слабые места в обороне!

– Ищем, ищем. Но я вот по какому вопросу к вам прибыл. На правом фланге у нас чувствуется усиление активности немцев. Выявлено прибытие двух истребительных групп, они пытаются завоевать преимущество в воздухе, а это признак чего-то серьезного. Во всяком случае, немцы всегда работают по шаблону, и... – Рокоссовский развернул карту с нанесенной на сегодня обстановкой. Жуков же глядел на него, не отрываясь, и наливался гневом.

– И ты туда же! Я буду решать, с какого фланга немцам атаковать! Иди, генерал-лейтенант! Займись делом, прекрати хернёй страдать!


Вернувшись в штаб, Рокоссовский вновь просмотрел последние донесения. 19-й гвардейский истребительный авиаполк понес серьезные потери в воздушном сражении, развернувшемся северо-восточнее Нюрнберга. Правда, удалось в почти полном составе свалить с небес Ягдгешводер-27, истребительную эскадру, прибывшую откуда-то из Африки. «Ягдгешводер – охотничья свора. Так, что ли, с немецкого переводится», – невесело усмехнулся командарм. Но если действительно нет угрозы правому флангу, то сейчас самое время наносить удар в юго-западном направлении, на Ульм. Таким ударом можно отрезать немецкие войска, вытесненные из Австрии под Мюнхен, а повернув на запад, можно взять Штутгарт. А там и Карлсруэ, и французская граница. Но это, во-первых, уже дело фронта, а во-вторых, что же задумали немцы? Неужели решатся все поставить на кон?

Рокоссовский развернул карту, взглянул на порядки своих войск как бы со стороны противника.

– Здесь мы упираемся в Чешский лес. Пройти они не смогут. Здесь мы, – пальцем нашел Нюрнберг, – завязли в немецкой обороне. Бросаем сюда подкрепления. Левый фланг пока открыт, но, ввиду очевидности нашего поворота на юг – юго-запад, они могут предположить, что наши части двигаются уступом влево, и оттуда нас атаковать – себе дороже.

Все-таки остается шоссе Хоф – Регенсбург или шоссе Пльзень – Регенсбург, хрен редьки не слаще. А мы перебросим-ка туда кантемировцев, пусть посмотрят, что и как.

И, вызвав начштаба армии, подробно объяснил ему, что и как нужно сделать.


Пашка окончательно пришел в себя только в палате госпиталя. До этого сознание несколько раз возвращалось, и он запомнил, как вытаскивали его из разбитого самолета запыленные пехотинцы, запомнил ярко-синее небо над головой, когда его везли в кузове грузовика.

Но прошло всего несколько дней, и молодой организм резко пошел на поправку. Осадчий уже перешел в разряд «ходячих» больных, только гипс на сломанной руке да повязка на голове напоминали о последствиях боя.

Несмотря на приступы тошноты и внезапного головокружения, он уже строил глазки медсестрам, неумело, одной рукой пытался свернуть «козью ножку», слонялся по коридорам лазарета. Госпиталь разместили в довольно просторной гостинице, реквизированной военным комендантом. Она была расположена в каком-то баварском городке с непроизносимым и труднозапоминающимся названием. Раненые по большей части говорили об уходящем на запад фронте, о стране, на землю которой ступили, о давно покинутой Родине.

Удивляли, конечно, порядок и чистота немецкого городка, сытость и приличная одежда жителей, добротность домиков. Все тихо, мирно и размеренно. Как будто и не коснулась его своим крылом война, пролетевшая над ним.

Пашка жадно ловил любые обрывки сведений о своем полке, пытался сообщить о себе, но похожий на доктора Айболита начальник госпиталя четко и сразу поставил все точки над «ё»: «О тебе, молодой человек, сообщили в часть и везде, куда надо. Ваши ведут упорные бои, и в ближайшее время приехать за тобой некому, да и незачем. Идите на процедуры». Как будто от известия, что наши ведут упорные бои без него, Пашке полегчает.

Ближе к вечеру мимо окон протарахтел трофейный мотоцикл, остановился у парадного входа. С мотоцикла соскочил молодой связист в танковом шлеме и закричал:

– Немцы! Быстро собирайтесь! Немцы идут!

Выскочивший ему навстречу начальник госпиталя сначала не поверил, да и никто не поверил, какие немцы, фронт уже, почитай, в ста километрах, и они драпают со всех ног.

– Какие немцы, сынок?! Ты, случаем, не перегрелся на солнышке?

– Какие?! На танках и мотоциклах, тьма-тьмущая!

– Да откуда здесь немцы, подумай сам! Из окружения?

– Какое окружение! Там наш взвод держит их пока, но долго не продержится. Грузите всех раненых и бегите!!!

– Бросьте панику, молодой человек! – из здания ратуши, где разместилась военная комендатура, уже спешили стрелки комендантского взвода, но с другой стороны улицы на взмыленной лошади подскакал запыленный пехотинец в натянутой на уши пилотке.

– Что ждете?! Немцы на подходе! Грузите раненых!

Лида Гевлич, замглавврача, еще раз набрала номер телефона, и через пару минут уже весь состав комендатуры был возле госпиталя. Других наших войск в деревне не было. Комендант, безусый старлей с азиатскими чертами лица, отправил на окраину городка часть бойцов, вооруженных СВТ, одним «дегтярем» и гранатами. Остальные впряглись в носилки. Подъехала «санитарка», еще одну машину выделил комендант. «Ходячих», под руководством двух бойцов и верхового, отправили пешком на запад, посоветовав за деревней схорониться, пока не разъяснится, что и как.

Но не успели бойцы, отправленные прикрывать въезд в деревню, добежать до конца улицы, как им навстречу выехала «полуторка», под завязку набитая солдатами в форме Красной Армии. Один из бойцов выскочил на середину улицы, призывая водителя остановиться. Грузовик тормознул, и длинные автоматные очереди из кузова положили всех, не дав возможности сделать ни одного ответного выстрела. Из кузова соскочили трое солдат, сразу же принялись добивать раненых, а грузовик рванул вперед, к. госпиталю.

Пашка, пригнувшись, вдоль забора рванул к соседнему дому, брошенному хозяевами перед вступлением сюда наших войск. Дернул дверь сарая – закрыто! Перебежал через двор, дернул дверь дома – замок! Забежал за угол, увидел окно в подвал. Чуть не крича, когда случайно задевал больной рукой за что-нибудь, протиснулся вниз, по лесенке поднялся в комнату, огляделся – никого. Подбежал к окну и, сквозь щели меж занавесками, выглянул на улицу.

Немцы, облаченные в советскую форму, уже согнали во двор госпиталя всех «ходячих». Чуть в стороне, с руками на затылке, на коленях стояли комендант и еще один боец. Рядом, лицом в газон, не двигаясь, лежал пехотинец – тот, что приехал предупредить. Чуть далее билась на земле его лошадь. Один из нацистов, присев, осматривал мотоцикл.

Из госпиталя раздались выстрелы, одиночные, не как в перестрелке!

Пашка не поверил своим ушам: да они же лежачих раненых убивают!

К коменданту подошел немец, пригнувшись, о чем-то спросил у него, потом наотмашь дал ему в ухо и, достав пистолет, выстрелил ему в затылок. Также расправился и со вторым пленником.

– Не могу поверить! Пленных расстреливают! – у Осадчего вообще помутилось в голове. – Как такое может быть! Этого же нельзя делать! Никто никогда не должен так поступать! Это же война, а не убийство какое-то в темной подворотне! Здесь же есть свои законы, и главный – поступай с пленными так, как хочешь, чтобы с тобой поступали. А уж с ранеными тем более!

Он уже не удивился, только закусил губу, чуть не прокусив ее от злости, когда немцы согнали «ходячих» к каменной стене госпиталя и расстреляли из «шмайсеров».

Из госпиталя раздался женский крик, несколько Гансов торопливо забежали внутрь. Чуть позже из здания вытащили главврача и его зама. Семена Венедиктовича застрелили сразу, отбросили его тело на тела расстрелянных ранее. Лиду Гевлич, находившуюся в глубоком шоке и стоявшую как кукла, здоровый рыжий ганс сначала избил, потом выстрелил ей в лицо.

Из дверей госпиталя вышли два немца, один демонстративно застегнул штаны, другой повесил на ручку дверей женские трусики в горошек.

Подъехал штабной «Опель», следом по улицам затрещали мотоциклы, загромыхали гусеницы танков. Офицер, вышедший из «Опеля», увидев трусики, спросил что-то, но в ответ ему захохотали, он забежал в госпиталь, там что-то прокричал, и через секунду в госпитале вновь прозвучали выстрелы.

– Сестрички... – скрипнул зубами Пашка.

К офицеру подбежал немецкий мальчонка, что-то сказал ему. Тот сразу отдал команду, и его подчиненные похватали оружие, выбежали с госпитального двора.

Пашка метнулся к другому окну, увидел, как вся группа вбежала во двор соседнего дома. Они встали полукругом перед дверями каменного сарая, что-то гортанно прокричали. Ответом им был одиночный пистолетный выстрел. Никто из нацистов не упал, только присели. Один за другим, трое немцев приблизились к сараю, и в слуховое окно над дверью забросили три «толкушки». Крыша сарая подпрыгнула, дверь слетела с петель, и они заскочили внутрь, поливая помещение из «шмайсеров». Вскоре вытащили за ноги тела двух наших солдат – мотоциклиста и бойца комендантского взвода.

Мальчишка, притаившийся за забором, указал офицеру на дом, в котором был Пашка.

– Ну, вот и крантец! – Пашка заметался по дому. Куда спрятаться? Он на секунду остановился, взял себя в руки. Только не паниковать! Мы еще поживем! Надо обязательно добраться до своих, чтобы все узнали, что здесь произошло и что такое немецкая армия. Он задвинул под большой обеденный стол две табуретки, подлез под крышку стола, лег на них. Свисающая бахрома скатерти закрыла его, со стороны видны лишь ножки табуреток, и ясно, что под столом никого нет. Во дворе снова грохнули взрывы. Потом немцы из пистолета расстреляли замок, по-хозяйски вошли в дом. Пашка лежал ни жив ни мертв на своих табуретках, молился всем богам сразу и Христу в отдельности.

Гансы бегло осмотрели жилье, заглянули под кровать в спальне, но их внимание было больше поглощено содержимым шкафов и кладовки. Что-то выбрали себе в качестве трофеев и ушли, наподдав по шее своему юному помощнику.

А Осадчий после всего пережитого понял, что твердо, раз и навсегда поверил в Бога и чудеса Его.


– Картофельланд... – Игорь усмехнулся, обозревая с башни танка пролетающие мимо картофельные поля.

Зачем-то их бригаду сняли с Нюрнбергского направления, отдернули назад почти на полста километров и повернули на север. А ведь только самое интересное начиналось! Перед уплотнившейся обороной гансов остановилось движение передовых частей. К ним подтягивались все большие резервы. Последними подошли тяжелые гвардейские минометные бригады. Это специальные формирования, вооруженные мощными 160-мм минометами, огонь которых сметает все на своем пути. Недаром еще на стадии формирования этим подразделениям как бы авансом присваивается звание гвардейцев. Они его с лихвой оправдывают.

Вот бы шибанул «Бог войны», а следом «кэвэшки» с «тридцатьчетверками» прорвали бы оборону, и пошла бы работа! Нет! «Опять на зимние квартиры»...

Но первые признаки надвигающейся беды не заставили себя ждать. Сначала покружила рядом «рама». Что характерно, наши истребители так и не появились. Зато прилетели немецкие штурмовики. Хищные, поджарые, они на бреющем полете сбросили несколько бомб. Не попали, зато из пушек да пулеметов щедро полили танковую колонну 12-й бригады. Народ успел захлопнуть люки. Жертв не было, но все равно неприятно. Чуть позже обогнали роту Т-28. Длинные, неповоротливые танки, не торопясь, словно им чужда суета, неторопливо, словно бронтозавры, ползли туда же. Коротков переговорил с их командиром, с удивлением узнал, что они приданы ему в подкрепление. На карте обозначили место, где тихоходные, но вооруженные до зубов машины должны догнать 12-ю бригаду, поехали дальше.

Стариков снова уселся на башню и теперь, правда, более внимательно вглядываясь в небо, обозревал свое подразделение. Ротный. Командир 1-й роты 1-го батальона 12-й Гвардейской танковой бригады.

Пять Т-34 плюс одна новая, Т-34М с 57-мм пушкой ЗИС-4, даже более длинной, чем 76-мм орудия на старых «тридцатьчетверках». Правда, в бою еще ни разу ее не опробовали. Игорь с Коротковым решили, что в первом бою, особенно, если против них двинутся танки, Т-34М будет держаться чуть сзади и выбивать их. Командиром на этот танк посадили Шеломкова. Соображает быстро, опыт есть. Ведь новый танк – он и есть новый. Чего от него ждать, кто знает? Хотя изменения вроде в лучшую сторону. Командир сам теперь не стреляет, из командирской башенки дает целеуказания наводчику. Пусть эта башенка и слабое место, но все равно – удобно. Экипаж увеличился до пяти человек. Лобовая броня опять же усилена. Катки чуть другие. Да мало ли чего удумают конструкторы, когда можно неспешно обобщить опыт боев, штампануть несколько танков, испытать их в бою. Вдумчиво послушать мнения бойцов и командиров. Эта Т-34М, кстати, харьковская. В соседнем батальоне две похожие, но другие, сталинградские. Катки, как и прежде, в башне тоже все по-старому, но лобовую броню сделали по типу щучьего носа. Теперь механик и радист на свои места садятся через башню, потому как люк механика ликвидирован как класс. А если танк загорится, то на этот случай предусмотрен увеличенный «люк героя» в днище. Пушка такая же – грабинская 57-миллиметровая ЗИС-4. Прошивает все, как хорошая иголка тонкую ткань.

Игорь вспомнил свою первую реакцию, когда увидел Т-34М: ну, командирский же танк, просто создан для него! Коротков рассудил иначе. Может, он и прав. Тем более с «батей» сильно не поспоришь. Глазами сверкнул, снизив голос, сказал: «Стариков! Ты меня знаешь, я когда нормальный, а когда и беспощадный!» В общем, снял все вопросы.

Игорю стало чуть стыдно перед своей старушкой, посеченной осколками, с искалеченной, кое-как выправленной надгусеничной полкой. Ведь она уже не один месяц и боевой друг, и конь, и дом со своей семьей – экипажем...

Чуть позже навстречу стали попадаться советские машины. Легковушки умело маневрировали между воронками и танками и, не останавливаясь, проезжали мимо. Одна остановилась, но уж совсем бред какой-то нес седой капитан-связист – говорил, что немцев тучи, все на танках и с черными крестами на броне. Мол, мотоциклы без выхлопных труб, гудят, страх нагоняют. Движутся сюда...

Коротков остановил колонну, попытался тормознуть пролетающую мимо «эмку» с офицерами-тыловиками. Куда там! Те даже не притормозили, лишь помахали руками.

Комбриг подозвал к себе комбатов и ротных. Офицеры столпились у «радийного» танка, с которого Коротков пытался связаться со штабом корпуса. Ничего у него не получалось, и он обратился к офицерам:

– Мужики. Дело ясное, что дело темное. Тыловые крысы в таких количествах зря не побегут, а то их добро без них разворуют. Обидно, знаешь! Опять же, нет связи ни сзади, ни спереди. И гансы в воздухе. Ничего не напоминает? Чует мое сердце, раздолбали наших соколиков черные вороны! И рации раздолбали.

Два варианта вижу. Либо из окружения гансы откуда-то прорвались, бегут к своим, а те им с небес помогают. Второй вариант посерьезнее будет – наш фронт попал под фланговый удар. В этом случае мы скоро лоб в лоб столкнемся с нацистами. Схема у них простая и всегда одна и та же: впереди диверсанты в нашей форме на нашей технике, сзади мотоциклисты и танки, если это танковая дивизия. Или броники и грузовики с пехтурой, если дивизия моторизованная. В любом случае – сигнал для нас: грузовики, наши или германские, до отказа набитые пехотой. Всем смотреть в оба, быть в секундной готовности к бою. Пушки расчехлить, с жесткого стопора снять. Теперь ваши предложения, замечания.

Старикову, как самому младшему, начинать.

– Засады, товарищ майор?

– Это вряд ли. Если они думают, что начали чистый прорыв, засады им ни к чему, это потеря темпа и инициативы. Про нас они уже знают. Зря, что ли, «рама» над нами крутилась. Тем не менее не верю я в засады.

– А все же? – еще раз спросил Черенков, комбат-2.

– Они не смогут тащить за собой свои зенитки-88. Всю остальную шелупонь я бы не принимал во внимание. Хуже будет, если вместо «мессеров» они пришлют «лаптежников». Кто-нибудь видел поблизости какой-нибудь завалящий зенитный артдивизион? – Все пожали плечами.

– Еще вопросы?

– Пока нет.

– Штаб? – Коротков обратился к начштаба. – Вопросы.

– Я думаю, стоит собрать этих засранцев, что от Гансов тикают, и поставить к нам в строй. Машины у них есть, оружие. Куда намылились? А кто воевать будет? А у нас с собой прикрытия пехотного нет.

– Понял. Черенков, выдели кого-нибудь толкового, пусть родит мне пехоту. Что со связью? И что по соседям?

– Соседей нет. По связи – сделаем.

– Делайте! И вот что. Давайте-ка перестраивайтесь ближе к концу колонны. Звягин, выдели им танк. В него перенесите Знамя, всю штабную макулатуру, ну все, что надо. В бой его не пускать. – Он вперился глазами в начштаба. – Коля, тебе, бля, лично говорю. Если начнется бой – ты вместе с тем танком, главное – со Знаменем бригады сматываешься. От тебя никакого геройства не требуется. Твоя доблесть – в спасении бригадного флага. Никто не посмеет тебя осудить, даже если мы все там поляжем, – он махнул рукой вперед. – Если Знамя бригады цело, значит, и бригада жива. Я лично проверю. Никакого – в бой! Понял?

Тот махнул головой.

– Далее. Еще вопросы, предложения.

– Нужно обговорить порядок развертывания, если внезапно столкнемся с Гансами и не будет времени согласовать...

– Что согласовывать? – Коротков дернулся было, ведь тысячу раз все согласовано, проверено и на полигоне, еще в мирное время, и в бою, но понял, что не прав, и принялся подробно разбирать будущую схему развертывания.

Решили сделать так: Т-34М, вооруженные новыми противотанковыми пушками, поставить впереди, в голове колонны. При встрече с противником они должны оседлать шоссе и начать громить вражескую колонну. Усиленная броня им в помощь, а более мощные пушки позволят перебить все передовые машины. Все остальные делают поворот вправо и по дуге начинают правый охват противника. Проходимость немецких танков не позволит им соскочить с шоссе и вести бой на картофельных грядках. Нам же бездорожье не помеха, а изгороди позволят нам ближе подойти к немцам на выстрел. Далее – выход во фланг и расстрел всей колонны. Конечно, при таком маневре мы все подставляемся под огонь всей колонны, но, во-первых, нам помогут наши более мощные пушки и более толстая броня. А во-вторых, когда задние машины выйдут во фланг, другие с трехчетвертного ракурса должны повыбить никак не менее половины танков противника, если, опять же, это будет танковая дивизия.

Огромный вопрос – воздух. Здесь решили, что, кроме активного маневрирования, крыть нечем. Для танка начштаба – своя задача. Как только начнется заваруха, он должен оттянуться на два километра назад, а далее – по обстановке.

Снова прозвучала команда «По машинам!».

Коротков, мотивируя тем, что у Т-34М старшины Шеломкова есть в наличии командирская башенка и более мощная рация, пересел в этот танк, отправив Шеломкова командовать его собственным. Комбриг, как в старые времена, на новом боевом коне возглавил свою бригаду. Снова газу, снова грязь из-под гусениц. Странное дело! Была недавно, пусть и гравийная, но все же приличная дорога, а вот после пятого-шестого танка появляются колеи и ямы, словно специально выкопанные супостатом. Дождик из низких туч заливает их желтой жижей, и следующим сзади механикам-водителям сложно не «поймать дельфина», не окатить свой танк по башню волной этой грязи.

Стариков, как командир первой роты, шел пятым, вслед за танками комбрига и комбата и после сталинградских Т-34М. Следом за ним разбрызгивали грязь из луж на обочины танки его роты плюс танк комбрига, руководимый Шеломковым. И далее все остальные танки бригады, всего 47 машин. Еще дальше старались не отстать от танковой колонны три «Захара», в кузовах которых восседали пехотинцы, «рожонные» Гладковым. Тоже срывались на юг, к нашим. Под чью защиту? Благо что из-под комбеза не видно погон, благоприобретенная гвардейская наглость позволила Гладкову подчинить себе этот пехотный отряд, остатки разбитой пехотной роты. Старлей, бывший политрук, который брел среди пехотинцев, давно сообразил, чем может окончиться возглавляемое им «отступление», и даже с радостью (не разделяемой, впрочем, его солдатами) примкнул сначала к танку Гладкова, а потом и к танковой бригаде. По дороге завернули еще две «полуторки» и одну «Эмку», которые быстро наполнились бредущими по обочинам дороги солдатами. Еще через несколько километров пересеклись с разведгруппой штаба фронта. На трех Т-40 и одном плавающем «Кюбельвагене» с рацией. Для Игоря это был сюрприз. В молодом майоре он узнал своего старинного знакомого, еще той, довоенной поры, Чернышкова. Как звать-то? А, Саша.

Коротков обменялся с ним позывными и бывшие «осназовцы», а теперь разведчики, взяли на себя обеспечение правого фланга. Хотя что могут обеспечить десять человек и три легких танка? Разве что засаду вовремя разглядеть, а ведь мы договорились, что засад быть не должно. Чернышков на вездеходе и три его танка унеслись прочь и теперь шли где-то восточнее, у подножия невысоких холмов, покрытых лесом.

Машину, под завязку набитую переодетыми в нашу форму немцами, вычислили по «шмайсерам» и расстреляли из пулеметов. Собрали пленных, раненых, выделили охрану, отправили в тыл, вернее, назад.

У городка Байернфельд столкнулись с танковым полком эсэсовской дивизии «Череп».

И уделали его, как Бог черепаху.


Фридрих Мария фон Левински, более известный как Эрих фон Манштейн, любил находиться в передовом отряде наступающих войск. Наиболее тупым генералам он четко и доходчиво объяснял, что он там делает. Ведь по старой прусской традиции полководцу не принято на белом коне скакать впереди эскадрона. Адепты этой школы считают, что настоящий полководец, как шахматист, должен сначала на карте выиграть сражение у противника. И только после этого, победу в жизнь должны воплотить кнехты, у которых в свою очередь есть свои капитаны и майоры. Пусть они скачут впереди эскадронов. Пусть и цветы им. Цветы забываются, а мировая слава никогда не проходит...

Не таков Манштейн. Как бы смог его заметить Фюрер, если бы он не летел на крыльях Победы, первым вступая в освобожденные города? А для тупых служак всегда можно придумать объяснение. Такое, например: в эпоху мобильных войн обстановка меняется стремительно. И, несмотря на помощь радиосвязи, как точно и вовремя нарисовать стрелки на картах? Пока штабисты это сделают, противник может разгромить твои войска или, чего доброго, сбежит! Поэтому я и руковожу боем, до батальона включительно, ведь исход дела может решить и введенная в бой последняя хлебопекарная рота.

«В общем, подменяю майоров и капитанов, – логично продолжил он свою мысль и усмехнулся, – кому какое дело. Да, жалко было смотреть на старину Рейхенау, но уж больно заигрался старик. Разговоры неправильные ведет. Правильно его Фюрер погнал, я здесь на своем месте и в своей стихии. Как в прошлом году на Западе».

Конечно, Манштейн слукавил Гитлеру, что прорыв фланга противника прошел успешно. Не было никакого прорыва. Русские, уже привыкшие к тому, что немцы под угрозой окружения бегут, не смотрят по сторонам. Дилетанты! Как им Сталин в Кремле стрелки на картах нарисовал, так они по этим стрелкам и чешут. Он представил себе Жукова с географическим атласом и компасом, разбирающего каракули Сталина на карте. Сначала посмеялся, но, когда вспомнил о ситуации с Гитлером и Вермахтом, снова погрустнел. В любом случае, мы уже вышли на оперативный простор! Долины сзади перекапываются бойцами Тодта да евреями из концлагерей. Саперы, которые выискали где-то несколько сотен мин, минируют огневые позиции противотанковой артиллерии, а мы прем на юг. Уже где-то рядом и штаб Жукова, Рокоссовского, кого-то там ещё. Будете у меня на суку висеть, комиссары! Устрою вам мировую революцию!

Манштейн всегда по вечерам делал записи в свой дневник. Но дневник он вел не для себя, не для потомков, а в надежде, что когда-нибудь он попадет на стол к Гитлеру. Поэтому Манштейн старался не упускать возможности в свободное время (ах, как его не хватает!) придумывать «гениальные» мысли, шлифовать их и только после этого записывал на бумагу. Понятно, что Гитлер – гений, кто ж еще? Понятно, что неудачи временные, а нападение было внезапным и вероломным! Понятно, что Германия воспрянет, кто в это не верит?

А сейчас следует обдумать мысль о комиссарах. Пришлось их немного пострелять. Законы войны! Ведь комиссары, с точки зрения международного права, не могут пользоваться привилегиями, распространяемыми на военнослужащих. Они, конечно, не солдаты. Я ведь не буду рассматривать как солдата гауляйтера, приставленного ко мне в качестве политического надзирателя. Но их также нельзя причислить к не участвующим в боях, как капелланов и медперсонал. Напротив! Не будучи солдатами, они являются фанатичными борцами, деятельность которых незаконна и, следовательно, должна караться расстрелом.

Правда, среди расстрелянных комиссаров много людей как раз в форме медперсонала и тыловых служб. Но это ничего не меняет! Эти крысы всегда умели хорошо маскироваться. Под медперсонал, например.

Так, в раздумьях (а чего по сторонам глазеть, туман вокруг, водная взвесь, проникающая даже в подмышки) в колонне бронетранспортеров он въехал в Байернфельд, где уже сутки приводил себя в порядок один из его авангардов – мотодивизия СС «Мертвая голова».

Манштейн переговорил с обергруппенфюрером СС Георгом Кеплером, недавно назначенным командиром дивизии вместо погибшего в Польше Эйке – конечно, все готово, мой командир. Что? Госпиталь? А, ерунда! Комиссары организовали раненых на бессмысленное и провокационное сопротивление. К несчастью, все погибли.

Здесь же, прямо на улице, валялись трупы четырех полячек, восточных работниц. Эти курвы примкнули к русским, выдали им старого нацистского деятеля, которого комиссары сразу же отправили в Сибирь убирать снег.

Корреспонденту «Сигнала», предварительно проинструктированному, Манштейн дал гневное интервью, в котором заклеймил позором зверства большевиков и азиатской солдатни. Трупы полячек на фотографиях выдадут за тела добродетельных немок, которые жизнь отдали за свою честь, будучи женами и матерями доблестных солдат Вермахта.

Чуть после, посоветовавшись с Кеплером, Манштейн решил не ждать. Впереди хорошая долина, в ста с небольшим километрах – Регенсбург. Для Австрии сил, конечно, маловато, что бы ни кричал там вождь-эпилептик в Берлине. Но рассечь коммуникации Жукова – по силам. А там посмотрим, кто кого. Раз пошла маневренная война, вы мне, Георгий, не соперник.

3-й танковый полк и батарея самоходок дивизии «Мертвая голова» начали движение по шоссе. В городе остался зенитный артдивизион, мелкие пехотные части, рота связи, ну и, естественно, штаб Манштейна.

Манштейн тем временем расположился в апартаментах местной гостиницы, в специально для него приготовленном номере. Бедновато, конечно. Что ж, придется потерпеть, захудалый городишко, понимаю.

И тут же в номер буквально ворвался его адъютант, обер-лейтенант Шуман, имеющий в свите будущего фельдмаршала прозвище «Пепо». А как прикажете называть миловидного, стройного как девочка офицерика с такой соблазнительной попкой? Даром что бывший жокей, чемпион Берлина по скачкам.

– Мой генерал! – с порога закричал Шуман. – Там русские танки окружают Кеплера! Они разобьют весь наш полк!

– Откуда там русские танки? – удивлению Манштейна не было предела.

– Да! Я сам видел! Я поехал на окраину проводить их, и они лоб в лоб столкнулись с колонной русских танков!

Манштейн выбежал из гостиницы, за шиворот выдернул из моторного отсека своего водителя Нагеля, заскочил на сиденье «Мерседеса»:

– Вперед!

Следом гремел гусеницами БТР-радиостанция.

Когда автомобиль Манштейна миновал пригород, и генералу открылся вид на долину, он понял все. Дивизия СС «Мертвая голова» перестала существовать как танковая за 15 минут боя. Конечно, еще оставались два пехотных полка, но танковый...

Зажатый на шоссе, он методично избивался, охваченный полукругом советских танков. Панцеры, вытянувшиеся колонной, сначала не могли стрелять, потому что стоящие впереди машины закрывали им обзор,. а далее, когда русские стали двигаться вправо, дым от горевших передних машин не давал возможности вести прицельный огонь. Русские же маневрировали по картофельному полю, куда путь панцерам был заказан. Тем не менее несколько танков попытались спуститься в кювет, но хорошего из этого вышло немного. Так там и остались. Несмотря на это, несколько русских 20-тонных танков горели, заполняя воздух жирной черной копотью, а два даже взорвались, раскидав на десятки метров броневые листы. Но это было лишь слабое утешение Манштейну. Он схватил микрофон радиостанции, начал кричать в него какие-то команды, безусловно, важные. Но изменить ход боя уже не мог. Исход его был предрешен... Манштейн попытался связаться с Люфтваффе, ему ведь были прикомандированы две истребительные и одна бомбардировочная эскадры. Офицер связи с аэродрома Люфтваффе ничего толкового о возможности удара по русским не сообщил. Да Манштейн и сам видел, что погода не та, а ещё офицер связи передал, что истребители только что разгромили колонну русских танков, двигавшихся на Байернфельд, чем вызвал серьезный поток слов в свой, своих родителей, Люфтваффе, штаба Люфтваффе адрес.

Манштейн понял, что самое время готовить и здесь, на самом передовом рубеже прорыва, жесткую оборону. Зенитному артдивизиону, пехоте, всем прямо с окраины городка были отданы соответствующие приказы.

– А мне, похоже, здесь делать далее нечего, – решил для себя Манштейн. – Паулюс подставил меня. Зря я согласился на эту авантюру. Пусть бы он и разгребал это дерьмо, которое заварил. Я ведь не мастер позиционной войны, а тем более жесткой обороны. Я – стратег! А стратеги должны управлять подвижными армиями. А какое движение здесь? Местность-то явно не приспособлена для ведения маневренной войны, одни горы да буераки. Надо связаться с Фюрером. Он сможет понять меня. И сможет принять верное решение.

Манштейн, впечатленный разгромом 3-го танкового полка СС, словно забыл, что в тридцати километрах сзади подходит дивизия «Райх», вернее, остатки той, знаменитой, которая попала под первый удар русских в Польше.

Устал несостоявшийся фельдмаршал, замаялся.


Пашка и не понял, как сумел вырваться из городка, враз наводненного вражеским войском. Словно кто-то помог ему, отвел вражьи глаза. Он пролез вдоль каменного забора до конца огорода, нырнул в канаву, заполненную грязной водой. Долго полз по ней, под мостиком пересек одну из улиц, по которой громыхали гусеницами немецкие танки и самоходки. Так он добрался до парка, плавно переходящего в пригородный лес, а там – на карачках (хорошо, что больничный халат был грязно-коричневого цвета), все дальше и дальше. И ведь не увидел его никто. Ни вездесущие мальчишки, ни все замечающие старики. А может, и увидели, да пожалели... хотя вряд ли.

Он долго потом брел по лесу. Наступившая ночь радости не добавила. Ну и что? Сбежал сейчас, а попробуй, опереди танковые дивизии, которые, понятное дело, будут идти в том же направлении. И есть нечего! Да и во рту пересохло. Опять же, сломанная рука дает о себе знать.

Так и брел, придерживаясь края леса. Заморосивший к утру дождик решил вопрос с питьем, но превратил больничный халат в мокрую половую тряпку. А где-то к обеду Пашка услышал пулеметные очереди вдали, и узнал, нет, скорее почувствовал – наши!

Осадчий на коленях, на карачках, матерясь и соскальзывая вниз, взобрался на высокий крутой холм. Вдалеке, в нескольких километрах от него к городу шла колонна наших танков, а навстречу ей из города – колонна немецких. Пашка остановился. Добежать, предупредить невозможно, далеко, грязь, рука, да и ноги не держат после суточного блуждания по лесу.

Невдалеке раздался до боли знакомый шум наших легких танков, и Осадчий побежал на него. Первый, кого он увидел, был восседающий на броне Т-40 майор Чернышков.


– Гиацинт-один, я – Баку, прием!

– Я, Баку, прием!

– Вижу колонну бронетехники... до полка танков! Повторяю, танковая колонна... на встречном курсе, удаление до трех километров... я – Баку, прием.

– Понял, Баку. По нашей дороге? Прием!

– Да, движутся... встречным кур....

– Понял, Баку. Что окрестности? Прием.

– ...в норме... Баку. Прием.

– Не понял, я – Гиацинт-один, Баку, повтори! Прием!

– Окрестности... в норме... нет... повторяю, с флангов никого...

– Понял, Баку. Спасибо! Прием!


Коротков, получив эту информацию от Чернышкова, сразу же приступил к реализации своего плана, только что разработанного для действий против танковой колонны противника. В кюветы съехали Т-34М, перекрыли дорогу. 2-я рота 1-го батальона развернулась влево. Девять танков встали в готовности отразить маловероятный удар немцев слева. Осуществлению его на этом участке мешали крутизна вплотную подходящего к дороге склона и каменные осыпи. На холм слева отправили отделение пехоты с «Максимкой».

Основное внимание комбриг уделил развертыванию бригады в сторону правого фланга. Справа лежали поля, не необозримые, конечно, так, картошка. Разгороженные заборами, кое-где даже каменными. Видно не в чести у местных немцев межа, не могут договориться. Рота Старикова развернулась рядом с дорогой, под прикрытием одного из таких заборов. Чуть далее, в лощине, не видимой с дороги, в колонну выстроился 2-й батальон. Сзади пристроилась рота Гладкова. Гладков со своими танкистами после начала атаки и выдвижения вперед должен закрыть разрыв между 1 и 2-м батальонами. Пехоту оттянули на двести метров назад, под прикрытие каменного сарая возле дороги. Делать им во встречном танковом бою совершенно нечего. Если Чернышков ошибся, если немцев будет намного больше, то мы проиграем этот бой, и тогда они со спокойной совестью могут бежать, дальше. А если мы победим, то придется принять участие в зачистке поля после танковой свалки. Об этом еще раз напомнил Коротков пехотному политруку.

Все готово. Что же не идут, супостаты!


– Докладывайте, товарищ Жуков. – Василевский с недоумением смотрел на карту, на которой ни хрена нового с момента его отлета из Москвы не появилось.

– Немцы прорвались со стороны Пльзеня. Ведут бешеные атаки множеством танков и, похоже, уже вышли на оперативный простор. Сейчас перед ними у Байернфельда только 12-я бригада кантемировцев.

– Какими силами располагает противник?

– Предположительно, пять-шесть мехкорпусов, в том числе отборные эсэсовские части.

Василевский удивленно взглянул на Жукова. Ведь возможности удара со стороны немцев не исключали. Более того, на него рассчитывали. И вот на тебе, не ждали! Занавес!

– Товарищ Жуков! Вас предупреждали о возможности удара противника с этого направления. Что вами сделано для нейтрализации этой опасности?

– Рокоссовский, как я уже говорил, отправил туда Кантемировский корпус. Прикрываются другие направления.

– И все?

– А что вы хотите? Наш фронт с боями прошел уже почти четыреста километров! Войска выдохлись! Резервов нет! Коммуникации растянуты по всей Австрии и Баварии.

– Вам что, войск не хватает? По-моему, все части укомплектованы от и до! На подходе войска Второго стратегического эшелона! Что по боеприпасам и ГСМ?

– Этого добра хватает.

– Хорошо. Тогда почему не ведется разведка? Почему не вскрыты численность и состав группировки противника? Что еще за бешеные немцы и их мехкорпуса?

– Ну, это я образно. А почему не вскрыты, так нечем вскрывать. Они сосредоточили огромное количество истребителей и просто смели наши самолеты. Все. И разведчики в том числе. А что касается наземной, так мы отправили несколько разведгрупп, даже «Осназ». Связи с гарнизонами, там, где наступают нацисты, нет.

– Какую помощь может оказать Ставка?

– Нужно снова нам завоевать господство в воздухе. Я знаю, что есть опыт...

– Готовьте аэродромы, горючее, короче, все что надо. Это очень сложно, но я думаю, что Верховный поможет. Трехсот асов хватит, чтобы тут все снести к чертовой бабушке!?


После отлета Василевского на Юго-западном фронте начались стремительные перемены. Сразу же прекратились атаки на укрепленный пояс Нюрнберга. Части, движущиеся вдоль Альп, остановились, выставив заслоны на достигнутых рубежах. Со всех сторон к месту прорыва устремились подвижные войска, танки и мотопехота. Бывшая такой беззащитной всего несколько часов назад, спина Юго-западного фронта медленно стала обрастать бронированным панцирем танковых взводов и рот. Госпитали, базы ремонта техники, просто грузовые колонны были отдернуты назад, под защиту повернувших и подходящих с востока войск.

Из-под взятого Кенигсберга перебрасывалась 1-я Гвардейская ударная авиагруппа в составе пяти полков. Не триста асов, как обещал Жукову Василевский, а всего сто пятьдесят, но что это были за летчики! Настоящие «Рексы» под командованием стремительно выдвинувшихся Сафонова, Кожедуба, Речкалова. Они уже громили немцев в приграничном сражении, очищали небо над Кенигсбергом и Восточной Пруссией. А сейчас им готовили аэродромы восточнее Регенсбурга. «Эксперты», а-у!


Манштейн еще двигал «Мертвую голову» и «Райх», его генералы лихорадочно укрепляли фланги, интенданты в «игольное ушко» горных перевалов пропихивали колонны бензовозов и машин с боеприпасами. Но растечься по тылам Красной Армии у Вермахта не получилось. Первым звоночком стало лобовое столкновение 12-й танковой бригады Короткова с 3-м танковым полком дивизии СС «Мертвая голова».

Сначала на дороге появились мотоциклисты. В мотоциклетных очках, в прорезиненных черных плащах до пят. Двигались очень уверенно, хорошо двигались. По своей земле ехали, чувствовали силу за собой. Не торопились, не отрывались далеко от танковой колонны. Засаду в таком построении трудно обнаружить. Они ее и проморгали. Над их головами, сжимая воздух, прошипел бронебойный 57-мм снаряд и снял гусеницу с катков одного из головных T-IV. Мотоциклисты пару секунд переваривали это происшествие, а когда справа с холма длинными очередями начал полосовать дорогу русский пулемет, в панике бросились назад, под прикрытие танков. Зря они туда бросились! Броня немецких танков уже не могла их спасти. Она притягивала на себя десятки советских снарядов, со свистом и шипением прилетающих издалека.


Стариков начала этого боя ждал уже более спокойно, без нервов. Вот появилось охранение колонны. Пять мотоциклов с колясками. А когда в прицеле нарисовалась и вся танковая колонна, Короткое по рации прошептал:

– Я Гиацинт-один, всем! Огонь через пять секунд! Четыре... три... два... один... Огонь!

Игорь выцелил пятый по счету T-IV. Да, немцы кое-чему учатся. Раньше они красили свои танки в темно-серый цвет, не маскировались, пугая таким образом противника. Теперь же броня покрыта пятнами разного цвета и формы – и ломаными, и размытыми. Он нажал на спусковую педаль – не помогут вам эти пятна! Снаряд прошил лобовую броню «четверки». Игорь заметил, как в тот же танк врезались еще два снаряда, а один лег с небольшим недолетом.

– Бронебойный...

– Готово!

Игорь перебросил пушку чуть влево, но три султана земли, поднявшиеся стеной в поле зрения прицела, закрыли следующий танк. Он переместил башню еще левее. Но стоящий там танк только что наживил кто-то из Т-34М. Снаряд со скоростью километр в секунду прошил обе стенки башни и рассыпался огненными искрами сзади. Больше отсюда целей не было видно. Головная часть колонны уничтожена за двадцать секунд, а остальные танки скрыты в дыму.

В наушниках щелкнуло:

– Я Гиацинт-один, Гиацинт-три, вперед! Вперед!

– Я Гиацинт-три, понял. Все Трехсотые, внимание! Вперед! Вперед! Повторяю, все Трехсотые, вперед! Вперед!

Танки второго батальона, ломая заборы и не прекращая стрельбы, пошли вперед.

– Гиацинт-один, я Баку, прием! – раздался в наушниках голос Чернышкова.

– Что тебе? Прием!

– Передних вы загасили. Задние еще не поняли, в чем дело. Колонна уплотняется. Гиацинт, давай всех во фланговую атаку!

– Сами разберемся! Смотри, чтобы с фланга никто не вылез! Прием!

– Понял, прием!

– Я Гиацинт-один! Всем! Начать движение за вторым батальоном. Огня не прекращать, разбор целей самостоятельный. Всем вперед! Прием!

– Я Гиацинт-два! Внимание! Двухсотые, вперед!

Игорь не выпускал теперь из вида танки своей роты. Хорошо идут. Стреляют, попадают. И сам успевал выцеливать пятнистую броню с крестами, сам стрелял и попадал.

– Гиацинт-один, я Баку, прием!

– Баку, я Гиацинт-один, прием!

– По дороге к моему холму движутся самоходки. Могут выйти вам в правый фланг! Отправь несколько танков вокруг моего холма. Пусть их встретят! Прием!

– Понял, Баку! Спасибо. Я Гиацинт-Один! Гиацинту-двадцать один! Немедленно выйти из боя вместе со своей ротой. Стариков! Давай вокруг холма! Там где-то «Штурмгешутцы»! Вкатай их на хрен! Прием!

– Я Гиацинт-двадцать один, понял! Первая рота! Правый поворот! За мной, марш! Делай, как я! Не отставать! Я Гиацинт– двадцать один, прием!

«Тридцатьчетверки» роты Старикова понеслись в обход холма. В это время перед наступающей бригадой во всей красе развернулась танковая колонна 3-го полка дивизии «Мертвая голова». Панцеры уже вылезли на поле, но некоторые из них застряли в размокшей почве. Все немецкие танки открыли встречный огонь.

– Нас подбили!

– Кантемировцы! Это Короткое! Не прекращать огня! Сметем с лица земли эту мразь!

– Нас подбили! – некоторые немецкие танки уже перевооружили длинноствольными 50-мм пушками, что на дистанции меньше 800 метров позволяло выводить из строя Т-34.

– Мужики! Увеличить темп стрельбы! Бейте их!


Игорь, когда его танки достаточно оторвались от места боя, вылез из люка на башню, осмотрел свою роту. Видимых повреждений ни у кого не было. Постепенно из виду исчезла сцена этой ожесточенной битвы, а в наушниках стихли крики разгоряченных боем товарищей. Холмы заслонили их и перекрыли радиосвязь, но ее можно было поддерживать через радиостанцию осназовцев, стоящих на вершине высотки.

– Баку, я Гиацинт-двадцать один, прием!

– Вижу вас. Гиацинт-двадцать один, хорошо идете, прием!

– Далеко фрицы? Прием!

– Сейчас обойдете вон тот выступ и увидите их, прием!

– Много? Прием!

– Да штук пятнадцать-двадцать.

– Ни хрена себе – подарочек!

– Да там самоходки одни, чего их бояться! Ориентир – одинокое дерево, влево двести. Они уже выходят на огневую, так что поддайте газу! Прием!

– Двести десятые! Я Гиацинт-двадцать один! Оборотов! Оборотов!

Когда обогнули последний выступ холма, увидели долгожданные самоходки. Двадцать две штуки, целый дивизион. Приземистые, словно распластанные по земле коробки, из лобовой брони торчат короткие 75-мм пушки. Самоходки, построившись в линию, заходили во фланг танкам 12-й бригады и сами подставили свои левые борта пушкам Старикова.

– Двести десятые! Слушай меня! Разбор целей самостоятельный. Как нас обнаружат – массированный огонь по поворачивающимся к нам самоходкам! Бронебойными... беглым! Огонь!


Почти одновременно выстрелили семь пушек. Снаряд, выпущенный Стариковым, прошил борт третьей с краю самоходки. Долей секунды позже в нее вошел еще один, и «Штурмгешутц» разорвался на части от мощнейшего внутреннего взрыва.

– Бронебойный!

– Готово!

Снова толчок отдачи, звон гильзы... недолет!

– Бронебойный!

– Готово!

– Дорожка, дорожка, дорожка!

Третий снаряд чуть снесло ветром, и он, скользнув по крыше рубки второй самоходки, рванул сразу за ней.

– Бронебойный!

– Готово!

– Нас заметили!

– Двести десятые! Сосредоточить огонь на пятой с краю, это командирская!

– Огонь!

– Бронебойный давай!

– Расход 25 процентов боеприпасов!

– Заряжай!

Эсэсовцы среагировали мгновенно. Все самоходки за секунду развернулись лобовой броней и орудиями к нашей роте.

– Распределение целей самостоятельно! Максимальный огонь всем! И маневр!

– Короткая!

Марат нажал на тормоз, и в этот момент два взрыва встали перед танком Старикова. Застучали по броне осколки и комья земли. Выстрел!

Механик, перебрасывая передачи вверх, снова ускорил танк. Через секунду завопил в ТПУ:

– Дорожка, дорожка, дорожка!

Игорь с ходу наживил еще одну самоходку, уложив ей снаряд на основание рубки, между повешенными на лобовой броне лентами гусениц. Самоходка, загребая рыхлую землю, чуть довернула и встала.

– Бронебойный!

– Готово!

– Короткую! – потребовал остановку у механика Игорь. Только танк встал, он всандалил снаряд в лоб самоходки, которая, прикрываясь дымом горящей рядом машины, тоже выстрелила.

– Нас подбили! – раздалось в наушниках.

– Кто говорит?

– Козырев!

– Мужики, тушитесь! – и в ТПУ: – Марат, заднюю! – Снова в рацию: – Кто рядом с Козыревым? Прикройте его!

В поле зрения прицела горело уже с десяток самоходок. На открытом месте тягаться им с танками не стоит. Нет шансов.

Игорь по рации запросил Чернышкова:

– Баку, я Гиацинт-двадцать один, прием!

– Гиацинт-двадцать один, я – Баку, прием!

– Не видишь, где гансы? Наведи, прием!

– У тебя танк один горит!

– Знаю, где немцы?

– Они отходят задним ходом. Прикрываются дымом.

– Как лучше их достать? Мне не видно!

– Они отходят, говорю!

– Понял, понял! Как лучше их достать?

– Ты их попробуй сзади подрезать. Обходи горящие справа. Если пойдешь слева, то они могут первыми по тебе врезать.

– Понял! Двести десятые! Слушай меня! Обходим горящие справа. Будьте готовы открыть огонь. Вперед!

– Стариков! Это ты, что ли, Гиацинт-двадцать один? Это Баку! Тут Гиацинт-один приказывает тебе против самоходок отправить три танка, а самому вместе с танками обойти холм и ударить во фланг немцам. Что-то круто у него там!

– Понял. Шеломков! Двести двенадцатый и Двести четырнадцатый! Вам выход на рубеж горящих, выходите справа и давите самоходки дальше. Остальные за мной! Прием!

Пять «тридцатьчетверок» проскочили между холмом и горящими немецкими самоходками и устремились в обход холма к полю танковой битвы. Игорь заметил, что кто-то сзади не удержался и от души полил их из пулемета. Справа сбоку воздух пересекли несколько снарядов. Легли плохо, не кучно.

– Баку! Не сожгут нас гансы? Прием!

– Нет! Сейчас твои их оттеснят, ходу, ходу!

Шеломков уже начал стрельбу, и немецким артиллеристам стало не до танков Старикова. Игорь вывел свои танки почти в тыл развернувшимся панцерам 3-го полка СС. Несколько выстрелов, и снова есть попадания! У страха глаза велики! Только почуяли танки в своем тылу, и эсэсовцев охватила паника. И ни о каком сопротивлении далее уже не шла речь. Стрелявшие с полотна шоссе танки как по команде развернулись и обратились в бегство. Их можно понять. Целый дивизион штурмовых орудий исчез за несколько минут, оставив только предсмертные вопли в эфире. И тут же из того места, где он был, атака танков противника. Никак не менее сотни.

Угнаться за Т-III, удирающим по шоссе на Т-34, месящем грязь по полю, почти невозможно. Танки 12-й бригады быстро добили застрявших и заглохших «панцеров», и, пройдя насквозь это бранное поле, встали. Следом пехотинцы, при поддержке танкистов, уже прочесывали дорогу и поля, вытаскивая из разбитых машин немецких солдат.

Стариков сразу развернулся назад, догнал группу Шелрмкова.

– Ну что? Все в норме? Где самоходки? – спросил он по рации, хотя расстояние позволяло говорить и так.

– А вон! – Шеломков с башни махнул на семь горящих самоходок. Пять из них были поражены в корму. Уже бежали.

– А где остальные?

– Пять ушли.

– Как ушли? А ты что?! Их же все равно потом придется бить, а кто тебе еще раз такие выгодные условия предоставит!

– Да никуда они не денутся, товарищ старший лейтенант. Ну, не успели... они вон в тот лес заехали. Куда им деться? А сейчас лезть туда не след. Выцелят, сожгут из леса, и не поймешь, откуда.

– Что с Козыревым?

– Целы все. Пробоина – сквозь каток в борт, загорелось масло на днище. Потушили.

– А откуда в твоих танках масло на днище?

– Ну, товарищ старший лейтенант, когда чистить-то?

– Времени не хватает! А если бы боекомплект рванул, хватило бы времени?

– Так не рванул... опять же, потушили...

– Что там у них еще?

– Да сейчас гусеницу перетянут, катку песец настал...

Но экипаж Козырева не смог завести двигатель танка, и рота Старикова, с одним танком на привязи, вскоре подъехала к танкам бригады. Навстречу Игорю от группы офицеров, прихрамывая, вышел Короткое, схватил за плечи, сжал.

– Ну, Стариков! Ну, Ромео хренов! А! – он хлопнул его по плечу. Повернувшись к ротным и взводным, спросил: – Каков? Молодец! Упрошу комкора, чтобы орден дал! Слово при всех даю!

Игорь непонимающе смотрел на них, на возбужденного Короткова. Что случилось-то, бой как бой. Все всё сделали как надо, как должно быть.

– Так, мужики! – Короткое обернулся к офицерам. – Танков тридцать ушло. Здесь осталось под восемьдесят. Еще семнадцать Стариков разбил. Итог: похоже, мы ухайдакали танковую дивизию! Поэтому сейчас предлагаю с ходу ворваться в Байернфельд и устроить там Юрьев день!


Но «Юрьева дня» не получилось. Развернутый Манштейном зенитный дивизион, спрятанный за домами, в сараях и палисадниках, встретил кантемировцев огнем с предельной дистанции. Пришлось отступить. А следом подошла 13-я танковая бригада, 43-я мотострелковая бригада, то есть почти весь Кантемировский корпус. Подошли танки Т-28 10-й отдельной бригады. Потом еще пехота, батарея противотанковых пушек, зенитчики. Воздух прорезало звено «ЯКов», затем еще и еще. Кризис кончился, и теперь началась гонка, кто первым сосредоточит большее количество войск. Удастся ли фашистам прорваться еще раз, или они положат здесь множество солдат, а целей своих не достигнут?

Ночевать остались в поле, у танков. Наутро сюда же перебазировался штаб корпуса, следом приехали командующий 3-й танковой армией генерал-майор Катуков и командующий 2-й гвардейской армией генерал-лейтенант Рокоссовский. Собрали совещание. Вопрос на повестке один – как уничтожить немецкие войска, вклинившиеся на освобожденную нами территорию.

Здесь же и всплыл приказ Манштейна о расстреле всех пленных офицеров и «жидов». Опрос пленных и доклад лейтенанта Осадчего подтвердили это чудовищное по своей жестокости распоряжение немецкого командования.

– А ну, подать сюда Ляпкина-Тяпкина!

Рокоссовский, обычно спокойный и рассудительный, рассвирепел.

– Кто здесь есть из «Осназа»? Пишите приказ, чтобы послезавтра здесь сидел этот подлец Манштейн!

Вызвали Чернышкова. Рокоссовский предложил ему в усиление любую часть, только чтобы он взял, и непременно живым, Манштейна.

– Мы этого гада судить будем! Перед всеми его подчиненными судить будем!

В ходе обсуждения и родился план операции на уничтожение Байернфельдской группировки противника. План незамысловатый, в общем-то. Сначала удар гвардейскими минометами. С этой новинкой немцы пока не знакомы. И хоть жалко городок, но что поделать, не надо было давать приют таким зверям. Потом в атаку идет 43-я бригада, усиленная танками Т-28. Она прорывает первую полосу обороны на левом фланге. Артиллерия в это время гасит любую активность на левом фланге и в центре. Потом пехота поворачивает вправо и начинает зачистку окопов и траншей первой линии обороны. 12-я, а за ней и 13-я бригады входят в прорыв. 12-я бригада охватывает город слева, уничтожает танки противника, остатки дивизии «Череп». 13-я бригада отрезает полосу обороны от города, частью сил помогает уничтожать ее, а частью охватывает город справа, уничтожая танки «Черепа».

Этот бой, скорее всего, спугнет Манштейна, и тот рванет на север по шоссе на Пльзень. А вот там-то его и должны выловить осназовцы. Чернышков от предложенного взвода танков 13-й бригады отказался. Выпросил взвод из роты Старикова, мотивируя тем, что уже взаимодействовал с ними в бою, а это дорогого стоит.


Манштейн, получив разнос от Гитлера и приказ прорвать оборонительные позиции русских, а также дивизию «Рейх» в пополнение, назначил атаку на 11 часов пополудни. На час раньше, чем планировалась атака армейской группы Рокоссовского. Впереди – остатки 3-го танкового полка дивизии «Мертвая голова», по бокам – панцеры «Рейха», в центре – пехота на бронетранспортерах. Задача прежняя – уничтожить русских и выйти на коммуникации войск Жукова.

Как жаль, что нет возможности провести хорошую артподготовку. Подлец Паулюс не предусмотрел в этой операции действительных прорывов, а значит, и участия тяжелой артиллерии. В операции задействованы только противотанковые пушки да зенитные дивизионы, тоже способные уничтожать бронетехнику, и еще как уничтожать! А вот нормальной полевой артиллерии нет. Она вся под Бреслау.

Танковые колонны по команде генерала двинулись в узость между двух холмов, который с другой стороны перекрывали русские позиции.


Коротков, отправив с осназовцами взвод под командованием Старикова, готовил свою бригаду к бою. Когда много начальников рядом, делай, что скажут, и не вякай. Майор, он и есть майор. Когда генералы смогут услышать майоров? Это, конечно, самый простой путь, в лоб, на зенитки. А почему бы не кинуть в тот проходик, по которому сейчас в тыл к немцам просачивается Стариков с осназовцами, обе бригады? Перехватили бы рокадную дорогу, намяли бы бока тыловикам. А там, глядишь, и фрицы в городе лапки кверху подняли бы. И что это еще за «чудо-оружие» такое, БМ-13, на которое столько надежды? Нет никакого чудо-оружия, есть только чудо-богатыри, как князь Суворов любил нас, солдат, называть.

Коротков взглянул на часы. Через полтора часа наступление. К нему всё и все готовы. Подбитые вчера танки эвакуированы в тыл, на ремонт. Немецкие, на всякий случай, взорваны. Погибшие похоронены с почестями, хотя какие это почести, жидкий пистолетный салют. Хорошо, хоть могилки у всех свои. Не в общую яму положили, как бывало иной раз в Гражданскую войну. Раненые солдатики отправлены в госпитали. А здоровые – вот они. Что ни говори, любая победа как-то меняет человека. Придает сил, возвышает. Если еще вчера многие из них, особенно из последнего пополнения, мандражировали перед боем, то теперь этого не видно. Все герои! И поди разбери сейчас, кто сколько танков подбил. Посчитать, так не семьдесят девять, включая самоходки, а все три сотни наберется, не меньше.

Он еще раз в бинокль осмотрел окрестности, пытаясь засечь (понятно, что безуспешно) замаскированную противотанковую пушку, пулеметное гнездо или, на худой случай, хоть какое-нибудь шевеление на позициях врага. От этого занятия его оторвал один из штабных посыльных.

– Товарищ майор, разрешите обратиться! – Короткое свысока посмотрел на молодого солдатика. Откуда их только берут, таких длинношеих и нескладных?!

– Что там еще?

– Товарищ майор, там батарея БМ-13 пришла, вас спрашивают!

Комбриг почти бегом ломанулся, любопытно ведь, что еще за БМ-13. Колонна машин, с дюжину. Грузовики. На шасси ЗИС-22 трубчатая конструкция, прикрытая брезентом. Навстречу капитан-артиллерист со счастливой улыбкой на детском лице.

– Товарищ майор, командир дивизиона гвардейских минометов капитан Платов. Приказано подбросить огоньку на вашем участке. Будем соседями!

– Это что еще за хрень такая?! Это и есть их хваленое чудо-оружие?!

Артиллеристы тем временем сдернули брезент – ряд рельсов, раскладные упоры, домкраты.

– А где стволы? – Короткое был в полном недоумении. Не знал даже, как реагировать на эту обструкцию, и на этого неумеренно счастливого капитана.

– Да подождите, не торопитесь! Нам приказано только один залп дать, не больше. Больше не понадобится...

– Из этого?! – майор обвел рукой рельсы.

– Сейчас, увидите...

Но Короткое еще раньше увидел, как из Байернфельда в атаку пошли десятки, а может, и сотня танков.

– Ну вот, началось. Знаешь, капитан, валите со своим чудо-оружием отсюда в тыл, что ли, сейчас здесь жарко будет, и совсем не до вас...

– Знаешь, майор, достал ты меня... и прошу не указывать мне, где размещать вверенное мне подразделение. Вот подпустим эти танки поближе, чтоб кучнее легло, а потом сам считай, сколько мы их набьем, а сколько твоя хваленая бригада.

– Бывай.

– Пока! – И развернувшись к своим артиллеристам, скомандовал: – Заряжай!

– Своих предупреди, – крикнул Короткову, – сейчас такой концерт будет, что чертям тошно станет! Чтобы в штаны не наложили...

Майор хотел сказать в ответ что-нибудь едкое, но только махнул рукой. Тут же его вызвали к телефону.

– Это Перерва. Коротков, немцы пошли в атаку.

– Вижу!

– Задача меняется. Пусть сейчас их накроют БМ-13, и только потом выступаем мы.

– Товарищ генерал, а вы сами эти БМ-13 видели?

– Видел. И в бою видел.

– Но что-то хлипко они выглядят для боевой техники.

– Не дрейфь. Когда они начнут, уверен, и ты их оценишь.


Когда немецкие танки проползли половину пути, когда уже наши танкисты высматривали через прицелы, куда бы засандалить бронебойным, когда отчетливо стало видно, что там не только танки, но еще и бронетранспортеры с пехотой, тогда-то и заходила земля под ногами. Миллионоголосый рев, с чем тебя сравнить? Огненные стрелы сорвались с направляющих и устремились туда, где, как на ладони, словно игрушечные, катились панцеры.

Море огня! И каждая стрела добавляла свою каплю в него. Секундой позже из-за дальних позиций прошла еще одна стая огненных, словно кометы, стрел, добавив еще красно-черного в эту апокалипсическую картину. И еще раз! Танкисты, открыв люки и рты, завороженно смотрели на этот танец смерти...

Первым порывом Короткова было пойти, извиниться перед тем капитаном, но тот, как и его подчиненные, лихорадочно переводил в походное положение свою боевую технику. Скручивали провода, опускали домкраты, накрывали брезентом грузовики. Через несколько секунд первая машина, гремя гусеницами, сорвалась в тыл, за ней вторая, третья. А снаряды тем временем продолжали рваться, под ними была погребена еще одна легенда, дивизия «Рейх».

– Вот это да! – сказал сам себе Короткое, а в рацию прокричал другое:

– Танкисты-кантемировцы! Воины-богатыри! В атаку! Вперед! За Родину! За Сталина!


Манштейн следил за атакой, и, когда дивизию накрыло, он даже не стал ничего говорить, ничего выяснять. Сел в машину и махнул рукой, вперед: мол, в Берлин. Он не видел, как навстречу танкам «Рейха», по полю двинулась стальная лавина русских. Как деморализованные эсэсовцы сдавались сотнями, оглушенные и растоптанные...

Он не смотрел назад и по сторонам, ушел в себя. Стальные челюсти Кантемировского корпуса захлопнулись сзади, сокрушая все преграды, а он ехал. И ехал бы, но нос его машины уперся в борт легкого танка, перегородившего дорогу.

Нагель нажал на тормоз, но остановить вовремя несущийся на полной скорости автомобиль не смог, и тормозящий «Мерседес» врезался в танк. Вырвался пар из разбитого радиатора, водитель воткнул заднюю передачу, и машина въехала багажником во второй танк, перегородивший дорогу сзади. Нагель, не долго думая, выскочил из салона, кинулся в кювет. «Мерседес» окружили солдаты в пятнистой форме. Появились три Т-34 и «Кюбельваген», и Манштейна довольно вежливо: иди, сука! – затолкали в него. И сорвались в обратном направлении.

Только Нагель остался в недоумении в кювете у разбитого «Мерседеса».


Спустя несколько дней пленных эсэсовцев выстроили на просторной поляне посреди Чешского леса. Впереди офицеры, сзади солдаты. Все без погон, ремней. В изодранной форме, перевязанные, грязные, небритые, окруженные множеством советских солдат-автоматчиков.

Вывели Манштейна. Следом вышел генерал армии Жуков. Специально приехал, когда ему доложили обстоятельства дела. Рядом переводчик, молодой парень в очках.

Жуков много говорить не стал. Что говорить, все понятно.

– Солдаты немецкой армии! Я знаю про вашу необразованность, поэтому напомню. Есть такой международный договор, Женевская конвенция об обращении с военнопленными. Вы под руководством и с ведома этого генерала, – он указал на Манштейна, – эту конвенцию неоднократно нарушали! Вами были допущены случаи расстрела раненых и военнопленных красноармейцев. Вами были допущены случаи издевательств и убийства женщин-военнослужащих. Вы взяли за правило по приказу этого генерала расстреливать командиров и политработников Красной Армии. В Женевской конвенции предусмотрено принуждение незаконными методами к выполнению ее положений. Поэтому этот генерал сейчас будет расстрелян по приговору военно-полевого трибунала Юго-западного фронта как военный преступник.

Жуков повернулся назад и кому-то что-то сказал. Двое офицеров НКВД подхватили Манштейна под руки и потащили на середину поляны, к месту, где была выкопана продолговатая яма. Нагнули генерала над ней. Сзади подошел еще один энкавэдэшник, достал пистолет, приставил его к затылку Манштейна. У того подогнулись колени, а лицо скривилось в гримасе страха.

– Привести приговор в исполнение!

Грохнул выстрел. Все опустили глаза. Труп Манштейна столкнули вниз.

– Генерал СС Кеплер! – громко сказал Жуков.

Вывели обергруппенфюрера СС Георга Кеплера.

– Тебе, генерал, поручается передать немецкой армии все, что здесь произошло. Ты дал слово офицера, что ничего не исказишь, что все расскажешь, как было. – И, обращаясь к пленным солдатам, добавил: – Его мы отправим за линию фронта. Для вас война уже кончилась, но я не хочу, чтобы другие немцы повторяли преступления и ошибки этой мрази. – Он указал рукой на незасыпанную могилу. – А ты запомни! – он снова обратился к Кеплеру. – Если такое еще повторится, расстрелян будет не только командующий, допустивший такое, но и все офицеры. А в следующий раз все, включая капелланов и поваров... до встречи, генерал.


Ни Гитлер, ни верховные штабы так и не поняли до конца, что же случилось с армейской группой Манштейна. Нет, они не попали в окружение, что было бы понятно, они просто исчезли. Сначала по дороге ушли две элитные эсэсовские дивизии и несколько дивизий попроще. И сразу же оттуда, это по тыловой-то дороге, вышел какой-то мехкорпус русских. Излишне говорить, сколько с таким трудом собранных грузовиков погибло под гусеницами советских танков. Линии обороны, с такими затратами и с таким напряжением созданные, были обойдены. Солдаты, которые должны были их оборонять, ротами сдавались в плен. Чуть ли не строем, с развернутыми знаменами. Оборона Южной Германии рухнула как карточный домик. Была только что, и нет ее. В предместья Берлина, в места постоянной дислокации дивизий «Мертвая голова» и «Рейх», Гитлер отправил Гиммлера, чтобы тот сорвал эсэсовские нарукавные повязки у ни в чем не повинных солдат, несущих гарнизонную службу. У Геббельса, когда он услышал об этом распоряжении, потемнело в глазах. Он даже попытался дважды упасть в обморок, но обошлось... А русские тем временем без боя заняли Штутгарт и Нюрнберг, партийную столицу Германии. На фюрера немецкой нации стало страшно смотреть. Как он сдал, как постарел!


– Стариков. Короче, это... – Короткое замялся, не зная как выразить то, что он хотел сказать своему ротному.

– Что, товарищ майор?

– Ты это. Вот что. Короче, танков у тебя мало. Бери «Эмку», поезжай-ка в Регенсбург. Там в резерве фронта положены на бригаду две Т-34М. Это послезавтра. А завтра найди себе занятие там. Там тот полк ближних бомбардировщиков... Ну, ты понял.

– Понял, товарищ майор! Спасибо!

– И вот еще... Там, на поле, я погорячился...

– О чем вы?

– О чем, о чем! Об ордене!

– Да ладно, я и думать об этом не думал.

– Ты понимаешь, мы тебя ценим и без ордена... Не за орден ценим людей, за их натуру!

– Да ладно, товарищ майор...

– Не ладно! Все дело в том, что не ладно! Всегда так – ладно, ладно, а люди... Все! Без обид!

– Да какие обиды?

– Да, еще. Когда вернешься, готовься к батальону.

– Что?

– А то! Я тебя отстаивал для нашей бригады, но Перерва на тебя глаз положил, а в 13-й много командиров погибло... Все, давай, иди. Вопрос почти решен. Перед отъездом в Регенсбург зайди ко мне.


Бреслау


Паулюс не привык отступать перед трудностями. Только в их преодолении, считал он, закаляется характер. Всякая работа должна быть сделана, и дело здесь не в немецкой пунктуальности, просто любое недоделанное дело настигнет тебя, и в самый неподходящий момент. Это качество ценили в нем его бывшие начальники. Это качество ценил в себе и сам Паулюс.

Что с того, что штабному офицеру поручено дело, которое привычно для любого лейтенанта в полевых войсках, но не знакомо штабисту. Есть методы, с помощью которых можно решить любые, на первый взгляд невыполнимые, задачи. И он этими методами владеет. Уж чему-чему, а думать в Имперском Генштабе учили.

Первое, на что обратил внимание Паулюс, прибыв в Бреслау, это схематичность, с которой русские шли в атаки. Слабенькая артподготовка. Выдвижение KB – кошмара немецкой пехоты. Вскрытие системы ПТО. Удар артиллерии по ней, и на пару дней затишье, прерываемое стуком МГ и ДШК.

Но Паулюса больше смутила не слабость обороны крепости Бреслау, а то, что дивизии, прикрывающие фланги, вообще в военном отношении были «Нулевыми». «Голубой» корпус испанцев. «Нате вам, да отстаньте» – от генерала Франко. Паулюс видел этих вояк в 40-м году. Ржавчина на винтовках весит больше, чем металл. Офицеры бьют солдат. Солдаты – безграмотные крестьяне и, видимо, в немалой степени поражены «красной заразой». Что начнется, когда Сталин по-настоящему врежет? Рядом дивизии Фольксштурма, а по правде сказать – жертвы объявленной Гитлером «тотальной войны». Пожилые дядьки, мальчишки. Вооружены чем попало. Тут и эрзац пистолет-пулеметы, тут и бутылки со смесью бензина с цементом. Форма – кто во что горазд. Если у испанцев есть хоть какой-то боевой опыт, у них его нет, как нет и причины умирать здесь. Поэтому побегут. Для Фольксштурма причина есть – защита Родины. Но нет боевого опыта. Русские танки как раскаленный нож масло прорежут эту оборону, а советская пехота возьмет на штык тех, кто останется в живых после танковой атаки.

Но ни Гитлер, ни штабы не дали власти Паулюсу над этими формированиями. Поставили над ними, ни за что не догадаетесь: Гиммлера – оберпалача Рейха. Понятно, что после столь провального начала войны у Гитлера мало причин доверять немецким генералам. Он уже неоднократно в своих застольных речах намекал на вероятное предательство с их стороны. Но любой капитан Вермахта принесет больше пользы, чем этот карлик с руками по локоть в крови. А Гиммлер четко разделил обязанности: ты, Паулюс, обороняй Бреслау, а на подчиненные мне войска не оглядывайся. Мол, еще посмотрим, как вы, генералы, воевать умеете. Может, не зря Гитлер про заговор поминал? Может, пора всех генералов заменить на штандартенфюреров СС?

Паулюс разделил оборону на сектора и зоны. Собрал совещание, на котором назначил персонально ответственных за каждый участок. Впервые в немецкой армии опрос предложений начал с самых младших по званию, а старшим приказал заткнуться. И сразу вылезло множество таких вещей, которые с высот генеральского кресла и не разглядишь. Особое внимание уделили инженерному оборудованию района обороны. В городе, разрушая многие целые дома, пробили рокадные дороги, чтобы можно было перебрасывать силы на угрожаемый участок. Часть войск откомандовали только для снабжения боеприпасами линейных батальонов и для вывоза раненых. В подвалах домов пробивались амбразуры. Подходы минировались. Минировались и дома, мимо которых могли пройти наступающие русские. Конечно, все осознавали опасность, ведь мощный снаряд может взорвать такой дом-ловушку раньше времени. Но приходилось идти на такой риск. Особое внимание Паулюс по предложению капитана-пехотинца обратил на связь, и десятки километров проводов легли в глубокие канавы, была создана дублирующая система связи всех огневых районов.

Сразу за городом, а также в районе Лигница Паулюс собрал подвижной резерв. Двадцать танков T-IV, две дивизии пехоты, дивизион самоходок. Про самоходки следует сказать особо. На броневые коробки плененных во Франции танков R-35 поставили 47-мм чешскую пушку. Снарядов заказать для них, как обычно, забыли. Паулюс приложил сверхчеловеческие усилия, он уже думал, что не сможет преодолеть бюрократическую машину Рейха и останется без снарядов. Но и у бюрократии есть свои плюсы. Что-то где-то скрипнуло, кто-то кому-то отдал указание, кто-то куда-то метнулся, и три вагона боеприпасов прибыли в Лигниц. Немного, конечно. Но против русских танков такие самоходки все равно долго не проживут. Опять же, если придется отступать, часть из них придется бросить – бензина нет. И запчастей тоже, поэтому пораженные машины, даже годные к восстановлению, тоже придется оставлять.

Да! Было бы бензина побольше, можно было бы подпереть сзади и Фольксштурм, и «Голубой» корпус. Можно было бы применить и тактику танковых засад, и многое другое. А что может противотанковая пушка против защищенных противоснарядной броней советских танков? Да и с высоты башни они лучше видят окрестности, чем замаскированные артиллеристы. А маскировка вся – до первого выстрела... Конечно, танковые засады! Здесь имеют шансы и более слабые танки. Да только нет нигде во всей Силезии бензина. Все высосали колонны бегущих на запад войск. Для боя не оставили...

Паулюс сам (все сам!) облазал траншеи, высматривая слабые места своей обороны. Сам побывал на всех огневых позициях противотанковой артиллерии, проверяя сектора обстрела, их перекрытие с другими. Сам спускался в подвалы и поднимался на чердаки. Дважды за неделю (не считая отражения дежурных атак русских) провел учения, в которых моделировал прорывы то одного, то другого сектора. Учился и учил других тому, что знала армия кайзера в Первую мировую войну и тот Вермахт, который исчез в первых приграничных сражениях.

А потом началось. Сначала первую линию обороны накрыла туча реактивных советских снарядов. 13, 2-см калибра, они несли не в пример снарядам ствольной артиллерии больше взрывчатки. Казалось, небо с грохотом обрушилось на землю, так дрожала она и стонала. Секундой спустя подлетели снаряды тяжелых гаубичных полков. Огневым валом перемололи они первую линию обороны и двинулись дальше, снося дома и погребая под ними огневые точки.

Под прикрытием этого вала в атаку пошли советские КБ и Т-34 при поддержке несметного количества пехоты. Оглохшие расчеты пулеметов и противотанковых пушек северо-восточного сектора первыми приняли на себя этот удар. Еще не успела осесть пыль после артподготовки, а территорию уже утюжили танки. Часть наступающих танков была переоборудована огнеметами – и метались горящими факелами солдаты Рейха, пока пулеметные очереди не срезали их... Ответные очереди срезали других, в светло-зеленой форме, короткими перебежками приближающихся к траншеям. Но танки не давали возможности поднять голову, и становились траншеи братскими могилами, когда над ними нависали русские пехотинцы, выметающие огнем ППШ любой намек на жизнь.

Но не зря Паулюс потратил время, отведенное ему судьбой на укрепление обороны. Ворвавшиеся клином с северо-востока русские оказались перед второй линией обороны. Когда стало очевидным направление прорыва, Паулюс перебросил туда все наличные резервы. Гаубицы начали стрельбу по заранее определенным квадратам, а соседние сектора обрушили пулеметный и противотанковый огонь. Множество танков, подавших в минные полосы, теперь стояло. Их пока не принимали во внимание. Весь огонь на движущиеся, с этими потом разберемся!

88-мм зенитка, знаменитая «ахт-ахт», творившая чудеса по всей Европе, сейчас ничего значительного сделать не могла. Все вроде бы просто – вот танк над маркером прицела, выстрел... Но легкий, хотя и скоростной снаряд, высекая сноп искр из лобовой брони, устремляется вверх. Специально ли, случайно, но наклон лобового листа Т-34 идеально соответствовал форме ее снаряда, и в ответ приходила очередь, косившая расчет, а за ней следовал разрыв осколочного, ставящий точку в судьбе орудия.

Но неожиданно стало понятно, что снаряды «ахт-ахт» способны пробить броню КВ. У Т-34 один лобовой лист. У KB лобовая броня сделана из двух, и второй, формирующий подбашенную коробку, несмотря на то что был толще, чем у Т-34, пробивался. Не всеми снарядами, одним из пяти-шести, но и это открытие окрылило немецких артиллеристов. Они уже не обращали внимания на юркие «тридцатьчетверки», по которым и попасть из такой дуры было сложно. Они сосредоточили огонь на КВ. Но оказалось, что советские танки не просто нужно остановить, даже поджечь мало. Их нужно уничтожать, бить до внутреннего взрыва. Неведомая сила (видно, страх перед злобными комиссарами) заставляла экипаж даже горящей машины вести огонь. А стрелять из стоящего танка не в пример удобнее. И точнее. Если не принимать во внимание удушливый дым и огонь, подбирающийся к снарядам.

И когда Паулюс выгнал в траншеи всех, способных держать оружие, включая коноводов, шоферов и хлебопекарную роту, натиск русских прекратился. Атакующая волна схлынула. Танки рывком дернулись назад под прикрытием дыма пожарищ. Даже не пришлось взрывать дома-ловушки. Это придало сил немецкой пехоте, и та через двадцать минут доложила, что траншеи заняты. Еще какое-то время разбирались с экипажами передовых советских танков, подбитых и обездвиженных запершимися изнутри. Они не сдались, и их взорвали вместе с машинами.

Загрузка...