Приход луны

Жена (Совместно с Ю. Райзманом)

Середина пятидесятых годов была в значительной степени переломной в нашей общественной жизни, в том числе, естественно, и в искусстве. Явилась возможность открыто говорить о многих проблемах, я бы сказал, на более высоком уровне правды.

Одной из таких проблем была отчетливо проявившаяся к тому времени склонность некоторых заметных работников к произволу и самочинству. Процесс этот протекал не вдруг, у него было немало стадий и разветвлений, поучительных не только для социолога, но и выразительных для экрана.

Историей одного из таких превращений мы и решили заняться с Ю. Я. Райзманом. Решили снять фильм острогражданственный. Однако же хотелось сделать эту картину по-своему.

После долгих споров и рассуждений мы остановились на том, что это «СВОЁ» будет заключаться в том, что в кинокартине, отражающей существенные явления общественной жизни, героем нашим будет не генеральный конструктор самолетов и не старик академик, сперва недоверчивый к новому, а потом побежденный им. Героем нашим будет жена. Да, жена, мать ребенка, к тому же еще не работающая жена. Словом, жена — Наташа. Она была положительным началом сценария. Ей противостоял ее муж — Сергей.

Мне думается, что тут жил отблеск другой намеченной нами с Райзманом киноработы, которая предназначалась стать вторым фильмом дилогии «Коммунист».

Да, был у нас план сделать фильм об Анюте, жене Губанова. Но он так и остался в тумане.

Кто же этот Сергей? Тут надобно пояснение.

К концу сороковых годов образовалась весьма ощутимая группа людей, именовавших себя командирами производства. Эти люди и на стройках и на производстве сохраняли так называемый военный стиль (на войне, впрочем, я ни разу не видел этой манеры у лучших наших военачальников), то есть систему резкого, безоговорочного приказа, привычку окриков, острастки, угроз, предупреждений, где гнев (нередко искусственный, для поддержания «престижа») играл весомую и учтенную роль.

Были тут люди разные, да и самый ход отстойки этих людей — тоже разный. Но было и что-то общее в процессах этой отстойки. Вот это-то общее нам и хотелось показать — все то, что способствует такому явлению, усиливает, пришпоривает его.

Мы не хотели давать человека грубого, примитивного, однотонного. Мы представляли себе Сергея Ромашко человеком умным, незаурядным. Зритель должен был поначалу его полюбить — этим резко и кардинально отличался Сергей от былых персонажей подобного рода. Но силой обстоятельств тех дней он, веселый, легкий, способный на самые удивительные по своей задорной неожиданности поступки, постепенно, из года в год обращался в деятеля именно того типа, о котором выше шла речь.

А наше с Райзманом «СВОЕ» заключалось в том, что нам хотелось показать, что силой, противоборствующей такому нравственному партийному падению (при всем внешнем благополучии служебных обстоятельств), силой вроде бы крохотной, легко одолимой, но, как оказывается, непобедимой, силой нравственной и партийной оказывается не кто иной, как жена. Беспартийная. Да еще и нигде не работающая, домашняя жена.

Видно, не зря кинокритики называли нас в те давние годы «сверчками», имея в виду «Сверчка на печи».

В общем, фильм состоял не только из рассказа об успехах и падении Сергея Ромашко по службе, но (ох уж эти сверчки!) включал в себя повесть о большой любви, которая с годами переходит в привычное течение жизни, когда почти уже не замечаешь (среди огромной работы и суеты) ту, которую так любил. Есть мебель, посуда, комнаты, даже дети, но нет семьи.

Фильм вышел на экран. Он имел, пожалуй, самый широкий успех из всех, поставленных по моим сценариям. Диспуты следовали один за другим, и главным образом диспуты в студенческих аудиториях. Время шло, и нашу кинокартину, пожалуй, впервые столь плотно рассматривавшую явления барства, зазнайства, упоенности властью, заслонили более молодые фильмы. Но вот передо мной эти давние страницы, и я понимаю, что актуальность их не угасла и что сюжет мог бы стать импульсом вполне современной, насквозь злободневной ленты.

Именно из-за СВОЕВРЕМЕННОСТИ я и публикую нашу с Райзманом «Жену», впрочем, сыгравшую немалую роль в моей жизни экранного драматурга.

— Товар имеет стоимость. Почему? Ну, это легко понять. Что такое товар? Товар — это кристаллизация общественного труда. Так? Так…

Комната студенческого общежития. За столом, уткнувшись в книги, конспекты, делая пометки в тетрадях, сидят студенты и студентки. Одна из девушек объясняет вслух. Звать эту девушку Наташа. Она невысокая, миловидная, с живыми, ясными глазами. Вокруг головы косички с вплетенными в них синими ленточками.

Н а т а ш а (продолжает). Значит, от чего зависит стоимость товара? Да ясно же — от количества труда, необходимого для его производства. Это тоже понятно. Дальше…

Девушка лет двадцати, Рая, стремглав бежит по коридору общежития. Вбегает в ту комнату, где занимается Наташа и другие.

Р а я. Наташа, что сказал Маркс о промышленной прибыли?.. (Садится, схватившись за голову.) Завалюсь я по этой политэкономии, помяните меня! (Встает, смотрится в зеркало.) Подумать — три дня назад намазалась ночным кремом и до сих пор шелушусь…

Раздаются нетерпеливые возгласы. Один из студентов, Вася, говорит:

— Рая, уйди, не мешай!

Другая студентка, Лиза, подхватывает:

— Вечно ворвешься, запутаешь! Уважай чужой труд.

Н а т а ш а (примирительно). Ну погодите, не гоните… Раечка, что тебе?

Р а я. Ой, Наталка, я о промышленной прибыли. Что там о ней сказал Маркс?

Н а т а ш а. Маркс сказал, Раечка, что рента, процент и промышленная прибыль капиталистов представляют собой лишь различные названия неоплаченного рабочего труда, то есть фактически являются ценностями, украденными у рабочего.

Р а я (в недоумении). Так я же это отлично знаю! Я думала, что он еще что-нибудь сказал. (Оживленно.) Ужас в том, что я никогда точно не знаю, что я знаю и чего не знаю.

Л и з а (свирепо). Рая!

Р а я. Ухожу, ухожу!

Убегает. Наташа проводит ладонью по туго причесанным волосам и снова начинает объяснять:

— Значит, стоимость товара зависит от количества труда, необходимого для его производства. Это производство…

Под ее голос аппарат наплывает на окно, выходит за пределы здания, на просторы. Голосок Наташи сливается с другими молодыми голосами, повторяющими цитаты, математические формулы, отрывки конспектов.

И мы видим весну: широкую Волгу, весну в садах и на крутых приречных холмах, весну в лесах, мимо которых плывут буксиры с баржами и плоты, весну в голубом прозрачном небе.

Цветут по-весеннему деревья в городском саду, где на скамейках сидят студенты с учебниками; весенние липы качаются под окнами студенческой столовой, где завтракают студенты, склонившись над тетрадями.

Время экзаменов, время весны!

Красивая молодая девушка быстро бежит по лестнице общежития, входит в комнату, где занимается Наташа с друзьями.

Н а т а ш а. Наконец-то! Лиля, садись!

Л и л я (возбужденно). Я сегодня заниматься не буду. Мальчики, отвернитесь, я буду переодеваться.

Н а т а ш а (очень удивлена). Как так — не будешь заниматься?

Л и л я. Брат Петя приехал со стройки с одним знакомым инженером. (Уходит за шкаф, открывает его дверцу, загораживаясь ею.) Мальчики, не смотрите.

Парни садятся к ней спиной, она переодевается за шкафом. Пока она это делает, идет следующий разговор:

Н а т а ш а. Лилечка, но как же так? Ты ведь совершенно не знаешь воспроизводства капитала.

Л и л я. Авось не спросят.

Высокий, худощавый студент Костя прерывает ее:

— А по-твоему, если не спросят, так и не надо знать?

Л и л я. А зачем?

Л и з а. Ты все-таки собираешься быть педагогом?

Л и л я. Наташа, скажи им, чтобы они отвязались.

Н а т а ш а (примирительно). Не надо ссориться, товарищи. Костя, сядь! Значит, на чем мы остановились? Мы остановились на том, что Маркс приводит в пример английского ткача. Допустим, дневной заработок ткача равняется…

По лестнице общежития поднимается брат Лили, Петр, и с ним его друг, инженер Сергей Ромашко.

Они входят в коридор общежития. В это время в противоположной стороне коридора бежит Рая. Увидев Петра и Сергея, она ахает и застывает на месте.

Р а я. Петя!

П е т р. Раиса! (Пытается заключить ее в объятия, та отбивается.) Сережа, это Раиса.

С е р г е й (официально). Инженер Ромашко.

Р а я (оранжевая от смущения). Ох!.. Идемте, идемте… (Хватается руками за щеки.) Простите, я тут намазалась ночным кремом… И теперь шелушусь… (Открывает двери к комнату.) Лиля, к тебе Петя приехал.

Петр просовывает голову в дверь и кричит:

— Батарея! По политэкономии, дистанция сто сорок шесть, шрапнелью… о-о-огонь! (Входит в комнату.) Здорово, орлы! Лилька здесь?

Л и л я (из-за дверцы шкафа). Здесь… Я сейчас.

Все встречают Петра как старого знакомого:

— Петруша!

— У-у, потолстел!

Петя, обнимаясь со всеми, кричит за дверь Сергею:

— Заходи, Сергей.

Сергей входит. Петр знакомит его:

— Знакомься, это Лилькин курс… А это — Сергей Ромашко, мой друг и начальство. Вместе работаем, тоже инженер.

Сергей радушно жмет каждому руку, студенты называют свои имена. Он каждому повторяет свою фамилию:

— Вася.

— Ромашко.

— Лиза.

— Ромашко.

— Костя.

— Ромашко.

— Ромашко, — сказал он, подойдя к Наташе, и протянул руку.

Она сидела, углубившись в чтение, не замечая протянутой руки. Он сказал:

— А вы не хотите со мной знакомиться?

Наташа испуганно вскинула на него глаза, смутилась и, чуть привстав, протянула руку.

— Наташа.

Из-за шкафа появляется Лиля, такая прибранная и красивая, что все, даже свои, с восхищением смотрят на нее.

П е т р. Богиня! Ты посмотри, Сергей, сколько лошадиных сил вложено только в одну прическу. И все для тебя.

Л и л я. Пошли, мальчики.

Лиля, Петр, Сергей идут к дверям. Вдруг Сергей останавливается. Нерешительно оглядев всех и задержавшись взглядом на Наташе, говорит:

— Товарищи, а почему бы и вам к нам не присоединиться?

Предложение столь неожиданно, что наступает недоуменное молчание.

Л и л я. Кому — присоединиться?

С е р г е й. Да вот всем. Немножко проветриться.

П е т р (вдохновенно). А верно, братцы! Двинулись? Поедем на остров, выкупаемся, костры разожжем…

Студенты озадаченно переглядываются.

Костя, потягиваясь, не очень решительно говорит:

— А что, ребята? Может, действительно?

Р а я. Ой, товарищи! Ну как хочется! Хоть на часок… Хоть на полчасика…

П е т р (с энтузиазмом). Вот Раечка, молодец! А, ребята?

Л и з а (с сомнением). Но ведь завтра экзамен. Как ты, Наташа?

Р а я. Наташенька, милая, ну для меня!

Н а т а ш а. Нет, Раечка, я не поеду.

Л и з а (решительно). Если Наталка нет — тогда и я нет.

В а с я. Если Лиза не едет, тогда и я.

П е т р (Наташе). Ну Наташа, ну ангел, ну друг… Хочешь, я на колени встану? (Встает на колени.) Сережа, проси ее!

С е р г е й. Поедем, Наташа.

Он смотрит на нее, и в его глазах застенчивость, и теплота, и какая-то странная, одновременно робкая и настойчивая просьба.

Удивленная и смущенная этим взглядом, Наташа отводит глаза.

— Ну, я не знаю… Костя, как?

К о с т я. Ну поедем.

И вдруг все разом меняется в Наташе. Будто вмиг слетела с нее, как облако, озабоченность завтрашними экзаменами, положительность и серьезность отличницы. Перед нами — веселая, задорная девушка, которая вся так и горит в предвкушении удовольствия от речной прогулки. Жесты ее быстры, глазенки так и сверкают. Она командует звонким, радостным голоском:

— Девчонки, тащите стаканы! Берите тарелки, какие есть! Рая, возьми графин! Лиза — скатерть!

В дверях появляются студенты из других комнат с конспектами в руках — Миша, Варя, Катя, Соня. Несколько обалдевшие от усиленных занятий науками, они удивленно глядят на происходящее.

Н а т а ш а (обращается к ним). Товарищи, едем с нами на Волгу! (Косте.) Снимай одеяло — на землю стелить.

П е т р (вдохновенно). По лодкам!

Над широким волжским простором звучит веселый перебор двух гитар. Это два студента, уместившись рядышком на носу лодки, лихо перебирают струны. Теперь мы видим, что лодка не одна — их три-четыре. Две из них плывут близко друг от друга, здесь шум и хохот: оказывается, что Рая с Наташей (они сидят в разных лодках) затеяли игру — плещут водой друг в друга. С них ручьями стекает вода, но в азарте они даже не замечают этого. Костя пытается усадить Наташу:

— Перестань, ты же совершенно мокрая!

Но с Наташей не так легко справиться. На этот раз она обдает водой уже не только Раю, но заодно и всех, кто сидит в той лодке, в том числе и Сергея. Визг, хохот.

С е р г е й (смеясь). Наташа, перелезайте к нам!

Он протягивает ей руки, она уже готова перескочить в их лодку, но Костя решительно и сердито говорит:

— Наташа, сядь!

Она смешно изображает на своем лице испуг и покорность и садится на скамейку, подобрав платье, как примерная девочка. Это опять вызывает взрыв веселого смеха. Костя резким толчком отводит лодку, Сергей так и остается с протянутыми руками.

Остров среди Волги. Студенты разожгли костер и состязаются в прыжках через высоко поднимающееся к соснам пламя. Вот прыгнул Вася, за ним — Миша. Затем, потешно растопырив руки, прыгнул Петр. Внезапно, вынырнув откуда-то из-за сосны, устремляется к костру Наташа и прыгает под общие испуганные возгласы. Маленькая ее фигурка взлетает над пламенем и опускается по ту сторону костра. И сразу же, подобрав юбку, с отчаянным выражением решившегося на все человека прыгает вслед за ней Рая. Не удержавшись после прыжка, она падает на Наташу, и обе валятся на землю. Они сидят на земле и смеются до слез.

Подбегает Вася, тащит Наташу.

— Наталка, идем петь! Без тебя ничего не выходит.

Наташа бежит за ним. Действительно, импровизированный хор не очень ладно исполняет куплет веселой частушки. Наташа с ходу подхватывает. Кончается куплет, и сразу все начинают просить:

— Наташа, спой про холмы.

Н а т а ш а. Ну зачем про холмы? Это же грустная.

К а т я. И что ж, что грустная. Спой, Наталка.

Н а т а ш а. Давайте лучше хором.

В а с я. Нет, нет, про холмы. Сережа, попросите ее. Она чудесно поет про холмы.

С е р г е й (посмотрев на Наташу и усмехнувшись). Может быть, лучше действовать через товарища Костю?

Наташа бросает на него быстрый взгляд, пожимает плечами, садится возле Васи и, обхватив колени руками, вдруг начинает петь. Не силен ее голосок, но так звонок и мелодичен, что сразу наступает тишина. Негромко звучит песня, и столько в ней силы и чувства, что кажется, сама ночь слушает ее притаившись. Сергей, очарованный этим пением, подходит ближе. Продолжая петь, Наташа обводит всех взглядом. Вот встречается она с глазами Сергея и невольно задерживает свой взор на нем. Что-то нежное, ласковое и восхищенное в его взгляде, какая-то мягкость и робость, столь удивительные в этом большом, решительном, уверенном в себе человеке. Наташа с трудом отводит глаза, но почти тотчас же снова переводит их на Сергея. На миг отворачивается. И, хотя понимает, что смотреть не надо, все же опять встречается глазами с Сергеем. Вдруг обрывает песню и говорит:

— Ну, довольно!

Ее уговаривают, просят. Со всех сторон слышится:

— Наташа! Еще! Родненькая!

Но она твердо говорит:

— Нет…

И кричит весело:

— Картошка готова. Ужинать!

Все гурьбой направляются туда, где на земле разостлана скатерть. Костя чуть оттягивает Наташу в сторону.

— Почему ты на него так смотрела?

— На кого?

— Не притворяйся. На этого инженера. Я видел все. Ты на меня никогда так не смотрела. Никогда!

— Вот чепуха, — говорит Наташа. — Что за глупости!

Она бежит за всеми, а Костя остается стоять.

Смеясь, оживленно переговариваясь, все рассаживаются вокруг скатерти. Петр разливает вино. Наташа выхватывает из пылающих углей одну картофелину за другой и бросает их студентам. Те ловят на лету, но картошка настолько горяча, что ее невозможно удержать в руке, и они перебрасывают ее другим студентам, те — третьим, эти — снова Наташе и т. д. А Наташа все вынимает и вынимает из костра картофелины и, смеясь, бросает их. Вот она бросает картошку Сергею, и тот ловко ловит ее на вилку.

Л и л я (недовольна вниманием Сергея к Наташе). Сережа, идите сюда… Садитесь. Дайте мне мою сумочку.

Усаживает его рядом с собой и берет у него сумочку.

П е т р (поднимается со стаканом в руке). Значит, за что мы выпьем, товарищи?

Р а я (перебивая, кричит). Лизочка! Вася! Идите картошку есть.

П е т р. Не мешайте им. Они опять обсуждают вопрос, где им поставить шифоньер, когда они поженятся.

Л и л я. Вот уж занудная будет пара. За пять лет ни разу не ссорились. Скучища!

Р а я (хохоча). Ну и Лилька!

Л и л я. И вообще, по-моему, мужья — это скучнейшая материя.

Смех.

С е р г е й. Почему? Вот я уверен, что товарищ Костя, например, будет очень веселым мужем. Как вы считаете, Наташа?

Н а т а ш а (удивленно). Не понимаю, почему вы меня об этом спрашиваете?

Р а я (спохватившись). А где Костя, товарищи? (Кричит.) Костя!

По берегу реки ходит в угрюмом одиночестве Костя, громко насвистывая какую-то мрачную мелодию.

Выбегает на берег Рая.

— Костя, где ты тут? Иди есть картошку.

К о с т я (угрюмо насвистывая). Спасибо, я сыт по горло.

Р а я. Не глупи. Тогда иди хоть выпей вина.

Костя решительным шагом направляется к костру, садится вдали от Наташи, берет стакан вина и выпивает залпом.

Н а т а ш а (издали). Костя, зачем ты столько пьешь?

К о с т я (насмешливо). Боже мой, какие заботы!.. Налейте еще!

Пьет. Наташа пожимает плечами и отворачивается.

П е т р (поднимается). Ну, братцы, а теперь за вашу политэкономию! Чтоб вам всем завтра провалиться в тартарары.

Р а я (в ужасе). Типун тебе на язык! (Хватается за голову.) Ой, Наташка! Что сказал Маркс о прибыли?

С е р г е й (с легким оттенком иронии). Наташа, а вы, я вижу, все знаете?

Н а т а ш а. Знаю.

С е р г е й. Надо будет проверить.

Н а т а ш а. Пожалуйста. Но как вы это сделаете?

С е р г е й. Приду завтра к вам на экзамен и проверю.

Н а т а ш а (улыбаясь). А!.. Я думала, вы серьезно.

К о с т я (вызывающе). Это он острит, смейтесь!.. Ха-ха-ха!

С е р г е й (не обратив на Костю внимания, спокойно). А я серьезно. Хотите пари, что приду на экзамен?

Встает. Идет к ней.

Н а т а ш а (задорно). Пари? Хорошо. Пожалуйста. Давайте. Но только смотрите…

Л и л я (со своего места). Сережа, перестаньте дурить! Идите сюда.

Сережа берет Наташину руку.

— Значит, пари?

Л и л я. Сережа!

К о с т я. Не мешай, Лиля! Самый острый момент. Музыка, туш!

Наташа смеется. Потом переводит взгляд на Лилю, на Костю, и вдруг оживление слетает с ее лица. Она легко поднимается с колен и сухо говорит:

— Ну, ладно… А теперь домой!

Со всех сторон голоса:

— Что это ты вдруг?

— Наташка, ведь так чудесно!

Р а я (умоляюще). Наташечка, душенька!

Н а т а ш а. Нет-нет, поздно… Мне пора домой.

С е р г е й. Я отвезу вас.

К о с т я (встает). Я отвезу!

Кто-то разочарованно:

— Вот теперь все вскочили, все едут.

Н а т а ш а (ледяным тоном, Сергею). Пожалуйста, не трудитесь, вам совсем незачем меня провожать. Меня отвезет Костя.

Л и л я. Сережа! Что это за выходки!

С е р г е й. Товарищи, я отвезу Наташу и вернусь за вами.

П е т р (с рюмкой в руке). Лиля, сядь! Начальство лучше знает, что ему делать.

Л и л я (раздраженно). Лиза! Вася!.. Мы едем!

Но Лиза и Вася даже не откликаются. Они сидят на берегу темной реки и оживленно о чем-то разговаривают.

Темная ночная река. Далекие огни города и большой пристани на том берегу. В лодке, пересекающей Волгу, — Сергей, Наташа и Костя.

За веслами — Костя, за рулем — Наташа, на носу — Сергей. Таким образом, Костя сидит между Сергеем и Наташей и часто заслоняет то Наташу от Сергея, то Сергея от Наташи. Костя возбужден, чуть навеселе, гребет неровно, летят брызги, обдавая сидящих в лодке.

Н а т а ш а (Косте). Ты напрасно сел за весла.

К о с т я. А ты напрасно волнуешься. Я абсолютно трезв.

Н а т а ш а. Допустим… (Молчание.) Сережа, что это там, далеко, наверху? Звезда или огонек?

С е р г е й. Звезда.

К о с т я (даже не обернувшись и не взглянув). Обыкновенный огонек.

С е р г е й. Звезда. (Наташе.) Вы давно живете в этом городе?

К о с т я. Давно. Это обыкновенный огонек.

Молчание.

С е р г е й. Вы живете в общежитии?

К о с т я. Да, она живет в общежитии. Ну и что?

Н а т а ш а. Костя, глупо!.. (Сергею.) Отец мой работает токарем, недалеко от города, на заводе, а я живу здесь, в Приволжске.

С е р г е й. Вы единственная дочь?

К о с т я (опять опередив Наташу). Нет, я не единственная дочь. Ну и что?

Наташа смеется.

С е р г е й. Слушайте, Костя. Вы хорошо плаваете?

К о с т я. А что?

Н а т а ш а. Он превосходно плавает.

С е р г е й. Хотите наперегонки? До берега?

К о с т я. Наперегонки? Пожалуйста.

Н а т а ш а. Что за глупости! Ни с того ни с сего, ночью.

К о с т я (в азарте). Нет, почему? Пожалуйста. Давайте!

Сергей и Костя сбрасывают рубахи.

Н а т а ш а. Что за глупости! Вдруг, ночью…

К о с т я. Нет, почему? Перегонки, так перегонки. Пожалуйста.

Он сбрасывает с себя брюки и остается в одних трусах.

С е р г е й (начинает считать). Раз… два…

Н а т а ш а. Сережа, не надо!.. Я вас прошу! Костя!

С е р г е й. Три!..

Костя ныряет, уйдя в воду с головой. Сергей остается в лодке и как ни в чем не бывало надевает рубаху.

Н а т а ш а. Костя! Назад! (Сергею.) Это глупые шутки. Костя!

Но Костя ничего не слышит. Изо всех сил, отдуваясь, разбрызгивая воду, саженками плывет он к берегу.

Н а т а ш а. Костя! Костя!

С е р г е й (спокойно). Оставьте его, он отлично плавает.

Н а т а ш а. Гребите к берегу!

Сергей пересаживается на место Кости, поворачивает лодку по течению и перестает грести.

С е р г е й. Вы можете пять минут не думать о Косте?.. Здесь всего-то сто метров до берега.

Н а т а ш а (гневно). Зачем вы это сделали?

С е р г е й. Просто мне захотелось побыть с вами вдвоем. Что здесь плохого?

Н а т а ш а. Это совершенно ни к чему!

Она строго смотрит на него, но тут же, смутившись, отворачивается. Поболтав веслом по воде, он просит:

— Расскажите мне что-нибудь о себе.

Она сурова.

— Зачем?

— Ну расскажите. Я хочу все о вас знать.

— Нет!.. И вообще все это ни к чему. Гребите к берегу.

На пустынный берег, отряхиваясь, вылезает Костя. Он синий от холода. Стуча зубами, торжествующе оглядывает окрестность. Сергея нет — очевидно, что Костя победил в этом импровизированном ночном матче. Костя бегает по берегу и взывает:

— Сережа!.. Сергей!.. Товарищ Ромашко!..

Снова лодка. Весла по-прежнему лежат на воде.

С е р г е й. И вы действительно так уж хотите стать учительницей?

Н а т а ш а (ледяным голосом). Да.

С е р г е й. Вы любите ребят?

Н а т а ш а. Да.

С е р г е й. Ну что ж, занятие, конечно, тоже почтенное. Только ведь научить человека читать, считать, доказывать теорему не так уж трудно. В общем, профессия… как бы это сказать… не символ эпохи.

Н а т а ш а (задетая за живое). Вот как! А воспитать человека, по-вашему?

С е р г е й. Воспитать! Чтобы воспитать человека, нужно прежде всего самому иметь чистую душу. Не прикидываться нравственным, как это частенько бывает, а действительно быть нравственным… Что вы смотрите на меня? Я бы не взялся!

Наташа и в самом деле удивленно смотрит на Сергея. Видимо, то, что он говорит, кажется ей интересным. Все же она сурово обрывает его:

— Гребите к берегу!

— Хорошо, я доставлю вас на берег, если вы мне ответите еще на один вопрос. Только правду.

И он берется за весла, поднимает их над водой, собираясь грести.

Н а т а ш а. Какой вопрос?

С е р г е й. Вы влюблены в Костю?

Н а т а ш а. А при чем тут это? Вам-то зачем знать?

Сергей опять опускает весла на воду, давая понять, что лодка не тронется с места, пока он не получит ответа.

Н а т а ш а. Хорошо, пожалуйста, я отвечу: да!

С е р г е й. Очень?

Н а т а ш а. Да! Очень!

С е р г е й. Это вранье. Вы не можете быть в него влюблены. Еще, главное, «очень»!

И он сердито отворачивается.

С е р г е й. Вы сказали неправду, но так и быть я отвезу вас к вашему Косте!

И начинает сильно и ровно грести.

Аудитория Педагогического института. Идет экзамен по политэкономии. Ведет экзамен профессор. С ним рядом, за столом, сидят еще двое преподавателей — мужчина и женщина.

Отвечает Наташа. Она отвечает спокойно, уверенно, и по одобрительным улыбкам экзаменаторов видно, что отвечает хорошо.

Н а т а ш а. Капиталистический рынок знает три вида конкуренции, определяющих цену товара. Во-первых, конкуренция между продавцами. Это конкуренция, понижающая цену товара.

Э к з а м е н а т о р. Так, так.

Н а т а ш а (бойко). Во-вторых, конкуренция между покупателями. Это конкуренция, повышающая цену товара. Предположим, на рынке тысяча кусков сукна…

В обширный вестибюль института входит Сергей. Подходит к вахтеру у вешалки.

— Где тут экзамен третьего курса по политэкономии?

— Второй этаж, направо. Вы, гражданин, откуда?

Не отвечая, Сергей неторопливо поднимается по лестнице.

Аудитория. Наташа заканчивает ответ:

— …Но на капиталистическом рынке имеется еще конкуренция третьего рода. Конкуренция продавцов с покупателями. Их интересы противоположны…

Дверь аудитории открывается, входит Сергей. Наташа не замечает его и бойко продолжает:

— Покупатели желают возможно дешевле купить, а продавцы — возможно дороже продать…

С е р г е й. Здравствуйте, товарищи…

Все головы обращаются к нему. Наташа при виде его столбенеет и умолкает.

Сергей спокойно, как ни в чем не бывало подходит к столику экзаменаторов и садится.

П р о ф е с с о р (Наташе). Так, так, продолжайте.

И, наклонившись к коллегам, шепотом спрашивает:

— Кто это?

Ж е н щ и н а - э к з а м е н а т о р. Может быть, из горкома?

П р о ф е с с о р (Наташе, которая не в силах от неожиданности прийти в себя). Ну-с, это вы знаете. У меня больше вопросов нет. (Членам комиссии.) Есть еще вопросы?

2-й э к з а м е н а т о р (Наташе). Скажите-ка нам, с чем сравнивал Маркс отношения продавцов с покупателями?

Наташа пытается что-то ответить, но, встретившись взглядом с Сергеем, окончательно смущается, опускает глаза и молчит. Тягостная пауза.

Ж е н щ и н а - э к з а м е н а т о р. Куприянова, вы же это должны знать.

Наташа молчит. Сергей испуганно смотрит сначала на Наташу, потом на экзаменаторов.

2-й э к з а м е н а т о р. Тогда такой вопрос: что такое ссудный капитал?

Наташа молчит.

2-й э к з а м е н а т о р (не выдержав). Что с вами, Куприянова?

Наташа продолжает молчать.

С е р г е й (стремясь прийти ей на помощь). Можно мне?

П р о ф е с с о р. Прошу вас.

С е р г е й (задает знакомый Наташе вопрос). Скажите, что писал Маркс о промышленной прибыли?

Наташа молчит. Гнетущая тишина.

С е р г е й (встает, обращаясь к экзаменаторам). Ну-с, прошу извинить. Не буду мешать.

Выходит, явно смущенный неожиданным эффектом, который произвело на Наташу его появление.

П р о ф е с с о р (Наташе). Гмм… Так что же все-таки сказал Маркс о промышленной прибыли?

И Наташа вдруг бойко, без запинки начинает отвечать:

— Маркс сказал, что рента, процент и промышленная прибыль представляют собой лишь различные формы неоплаченного труда. Другими словами, рента, процент…

Оживленные экзаменаторы слушают Наташу, не понимая происшедшей с ней перемены.

Вестибюль института. Расстроенная и злая Наташа сходит в сопровождении Раи по лестнице. В раздевалке вахтер останавливает девушек.

— Куприянова, вам письмо.

Рая разворачивает небольшую записку и читает:

— «Политэкономию вы, вероятно, действительно знаете. Но в жизни кроме политэкономии нужны еще крепкие нервы.

Сергей.

А пари я все-таки выиграл!»

— Нет, ты подумай!

Наташа так стремительно выхватывает записку, что половина листка остается в Раиных руках. И обе в гневе рвут на клочки листок — каждая свою половинку.

Р а я. Вот уж свинья, так свинья!..

Прошло несколько дней.

Ночь. Общежитие погружено в сон. По безлюдному коридору, освещенному темноватой лампочкой, быстро идет вахтерша. Останавливается перед запертыми дверями одной из комнат. Стучит.

За дверями, в комнате, девушки приподнимаются на койках. Слышатся сонные возгласы:

— Кто там?

— Что случилось?

Голос за дверью:

— Куприянову к телефону.

Наташа чрезвычайно изумлена.

— Кого? Меня? Откуда?

Г о л о с с т о р о ж и х и. Не знаю. Просят скорей.

— О господи, может, с папой что-нибудь, — говорит Наташа, быстро накидывая на себя халатик.

Быстро-быстро бежит по лестнице. За ней — взволнованная Рая.

Телефон в студенческом общежитии, много повидавший на своем веку. Возле него на стене — записи телефонных номеров. Есть и рисунки, выполненные главным образом ногтем по штукатурке. Наташа хватает телефонную трубку.

— Я слушаю. Папа, ты?.. Кто это говорит? Алло!.. Папа? (Пауза. Наташа меняется в лице.) А кто это? (Она слушает и смотрит на Раю.) Как вы смеете мне звонить после вашей дурацкой выходки! Да еще ночью!

Р а я (оживленно). Сережа? Клянусь, я так и знала!

Н а т а ш а. Уйди, Рая! (В трубку.) Я говорю — как вы смеете мне звонить!

Временное бревенчатое здание отделения связи на строительстве. Большая очередь разноликих людей стоит у переговорной будки. В будке — Сергей.

С е р г е й (нетерпеливо). Наташа, бросьте! Тут огромная очередь, а мне надо с вами серьезно поговорить.

Р а я (сгорая от любопытства). Ну, что он говорит? Что он говорит?

Н а т а ш а (свирепо). Рая, уйди!

Обиженно фыркнув, Рая отходит.

Н а т а ш а (в трубку). Я слушаю. Что вы хотите сказать?

С е р г е й (быстро и горячо). Я хочу вам сказать, что вот уже шесть дней я думаю только о вас… Я не дурю, понимаете, это очень серьезно…

Первый стоящий в очереди человек, в пыльнике, с брезентовым портфелем, заинтересовавшись столь необычным монологом, наклоняет голову поближе к дверям будки. Сергей отрывается от трубки, распахивает дверь к говорит ему, стиснув зубы:

— А ну, гражданин, перейдите туда, в тот угол!

И столько силы и власти в его голосе, что гражданин, опешив, испуганно пятится назад. Сергей снова кричит в трубку:

— Наташа, вы слышали, что я вам сказал?

Н а т а ш а (после молчания). Слышала.

С е р г е й. Наташенька! Слушайте! Мы обязательно должны с вами увидеться. Приезжайте сюда хотя бы на несколько дней. А? Наташа? Ну хоть на один день! Вы меня слушаете?

Н а т а ш а. Да, слушаю… Я никуда не поеду. И вообще мы здесь мешаем спать.

С е р г е й. Пошлите всех к дьяволу! Так вы приедете?

Н а т а ш а. Нет.

С е р г е й. Почему?

Н а т а ш а. У меня экзамены.

С е р г е й. Это гораздо важней, чем все ваши экзамены! Приезжайте в воскресенье. Запомните адрес: пристань Сараево, четвертый строительный участок.

Н а т а ш а. Я не приеду.

С е р г е й. Значит, запомнили адрес? Приедете утренним пароходом.

Н а т а ш а (быстро). Сережа, я никуда не поеду.

С е р г е й. Почему?

Н а т а ш а (собравшись с силами). Потому что это совершенно не нужно. И потом, я вовсе этого не хочу.

С е р г е й (яростно). Ну, хорошо! Чего же вы от меня хотите? Вы хотите, чтобы мы больше никогда не встретились? Чтоб я исчез навсегда? Этого вы хотите? Чего вы молчите? Хорошо, я брошу все и уеду к отцу на Алтай. К чертовой бабушке! Слышите?

Что-то щелкает в трубке, и голос его вдруг исчезает. Наташа стоит, дует в трубку и быстро, взволнованно говорит:

— Сережа! Да обождите, Сережа!..

Ответа нет. Наташа медленно вешает трубку на рычаг и очень медленно поднимается по лестнице. Остановилась, оглянулась на телефон, опять пошла.

Входит в комнату общежития. Когда она ложится, Лиля спрашивает:

— Ну, что тебе говорил Сергей?

Наташа взглянула на Раю. Та зашевелилась на койке и повернулась на другой бок.

Л и л я (раздраженно). Прости меня… но бегать по ночам к телефону… будить общежитие… Не понимаю, где твое самолюбие. Правда, Рая?

Р а я (умоляюще). Лиля, спи!

Лиля резко поворачивается к стене. Девушки затихают.

Далеко-далеко снова раздается телефонный звонок. Наташа привстала, насторожилась. Звонок повторяется раз за разом. Наташа поднимается с кровати.

Словно птица летит она по лестнице. Подбегает к телефону. Поднимает трубку.

— Алло!.. Сережа!.. Сережа? (Упавшим голосом.) А кто это?.. Кого?..

Опускает трубку и, глядя куда-то вбок, говорит вахтерше:

— Анна Ивановна, это какого-то Свиридова к телефону. Из восьмой комнаты…

Пристань Сараево. Только что причалил пассажирский пароход, и пассажиры сходят по сходням.

В толпе приехавших — Наташа и Рая. Рая нерешительно обращается к работнику пристани:

— Товарищ, далеко тут четвертый строительный участок?

— Четвертый? Километров двенадцать.

Рая и Наташа переглянулись.

— Да вы выйдите на шоссе, там вас подхватят.

Мы видим Наташу и Раю в кабине самосвала, который мчится по дороге. Они прижались друг к другу — очень уж тесно. Навстречу летят машины со строительным лесом, кирпичом, с рулонами электрокабелей и проволоки. И по числу машин можно сразу определить, что тут, где-то недалеко, идет большая стройка.

Каждая машина оставляет за собой длинный шлейф пыли, и все деревья вдоль грейдера запылены и кажутся седыми.

Р а я (довольно робко). Товарищ шофер, а кто начальник четвертого стройучастка?

Ш о ф е р. Четвертого? Ромашко.

Молчание.

Р а я. Ну и что он… какой?

Н а т а ш а. Рая, перестань!

Шофер посмотрел на них, а потом спросил:

— А вы кто ему будете — родственницы?

Р а я. Нет… Почему — родственницы?

Ш о ф е р. На работу, что ли?

Р а я. Ага.

Н а т а ш а (с упреком). Рая!

Шофер окинул их подозрительным взглядом, подумал, а потом уклончиво проговорил:

— Ромашко? Да не знаю, мы с ним не работали, а врать не хочу. Поработаете — узнаете.

Девушки идут по четвертому стройучастку. Обычная картина стройки: ворчат экскаваторы на дне огромного котлована. Портальные краны поднимают бадьи с раствором над строящимися зданиями. Работают транспортеры. Грохот такой, что надо кричать, чтобы тебя услышал собеседник.

Маленький бревенчатый домик с вывеской: «Контора четвертого участка». Девушки входят. Тут множество народу.

Подходят к счетоводу, который лихо орудует костяшками счетов.

На этот раз спрашивает Наташа:

— Инженера Ромашко можно видеть?

— Ромашко?.. Товарищи, где Ромашко?

— На участке Ромашко.

Девушки выходят и садятся на скамеечку возле конторы. Не успевают они усесться, как к ним, соскочив с вездехода, быстрыми шагами подходит какой-то человек в спецовке и кепке и еще издали начинает шуметь:

— Что же вы со мной делаете?! Ведь я вам вчера звонил? Звонил! Мы с вами договорились? Договорились! Так чего же Ромашко на меня орет?

Р а я (испуганно). Мы ничего не знаем.

Ч е л о в е к (гневно). Вот именно, что не знаете! На солнышке греетесь, загораете тут! Где Ромашко?

Уходит в контору.

Р а я (плачущим голосом). Дикарь какой-то! И зачем ты меня сюда притащила?

С группой людей приближается, что-то горячо обсуждая, Сергей. Он проходит мимо девушек, не заметив их, и уже подходит к дверям, когда Наташа наконец окликает его:

— Сережа!

Сергей останавливается как вкопанный. От неожиданности он не может вымолвить ни слова. Его лицо так и засветилось радостью. Подбегает к Наташе.

— Наташа… Наташа…

А она лепечет:

— Вы знаете, Сережа… как вышло… Мы подумали и решили. Сейчас как раз есть свободный денек… Вот мы и решили… Со мной ведь Рая.

Тут только он замечает Раю, бросается к ней, подхватывает ее и начинает кружить в воздухе и целовать, приговаривая:

— Раечка! Золото вы мое! Знаю — это ведь все вы! Без вас она бы ни за что не приехала!..

Опускает Раю на землю. Качнувшись от головокружения, она самодовольно говорит:

— А что? Конечно!

С е р г е й. Не приехали бы, а, Наташа?

Н а т а ш а (со смущенной улыбкой). Не знаю.

С е р г е й. Милые вы мои! Что же вы тут сидите?

Р а я. А куда же нам идти? Здесь просто обалдеть можно.

С е р г е й (смеясь). Отправлю вас сейчас к себе на квартиру.

Н а т а ш а. Мы вас стесним.

С е р г е й. Вы?! Вот чепуха! Вы будете жить у меня, а я устроюсь тут, в конторе.

День на исходе. По бурому, выжженному солнцем холму, поросшему мелким кустарником и жесткой травой, быстро идут Наташа и Сергей. Они взбегают на вершину холма и останавливаются.

Далеко-далеко, насколько хватает глаз, разворачивается картина строительства. Солнце уже низко стоит над горизонтом, и его лучи озаряют машины, бегущие во все стороны, и отдельные группы строящихся зданий, раскинутых на всем протяжении степи.

С е р г е й. Вот теперь видно все!.. (Увлеченно.) Вон там, видите, возле холма, строится четвертая домна… а там… ближе… еще ближе… теплоцентраль. А у речки, правее, правее, это коксохимический… Мощно, а?

Н а т а ш а. Да.

С е р г е й (любуясь). Красиво?

Н а т а ш а (она подавлена и восхищена). В первый раз я на такой стройке.

Посмотрела на его радостное, оживленное лицо и спросила:

— Любите вы свою профессию? Да?

— А разве можно выдумать что-нибудь лучше! — горячо, от всего сердца ответил он. — Тут есть куда приложить силенки. Только не так бы я все это делал!

Н а т а ш а. Как это — не так?

С е р г е й. Не так. Есть у меня одна идея, как строить такие вещи. Когда-нибудь я это осуществлю.

Н а т а ш а. А почему не теперь?

С е р г е й (усмехнувшись). Теперь!.. Это не так-то легко и просто! Для этого, Наташенька, надо иметь власть. А что я? Пока еще — маленький инженерик. Я вот полгода назад представил один проект, да и то только завтра будут его обсуждать. Это через полгода-то!.. (Рассмеявшись.) Ну, это материя скучная. Лучше идемте к Волге.

Но она сказала.

— Сережа, нас Рая ждет.

С е р г е й. Наташенька, нельзя же так жить. То Костя ждет, то Рая ждет… Ведь я вас дольше ждал. (Шутливо.) Я вас всю жизнь жду.

Наташа смеется.

С е р г е й (серьезно). Не смейтесь. Это совсем не смешно.

В квартире, где живет Сергей, сидит за столом Рая и уплетает пирожки, которые напекла хозяйка. Стол уставлен всяческой снедью. Кипит самовар. Рая ведет разговор с хозяином дома Сутейкиным, пожилым человеком, прорабом четвертого участка.

Р а я. Чудесные пирожки!.. Это с визигой? (Ест.) А товарищ Ромашко давно у вас живет?

С у т е й к и н. Да вот уже год. С год, мать?

Ж е н а С у т е й к и н а (у плиты). Да будто с год.

Р а я. Ну и как он?

С у т е й к и н. Что «как»?

Р а я. Как он вообще?

С у т е й к и н. Что вам сказать про товарища Ромашко… Инженер он среди молодых выдающийся, это конечно.

Р а я (жене Сутейкина). А человек он какой?

Ж е н а С у т е й к и н а. Для нас — хороший.

Р а я (смотрит на часы). Да где же это Наташа? Боже мой, как я волнуюсь!.. (Пауза.) Я, товарищи, еще пирожок с визигой возьму. Ничего?

Уже начинает темнеть, последние лучи заката постепенно бледнеют, становятся желтыми, потом сиреневыми. То там, то тут зажигаются огни и мерцают в надвигающейся темноте. С берега Волги, где сидят Наташа и Сергей, видно далекое, в тумане, Заволжье. Два белых встречных пассажирских парохода обмениваются гудками; долго повторяет эхо эти гудки, и далеко-далеко разносятся они над вечерними лугами.

Н а т а ш а. Чудесно!

С е р г е й (взяв ее руку в свою). Не жалеете, что приехали?

Она не ответила, но и не отняла руки. Некоторое время длилось молчание и было слышно, как бьется вода о плот, привязанный к берегу.

— Знаете, Сережа, почему я приехала? — проговорила Наташа. — После того телефонного разговора мне было как-то не по себе… Я вам правду скажу… Мне тоже хотелось вас видеть. Мне интересно с вами. Но только мне кажется, что все это немного странно… вдруг. Так этого не бывает.

— «Не бывает»! — с силой сказал Сергей. — А вы знаете, что после того телефонного разговора меня часов пять — как ветром — носило по степи. А потом пришел сюда и полдня просидел вот на этом месте. И сознаться вам — только стыдно — чуть волком не выл!

Стало совсем темно. Теперь по всей дали берегов мерцали и переливались огни. По Волге двигались баржи. Оттуда доносилась та самая песня, которую пела Наташа во время студенческого пикника. Это была немного грустная песня, и столько простора и широты было в ней, так хватала она за сердце, что, казалось, все вокруг замерло и залюбовалось ею. Все тише и тише становилась песня, — уплывая, растворялась во тьме.

— Ваша песня, — сказал Сергей. — Вот, наверно, под эту песню я в вас и влюбился. Вы понимаете, что я вас люблю, Наташа? Или не понимаете? Я вас люблю.

В нестерпимом стремлении остановить его, уйти от этих слов, которые сказаны, существовали и от которых было уже невозможно уйти, она проговорила:

— Сережа, не смейте так говорить! Это неправда! Я не могу этого слушать!

Пошла по тропинке.

— Постойте! — окликнул он ее.

Она остановилась.

— Что?

С глубокой искренностью и силой он сказал:

— Слушайте, девушка! Я простой крестьянский парень и коммунист. Я не умею ни врать, ни притворяться. Я понимаю любовь так: если не можешь жить без человека, значит, любишь его. А жить без вас я не могу. Вот и все. А теперь пойдемте.

Долго молча шли они вдоль берега. Внезапно он взял ее под руку, чуть привлек к себе и с волнением и нежностью сказал:

— Вот так бы и шагать нам вместе всю жизнь!.. А, Наташа? Чтобы все вместе. Всегда. И чтоб на всю жизнь!..

Повернул ее к себе и взглянул на нее. Долго глядели они друг другу прямо в глаза. Потом она опустила голову.

— Не любите вы меня, Наташа, — печально сказал Сергей.

Снова пошли.

Подошли к дому, где квартировал Сергей и где в эту ночь должны были ночевать Наташа и Рая. Сергей сказал:

— Слушайте! Я прошу вас только об одном: не уезжайте сразу. Поживите здесь несколько дней. Хорошо?

Наташа все еще не могла взглянуть ему в глаза и стояла потупившись. Он повторил:

— Наташа?

Она кивнула головой:

— Хорошо.

Сергей крепко пожал ей руку и ушел. Она побежала к калитке, вошла во двор, быстро пошла к крыльцу. В это время какая-то тень отделилась не то от дерева, не то от плетня, и чья-то фигура вдруг выросла перед ней. Наташа вздрогнула, отшатнулась.

— Кто это?

Знакомый нам голос сказал:

— Это я.

— Костя?

— Да, Костя.

Пораженная, она спросила:

— Костя, как ты сюда попал?

— Это совершенно неважно, как я сюда попал, — сказал Костя. — Скажи мне, пожалуйста, что все это значит?

— Что «все»? О чем ты говоришь?

— Вот все это! — сказал Костя. — Вот это все! Твой отъезд. Приезд сюда.

— Погоди. Что ты от меня хочешь?

— Как «что»! — закричал он. — Идут экзамены, ты вдруг срываешься, несешься неизвестно куда! Кто он? Кто этот человек? Это же неприлично! Ты ведешь себя как черт знает кто! — Он топнул ногой. — Ты должна немедленно ехать домой. Сейчас же едем!

Тут уже вспыхнула Наташа.

— Что ты кричишь! И что ты мною командуешь? И потом, почему ты вообще вмешиваешься в мою жизнь?

Наступило молчание. Грузовик, проезжавший по дороге, осветил их на миг ярким светом фар, а затем все опять ушло в лунный полумрак. Костя вдруг повернулся и направился к калитке. Потом снова приблизился к Наташе и тихо-тихо, в нестерпимой душевной муке, сказал:

— Наташенька, что с тобой? Ты ли это? Наташа?

Но она окинула его далеким, холодным и безразличным взором:

— Посмотри, какой ты грязный! Ты весь в пыли. Что за нелепый вид!

Он постоял еще мгновение, странно взмахнул руками, открыл калитку и скрылся во тьме.

Наташа побежала по ступенькам крыльца.

Когда она вошла в комнату, Рая не раздеваясь спала на кушетке, — видимо, ждала Наташу да так и заснула. Скрипнула половица, Рая встрепенулась, вскочила.

— Наташа? Ты?

— Я.

— Господи, где ты пропала? Ты знаешь, что уже два часа ночи? Ты просто сошла с ума!

Наташа крикнула:

— Оставьте вы меня все в покое!

Рая опустилась на кушетку и молча глядела на Наташу. Наташа села на кровать, опершись спиной о стену, положив руки под голову. И вдруг упала лицом в подушку и разрыдалась.

Рая в страхе бросилась к ней.

— Наташенька! Голубчик! Ну что ты? Ну не надо… Ну прости меня!..

А Наташа потерянно говорила:

— Рая! Раенька! Уедем отсюда. Сейчас же уедем!

— Да почему? Что случилось?

Наташа продолжала бормотать, крепко прижавшись к Рае, утирая слезы ладонями:

— Не знаю… Ничего не знаю… Со мной что-то неладно, Раенька… Помоги мне! Уедем!

— Да погоди, успокойся, — лепетала Рая, сама чуть не плача, — погоди минуточку.

Она бросилась к ведру с водой, намочила в нем полотенце и обвязала им лоб Наташи. Потом сказала:

— Теперь расскажи толком, спокойно… Что он тебе сказал?

— Сказал, что любит.

— А ты?

— Не знаю! Я ничего не знаю! — проговорила Наташа и, сорвав с головы полотенце, уткнулась, рыдая, в подушку.

А Костя шагал по степи обратно на пристань. Уже начинало светать — коротка июньская ночь, когда земля не успевает ни задремать, ни остыть после дневного зноя. Навстречу и в обгон неслись грузовики, обдавая Костю пылью.

Шел, ничего не видя и не слыша, по самой середине дороги. Он не понимал, по-видимому, ни цели своего пути, ни времени. А вокруг уже меркли огни. И все то, что только что было холодно, серо, безлико, — розовело, теплело и обретало жизнь.

Солнце стояло уже высоко. В конторе четвертого стройучастка было шумно. Как всегда, Сергей проводил утреннее оперативное совещание. Он был весел, много курил.

— Петр Семенович, — говорил он, — даем тебе сегодня семь самосвалов, только уж покажи работу. А то Сутейкин опять тебя обгонит. Я уж не знаю, что делать с этим Сутейкиным. Может, ноги ему связать, чтобы он тебя не обгонял?

Прорабы засмеялись. А Сутейкин сказал:

— Вяжите! Я и связанный его обгоню!

Опять засмеялись. Зазвонил телефон. Сергей поднял трубку и оживленно заговорил:

— Ромашко. Здравствуйте, Лидия Семеновна… Да как я могу забыть, когда я этого совещания полгода жду… Ровно в десять тридцать? Буду как штык.

Положил трубку и сказал:

— Вот, товарищи, кажется, все… Ну-с, давайте, уже восьмой час…

Прорабы, оживленно переговариваясь, стали расходиться. Опять зазвонил телефон. Сергей, подписывая наряды, поднял трубку:

— Я слушаю.

И вдруг обрадованно воскликнул:

— Раечка! С добрым утром, дорогая! Как вам там спалось? Как Наташа?

Р а я. Хорошо спалось… Сережа, а мы уезжаем.

С е р г е й (озадаченно). Как это — «мы»?

Р а я. Мы… Я и Наташа. С одиннадцатичасовым пароходом.

Сергей помолчал и спросил:

— И Наташа?

Р а я. Да. Спасибо за хороший прием. Наташа вас благодарит и передает привет.

С е р г е й (грубо). А почему, собственно, вы мне звоните? Где она сама? Дайте мне ее к телефону.

Короткая пауза. Рая взглянула на сидевшую на кушетке Наташу и сказала:

— Ее здесь нет.

— Ах вот оно как! — сказал Сергей. — Обождите!

И, обратившись к некоторым прорабам, которые еще не успели выйти из конторы, нетерпеливо крикнул:

— Что у вас еще ко мне есть?

Те удивленно переглянулись и стали выходить. Сергей сказал в трубку:

— Слушайте! Никуда вы не уедете. Я сейчас выезжаю к вам.

Р а я. Да нет, это совсем не нужно.

С е р г е й. Я должен поговорить с Наташей! Понятно вам?

Р а я. Это совсем бесполезно.

Помолчала, вздохнула и тихо сказала:

— Она не будет с вами говорить.

Наступило долгое молчание. Стало слышно жужжание шмеля, залетевшего в контору и ударявшегося то о стену, то о стекло окна.

— Что ж, хорошо! В таком случае пожелайте ей счастья!

Сергей решительным жестом бросил трубку на рычаг.

Он раскрыл портсигар, пытаясь закурить, но не мог зажечь спичку — руки у него дрожали. Открылась дверь, кто-то вошел. Сергей быстро отошел к окну и стал спиной к вошедшему. Это был Петр, который спросил:

— На участок поедем, Сергей Терентьевич?

— Ступай отсюда! — не поворачиваясь, резко бросил Сергей.

Бежит по дороге самосвал, и в его кабине, рядом с шофером, сидят Наташа и Рая — совершенно так же, как и тогда, когда они ехали с пристани на стройку. Только теперь девушки едут обратно, на пристань. Наташа бледна и молчалива. Рая старается всеми средствами развлечь ее и тараторит без умолку:

— Вообще здесь природа красивая, только здорово пыльно. Без пыли бы было вовсе красиво. Наташа, не дует, может, закроем окно?

Н а т а ш а. Нет, ничего.

Рая все же заботливо поднимает воротник Наташиного пальто. Некоторое время молчит, искоса поглядывая на подругу, а затем спрашивает шофера:

— Не знаете, когда точно отходит пароход?

— Приход в десять двадцать, отход ровно в одиннадцать.

Приемная главного инженера. Сюда уже сходятся приглашенные на совещание. Разноголосый говор. Некоторые, входя, приветствуют Сергея:

— Здорово, Ромашко! Тебя нынче будем крестить?

— Волнуешься?

О д и н и з и н ж е н е р о в. А я в таких случаях валерьянку пью с коньяком. Две капли валерьянки на сто граммов коньяку.

Секретарша вышла из кабинета.

— Товарищи, просят на совещание.

Сергей взглянул на часы: было ровно двадцать минут одиннадцатого.

Пристань. Громко прозвучал первый гудок парохода. Наташа стояла у барьера. К ней сквозь толпу пассажиров протиснулась Рая.

— Вот билеты! Идем.

— Погоди, успеем. Зачем толкаться, — безучастно отозвалась та, отошла в сторону и села на какие-то ящики. — Посидим здесь.

Рая уселась рядом с ней, не сводя с нее встревоженных глаз.

Зал заседания. Докладчик заканчивал свое заключение по проекту Сергея.

— Следовательно, в целом проект инженера Ромашко, безусловно, содержит ряд интересных и, я бы сказал, смелых решений. Однако возникают и сомнения. Так, например, Ромашко требует: бульдозеров — пять, скреперов — три, экскаваторов — десять, а о самосвалах уж и не говорю!

Собрание загудело, послышались отдельные возгласы:

— Ну конечно!

— Аппетиты Ромашко известны!

Сергей словно и не слышал этого. Он взглянул на часы. Было без двадцати одиннадцать.

Пристань. Пароход дал второй гудок. Рая вскочила.

— Чего мы ждем? Скажи мне, чего мы сидим и ждем?

Наташа подняла голову, уставилась на Раю долгим, пристальным взглядом. Рая в испуге спросила:

— Чего ты так смотришь на меня?

Молчание.

Р а я. Наташа!

Н а т а ш а. Знаешь, все это уже бесполезно.

Р а я (в страхе). Что «все»?

Наташа широким жестом обвела пристань и пароход:

— Вот это все.

И Рая в ужасе закричала:

— Наташка, ты, честное слово, сходишь с ума! (Сквозь слезы.) Пойдем на пароход! Наталочка, милая! Ну пойдем!

Наташа постояла еще немного, оглядела реку и далекие берега, тряхнула головой и сказала:

— Ладно. Пойдем.

На собрании докладчик уже закончил речь, и председатель сказал:

— Что ж, товарищи, давайте теперь выслушаем доводы инженера Ромашко. Прошу вас, товарищ Ромашко.

Кто-то шутливо бросил докладчику:

— Всыплет он тебе сейчас, Андрей Николаевич! Ты присядь, так тебе будет удобнее.

Засмеялись.

Сергей поднялся, подошел к столу председателя. Разложил папки с бумагами. На часах было без четверти одиннадцать.

Сергей обвел всех взглядом. Начал:

— Так вот, товарищи!

И замолчал. Все неподвижно сидели, ожидая продолжения.

А Сергей перевел дыхание, еще раз взглянул на часы. Закрыл папку и вдруг быстро пошел к выходу. Все так и привстали от удивления. Он выбежал из кабинета, спустился по лестнице, перескакивая сразу через три ступеньки, перемахнул через маленький заборчик, огораживавший палисадник, выбежал к шоссе. Вскочил на подножку проезжавшего мимо грузовика и крикнул шоферу:

— Гони к пристани!

Как вихрь несется грузовик, обгоняя машины. Иногда кажется, что катастрофа неминуема: приходится лавировать среди десятков автомобилей, летящих в ту и другую сторону. Сергей по-прежнему стоит на подножке. Ветер рвет его пиджак, волосы, галстук. Скорость порой доходит до восьмидесяти километров, но Сергей кричит шоферу:

— Гони же! Чего ты плетешься, черт!

Сквозь гудение мотора слышен далекий пароходный гудок. Три гудка.

Ш о ф е р. Конец. Отвалил.

С е р г е й. Гони!!

…Грузовик влетел на пригорок. Отсюда видна пристань и, посреди реки, уже далекий пароход.

Ш о ф е р (безнадежно). Да разве можно за десять минут поспеть!

Сергей на всем ходу соскочил со ступеньки и что есть силы побежал по откосу вниз, к пристани.

Пристань была пуста. Полдневное горячее марево стояло над Волгой. Сергей остановился, едва переводя дыхание. А потом медленно двинулся обратно. И вдруг замер.

В стороне, на опустевшей пристани, стояла одинокая девичья фигурка. Не веря себе, он двинулся к ней, к Наташе. А когда подошел — обнял ее, прижал к груди, как самое дорогое на свете.

— Родная! Любимая моя! Счастье мое!

Вокруг ни души. Только женщина, стоявшая невдалеке у причала, смотрела на них. И в глазах ее был тот странный свет, который озаряет нас, когда мы видим юное счастье, которое сильнее жизни и даже смерти, как кажется нам порой.

Прошло пять лет. Если смотреть с холма, откуда когда-то Наташа и Сергей любовались строительством, то развернется уже совсем иная картина. Давно построены те домны и заводы, о которых говорил Сергей. На месте былых строек высятся огромные промышленные корпуса, дымят трубы. Но строительство промышленного района, возникшего в голой степи, еще не завершено: воздвигаются заводы третьей очереди, еще более мощные, чем те, которые уже построены.

Многоэтажные дома, целые кварталы — с магазинами, кино, скверами.

В больших, полных зелени дворах играют ребятишки.

В одном из таких дворов двое парнишек лет четырех-пяти только что подрались из-за ведерка с песком. Они с воплями вырывали друг у друга ведерко, и под конец один из них, крепкий бутуз, одетый в вязаный костюмчик, хватил своего противника кулаком по носу. Тот поднял такой рев, что женщина, снимавшая поодаль с веревки высушенное белье, подбежала, схватила его и, утирая ему нос, начала кричать сперва драчуну, а потом его няньке — девушке лет восемнадцати:

— Ты что дерешься? Разве можно так!.. А ты зачем тут поставлена? Лясы точить? Чего за мальчишкой не смотришь? Нянька!

Нянька бойко оборонялась:

— А вы чего! Чего ваш наше ведерко берет!

— Что ж, мальчику и поиграть нельзя?

— Надо свои игрушки иметь! Мы вас не касаемся, и вы нас не касайтесь!

— Вы бы еще весь двор заняли да от людей отгородились!

Крик слышен на лестнице, по которой быстро сбегает Наташа. Ей теперь лет двадцать шесть, но она такая же худенькая, гладко причесанная, как и раньше. Выбежав во двор, она бросается к месту скандала, прижимает к себе драчуна, который ревет не менее громко, чем его противник. Взволнованно говорит:

— Что случилось, Тиша? (Няньке.) Катя, перестаньте! (Женщине с бельем.) В чем дело, Марья Степановна?

Марья Степановна, уже смягчившись, говорит:

— Да ничего, Наталья Владимировна… Взял мой Колька у вашего Тишеньки ведерко. А тот — в драку… (Няньке, в сердцах). А эта сидит, как гвоздем прибили!

— Катя, идите наверх, там суп кипит, — говорит Наташа.

Катя уходит. В этот момент Тиша вдруг бросается на Колю, опять вырывает у него ведерко и дает ему сильнейшего тумака. Колька не остается в долгу. И воздух вновь оглашается свирепым плачем.

Обе матери стараются разнять ребят. Те отбиваются. Тишка кричит сквозь отчаянный рев:

— Моя ведерка!.. Я папе скажу!..

Наташа подхватывает его под мышки и тащит к лестнице черного хода. Он кричит, адресуясь к Кольке и Марье Степановне:

— Мой папа — главный инженер!.. Он вам как даст!

По лестнице тащить отбивающегося Тишку не так-то легко, но все-таки Наташа втаскивает его на площадку второго этажа.

Ставит на ноги и с гневом говорит:

— Никогда не смей так говорить, нехороший мальчик! Сколько раз я тебе повторяла! И драться не смей! Вот папа придет, я ему все расскажу.

— И рас-ска-зы-вай…

— Сейчас же иди к себе в комнату и не смей выходить оттуда. Ты наказан!

Тишка угрюмо удаляется, гремя ведерком по переплету перил.

Сверху нянька Катя кричит:

— Наталья Владимировна! Машина Сергея Терентьевича подъехала. Обедать!

— Иду, иду.

Вбежав в квартиру через дверь черной лестницы, Наташа идет в спальню, быстро поправляет волосы у зеркала. Хлопнула входная дверь, раздался голос Сергея:

— Наталья Владимировна дома?

— Я здесь, — откликнулась Наташа и вышла в столовую.

Сергей весело приветствовал ее:

— Добрый день, малышок! Обед готов?

Вытирая полотенцем руки после мытья, он поцеловал ее в лоб, а она его — в щеку.

— Садись, — сказала Наташа. — Катя, давайте суп.

Сергей сел за стол и развернул газету. Он ел суп, не отрывая глаз от газетной страницы.

— Что у тебя нового? — спросила Наташа.

Сергей что-то промычал, занятый чтением.

— Сережа!

— Ммм…

— Что у тебя нового?

— «Нового»? Да что нового? Ничего нового, — сказал Сергей и перевернул газетный лист.

— Иван Васильевич вернулся из Москвы?

— Иван Васильевич… — Сергей читал. — Иван Васильевич из Москвы… Иван Васильевич из Москвы вернулся.

— Что он рассказывает?

— Что рассказывает… Ммм… — Сергей оторвался от газеты. — Да что ему рассказывать? Ну, рассказывает… был в ЦК. Неужели тебе это интересно?.. Катя, давай дальше!

И пока Катя подавала второе блюдо, Сергей спросил:

— А Тишка где?

— Он у себя в комнате. Я его наказала.

С аппетитом принявшись за жареное мясо, Сергей снова спросил:

— За что?

— Безобразно себя ведет.

Сергей окликнул:

— Тишка!

— Не зови его. Он наказан.

Из-за двери выглянула зареванная физиономия Тишки. Сергей позвал:

— Ну-ка, иди сюда. За что тебе мать всыпала?

— У него соседский Коля взял игрушку поиграть, — строго объяснила Наташа, — а он в драку полез. Нехороший мальчик! Стыдно!

С е р г е й. Игрушку-то отнял?

Т и ш к а (всхлипнув). От-от-нял…

С е р г е й. Значит, за себя постоять можешь?

Т и ш к а. Мо-огу…

С е р г е й. Правильно! В батьку пошел. Иди поцелуй меня.

Н а т а ш а (с упреком, Сергею). Сережа, зачем ты это делаешь! (Тишке.) Иди сейчас же в комнату.

С е р г е й (весело). Ладно, брось ты его дрессировать. Что он понимает! Тихон Сергеевич, на машине покататься хочешь?

Тишка молчал, выжидательно покосившись на мать.

С е р г е й (подмигнув ему). Беги скажи Якову, чтобы прокатил тебя до коксового и обратно.

Н а т а ш а. Нет, Сережа, он никуда не поедет! Он наказан. Тихон, иди к себе в комнату, я говорю!

С е р г е й (Тишке). Беги, беги. Я тут с матерью как-нибудь справлюсь.

Тишка в восторге убегает. Сергей хохочет.

Н а т а ш а (возмущенная, отодвигает тарелку). Ты губишь ребенка, Сережа! Буквально губишь. Это не воспитание, это… (Не находит слов.)

С е р г е й. Не дуйся, малыш… Народишь мне еще пятерых, тогда будет не до баловства. А когда один, так всегда баловство.

Наташа молчит.

С е р г е й. Перестань дуться. Ну хочешь, я сам в угол встану вместо Тишки?

Он потянулся, чтобы ее обнять. Она отстранилась. Тогда он пошел и уткнулся носом в угол, по-детски переминаясь с ноги на ногу, хныча и водя пальцем по стене. И было столько смешного в его позе, в его виноватой спине и хныканье, что Наташа невольно улыбнулась.

— Перестань дурачиться, садись за стол, — сказала она.

— Улыбнись еще раз, тогда сяду.

— Это глупо, — сказала Наташа, — это просто нелепость. Ну, хорошо, я улыбнулась.

Он повернулся и скосил на нее, как Тишка, глаза. Наташа не выдержала и засмеялась.

— Вот теперь сяду, — сказал Сергей. — Дай-ка еще кусочек мяса. Только повкусней.

Обед возобновился. Наташа спросила:

— Скажи, ты не забыл насчет машин в воскресенье?

— Каких машин?

— Ну, для постройкома. Постройком устраивает экскурсию.

— А ты тут при чем?

— Меня просили помочь это организовать.

— Позволь, позволь, — с легким оттенком иронии заметил Сергей. — А разве ты яслями больше не занимаешься?

— Почему? Занимаюсь.

— А вечерней школой?

— Ну и что же? А это совсем новое начинание, — сказала она горячо. — Мы хотим, чтобы каждое воскресенье часть рабочих с женами и детьми выезжали куда-нибудь в лес…

Сергей бросает быстрый взгляд на лежащую рядом газету, намереваясь вновь приняться за чтение. Наташа берет газету и откладывает ее в сторону.

— Будем брать еду, игрушки для детей, книжки… И самодеятельность наша едет. — Она немного смущенно взглянула на него и добавила: — И даже меня просили спеть. Но я так давно не пела… Как ты думаешь? — проговорила она, выжидательно и смущенно глядя на него.

Он, жуя, поднимает на нее глаза.

— Не знаю, как хочешь.

Раздался звонок в прихожей. Катя открыла дверь, вошел знакомый нам по давним студенческим временам Петр, еще более потолстевший и даже как-то опухший.

— Хозяин тут?

— Обедает.

Петр ввалился в столовую как был — в пальто и шляпе. Держит он себя развязно и шумно.

П е т р. Сергей, я за тобой. Наталочка, здравствуй, голубчик. Здравствуй, солнышко. Все хорошеешь? Дай лапку.

Он целовал ей руку, а она заметила с холодком:

— Во-первых, сними шляпу, а во-вторых, разденься. Обедать будешь?

П е т р. Ни-ни!.. Сережа, какие новости?.. А выпить в этом доме есть что-нибудь кроме компота?

С е р г е й (грубовато). Тут тебе не пивная!.. (Встал из-за стола.) Поехали! По дороге все расскажу. Новостей полон короб.

Наташа молча ест компот. Вероятно, больше всего ее обидело именно то, что Сергей собирался поведать Петьке целый короб новостей, а ей, жене, не рассказал ничего. Она не проронила ни слова, когда Сергей, прощаясь, поцеловал ее в затылок. И только когда он и Петр уже подходили к дверям, проговорила:

— Постой, Сережа… Что-то я хотела спросить? Да… насчет машин. Ты не забудешь?

— Ладно, помню, — ответил он. — Меня не жди, малышка, ложись спать, вернусь как всегда.

Он ушел. Она подошла к столу и начала медленно убирать посуду.

В это воскресное утро стояла отличная погода. Рабочие со своими семьями собрались на лужайке, дожидаясь машин, чтобы отправиться на экскурсию. Было шумно и весело. Уже кое-кто плясал под баян, некоторые играли в шахматы, в домино. Основная же масса экскурсантов сидела на обочине дороги, готовая рассесться по машинам.

Озабоченная Наташа шла по лужайке в сопровождении других организаторов экскурсии.

— Почему же не хватит машин, Влас Кондратьевич? — говорила она. — Должно хватить.

— Да посмотрите — народ все идет и идет.

— Наденька, сосчитайте, сколько нас всего человек, — попросила Наташа и пошла дальше.

Навстречу ей спешила руководительница группы дошкольников, которые играли неподалеку. Она сказала:

— Наталья Владимировна, ребята пить хотят. Жарко.

— Есть несколько бидонов с компотом и морс. Скажите Нюре, чтобы ребятам пока дали морс.

Отдав это распоряжение, Наташа посмотрела на шоссе и спросила шедшего с ней рабочего:

— Семен Прокофьевич, почему до сих пор нет машин? Я уже начинаю беспокоиться.

Семен Прокофьевич крикнул ребятам, стоявшим на шоссе в качестве сигнальных:

— Вовка! Боря! Как там?

Ребята замахали руками, показывая, что машин не видно.

С обочины дороги Наташу окликнул Сутейкин:

— Наталья Владимировна, идите к нам, присядьте. Что вы все хлопочете!

Она подошла.

— Вы знаете, я немножечко беспокоюсь о машинах.

— А что беспокоиться! Ведь Сергей Терентьевич обещал?

— Обещал.

— Ну, вот… Скушайте лучше огурчика. Малосольные.

— Спасибо, — поблагодарила Наташа и откусила огурец. — Ужасно люблю малосольные. Смотрите, как вы уютно устроились.

Действительно, несколько рабочих семейств, в том числе семья Марьи Степановны (той самой, у которой был скандал с няней Катей из-за ведерка), устроились весьма уютно. На разложенных салфетках стояли закуски.

— Наталья Владимировна, — предложил Сутейкин, вынув из кармана заветный шкалик. — По секрету от мужа… маленькую… под огурчик…

Все рассмеялись, и вместе с ними — Наташа.

— Что вы, да я вообще не пью… А уж с утра, да в такую жару.

— Да, в жару тяжело, — согласился Сутейкин и со вкусом выпил большую рюмку.

В это время с шоссе закричали:

— Едут! Едут!

Общее оживление, все поднялись, начали собирать вещи.

— Наконец-то!

Наташа, облегченно вздохнув, радостная выбежала на шоссе.

Приближалась большая колонна машин. Наташа пошла навстречу, подняв руку и крича:

— Сюда, сюда!

Но машины, грохоча листами железа, которыми были нагружены, пронеслись мимо, обдав всех пылью. Настроение стало меняться. Все недовольно смотрели им вслед. Послышались реплики:

— Эй, товарищи, кто здесь начальство? Вы что, смеетесь, что ли!

— Посадили людей на припеке — и ни туда, ни сюда!

— Разве так делают? Где же машины?

Высокий женский голос подхватил:

— Ведь здесь дети!

Наташа взволнованно обратилась ко всем:

— Товарищи, успокойтесь. Машины будут. Мне обязательно обещали. Я сейчас сбегаю позвоню.

И быстро-быстро пошла по залитому солнцем горячему шоссе.

В кабинете у Сергея шло совещание инженеров. Он горячо, увлеченно говорил:

— А почему так? Почему надо обязательно по старинке — сперва щи, а потом кашу… — Придвинул к себе чертеж. — Давайте сюда!

Взял карандаш и стал наносить на чертеж резкие линии и стрелы.

— Распределите технику, — говорил он. — Разбросайте людей… Идите отсюда, отсюда и отсюда!

Жадно затянулся папиросой, взлохматил волосы — видно было, что он говорит о любимом и интересном ему деле.

Один из инженеров спросил:

— Одновременно?

— Обязательно одновременно!.. И с разных сторон. Что вы, как девки, жметесь друг к другу!.. Смелее надо! Центральную магистраль пересечете вот здесь… Зазвонил телефон. Сергей поднял трубку.

— Ромашко слушает… Кто это? Это ты, Наташенька? (Нетерпеливо.) Наташа, я сейчас занят. (Хочет положить трубку.) Что? Что? Какие машины?.. Погоди, Наташа, ты сейчас мне мешаешь! (Слушает.) А!.. Нет-нет, сегодня машин не будет. Все заняты. Нету сегодня машин! (Слушает.) Ну и что ж, что экскурсия?.. Вчера думал, что будут, а сегодня нету!

И, положив трубку, придвинул исправленный план к инженерам.

— Ну, так как же? Что скажете?

Пожилой инженер искренне заметил:

— Интересно… Но боязно.

Другой увлеченно и горячо добавил:

— Очень интересная мысль!

С е р г е й (радостно). Вот видите — даже очень!..

П е р в ы й и н ж е н е р. Хорошо, Сергей Терентьевич. Завтра составим точный план.

С е р г е й (увлеченно). Почему — завтра? Сегодня. Сейчас. Возьмем в столовой еду, перекусим и засядем.

В т о р о й и н ж е н е р. Сегодня, Сергей Терентьевич, воскресенье.

С е р г е й (увлеченно). А черта нам это воскресенье! Неужели вам терпится откладывать до завтра? Эх вы, строители! (Горячо.) Сегодня давайте! Сейчас!

Поздно вечером Сергей открыл ключом дверь своей квартиры и вошел в прихожую. На цыпочках, чтобы не будить домашних, прошел в столовую. И вдруг остановился — в спальне горел свет.

— Наташа! — окликнул он.

Ответа не было.

Удивленный, направился в спальню.

— Наташа, ты не спишь?

Она сидела спиной к двери и писала, словно не замечая его прихода.

— Ты что молчишь? — Он был искренне удивлен.

Никакого ответа.

— Ага! Понятно! — сказал Сергей. — Дипломатические отношения прерваны. Пишется вербальная нота.

И снова вошел в столовую. Здесь на пустом столе сиротливо маячил одинокий прибор.

— Наташа! — крикнул Сергей из столовой. — Я голоден.

До него донесся сухой ответ:

— Ужин на кухне.

Сергей двинулся на кухню. Там стояла сковородка с холодными котлетами и кастрюля. Он неуверенно приподнял крышку кастрюли, увидел холодную картошку, поковырял ее вилкой, о чем-то раздумывая, и решительными шагами снова направился в спальню.

— Наталочка, ну что ты на самом деле?

Хотел ее поцеловать, но она решительно отстранилась.

— Только, пожалуйста, без этих штук, — резко сказала она.

Тогда, уже рассердившись, Сергей стукнул ладонью о валик дивана.

— Хорошо! Что случилось? Выкладывай!

Не оборачиваясь, Наташа откликнулась:

— Случилось то, что завтра я уезжаю.

— Куда это?

— В Приволжск. Поеду к Рае, вероятно, заеду к отцу.

— Может быть, ты мне все-таки объяснишь, что произошло?

— Ничего не произошло. Во всяком случае, ничего нового.

— А все-таки? (Сел в кресло и вытянул ноги.)

Н а т а ш а (вспыхнув). И ты еще спрашиваешь? Я тебя так просила, так просила… Напоминала… Ты обещал.

С е р г е й. Ага, понятно. Насчет машин.

Н а т а ш а (не слушая). Люди собрались, ждали, привели детей. Им всем так хотелось поехать. Сколько народу пришло, многие семьями, как они готовились, радовались…

С е р г е й (спокойно). Потише, ты разбудишь ребенка.

Н а т а ш а (все так же громко). В конце концов, ты можешь не считаться со мной, твоей женой, можешь наплевательски относиться к моим просьбам. Я к этому уже начинаю привыкать. Но ведь это же люди, народ, с которым ты вместе работаешь! Живые люди!

С е р г е й (вспылив в свою очередь). Знаешь, ничто меня так не бесит, как это разглагольствование о живых людях, это сюсюканье! Подумаешь, в лес они не поехали! Так поедут в следующее воскресенье. Или вообще не поедут. Тоже беда небольшая. Чепуха!

Он взял большой кусок хлеба и сердито посыпал его солью.

Н а т а ш а. Знаешь, Сережа, если ты действительно думаешь так, как говоришь, то это очень страшно.

С е р г е й. А ты не пугайся. И не учи меня, как обращаться с рабочими. Я сам с пятнадцати лет рабочий.

Н а т а ш а. Я тебя не учу, но мне сегодня было стыдно за тебя.

С е р г е й (снова вспыхнув). Опять эта бабская болтовня! Видите ли, у меня только и забот, что ваши экскурсии! (Он бросил хлеб на тарелку.) Надо же хоть столечко понимать — на мне все это гигантское строительство! Я здесь не в бирюльки играю! Я коммунизм строю! Понятно тебе? Для них же строю. Так могут и потерпеть, ничего с ними не случится!

Н а т а ш а. Во-первых, ты не один строишь, а, кстати сказать, строят эти люди… И почему ты считаешь, что они должны чего-то ждать и терпеть? Что за нелепые рассуждения? Откуда? В этом — весь ты. За это люди тебя и не любят.

— «Любят», «не любят» — все это разговор, обывательщина! Даст мне наконец кто-нибудь сегодня поесть?! — закричал Сергей и пошел на кухню.

Зажег спичку, обжегся, отшвырнул ее, зачиркал второй.

До него донесся голос Наташи:

— Ох, до чего ж ты не любишь слушать правду. Вот ты весь в этом!

— А ты — в чем?! — вне себя крикнул он и ударил сковородкой по плите. — Ты — в чем? — повторил он.

Выскочил в прихожую и уже оттуда закричал:

— Ты-то что в жизни сделала? Ты же ни черта не знаешь! Ничего не умеешь. А берешься учить. Плетешь какую-то слюнявую чушь!

Он хотел сказать еще что-то обидное, но, не найдя слов, схватил с вешалки кепку и выбежал на лестницу, изо всех сил ударив дверью.

Наташа растерянно постояла, глядя на захлопнувшуюся дверь, а потом стремглав побежала за ним.

— Сережа, постой! — отчаянно крикнула она. — Сережа.

Сергей остановился.

Сбежав вниз, она увидела, что он еще не ушел, и медленно пошла к нему.

— Сережа, я прошу тебя… Ну зачем так?.. Слышишь, Сережа…

Он молчал. Она продолжала просительно лепетать:

— Ведь я не хотела тебя обидеть… Ну, не сердись…

Сергей постоял молча, потом повернулся и быстро пошел вверх по лестнице.

Наташа взбежала за ним. Оба вернулись в квартиру.

— Я тебя сейчас покормлю, Сережа, — поспешно сказала она и суетливо поспешила на кухню. Зажгла газ, положила на сковороду масло. Руки у нее дрожали.

Внезапно на кухню пришел Сергей. Остановился в дверях. Не поднимая глаз, чувствуя, что он все время смотрит на нее, Наташа еще больше заторопилась.

— Сейчас, сейчас, Сережа. Минуточку…

Маленькая, с пучком волос на затылке, она стояла к нему спиной. Вдруг он шагнул к ней и крепко-крепко обнял ее. Она прижалась к нему, и слезы хлынули из ее глаз. А он целовал ее в затылок, в этот пучок волос и говорил:

— Как глупо все это, Наташа… Ты понимаешь — глупо! Да брось ты эти котлеты!!

Взял ее за руку и увлек в столовую.

— Сядь, — усадил, сел сам. — Мы бог знает что друг другу наговорили. Неужели мы можем ссориться из-за такой ерунды?

— Это не ерунда, Сережа! И разве я хочу с тобой ссориться? — с печалью и нежностью сказала она. — Но почему мне иногда кажется, что ты становишься каким-то совсем другим… Точно чужим…

Примолкли.

— Все это чепуха, Наташа! — Сергей встряхнул головой. — Я просто немножко устал. И надоело мне здесь. Пора перебираться. Вот, может, переведут меня в Харьков — большой город, другие масштабы. И сразу кончатся все наши ссоры. Ведь у нас с тобой такая прекрасная семья: ты, я, Тиша.

Она задумалась, а потом покачала головой.

— Нет, Сережа, у нас нет семьи.

— Как — нет семьи? Что ты болтаешь?

— Ведь правда, — сказала Наташа. — У нас есть квартира, посуда, мебель. Даже ребенок есть, а вот семьи у нас нет. Ты ведь не любишь меня, Сережа.

— Я? Тебя? Не люблю?!

Он стал осыпать ее поцелуями. Она оставалась безучастной.

— Подожди, Сережа, — наконец сказала она. — Вот в эту субботу будет пять лет, как мы поженились. Может быть, ты и прав. Я еще мало что умею в жизни. Но ведь ты сам знаешь, как я хотела учиться, хотела работать. И все это я бросила ради нашей любви. Бросила институт. Я думала, что буду тебе самым близким, самым нужным человеком. А разве это так? Ты не рассказываешь мне даже того, что рассказываешь какому-то Петьке. — Она как-то безнадежно махнула рукой и, помолчав, сказала: — Я себя чувствую иногда такой одинокой, такой никому не нужной.

Сергей слушал и смотрел на нее, точно вдруг увидел ее впервые, а потом просто, честно и искренне проговорил:

— Да, малыш, ты права: действительно я скотина! — Он помолчал. — Боже мой, в субботу — пять лет!.. Хорошо, с сегодняшнего дня все будет иначе. Клянусь тебе, вот увидишь! Скажи мне только одно — ты по-прежнему любишь меня? — В голосе его зазвучала тревога.

— Сережа, зачем ты спрашиваешь?

— Нет, скажи!

И в великом порыве, который один может заменить миллионы слов, она ответила:

— Если бы ты только знал, что ты для меня значишь!

— Любимая моя, — заговорил он, и та прежняя, бескрайняя любовь слышалась в его голосе. — Единственная моя! — Он стоял перед ней на коленях и целовал ее руки. — А пятилетие наше мы обязательно справим! В субботу приду пораньше, ты сготовишь роскошный обед, а потом возьмем Тишку и закатимся куда-нибудь по Волге до понедельника. Хочешь так?

Н а т а ш а (она счастлива). Хочу.

С е р г е й. И вот увидишь, теперь у нас все будет по-другому. Ведь ты мне веришь?

Н а т а ш а. Верю.

С е р г е й. И не уедешь от меня к этой дурацкой Райке. Ну, скажи, малыш, не уедешь?

Н а т а ш а (смеясь и обнимая его). Нет… не уеду.

Идет по Волге пассажирский пароход. На его палубе, невесело глядя на белый буран, бегущий от пароходного носа, стоит Наташа. Рядом с ней — Тишка. Ветер развевает ленточки на его матросской шапке.

Квартира Раи в Приволжске — в том городе, где когда-то Наташа училась в институте. Рая говорит по телефону. Она изменилась, пополнела, но все такая же порывистая, торопливая и немного смешная.

Р а я (лицо у нее лукавое, но голос тревожный). Лиза? Это Рая. Вася дома?.. Бери его и спускайся немедленно ко мне… Случилось неслыханное! Не старайся — все равно не отгадаешь. Короче: бегите скорей!

Кладет трубку и спешит на кухню.

Здесь идет стирка. У корыта домработница Раи — Дуняша, краснощекая деревенская девушка лет девятнадцати.

Р а я. Дуняша, брось стирку, надо немедленно организовать бал.

Д у н я ш а (нимало не удивившись, вытирает руки). Ладно. Сейчас.

Звонок в прихожей. Рая устремилась туда, открывает дверь. С испуганными лицами вваливаются Лиза и Вася.

В а с я (с трудом переводя дыхание). Что такое?

Не отвечая, Рая вталкивает их в комнату.

— Проходите.

Они попадают в комнату как раз в тот момент, когда туда же из другой двери входит Наташа. Мгновение растерянности и недоумения, а затем объятия, поцелуи, смех.

…Снова звонок в прихожей. Рая открывает. На этот раз, тоже очень испуганные и взволнованные, вбегают Варя, Миша, Катя — бывшие Наташины однокурсники. Ни слова не говоря, Рая вталкивает их в ту же комнату.

И сцена повторяется: мгновение растерянности, потом хохот, объятия.

Л и з а (высоко-высоко поднимает Тишку). А это и есть сам Тихон? Ох ты, милый какой!.. Да какой же ты румяный! Да как же тебя красиво подстригли! (Наташе.) Идем сейчас же к нам. Посмотришь моих ребят.

…По лестнице старые друзья идут веселой гурьбой, и Наташа спрашивает:

— А Лиля тоже живет в этом доме?

Л и з а. Нет, здесь ведь учительский дом. А Лилька же стала актрисой! Она в Харькове.

Н а т а ш а. Актрисой? Да что ты? Каким образом?

В а с я. Вышла замуж за режиссера.

Л и з а. Заслуженный. Толстый-претолстый.

Общий смех.

…В это время Рая дает наставления своей домработнице Дуняше.

Р а я. Погоди! А что у нас в доме есть?

Д у н я ш а. А все есть.

Р а я. Что — все?

Д у н я ш а. Ядрица есть… Макароны есть… Вчерашний борщ есть… Простокваша есть… Ну, картошка, морковушка… Все есть.

Р а я. И это — все?

Д у н я ш а. А чего еще?

Р а я (дает деньги). Держи — и беги покупай закуску. Ну и, конечно, вина возьми.

Дуняша накидывает на голову платок.

…В квартире Лизы и Васи Наташа держит на руках девочку, которую подняла из кроватки.

Н а т а ш а. Ох, до чего же мягкая, тепленькая! (Оглядывает комнату.) Какая чудесная квартирка. Я всегда думала, что у Лизы с Васей будет именно так.

Л и з а. Да ты рассказывай о себе. Как ты живешь?

Н а т а ш а. Я? Хорошо.

Л и з а. Как Сергей? Что он?

Н а т а ш а. Сергей — хорошо. Все, в общем, хорошо. (Видит на стене групповой фотоснимок. Оживленно.) А это наш выпуск? (Поправилась.) Ваш выпуск? Миша Макеев, Варя Щучкина… Все разъехались? А, Райка! Какая она тут испуганная! (Увидев на этом групповом снимке Костю, улыбается.) Смотрите — Костя! А где же Костя?

Л и з а. Он тоже живет здесь, в нашем подъезде, на втором этаже.

В а с я. Ты знаешь, ведь Костя у нас ученый. Он уже доцент института. Вот его книга. (Берет с полки книгу, дает Наташе.)

Н а т а ш а. Да, я знаю. И вы все так же дружны, как тогда?

Л и з а. Конечно.

Вбегает Рая.

— Где вы? Там тебя уйма народу ждет!

Л и з а. Рая, а ты Косте звонила?

Р а я (в ужасе). Милые вы мои! (Бросается к телефону, набирает номер и тем временем говорит Наташе.) Ты Костю совершенно не узнаешь. Он теперь носит галстук. Причесывается.

Н а т а ш а (смеясь). Он женат?

Р а я. Нет еще. Все скопом ищем ему невесту. А пока при нем мама… (В телефон.) Константин Николаевич? Костенька! Это Рая… Слушай, Костенька. Как всегда, у меня собрался народ, и, как всегда, не хватает посуды. Попроси у мамы все ваши рюмки, стаканы, бокалы, графины, поставь на поднос, я сейчас за ними пришлю. (Кладет трубку.) А теперь, Наташка, иди к нему ты! Он обалдеет.

Н а т а ш а. Нет, Раечка, не выдумывай. Это неудобно.

Р а я. Умоляю тебя, иди!

…И вот все, задыхаясь от смеха, бегут по лестнице вниз. Как бы вновь вернулось к ним то ощущение беспечности, то желание почудить, попроказничать, которым так славны далекие студенческие времена! Не доходя до Костиных дверей, все останавливаются.

К дверям Наташа подходит одна. Медленно протягивает она руку к звонку, потом отдергивает, нерешительно смотрит на друзей. Все жестами подбадривают ее. Она бессознательно проводит ладонью по волосам и нажимает на кнопку звонка.

Дверь открывается. Пауза. Мы видим только Наташу и не видим Костю.

Молчание. Вдруг грохот бьющейся посуды. Видимо, Костя уронил поднос, потому что осколки стаканов и рюмок летят под ноги Наташе.

Звенят бокалы. Друзья окружили счастливую, смеющуюся Наташу. Вася произносит шуточную речь.

В а с я. Друзья! Сейчас, конечно, мы уже люди женатые, партийные, кандидаты наук. Но было время — мы были молоды. О молодость, пора весеннего солнца, зеленых почек, надежд!

Р а я. Вася, может быть, можно без почек?

В а с я. Эх, нет в вас поэзии!.. Ладно, буду без почек. Я по поводу вот этой гражданки (пальцем показывает на Наташу). Бросила нас, унеслась куда-то, обзавелась на стороне мужем и живет себе в свое удовольствие. Казалось бы, что? Наплевать и забыть, как сказал Чапаев. Ан, нет! Помним и любим. А потому что это все-таки наш дорогой, настоящий дружок. Это наша Наташка, которая каждому из нас в жизни хоть чем-нибудь да помогла или по крайней мере старалась помочь. А это ох как дорого, братцы!.. Ибо средь бурь житейского моря…

В с е (хором). Вася!

В а с я. Ладно. Пожалуйста. Могу без житейского моря.

Хохот и аплодисменты доносятся через раскрытую дверь на балкон, где стоят, слушая речь, Костя и Лиза.

Л и з а (улыбаясь). Что, Костенька? Екает сердце? А? Только правду?

К о с т я. Представь себе — нет.

Аплодисменты стихают.

В а с я. В общем, Наташка, иди сюда. Лизы тут нет? Давай поцелую!

Наташа увертывается, он смешно растопырив руки, старается поймать ее. Она прячется за спину Раи, потом, хохоча, выбегает на балкон.

Н а т а ш а. Лиза, спасай меня!.. (Лиза обнимает ее.) Эх, а еще друзья! Спрятались тут и даже не выпили за мое здоровье.

К о с т я (поднимая бокал, который держит в руке). Вот, пьем.

Из комнаты кричат:

— Лиза, иди сыграй вальс!

Лиза уходит, и через мгновение раздаются звуки вальса, исполняемого не слишком умело.

Теперь Наташа и Костя одни на балконе. Наташа возбуждена, ей очень хорошо в этот вечер встречи с друзьями — так хорошо, как не было, вероятно, уже очень давно. И непринужденно, по-дружески она предлагает:

— Костя, идем танцевать.

К о с т я. Я не танцую.

Н а т а ш а (удивленно). Милый ты мой! Значит, так и не научился!

К о с т я (корректно). Так и не научился.

Наташа некоторое время смотрит на Костю, как бы стараясь получше разглядеть его, потом говорит:

— А ты действительно изменился… Знаешь, я прочла твою книгу.

К о с т я (подчеркнуто удивленным тоном). Вот как?

Н а т а ш а. Представь себе. И мне было очень интересно.

Костя чуть насмешливо наклоняет голову, церемонно раскланиваясь. Наташа, усмехнувшись, отвечает ему таким же церемонным поклоном. Отходит к перилам балкона и глядит на мерцающие внизу огни.

— Костя, ты любишь наш город?

К о с т я. Люблю. А вы?

Наташа, оглядев его и опять усмехнувшись, произносит:

— И мы!

И быстро идет по балкону в комнату. В дверях вдруг останавливается, возвращается и неожиданно говорит:

— Слушай, Костя. Перестань валять дурака. Неужели мы так и будем всю жизнь дуться друг на друга?

— А я ни на кого не дуюсь.

— Дуешься, и глупо, — живо возразила она. — Может быть, тебе тогда было и нелегко… Но разве я нарочно?.. Просто иначе не могла… Что поделаешь — вот не могла!

— Я понимаю.

Постояла, посмотрела на него, затем сказала:

— Ничего ты не понимаешь! Вася, идем танцевать!

Быстро ушла в комнату. Там ее подхватил Вася.

Лиза бурно играла вальс, и Вася крутил Наташу все быстрее и быстрее.

И последнее, что мы видим в этой сцене, — лицо смеющейся, сияющей Наташи.

Сидя на кровати возле спящего Тишки, Наташа горько плачет.

Рая, в халате, с зубной щеткой в руке, входит в столовую, где еще стоит неубранная посуда, оставшаяся после дружеской вечеринки. Прислушивается. Бросается в соседнюю комнату. В страхе склоняется над Наташей.

— Что с тобой? Что такое?

Глухие, сдерживаемые рыдания сотрясают Наташу. Наконец она говорит:

— Ничего, Раечка, сейчас все пройдет…

Встает, отходит к окну. Ошеломленная Рая следует за ней.

— Да что случилось, Наташа? Можешь мне объяснить?

Та, прижавшись лбом к стеклу, отвечает:

— Ничего, Раечка, не случилось. Просто мне немножко тяжело.

— Ничего не понимаю!

Наташа медленно прошлась по комнате.

— Что тут понимать? Все очень просто. Не ладится у меня жизнь с Сережей.

— Ну, вот, — всплеснула руками Рая, — точно чуяло мое сердце!.. Да почему? Почему?

Наташа помолчала, стараясь, видимо, для самой себя найти ответ на этот вопрос.

— Не знаю. Все у нас как-то не так, — сказала она наконец. — Вот я тебе скажу все, — проговорила она и взглянула на Раю, как бы стремясь убедиться, что та поймет ее слова так, как надо. — Вот иногда я просто восхищаюсь Сережей — такой он смелый, прямой, талантливый, бескорыстный человек. Это же факт! — живо добавила она, словно радуясь, что может сказать о Сереже так много хорошего. — А иногда мне вдруг кажется, что все наоборот… Что для него ничего не существует в жизни, кроме него самого… Бездушный какой-то. Безжалостный.

Она искоса взглянула на Раю, решая, поведать ли самое горькое и обидное. И сказала:

— Вот и со мной он так. В ту субботу была наша годовщина, пять лет свадьбы. И мы решили провести этот день вместе… Все придумали, обо всем договорились. Хотели взять Тишеньку, поехать по Волге… Мы с Тишкой так ждали этого! Так готовились!.. И ничего не вышло.

Р а я (озадаченно). Почему?

Н а т а ш а. Потому, что он даже не вспомнил об этом, даже не приехал за нами. Просто забыл!

Р а я (в ужасе). Фантастика, честное слово. Просто не верится. Дичь какая-то.

Н а т а ш а. Я взяла Тишу и уехала сюда… (Она подсела к Рае и как-то странно улыбнулась.) Вот видишь, как бывает, Раечка…

Наступило молчание. Вдруг Рая резко сказала:

— Ты меня прости — этот человек был мне всегда несимпатичен! Но, если на то пошло, я уверена, что ты сама виновата. Наверно, ходишь за ним как тень, потеряла себя, растворилась.

Н а т а ш а. Но, Раечка, разве не может женщина отдать себя всю любимому человеку, ребенку, семье? Разве это так уж предосудительно?

Р а я (запальчиво). Может, конечно! Но это должно быть взаимно. Возьми хотя бы Лизу и Васю. А что у тебя? Да будь он хоть трижды талантливым-расталантливым! Но что он тебе в жизни дал? Ничего.

Н а т а ш а. Это неверно.

Р а я (решительно). Ни-че-го! (Она кинулась к Наташе и крепко-крепко обняла ее.) Наташенька, голубушка моя! Вспомни, какой ты была!.. Ведь, клянусь тебе, ты была лучше нас всех. У тебя была ясная цель, ты мечтала стать педагогом. А что получилось? — Она горестно покачала головой. — Что получилось, Наташка? Для чего ты живешь? В чем теперь твоя цель?

Наташа молчала. Рая забегала по комнате. Потом остановилась и решительно проговорила:

— Нет! Все это надо поломать! Хоть на время, но вы должны расстаться! Пусть он там повертится без тебя!

Н а т а ш а. Как у тебя все это просто.

Р а я (внезапно). И знаешь что? Ты должна закончить институт! Честное слово!

Это предложение настолько неожиданно, что Наташа не может не улыбнуться.

— Чудачка… Да кто ж мне это разрешит… После такого перерыва?

Р а я. Разрешат. Институт будет хлопотать. Ты же всегда была круглой отличницей… Тебе поможет Костя. И мы все поможем.

Н а т а ш а (с сомнением). Неужели это возможно?

Р а я. Конечно! И нужно.

Пауза. И вдруг Наташа с надеждой и радостью проговорила:

— Ох, какое это было бы счастье!

Р а я. Еще бы! Ты станешь наконец педагогом… Вспомни, как ты об этом мечтала!..

Н а т а ш а. Да, да, Раечка, может быть, ты и права. Пожалуй, да!..

Звонок телефона. Рая поднимает трубку, слушает и передает трубку Наташе.

— Тебя.

Это Сергей. Он говорит шутливо, но с искренней лаской и нежностью.

— Малышка?.. Здравствуй, родная… Это я.

Н а т а ш а (холодно). Здравствуй, Сережа.

С е р г е й. Ты все еще сердишься на меня? Еще не забыла мои прегрешения?

Н а т а ш а (сухо). Пока нет.

С е р г е й. Не сердись, малыш. Если бы ты знала, до чего же мне тошно без тебя.

Н а т а ш а (чуть иронически). Вот даже как?

С е р г е й. Если бы ты видела, какой я сейчас одинокий, заброшенный, неухоженный.

Н а т а ш а (уже мягче). Воображаю, какой там у тебя беспорядок.

Сергей, который в костюме лежит на кровати с телефонной трубкой в руке, поспешно опускает ноги с покрывала и испуганно оправляет смявшуюся постель.

— Ну, уж не такой беспорядок! Скажи, ты хоть немножко соскучилась обо мне?..

Н а т а ш а. Нет.

С е р г е й. У тебя просто ледяное сердечко. Ты ледышка? Да?

Н а т а ш а (улыбаясь). Да.

С е р г е й. Так вот, слушай ледышка. Поздравь меня и себя. Я получил наконец новое назначение, мы с тобой переводимся в Харьков. А в ближайшие дни я еду в Москву. Так что немедленно возвращайся домой, надо собираться.

Н а т а ш а (в замешательстве). Но как же, Сережа? Я только что приехала. И потом, тут возникло одно обстоятельство. (Поспешно.) Нет-нет, Тишенька здоров… Просто мне обязательно надо здесь немножко задержаться.

С е р г е й. Да в чем там дело?

Н а т а ш а. Я тебе потом все объясню.

С е р г е й. Ну, хорошо… Когда поеду в Москву, буду проезжать мимо, встретишь меня на вокзале, там все решим насчет переезда. А теперь поцелуй меня. (Опять переходя на шутливый тон.) Только крепко… Нет, не так. Еще крепче… Ну, вот так! Ну, целую тебя, девочка!..

Наташа кладет трубку на рычаг. Лицо ее озарено таким живым внутренним светом, что Рая невольно говорит:

— Эх ты! Любишь ты его без памяти, вот что!..

И, улыбаясь, виновато взглянув на нее, Наташа отвечает:

— Люблю.

Рая взбегает по лестнице института. Она попала в перемену, когда коридоры и лестницы заполнены шумной молодежью. Спрашивает какого-то вихрастого студента в ковбойке:

— Не видели Константина Николаевича?

— Вот он.

Костя стоит, окруженный студентами, Рая подходит:

— Константин Николаевич, можно вас на минутку?

Костя отходит с ней в сторону.

Р а я (тревожно). Костя, ты когда условился сегодня заниматься с Наташей?

К о с т я. Как всегда, в шесть.

Р а я. Ты знаешь, она только что получила телеграмму от мужа и должна встретиться с ним на вокзале. И я ужасно волнуюсь. Костенька, поговори с ней.

К о с т я (сдержанно). О чем, Рая?

Р а я. Понимаешь, я боюсь, что он опять повернет по-своему… Объясни ей, что если она уже на что-то решилась, то надо настоять на своем!

К о с т я. Нет, Раечка, об этом я говорить с Наташей не буду.

Р а я. Почему?

К о с т я. Такие вопросы человек должен решать сам.

Р а я (вспылив). Но это же все теории!! А здесь речь идет о Наташе. Значит, тебе совершенно безразлична ее судьба?

К о с т я. Что же делать, Раечка… Прости, у меня сейчас лекция.

Действительно, уже прозвенел звонок, коридоры пусты. Костя входит в аудиторию. Студенты встают.

Грохот поезда, подходящего к перрону. В толпе встречающих среди обычной суеты мы видим Наташу. Она стоит, высоко подняв Тишку.

— Смотри, смотри!.. Ищи папу… Где папа?

Поезд замедляет ход. Наташа, по-прежнему держа Тишку высоко на руках, идет к вагонам. И вдруг Тишка неистово кричит:

— Папа!

С подножки еще не остановившегося вагона спрыгивает Сергей и бежит навстречу жене и сыну. Подхватывает Тишку, обнимает, целует, потом наклоняется к Наташе и крепко-крепко целует ее.

С е р г е й (Тишке). Ну, как ты тут, брат? Жив-здоров?

Т и ш к а. Жив-здоров.

С е р г е й. Мать не обижаешь?

Н а т а ш а. Нет, он ведет себя хорошо.

С е р г е й. То-то!.. Получай премию.

И дает Тишке игрушечный паровозик с вагончиками. Тихон мгновенно спрыгивает с рук и начинает играть возле родителей, подражая свисту и шипению паровоза.

С е р г е й (Наташе). А ты как, малыш? Ну, покажись-ка. (Любуясь ею.) Ничего! (Обнимает.) Наталка ты моя, милая!

Они идут по перрону. Тишка, шипя и свистя, следует за отцом, который держит его за руку.

С е р г е й (весело). А теперь рассказывай, что у тебя тут?

Н а т а ш а. Сережа, я тебя очень ждала. Мне нужно с тобой посоветоваться.

С е р г е й. Что ж, давай советоваться… Между прочим, ты меня еще не поздравила.

Н а т а ш а. Поздравляю тебя, дорогой. Я очень за тебя рада.

С е р г е й. Ты понимаешь, как теперь все изменится, Наталка, друг ты мой! Харьков!.. А ты всегда ругаешь меня!

Н а т а ш а. Ну, не всегда. Послушай. Сережа… Я вот о чем…

С е р г е й. Кстати, всю возню с переездом придется тебе, девочка, взять на себя… Мне совершенно некогда этим заниматься.

Н а т а ш а. Ты послушай меня… Понимаешь, Сережа, мне не хотелось бы сейчас ехать в Харьков.

Он даже остановился от неожиданности. Остановилась и Наташа.

С е р г е й. Как «не хотелось бы»? Почему?

— Только ты погоди, — волнуясь, проговорила она. — Понимаешь, Сережа… я не хочу больше жить так, как мы жили.

— Ничего не понимаю! — сказал он. — А как мы жили?

— Плохо жили, Сережа. Ведь ты сам это хорошо знаешь.

— А!.. Знакомые песни!..

Он поглядел на нее, стараясь понять, насколько серьезны ее слова, а потом с раздражением заговорил:

— «Плохо жили»!.. Конечно: я должен был бросить все и заниматься только тобой. Ты все хочешь, чтобы я носил тебе цветы и конфетки. А работа, строительство, страна, партия — все это может подождать? Так, что ли? Ну, так носить конфетки я не умею! Что ж поделаешь, не умею! И, кстати, не обещал!

Наташа с досадой возразила:

— Ведь это несерьезно, Сережа!.. И перестань кричать!

Разговор становился все более острым и начинал привлекать внимание окружающих. Даже Тишка перестал играть и переводил испуганные глазки с отца на мать и с матери на отца.

С е р г е й. Короче, чего ты хочешь?

Н а т а ш а (твердо). Я хочу пока остаться здесь и снова поступить в институт.

Сергей так и застыл от неожиданности. Наташа торопливо добавила:

— Я только поступлю, а потом переведусь в Харьков. Мне легче здесь поступить. Я ведь училась тут, меня все знают.

И вдруг по обыкновению Сергей сразу вспыхнул. Он попытался было сдержать себя, но уже не смог и, как всегда, с каждым словом распалялся все больше.

С е р г е й. Значит, ты просто решила развалить семью? Я буду жить там, ты — здесь, а ребенок — вообще неизвестно где! Так, что ли? Это же блажь! Никакого чувства ответственности. Пожалуйста, выбрось всю эту дурь из головы.

Он говорил так громко, что Тишка, испуганно посмотрев на него, отошел к матери и прижался к ней. Но странно: чем больше Сергей кричал и волновался, тем тверже и спокойнее становилась Наташа.

Н а т а ш а. Это не дурь, Сережа.

С е р г е й. А что же это? Сейчас, когда ты мне так нужна!!

Он прошелся немного по платформе, стараясь успокоиться, потом сказал:

— Неужели ты действительно решила остаться здесь?

Н а т а ш а. Пока — да.

Раздался второй звонок. Сергей побледнел, подошел к ней вплотную и решительно, с расстановкой проговорил:

— Ну, так вот что, милая! Либо ты поедешь со мной в Харьков, либо ты мне вообще не нужна! Понятно?!

Долгое молчание.

Н а т а ш а (тихо). Ну, значит, я тебе не нужна.

Мгновение он молча смотрел на нее, потом повернулся и решительно зашагал к вагону. Взбежал по ступенькам и исчез.

Поезд медленно тронулся. У Наташи был такой вид, что, казалось, вот-вот бросится она за этим уплывающим вдаль вагоном, как некогда бросилась вслед за Сергеем по лестнице. Но она не двинулась с места. Побежал только Тишка. Крикнул:

— Папа!

Но тут же вернулся к матери, вопросительно посмотрел на нее.

…А поезд все убыстрял ход. Промелькнул последний вагон, мигнул, словно красная капля, фонарик. Замер вдалеке гул.

Наташа повернулась, пошла к выходу, держа за руку Тишку.

Они вышли из вокзального здания. Лил дождь. И только стали спускаться на площадь, как кто-то окликнул:

— Наташа!

Это был Костя с большим черным зонтом. Она удивленно остановилась:

— Что ты, Костя? Почему ты здесь?

— Да понимаешь… Рая сказала, что дождь… А ты без зонта.

Только тут она заметила, что идет дождь.

— Да, дождь… Спасибо, Костя.

Костя щелкнул затвором зонта. Она хотела взять его в руки, но Костя сказал:

— Я понесу.

Они перебежали вокзальную площадь. Костя нес зонт так, что от дождя были укрыты Наташа и Тишка, а у него защищены только правое плечо и краешек шляпы.

Миновали бульвар. Наташа шла, глубоко задумавшись, даже не замечая, что кто-то идет с нею рядом и держит над нею зонт. Все так же, совершенно молча, они пересекли большую улицу, прошли переулок, подошли к подъезду учительского дома. Остановились. Наконец, вернувшись к действительности, Наташа с изумлением оглядела мокрого Костю, словно только сейчас поняла, что он все время шел с ней.

Дождь кончился, падали последние редкие капли, уже пробивалось жаркое солнце.

— Ты домой? — спросила Наташа.

— Нет… Я еще в институт.

— Ну, спасибо, что проводил, — сказала Наташа.

Когда она уже входила в подъезд, он окликнул ее:

— Наташа!

Она остановилась.

— Так как же? Приходить мне сегодня к тебе на урок? Или что-нибудь изменилось? — В этих быстрых, словно вскользь произнесенных словах содержался вопрос о чем-то большом и решающем.

— А что? Разве ты сегодня занят?

— Нет, я, конечно, могу…

— Ну, и я! — решительно и спокойно проговорила она и вошла в подъезд.

Костя постоял некоторое время, а потом пошел под раскрытым зонтом по улице, хоть дождь давно кончился и сверкало летнее солнце.

Идет снег, в снегу крыши, улицы. Из окна институтской аудитории видим опушенные снегом деревья и уходящие вдаль просторы зимней Волги с далекими, занесенными снегом недвижными барками и домиками Заволжья.

Все скамьи аудитории заполнены студентами. Читает лекцию Костя.

К о с т я. Передовая русская мысль того времени была сокрушительно остра, когда она обращала свое внимание против темных сторон жизни. И одновременно она была высокогуманна, потому что направлялась в своей борьбе великими идеалами. Щедрин писал, что сатириком может быть только такой писатель, который показывает жизнь в самых отрицательных красках, потому что необычайно чувствует, какой она могла быть.

На его словах аппарат панорамирует аудиторию. Слушают студенты. Многие записывают. Записывает и Наташа. Глаза Кости остановились на ней, ему, может быть, показалось, что он говорит слишком быстро и Наташа не успевает записывать. Он делает паузу и невольно начинает медленно говорить.

Студенческая столовая. Обычная веселая суматоха. Смех, голоса.

За одним из столиков сидит Наташа, окруженная студентами и студентками, и что-то оживленно объясняет им, чертя в тетради.

Библиотека. Множество юношеских голов склонилось над книгами. Тишина. Вот и Наташа. Она сидит перед раскрытой книгой, конспектируя ее. Быстро бежит карандаш по странице тетради.

Но вдруг рука Наташи остановилась. Словно тень пробежала по лицу. Она взглянула в окошко. Густыми хлопьями валил снег. И, низко пригнувшись к тетради с конспектом, Наташа начала писать слова, которые невозможно было бы найти в лежавшей перед ней книге:

«Сегодня у нас настоящая зима. Все кругом белое и пушистое. Тишенька первый раз катался на санках. А как там у тебя? Осень, слякоть или уже снег? Ведь ты так любишь зиму. Помнишь, как мы…»

Она не дописала, опомнилась, быстро-быстро зачеркнула и наконец замазала карандашом все написанное, пододвинула книгу, провела ладонью по лицу и опять принялась за свой конспект. Карандаш побежал по той же тетради, под зачеркнутыми строчками.

«Исторически совершенно закономерно, что в старой России…».

Вечер. Костя быстро взбегает по лестнице, звонит у дверей Раиной квартиры. Рая открывает ему дверь и тут же снова садится за стол: она правит ученические тетради.

К о с т я (раздеваясь и дуя на замерзшие руки). Наташа еще не пришла?

Р а я. Она, вероятно, в библиотеке. (Возмущенно.) Ты подумай, Яковлев опять написал «молоко» с двумя «а». Ну хотя бы с одним! Ведь я так с ним бьюсь, и на уроках и дома!

К о с т я. Она ужинала?

Р а я. Кто? Наташа? Не думаю.

К о с т я. Есть у вас для нее какая-нибудь еда?

Р а я. Посмотри сам на кухне.

Костя идет на кухню. Взяв там холодное мясо, возвращается обратно. Стелет на стол салфетку, достает из буфета тарелку и ставит ее на салфетку. Но, видимо, тарелка кажется ему поставленной недостаточно хорошо, и он передвигает ее сначала немного правее, потом чуть-чуть ближе к краю стола. Вынимает из ящика нож и вилку.

Рая искоса наблюдает за ним, и в ее понимающем взгляде и добродушная усмешка и трогательная нежность. Наконец она спрашивает:

— Скажи, Костенька, как у тебя дела с диссертацией?

— Пока никак… Что-то застрял.

— Что же ты тянешь? — говорит Рая, пробегая красным карандашом по ученической тетрадке, — Ты знаешь, Наташа этим очень огорчена.

— Она тебе что-нибудь говорила?

— Ей все кажется, что она виновата.

— Что за нелепость!

Костя вытирает тарелку салфеткой, задумывается. Опять трет салфеткой тарелку и спрашивает:

— Скажи, ты не знаешь, каковы ее дальнейшие планы?

— Какие? Семейные?

Костя еще раз вытирает тарелку.

— Ну, хотя бы…

— А ты что, сам не видишь? История, каких, к сожалению, тысячи. Сначала дико влюбилась, потом разочаровалась. Знаешь, как это бывает. А теперь приехала сюда, занялась делом, постепенно приходит в себя. И, конечно, она его понемногу забудет.

— А они переписываются?

— Нет. По-моему, нет. Он заваливает Тишку подарками, игрушками, чрезвычайно заботится о нем. Но переписываться — нет. В общем, с этим покончено. (В возмущении черкает в тетрадке.) И «окно» пишет через «а». (В ужасе.) А слово «поколотить» через три «а». Да что он, забыл, как «о» пишется?!

Рая с отчаянным видом выводит в тетрадке злосчастного Яковлева двойку и возвращается к разговору:

— Нет, Наташе здесь, конечно, в сто раз лучше. Во-первых, она среди своих. Да она и сама это говорит… Костя, разобьешь тарелку!

Костя испуганно ставит тарелку на стол и, помолчав, спрашивает:

— Скажи, Раечка, а как ты думаешь…

— Что?

Теперь Костя шагает по комнате без тарелки.

Р а я. Что я думаю?

Он останавливается перед ней.

— Как ты думаешь, Раечка?

Звонок.

Р а я. Вот и Наталья!

Костя быстро идет в прихожую и долго не возвращается.

Р а я. Костя! Кто там?

К о с т я (входит с телеграммой). Телеграмма Наташе.

Р а я. Дай-ка сюда. (Распечатывает телеграмму и читает.) «Устроил перевод Харьковский пединститут приезжай немедленно оформления целую тебя Тишеньку Сергей».

Наступает тишина. Рая и Костя долго смотрят друг другу в глаза. Бледный, растерянный, Костя отходит к столу и садится. И, еще раз заглянув в телеграмму, Рая говорит:

— Костенька, она не поедет!

— Ты думаешь?

— Слишком дорого ей все это стоило. Она теперь все превосходно понимает. Нет, нет, Костенька, ока никуда не поедет, уж поверь мне!

Бежит поезд. Постукивают колеса. Вот уже бегут мимо окон вагона пакгаузы, мощеные улицы, дома. Внизу, под мостом, катится трамвай.

Стоя у окна, Наташа в волнении спрашивает старушку, которая стоит тут же:

— Это уже Харьков? Уже Харьков, да?

С т а р у ш к а. Харьков… Вы что же — не здешняя?

Н а т а ш а. Нет, я в первый раз… Вы знаете, я ужасно волнуюсь! — говорит она и перебегает от окна в коридоре к окну в купе.

Отсюда тоже видны пролетающие улицы, дома, автомобили, троллейбусы. Наташа возвращается в коридор и спрашивает гражданина, который натягивает пальто:

— Что? Подъезжаем?

— Да, уже близко.

Поезд замедляет ход, проплывает платформа. Наташа не отрывается от окна, стараясь разглядеть Сергея в пестрой толпе встречающих. Но разобрать ничего невозможно.

Поезд останавливается. Наташа спускается по ступенькам на платформу и оглядывается, ища глазами Сергея. Слышит голос:

— Вы Наталья Владимировна Ромашко?

Удивленно останавливается.

— Я.

Перед ней молодой человек — секретарь Сергея. Сняв шляпу, он вежливо говорит:

— Сергей Терентьевич поручил мне вас встретить.

Н а т а ш а (испуганно). А что случилось? Где он сам?

С е к р е т а р ь. Нет-нет, ничего. Он очень огорчился, что не смог приехать. Но у него важное совещание — приехал начальник главка.

Секретарь поднимает ее чемодан, направляется к выходу. Они теряются в толпе.

Едут в машине по улицам Харькова. Наташа с живым любопытством вглядывается во все, что попадается на пути.

Н а т а ш а. А это что?

С е к р е т а р ь. Оперный театр…

Н а т а ш а. Какое большое движение… А как себя чувствует Сергей Терентьевич? Он здоров?

С е к р е т а р ь. Здоров.

Н а т а ш а. А как он выглядит?

С е к р е т а р ь (подумав). Не знаю, по-моему, ничего. А это Дом промышленности, одиннадцать этажей… Теперь — за угол, и приехали.

…В дверях квартиры секретарь сказал дородной, в белом переднике домработнице:

— Настасья Степановна, принимайте хозяйку.

И та заговорила приветливым, певучим голосом:

— А, милости просим… Уж мы ждали вас, ждали!..

Она берет вещи и вслед за Наташей входит в первую комнату — столовую. Здесь стоит богато накрытый стол, приборов на десять.

Н а т а ш а (любуясь). Боже мой, неужели это в честь моего приезда?

Н а с т а с ь я. Сергей Терентьевич звонил, просил приготовить обед.

Наташа указывает на дверь.

— А что там?

— Кабинет.

Уже без Настасьи Степановны Наташа входит в кабинет. Кабинет, как и вся квартира, носит еще малообжитый вид. Большой письменный стол. Во всю стену полки для книг, но книг еще нет. С волнением и любопытством оглядывает все Наташа. Вот, видимо, попалась ей старая знакомая чернильница, и она, улыбнувшись, открыла и закрыла крышку. Она с интересом вглядывалась в новые вещи и как бы здоровалась со старыми — со всем тем, что когда-то составляло ее дом.

В спальне стоят рядом две кровати: одна, Сергея, застелена одеялом, другая — без простыни и одеяла, один голый матрац. В углу висит знакомый Сережин костюм. Наташа постояла перед ним, затем взяла рукав в руку (как в рукопожатии), тряхнула им и сказала:

— Здрасте!

Напевая, пробежала в соседнюю комнату. Это была детская. Среди множества новых игрушек Наташа вдруг увидела старого Тишиного медвежонка, прижала его к груди и крепко расцеловала. Это был ее дом, возвращенный дом, и она ходила по нему хозяйкой, заглядывая повсюду.

Послышался далекий звонок и вслед за тем приближающийся женский голос:

— Наташа! Ау!

Удивленная Наташа поспешила в спальню, где и столкнулась со спешившей к ней Лилей. Это было так неожиданно, что Наташа остолбенела.

Лиля, ее подруга студенческих лет, еще больше похорошела, была одета ярко и с шиком.

Н а т а ш а (изумленно). Лиля!.. Лилечка!.. Ты как здесь?

Л и л я (смеясь и целуя Наташу). Сергей просил встретить тебя, но я, разумеется, опоздала…

Н а т а ш а. Ты подумай — я совершенно забыла, что ты в Харькове!

Л и л я. Покажись, покажись, какая ты. (Вертит Наташу во все стороны.) Все так же мила, честное слово. (Смеется.) Дело в том, что Сергей сегодня устраивает обед для начальника главка. Он просил, чтобы я привела тебя в соответственный вид… Прежде всего — в парикмахерскую. И покажи мне свои платья.

Н а т а ш а (смущенно). Но, Лилечка, я ведь всего на несколько дней, какие же платья? Вот привезла одно.

Л и л я (разглядывает платье). Гмм… Ладно! Едем!

Садясь в ту же машину, которая привезла Наташу, Лиля бросает шоферу:

— В парикмахерскую, — и обращаясь к Наташе: — Теперь рассказывай все по порядку. Как там все наши? Как Райка Федотова? Еще жива? А Костя? Как фамилия-то его? Назаров, Базаров, Гусаров?.. Забыла!

Н а т а ш а. Макаров.

Л и л я. Как они там живут, в этой дыре? Что они там делают? Лапу сосут?

Наташе неприятны эти остроты в адрес ее друзей, и она переводит разговор:

— А ты, я слышала, стала актрисой? Как это у тебя получилось?

— Довольно просто. Вышла замуж за режиссера. Гронский — слышала такое имя? (Смеясь.) И я не слышала, пока замуж не вышла. А здесь он почти Станиславский.

— Значит, у тебя актерский талант?

— Не знаю. В газетах, во всяком случае, об этом не пишут. Но все-таки это лучше, чем быть учительницей.

— Значит, ты, в общем, довольна жизнью?

Л и л я. Как тебе сказать. Не чересчур. Гронский — колоссальный лопух. Сидим всегда без денег, квартира — дрянь. Правда, Сергей обещал новую в доме инженеров.

Н а т а ш а. А вы с ним часто встречаетесь?

Л и л я. С кем? С Сергеем? В общем, — да. Надеюсь, ты не ревнуешь?

Н а т а ш а. Ну что ты, Лилечка.

Л и л я. Знаешь, обычно бабы не понимают, что может быть дружба между мужчиной и женщиной. К тому же он у тебя тихоня. Вот мы и приехали.

В парикмахерской они сидят рядом, и им обеим завивают волосы. Вокруг много народу, но Лиля тараторит без умолку:

— Публика здесь в целом тусклая, портнихи безвкусные, в комиссионках только бинокли и щипцы для каминов.

Наташу стесняет эта болтовня, и она все пытается направить разговор в другую сторону:

— А что твой брат Петр?

— Петька здесь. Работает в аппарате. В общем, дурак и пьяница, но ему, конечно, везет — Сергей его любит. (Парикмахеру.) Послушайте, Ванечка, это же нос, а я просила завить мне волосы… Вот твой Сергей — за него можно не волноваться. Увидишь — он сделает сногсшибательную карьеру.

Н а т а ш а. Не знаю… По-моему, он к этому особенно не стремится.

Лиля удивленно смотрит на нее. Наташа, смутившись, быстро переходит на другую тему:

— Скажи, Лилечка, а что ты делаешь в театре? Ты играешь интересные роли?

Л и л я. Что-то играю. Но имей в виду, душечка, настоящее искусство — только в Москве, это уж ты можешь мне поверить. Вот увидишь — я Гронского вытащу в Москву. За уши, но вытащу!

Н а т а ш а (уже неприязненно). Лиля, мы не опаздываем?

В спальне. Непривычно видеть Наташу с локонами на голове.

Лиля продолжает тараторить:

— Конечно, что говорить, — Сергей молодец. Потому-то у него так много врагов — это ты должна иметь в виду.

Н а т а ш а (сразу забеспокоившись). Не понимаю. Почему у него должны быть враги?

Л и л я. Боже мой, строитель он действительно замечательный. Но знаешь его характер: кого-то выгнал, с кем-то переругался… В общем, у него довольно сложные отношения с партийной организацией. Секретарь здесь, знаешь, из старомодных… И, по-моему, поскольку здесь начальник главка, Сергей собирается дать генеральный бой. (Звонок.) Неужели уже гости? Попудрись. И будь хоть раз в жизни безнравственной — намажь губы.

Лиля выбежала. Наташа осталась одна, в тревожном раздумье. Что это за враги, от которых надо уберечь Сергея? И какой он, этот новый Сергей? И как она встретится с ним?

Она вышла в соседнюю комнату — в кабинет. И тут увидела Сергея, который шел ей навстречу из другой двери. Он несколько пополнел, осанка стала солиднее, увереннее; от всей его складной фигуры так и веяло силой, здоровьем.

Она остановилась и, побледнев, смотрела на него. Остановился и он.

Некоторое время оба стояли молча. У нее захватило дыхание, и она приложила руку к груди.

— Ну, здравствуй, малышка, — сказал он.

Подошел, протянул к ней руки. Она нерешительно двинулась, приостановилась — и вдруг бросилась к нему. Он крепко-крепко прижал ее к себе и стал целовать ее волосы, глаза, губы.

— Соскучилась? Сознайся — хоть немножко соскучилась? — с любовью и нежностью говорил он.

А она смотрела на него смеющимися, счастливыми, лукавыми глазами и отрицательно качала головой.

— Нет, нет, соскучилась, вижу — соскучилась, — говорил он и опять целовал ее.

— Ну соскучилась, соскучилась, ну соскучилась, — говорила она и целовала его. — Вот как соскучилась!!

— То-то! — сказал он и поставил ее на ноги.

Послышался голос Лили:

— Где вы, хозяева? Там уже все в сборе.

В столовой ожидало их четверо гостей: уже немолодые инженеры Карпинский, Славин с женой и еще один человек, полный и молчаливый.

Войдя, Сергей сказал:

— Знакомьтесь, товарищи, это моя жена. Как это ни странно — все еще студент. А это мои инженеры. Принимай бразды правления, Наталья.

Н а т а ш а (любезно). Прошу к столу.

С е р г е й (весело). Нет… С этим повременим, подождем начальника главка. Петр сейчас его привезет.

Н а т а ш а (смутившись). Ох, прости.

Ее выручила Лилька:

— Гронский, идите сюда, знакомьтесь. Это моя подруга.

К Наташе подошел тот самый полный, молчаливый человек с приятной, спокойной улыбкой.

— Гронский.

Он был ей чем-то симпатичен, и она, улыбнувшись ему, ответила:

— Ромашко.

Раздался звонок.

С е р г е й (многозначительно). О!! Извините. Наташа, идем.

И, отодвинув стоявшую на пути Лилю, прошел в прихожую вместе с Наташей. Там снимал пальто Петр. Он был один. Сергей спросил его:

— В чем дело? Почему ты один?

П е т р. Не дождался его. Говорят, что занят.

С е р г е й (неприятно уязвленный). А когда он освободится?

П е т р. Ну, опоздает немножко. Звякну ему попозже. (Наташе.) Здравствуй, Наталочка! Вот мы и в Харькове! С приездом, дорогая, дай лапку! (Целует Наташе руку.)

С е р г е й. Пошли!

Помрачнев, он входит в столовую и говорит:

— Прошу за стол. Семеро одного не ждут, даже начальника главка.

Переглянувшись, все начинают рассаживаться.

…Уже много выпито, опустели блюда, обед близится к завершению. Справа от Сергея сидит Наташа, молчаливая и настороженная.

Один из приглашенных инженеров, Карпинский, стоит с бокалом в руке.

К а р п и н с к и й. Много тут было сказано замечательных слов, позвольте и мне… Скажем так: есть у Сергея Терентьевича недостатки? Конечно есть, и немалые. А все-таки покорил он нас, Наталья Владимировна. А чем? Своими знаниями, огромным опытом. (Подумав.) Масштабами.

Л и л я. А главное, — смелостью. По-моему, это в нем главное. Правда, Наташка?

Наташа искоса посмотрела на нее и тут же снова опустила глаза.

К а р п и н с к и й. Но крут!.. Ох крут, Наталья Владимировна! (Сергею.) Ведь, Сергей Терентьевич, ей-богу, таких инженеров, как Самохин, Кузовкин, Ларин, — поискать. Может, зря вы их так, а? И помочь и посоветовать вам бы могли.

С е р г е й. А я, дорогой мой, в советчиках не нуждаюсь, у меня своя голова на плечах. И хватит об этом.

К а р п и н с к и й. Ну, молчу, молчу, сдаюсь… Вот, собственно, и все! (Вспомнив.) Да! Еще одна вещь! (Сергею.) О таланте…

Сергей, который слушает эту речь, исподлобья глядя на Карпинского, насмешливо откликается:

— Ну бот, о таланте — и чуть не забыл! Как же ты, брат? Давай о таланте.

Все хохочут.

К а р п и н с к и й (Сергею). Ну вас, Сергей Терентьевич! Всегда вы все осмеете! А я, ей-богу, от всей души!

С е р г е й (Наташе, которая по-прежнему слушает не поднимая головы). Не верь ему, Наташка. Не любят они меня. И он первый не любит. (Карпинскому, добродушно.) Ну, иди сюда, чокнемся. (Иронически.) Вот бы такого послать по стройкам, чтобы его мои инженеры послушали!..

Все снова смеются, Карпинский махнув рукой, отправляется к Сергею чокаться.

П е т р (он уже сильно выпил). И зря ты, Карпинский, трели пускаешь. Не останется у вас Сергей Терентьевич.

К а р п и н с к и й. Как — не останется? Мы его никуда не отпустим.

П е т р. Наташенька, верь моему слову: не пройдет и двух месяцев, как мы перемахнем в Москву.

С е р г е й (с насмешкой). Ну вот, гляди, еще одна гадалка.

П е т р (запальчиво). Могу предсказать всю комбинацию. (Быстро.) Звенягин пойдет в Министерство металлургии, Саркисов сядет на его место, на место Саркисова назначат Беляева, а Сергей Терентьевич сядет на место Беляева… Верьте мне!

С е р г е й (Наташе, смеясь). Видала? Как пасьянс раскладывает! (Петру.) Поменьше болтай! Иди, тебе звонить пора.

Петр уходит.

Жена инженера Славина говорит мужу шепотом:

— Ну, скажи же и ты хоть что-нибудь! Сидит как сыч! Слово выдавить не может.

Л и л я. Давайте, друзья, выпьем за исполнение желаний. (Чокается со всеми и с Сергеем.) Когда чокаются, надо смотреть в глаза.

Сергей равнодушно смотрит на нее и чокается. Наташа исподлобья наблюдает за этой сценой.

Петр говорит в телефонную трубку:

— Что же вы — все «занят» да «занят». Когда же он освободится? (Внезапно меняет тон, вкрадчиво.) Слушай, друг, а если без дураков? Приедет он или нет? Да ладно, что вы сердитесь!

Кладет трубку, направляется в столовую. На вопросительный взгляд Сергея отрицательно качает головой. Сергей в сердцах отодвигает тарелку.

— Черт тебя знает! Такой ерунды, и то сделать не можешь!

— Да чем же я виноват, Сергей Терентьевич? Я ведь начальниками главков не распоряжаюсь.

С е р г е й. Не распоряжаешься!.. Тогда зачем затевал? Сам же затеял всю эту канитель. Шофер Лешка — и тот бы лучше организовал.

П е т р (обозлившись, грубо). Ну, значит, не умею!

С е р г е й (вспыхнув). А что ты вообще умеешь! Выгнать бы тебя давно, а я с тобой цацкаюсь тут!

П е т р (безнадежно махнул рукой). Но если он не хочет к тебе ехать! Вот не хочет — и все!

С е р г е й (Наташе). Видала — фрукт!.. Тут его недавно хотели послать на периферию, так он такой визг поднял. И я же его, дурака, и спасал!

К а р п и н с к и й (тонко). Скорее, уж надо было периферию от него спасать, Сергей Терентьевич.

Общий смешок.

С е р г е й (успокаиваясь). Тоже верно.

С л а в и н (Петру, тихо). Так, значит, товарищ начальник главка не приедет сюда?

С е р г е й (услышав, снова вспыхивает). Да, представьте себе, не приедет! Рекомендую вам сделать из этого выводы для ваших будущих тостов!

С л а в и н. Что вы, Сергей Терентьевич! Зачем же так!

Но Сергей уже в том состоянии неистовой ярости, которую не так-то легко потушить.

С е р г е й. Ведь у вас как? Раз начальство не прибыло, значит, уже что-то неладно. Значит, держи ухо востро. Так, что ли?

П е т р. Брось, Сергей Терентьевич, о чем ты говоришь.

С е р г е й (в бешенстве). А то ты Христос?!

Наташа, белая как полотно, слушала эту безобразную сцену. Вот она подняла глаза, и взгляд ее встретился с понимающим, умным взглядом Гронского.

Л и л я. Не надо, Сергей.

С е р г е й (резко отстранил ее рукой и, указывая на двух инженеров, опять обратился к Наташе). Посмотри, как переполошились. Как же: а вдруг не за тот стол сели! Могу посоветовать: завтра утречком, да пораньше, — прямиком к начальнику главка, чтобы отмежеваться.

С л а в и н (искренне возмущен). И не совестно вам, Сергей Терентьевич!

С е р г е й (не слушая). И, конечно, в партком. Только имейте в виду: главк — это еще пока не край земли. И парткомом меня тоже не испугаешь. Я, милые мои, сам — партия!

Наступила мертвая тишина. И, видимо, поняв, что залетел уже слишком, Сергей сказал другим тоном:

— Ну, ладно, Петька, налей вина. Давайте выпьем. А то еще обидитесь!.. Наталья, спела бы нам, а?.. Эту, как ее… мою любимую, волжскую.

Л и л я (всплеснув руками). Да!.. Наташка, я же совсем забыла! Ты же у нас певица. Просим, просим. (Аплодирует.)

Все остальные тоже начинают аплодировать.

Н а т а ш а (спокойно). Нет, я петь не буду!

П е т р (затягивает срывающимся голосом). «Стояли холмы одиноко, и ветер гулял…». Где он гулял? Как там? Наташа, давай!

Наташа метнула взгляд на Петра и ничего не ответила.

К а р п и н с к и й. Наталья Владимировна, голубушка! Ради компании. А? Как хозяйка дома!..

Н а т а ш а (спокойно и отчетливо, обращаясь к Карпинскому). А я не хозяйка этого дома.

Все смолкли.

С е р г е й (повернувшись к ней). А кто ж ты такая?

Наташа молчит.

Молчат и остальные.

С е р г е й. Может, ты объяснишь нам, кто ты здесь?

Неловкая тишина. Вдруг Наташа резко встала, бросила салфетку и вышла из комнаты.

С шумом захлопнулась за ней дверь.

Все замерли. Сергей посидел немного, потом тоже бросил салфетку, тяжело отодвинулся от стола и пошел вслед за Наташей.

Она стояла в спальне, прислонившись к стене. Сергей не сразу ее увидел. Оглядевшись, он подошел к ней.

— Что, опять бунт? Опять не по нраву?

Она стояла бледная и молчала. Развившийся локон спадал ей на глаза.

С е р г е й (примирительно). Причешись и пойдем.

— Уйди отсюда! — тихо сказала Наташа.

— Ты что, в своем уме? — опешил Сергей. Тогда она крикнула ему:

— Оставь меня, слышишь? Мне отвратительны твои гости! Эти подхалимы! Где ты их раздобыл? И этот твой гнусный, хамский тон. Мне все здесь отвратительно. И эта женщина и вы сами!

Она стремительно отвернулась от него. Пораженный ненавистью, которую он увидел в глазах жены, Сергей притих. Потом резко повернулся и вышел.

Войдя в кабинет, он столкнулся с Лилей.

— Что это с ней вдруг? — спросила насмешливо Лиля. — Что это за номера?

— А вам что тут? — в бешенстве, сквозь зубы процедил Сергей. — Что вы тут крутитесь? Что вам тут надо? — И, подтолкнув ее к двери, сказал: — Ступайте отсюда вон!

И так захлопнул дверь за выбежавшей Лилей, что какая-то картина сорвалась со стены и упала на пол.

Опять бежит поезд, но уже в обратном направлении. Позади остаются пакгаузы, разветвленные железнодорожные пути, трамвайчик, пробегающий под мостом. Вот наконец громада города теряется вдали. Мимо окон скользят зимние рощи и поля.

Наташа, в пальто, с чемоданом, входит в квартиру Раи. Тиша бросается навстречу матери:

— Мама!

Она подхватывает его, прижимает к себе.

— Мальчик мой, родненький!..

Ребенок обнимает ее крепко-крепко, со всей силой своих ручонок.

— Соскучился?

— Соскучился. (Заглядывает через ее плечо, как бы ища кого-то за ее спиной.) А где папа?

— Папа?.. Папа уехал, Тишенька.

— А куда?.. Мы поедем к нему?

Она поставила его на пол и стала на колени, чтобы быть с ним одного роста.

— Нет, Тишенька… Мы пока останемся здесь. Ты ведь хочешь быть с мамой? Ты любишь свою маму?

— Люблю.

Все так же стоя на коленях, она прижалась к нему.

— Сыночек мой родненький. Мы будем с тобой всегда вместе, да? Да, Тишенька? Ты ведь не оставишь свою маму?

Слезы побежали по ее лицу, он пальчиком размазал их по ее щеке.

— Нет… А почему у тебя слезки?

— Ну, вытри маме слезки… Вытри, сыночек мой.

И Тиша стал старательно вытирать ладошкой слезы с лица Наташи.

И опять весна, опять зеленеют сады, опять широка и привольна Волга. И опять — в цветущих садах, в библиотеках, в комнатах студенческих общежитий — юные головы склоняются над книгами и тетрадками: пришло горячее время экзаменов.

— Ромашко Наталья Владимировна!

Мы в актовом зале Педагогического института. Происходит торжественная церемония вручения дипломов. Наташа стоит у стола, и председатель государственной экзаменационной комиссии говорит:

— Ромашко Наталья Владимировна. Диплом с отличием… Позвольте поздравить вас, Наталья Владимировна.

Аплодисменты. Наташа идет вдоль стола, пожимая руки профессорам, преподавателям, в том числе и сияющему Косте.

Класс средней школы. За партами мальчики и девочки лет десяти-одиннадцати. Наташа диктует:

«Яснеет небо… запятая… и вот свет так и хлынул потоком… точка с запятой. Живей… запятая кони… запятая живей… восклицательный знак».

Окруженная учениками Наташа выходит из школы. Она весела, радостна. Девочки облепили ее.

— Наталья Владимировна, а контрольная завтра будет?

— Не будет.

Общий восторг.

Квартира Раисы. Рая, в тревоге и смятении, кричит в телефонную трубку:

— Вася! Ты читал сегодняшнюю газету? Боже мой, «Правду», «Правду»… Ну, так возьми скорей… Фельетон на второй странице. Это чудовищно! Я сейчас прибегу.

Она быстро бежит по лестнице и прибегает в квартиру Васи и Лизы, когда перед ними уже лежит раскрытая газета.

В а с я (читает). «Однако попробуем разобраться, на какой почве расцветали там не только Ромашко, но и такие заведомые прохвосты, как Петр Семенович Замковой, сорокалетний инженер, которого все в глаза и за глаза называли просто Петькой».

Р а я. Ужас!.. Нет, ты прочти дальше. Вот здесь.

Вырывает у Васи газету и сама читает:

«…И, как всегда в таких случаях, инженер Ромашко так привык к фимиаму, что его нос поворачивался только в ту сторону, откуда несло этим благовонием. Людям, подобным Ромашко, очень быстро начинает казаться, что страна дала им на откуп заводы, учреждения, иногда даже районы и целые области…» Нет, где это? Вот?

Рая пробежала глазами по газетной странице:

— Вот! «…Ромашко считал себя строителем коммунизма, но он, видимо, забыл, что в нашей стране даже самые высокие намерения и талант не могут оправдать ни диктаторских замашек, ни грубости, ни пренебрежения к человеку, к его благополучию и труду».

В а с я. Да, крепко!

Р а я. Погоди, тут и партийной организации тоже влетело. (Читает.) «Конечно, похвально, что партийная организация вскрыла это. Однако неплохо бы помнить, что задача партийных организаций не в том, чтобы бить в набат, когда здание уже в огне, а в том, чтобы предотвратить пожар и уберечь все ценное и нужное. А судя по всему, за инженера Ромашко все же стоило бороться…».

Рая отложила газету и сокрушенно покачала головой.

— Бедная Наташка!

Л и з а. А она знает?

Р а я. Откуда? Московские газеты только пришли… (Горестно.) Ты подумай — надо же так… как раз сейчас, когда она почти успокоилась!.. Ах, пропади он пропадом! Товарищи, она не должна этого знать.

В а с я. Почему?

Р а я (ходит по комнате). Во всяком случае, я одна не берусь ей сказать. Я умоляю вас, товарищи, идемте вниз. Она с минуты на минуту вернется.

Наташа, веселая, оживленная, взбегает по лестнице.

Войдя в столовую и увидя здесь Лизу и Васю, радостно восклицает:

— О, как чудесно! Здравствуйте, мои милые! Сейчас помоюсь и будем обедать. — Бежит в другую комнату и кричит оттуда: — Тишка не приходил из детсада? Может, мне за ним сбегать? Посидите, ребятки, я быстро.

Л и з а. Нет, подожди, Наташа. Пойди сюда на минутку.

Н а т а ш а (входит). Что?

Молчание. Наташа удивленно смотрит на всех.

В а с я. Видишь ли, Наташок… Ты, во-первых, сядь.

Н а т а ш а (побледнев). Что-нибудь случилось?

В а с я. Обожди, ничего страшного… Ты, я думаю, понимаешь, что в нашей жизни есть еще нерешенное, неустроенное. Но вместе с тем уже сформировались какие-то нравственные законы, на которых…

Р а я. Ну, повез!.. (Дает Наташе газету.) На вот, читай! Вот здесь.

Наташа берет газету, оглядывает всех удивленным и испуганным взором, присаживается к столу, начинает читать. Все следят за ней. Прочитав, она откладывает газету в сторону и сидит, словно окаменев. Потом вдруг встает и проходит под тревожными взглядами друзей в соседнюю комнату. Решительно идет к чемодану, стоящему в углу, ставит его на кресло, раскрывает и начинает беспорядочно бросать туда свои вещи, доставая их из шкафа.

Р а я (вбегает). Ты что тут?

Наташа, не отвечая, вынимает из шкафа платье.

Р а я. Ты что делаешь?

Хочет взять из ее рук платье. Наташа вырывает платье, резко говорит:

— Оставь меня!

И продолжает укладывать вещи.

Р а я (отчаянно). Лиза! Вася! Идите сюда!

Те появляются в дверях. Лиза обнимает Наташу, усаживает на стул и, заметив, что ее всю трясет, накидывает ей на плечи платок.

Л и з а. Наташа! Наталочка! Успокойся, давайте все вместе обсудим… Вася!

В а с я (после молчания). Наташа, ты сама понимаешь, что рано или поздно этого следовало ожидать. Ведь так?

Л и з а. Ведь, когда ты вернулась из Харькова, ты нам сама рассказывала многое из того, что здесь написано. Почему же теперь тебя это удивляет?

Р а я. Теперь ты наконец видишь, как была права, когда решила с ним порвать. Ты умница! Молодец! Ты первая все поняла.

Наташа, как бы очнувшись, медленно оглядела всех и тихо проговорила:

— Это я во всем виновата.

Р а я (вскрикнула). Ты?!

Н а т а ш а (с большой душевной силой). Да, да, я во всем виновата!

Она поднялась и стала ходить по комнате. Все молчали, не зная, что сказать, не спуская с нее глаз, как бы ожидая, что вот-вот с ней что-то произойдет.

Н а т а ш а. Ведь я же действительно видела все это… Этих мерзких людей… Этого Петьку… Я же понимала, куда это ведет. Я должна была кричать, остановить его, остаться с ним. А что сделала я, его жена?.. Взяла и уехала… Бросила его и уехала.

Р а я (в ярости). Что ты болтаешь?! Что ты могла еще сделать? Это был камень на твоей шее. Если хочешь знать, ты должна быть благодарна судьбе: у тебя теперь развязаны руки.

Н а т а ш а (вспыхнув). Не смей так говорить, слышишь! Не смей!!

Оттолкнув Раю, она опять бросилась к чемодану. Неловкое движение — чемодан упал, вывалились вещи. Наташа начала подбирать их, потом вдруг повернулась к Васе:

— Вася! Васенька! Вот клянусь тебе, он все-таки честный человек. Несмотря ни на что! Поверь мне — он все-таки честный!

В а с я. Погоди, Наташа. Скажи — ты считаешь, что статья эта правильная или нет?

Н а т а ш а. Правильная.

В а с я. Значит, как, по-твоему, — во вред она ему или на пользу?

Наташа не ответила — она снова ушла в себя и не слушала ничего. Рая бросилась к ней.

— Наташенька, девочка моя! Ну перестань ты терзать себя! Слава богу, что это уже позади. Перед тобой теперь прямая дорога… И потом, — что мы будем скрывать, мы здесь все свои! — ведь тебя любит другой человек… По-настоящему любит! И уже сколько лет!

В передней раздался звонок. Домработница Дуняша пошла открывать. Это был Костя с «Правдой» в руке.

— Где Наталья Владимировна? — спросил он тревожно.

Дуняша кивнула на дверь. Костя вошел в комнату в тот момент, когда Рая говорила:

— Ведь я-то знаю, как он тебя любит. И какой это мужественный и скромный человек.

Вдруг она заметила Костю и растерянно умолкла. Вслед за ней взоры остальных тоже обратились к нему. Наступила мертвая тишина, которая как бы пробудила Наташу. Она подняла голову, увидела Костю. И с великим ожиданием и доверием проговорила:

— Костенька, скажи мне, что я должна делать?

Костя подошел к ней, сел рядом, медленно провел руками по ее руке.

К о с т я (с огромной нежностью). Не уезжай, Наташа. Клянусь, я сделаю все, что в человеческих силах, чтобы тебе и Тишеньке было тут хорошо.

Н а т а ш а. Но, Костенька…

К о с т я. Только подожди, не говори «нет». Не решай сразу. Ведь ты не говоришь «нет»? Ну скажи, не говоришь?

Наташа не ответила.

К о с т я. Ну, вот и хорошо… Вот и отлично.

Низко стелются тяжелые тучи над необъятными сибирскими лесами. Ветер гонит опавшие листья, и все по-осеннему желто вокруг. Иногда в разрывах туч мелькнут горы, и снова серая пелена застилает лес, могучие скалы и огромную реку. Дождь.

Большая строительная площадка недалеко от реки. По размокшей дороге спиной к нам идет широкоплечий человек в брезентовом плаще, в сапогах, облепленных глиной, в мокрой от дождя кепке. Он подходит к вездеходу, около которого стоит главный инженер стройки — молодой, энергичный, в кожаном пальто. Возле главного инженера — два-три прораба, с которыми он о чем-то говорит. Человек в брезентовом плаще останавливается в ожидании. Главный инженер замечает его.

— Товарищ Ромашко, вы ко мне?

Теперь мы видим, что это Сергей. Он сильно осунулся, не брит.

С е р г е й (сухо). Товарищ главный инженер, вторично докладываю: если сегодня в ночь не начнем откачивать воду, вынужден буду приостановить работу на моем участке.

Г л а в н ы й и н ж е н е р. Я об этом помню, товарищ Ромашко. И принимаю меры.

Сергей поворачивается и идет под дождем. Скользя, спускается в котлован. Навстречу спешит десятник.

— Товарищ начальник участка! Смотрите, плывем, а у меня люди без резиновых сапог.

— Через полчаса подвезут.

Неподалеку группа людей монтирует портальный кран. Занятый своими мыслями, Сергей рассеянно оглядывает их, идет дальше. Но тут же внезапно останавливается и оборачивается, как человек, бессознательно пропустивший что-то важное. Он смотрит на одного из стоящих в группе, который в свою очередь глядит на него и улыбается.

С е р г е й (радостно). Сутейкин! Черт! Это ты, что ль?

Тот еще больше расплывается в улыбку.

— Узнали?

Действительно, это тот самый Сутейкин, у которого когда-то жил Сергей.

Они стоят, смеются и радостно хлопают друг друга по плечам.

С у т е й к и н. Вот с Волгой рассчитались, приехали на Енисей. Тут много наших волжан-то…

С е р г е й (оживленно). Это хорошо. Родные души!

С у т е й к и н (кашлянув). Сергей Терентьич, а вы-то как здесь? Ведь вы, говорят, в большие начальники вышли?

С е р г е й (покосился на него). Вышел было, да по шапке дали.

С у т е й к и н (из вежливости делает вид, что впервые слышит). Ну? За что же?

С е р г е й. Ладно прикидываться! А то ты газет не читаешь?

С у т е й к и н (тактично). Ну, может, пропустил… А по партийной линии как?

С е р г е й. Тоже всыпали, будь здоров. В общем, хорошего мало. Ходишь, точно с тебя штаны сняли.

С у т е й к и н. Что ж поделаешь? Помнишь, у Горького Алексея Максимовича сказано: «Не глотал бы мух, не вырвало бы!»

С е р г е й (невесело). Наизусть помнишь?

Сутейкин смеется, берет его под руку. Идут рядом.

С у т е й к и н. И Наталья Владимировна здесь?

С е р г е й. Нет. Она теперь учительница. Институт кончила.

С у т е й к и н (радостно). Ну? Молодец! А чего ж она сюда-то? Или здесь школ нет?

С е р г е й (не сразу). Разошлись мы. Ушла она от меня.

Сутейкин долго и ошарашенно смотрит на Сергея.

С у т е й к и н. Ладно врать-то! Никогда не поверю!

С е р г е й. Нет, нет, факт.

С у т е й к и н. Да-да-а!.. Происшествие!.. (Пауза.) А ты-то как? Все любишь ее?

С е р г е й (искренне и просто). Да. Очень. Проглядел я Наташку, Сутейкин… Вот люди домой спешат, а мне идти некуда. Один остался. Как перст.

С у т е й к и н. Ну и ну!.. А ведь как любила! Бывало, идет — светится вся.

С е р г е й (хмуро). Ну, светится, не светится — теперь уже поздно руками махать! Мне винить некого. Сам во всем виноват. Да и в общем, одно к одному.

Протягивает руку, молча отходит. Сутейкин окликает его:

— Сергей Терентьевич!

Тот останавливается. Сутейкин подходит.

— Ты вот что, — говорит он, подыскивая слова. — Ты не горюй. Мало чего в жизни бывает. Ну, проштрафился, сплоховал, поучили тебя. Значит, что же: надо, брат, сызнова начинать. Уж такой закон.

С е р г е й (не поднимая головы). Нет, брат, сызнова не начнешь. Сызнова поздно. Силы уже не те. Трудно.

С у т е й к и н. Мало ли чего в жизни трудно? Трудно, а надо.

Сергей идет дальше. Дождь перестал, но по-прежнему низко бегут тяжелые тучи. Сергей подходит к берегу, спускается к парому.

…Надвигались ранние сумерки, когда Сергей подходил к своему жилищу — стандартному, временному, наскоро поставленному домику. Вошел в небольшой дворик, где еще лежали неубранные стружки. И вдруг остановился. На крыльце домика стоял мальчуган в городской одежде, который так и застыл при его появлении. Потрясенный Сергей вглядывался в близкие, родные черты этого детского личика. А мальчик держал в руке мяч и не шевелился, словно перед ним было нечто очень памятное, но уже потускневшее.

Так и стояли они — Сергей и мальчик, — пока Сергей глухо не позвал:

— Тихон!

Мальчуган со всех ног бросился от него в дом.

Сергей медленно поднялся по ступенькам на крыльцо и здесь снова остановился — у него захватило дыхание. Он сделал шаг к дверям. Взялся за ручку. Опять остановился. Наконец подавил волнение. Вошел.

Наташа стояла перед раскрытым чемоданом в неубранной, неуютной комнате, носившей обычные черты холостяцкого пребывания. Она вынимала вещи, раскладывая их на стуле и кровати. Перед ней стоял Тишка, глядя на дверь, в которую входил отец.

— Мама! Смотри!..

Наташа медленно повернулась к Сергею. Тишка укрылся за ее спиной, вцепившись в платье.

Сергей перевел глаза с нее на Тишку, потом опять на нее и хмуро, словно и не было в нем великой радости и волнения, проговорил:

— Совсем ребенка от отца отучила!

— Тишенька… Что же ты, — подтолкнула она Тишу к отцу. Но мальчуган продолжал стоять за ее спиной.

Наташа сказала:

— Просто он немножко отвык от тебя.

Сергей, не снимая плаща, сел, достал не торопясь папиросу и закурил. Наташа тоже села. В комнате быстро темнело — ранний вечер глубокой осени. Наташа вздохнула, провела пальцем по газете, разостланной на столе, и спросила:

— Как ты здесь живешь, Сережа?

— Спасибо, отлично! — сказал он.

И с мрачным недоброжелательством, стараясь не глядеть на нее, добавил:

— А ты что же, спасать меня приехала?

Она ничего не ответила.

С е р г е й. Как понимать твое появление? (Он подождал ответа.) Что это? Жалость? Супружеский долг? Или, может быть, акт великодушия? Так напрасные хлопоты. Я сам выбрал это строительство, и, кстати, очень доволен.

Наташа взглянула на Тишу.

— Тишенька, иди погуляй!

Тиша, оглянувшись еще раз на отца, вышел.

С е р г е й (язвительно). Смотри, какой стал послушный.

И вдруг заботливо крикнул вслед сыну:

— Только не выбегай на улицу!

Они остались вдвоем. Сергей встал и прошелся по комнате, по-прежнему не снимая пальто…

С е р г е й. Что же ты молчишь? Ребенок ушел, говори.

Наташа сказала с горечью:

— Сережа, зачем ты передо мной притворяешься? Зачем ты делаешь вид, что тебе легко и спокойно?

С е р г е й. Ну, допустим, не легко и не спокойно. Тебе-то что?.. Для чего ты приехала?

Стало почти совсем темно. Но они не замечали этого и не зажигали лампы.

Н а т а ш а. Приехала просто потому, что иначе жить не могу.

С е р г е й. А раньше могла?

Н а т а ш а. Сережа, мы оба в жизни наделали много глупостей, неужели нужно их повторять?

С е р г е й (с насмешкой). Какие же глупости ты наделала? Наоборот. Ты хотела стать учительницей — ты ею стала. Ты считала, что твой муж — дрянной человек, ты его бросила. Все очень разумно. Зачем же теперь тебе делать глупости? Зачем ты здесь? Пожалуйста, уезжай!

Резким движением он загасил папиросу и вышел из дома. Близилась темная, ветреная ночь. Он шагал сперва по дороге, потом сбился и пошел напрямик лугами, затем лесом. Он шел по холодной сибирской земле, под свирепыми ударами ветра, пробираясь сквозь кустарник и бурелом, настолько занятый своими мыслями, что не замечал ничего вокруг. Вышел к реке и долго стоял на берегу, где ветер так и рвал прибрежные ивы. Потом — куда-то в болото, затем — опять в лес.

Шло время. Кончалась ночь, а он все шагал и шагал, натыкаясь на деревья, останавливаясь, проваливаясь в какие-то ямы. Его действительно точно носило по земле.

Тишка спал ровно и сладко посапывая. Наташа стояла у окна и видела в сером сумраке начинающегося утра, как вернулся Сергей. Он быстро вошел в комнату.

— Наташа! — окликнул он. — Ты здесь?

И в испуге переспросил:

— Ты здесь?

Она подошла к нему и тихо коснулась руками его груди.

— Знаешь, я ехала сюда и все думала, вспоминала всю нашу жизнь. Ты помнишь наш самый первый разговор… На берегу Волги?.. Ты говорил тогда, что любить — это когда все в жизни вместе, всегда вместе, до самого конца… Почему же тогда, еще совсем молодыми, мы понимали это? Ведь понимали же! А прошли годы, и мы оказались врозь. Почему это, Сережа?

Она подождала ответа и продолжала:

— Как же это могло случиться, Сереженька? Как мы могли это допустить?

Он вдруг протянул к ней руки, прижал ее голову к своему лицу.

— Ах, Наташка моя, Наташка!.. Я, я во всем виноват! — сказал он с той искренностью и правдой, которые были ему так свойственны. — Если б можно было начать все сызнова! Ты думаешь, я не понимаю, что со мной произошло? Или, думаешь, я на кого-то в обиде? Честное слово, нет! Ведь все понимаю, все! Но что поделаешь — разве можно построить жизнь сначала? Нет, поздно. Конец.

И тут с огромной силой она сказала:

— Можно, Сережа. И нужно. И ты это сделаешь! Ведь ты очень хороший. Ты еще столько прекрасного сделаешь в жизни!

— Наташа ты моя! — тихо сказал он. — Родная моя! Любимая! Дружок ты мой!.. Ты действительно в это веришь?

— Конечно, верю.

Он заглянул ей в глаза, проверяя искренность этих слов.

— И ты будешь со мной?

— Клянусь, что буду с тобой! — сказала Наташа.

У причала стоял паром, который быстро заполнялся рабочими, спешившими на строительную площадку. Сутейкин среди других стоял у перил парома, удивленно глядя на берег, где появились Сергей и Наташа. С парома было видно, как на минуточку они остановились. Сергей поцеловал Наташу, прыгнул к причалу, взбежал на паром. Он прошел к перилам, не отрывая глаз от стоявшей на берегу жены. Паром медленно отходил от берега.

Кто-то легонько толкнул Сергея в бок. Это был Сутейкин.

— Ты что ж старика обманул? — сказал, посмеиваясь, Сутейкин. — Говорил, что бросила… Эх ты!.. Да разве такая бросит? Такая Наташа, брат, — на всю жизнь!

Паром отходил от берега все дальше, и женская фигурка все удалялась, становилась меньше и меньше среди осеннего золота и синевы.

Последняя осень (совместно с С. Юткевичем)

Я начал работать с С. И. Юткевичем в картине «Рассказы о Ленине» при обстоятельствах неожиданных. Оказалась слабой одна из новелл одного из авторов — выяснилось это тогда, когда киногруппа уже была в производстве, уже на съемках. Меня позвали сделать другую новеллу в «Рассказах…».

Имелся в виду рассказ совсем другого сюжета. Я было уже собрал материал и сел за машинку, когда вдруг возникла иная мысль. Я предложил Юткевичу написать о последних месяцах жизни Владимира Ильича в Горках. И о его кончине.

Предложил я это и сам испугался предложенного. Было понятно, как трудно осуществить задуманное. Ведь возникла необходимость показать Ильича больным, тяжко больным. Да и вообще тема сама по себе была беспримерной и сулила бездну административных препятствий. К тому же сразу возник вопрос об отказе от доскональной фактографичности: свидетельства говорили о том, что в последние месяцы жизни В. И. Ленин лишился речи.

Показать же Владимира Ильича, лишенного движений и речи, я не считал возможным.

И все же С. И. Юткевич разом принял мое предложение. Я никогда до тех пор не встречался с ним по работе, но тут увидел в нем то, что потом всегда удивляло меня, — точность цели, уверенность, ясность. Он всегда четко знал, чего ждал не только от сценария, но и от каждой сцены и даже от каждого слова.

Это было для меня особенно важно, потому что сам-то я всегда во всем сомневаюсь в моей сценарной работе. Но при поддержке Юткевича пошел на очень рискованные (с точки зрения академической фактографии) сюжетные ходы — ведь порядочно из того, что вошло в сценарий, не существовало в действительности. Имелся, к примеру, в Горках радиоприемник, Ильич получил его в подарок от нижегородцев, но нет никаких свидетельств, что Ленин слушал по этому приемнику зарубеж. И не могло быть таких свидетельств, потому что, если начистоту, то здесь вообще допущен анахронизм: в те годы приемники, даже более усовершенствованные, заграницы не принимали.

Была при Ленине в те годы медсестра. Кстати, потом она стала доктором, работала в Москве, в одной из больниц. Я имел с ней немало бесед, и она дала мне незаменимые сведения о жизни Ильича в Горках, к слову сказать, не отмеченные в академических биографиях. Но ситуация с ее замужеством, история с женихом, якобы исправлявшим Владимиру Ильичу радиоприемник, самое имя ее — Сашенция, Сашура, — все это полностью придумано. И вероятно, Ильич не рассказывал этой медсестре историю своей женитьбы. Однако все то, что он рассказал об этом, можно найти в воспоминаниях Н. К. Крупской. Я придал им форму рассказа Ильича, и притом видоизменил их.

Есть и некоторые другие отступления от действительности. Но академические биографы тоже ведь отступают от нее. Может быть, и не приплюсовывая от себя (хотя и это бывало!), но, во всяком случае, вычеркивая то, что представляется им неуместным.

Правильно ли я поступил? Полагаю, да. Во-первых, нельзя думать, что в действительной жизни имелось лишь то, что отмечено свидетелями. Во-вторых, сразу же после выхода фильма нашлись другие свидетели, которые, в частности, подтверждали, что у медсестры действительно был жених, что Ильич вправду слушал радио и что он мог свободно передвигаться по саду. Домысел стал фактом даже в глазах свидетелей. И в-третьих, если даже и не было в реальности эпизодов с радиоприемником, с женихом, с Сашурой и т. д., то правда характера Ильича и обстоятельств говорят о том, что они могли быть. Тут не было лжи против возможной правды. Правда характеров и возможность событий — вот те начала, которые заложены в самой ткани изображения искусством исторической личности, хотя и рождают произведения, несущие в себе неизбежное начало авторского воображения.

Пусть же «Последняя осень» так и останется в этой книге — с ее действительностью и домыслами.

Весна 1923 года.

Группа людей подъехала на грузовике к воротам загородного дома в Горках. Их начальник Белов, пожилой, плотный, лысый, сказал человеку, появившемуся на звонок:

— Пригласи-ка, дружок, коменданта.

Пока приехавшие снимали с грузовика багаж, явился комендант. Белов молча предъявил ему мандат.

— Когда? — спросил, прочитав, комендант.

— Сегодня.

— Идемте.

И комендант в сопровождении Белова и нескольких людей пошел по направлению к дому. Он открыл дверь, и все вошли внутрь. Дом был пуст. Комендант отворял, гремя связкой ключей, одну комнату за другой. Все они были чисто прибраны, все стояло на своих местах. Но в них была та необжитость, тот холод, который стоит в домах, где долго никто не жил.

— Как уехали они год назад, так все и осталось, — не без гордости сказал комендант.

Открыли последнюю дверь. Это был кабинет. Здесь тоже все было прибрано, все на своих местах — стол, кровать, шкаф, стулья. Белов стал осматривать эту комнату с вниманием и тщательностью. Раскрыл дверцы шкафа. Шкаф был, в общем, пуст, остались в нем только какие-то обрывки газет, лоскутки — все то, что остается в шкафах после отъезда. В углу валялся непонятный предмет, сразу привлекший внимание Белова. Нечто вроде ящика с металлическими частями.

— Приемник для радио, — пояснил комендант. — Как лежал, так я его тут и оставил.

— Товарищ Белов! — позвали в этот момент. — Санитарка пришла.

Белов поспешно сунул приемник в нижний ящик и, не окончив осмотра шкафа, вышел в соседнюю комнату.

Там стояла, ожидая его, невысокая, совсем молодая девушка, почти девочка — лет семнадцати, не больше. Косы, уложенные коронкой, поношенное пальтишко, мокрые, старые башмаки.

Белов оглядел ее не спеша, внимательно и пробурчал — был он человек неразговорчивый:

— Документы.

Она заторопилась, вытащила откуда-то из внутреннего кармана пальто листок, протянула ему.

— Так, — сказал он, пробежав глазами документ. — Значит, по специальной рекомендации комсомольской ячейки, как лучшая медицинская сестра… Нуте-с… — Он снова вонзил в ее лицо свой острый, пристальный взор. — Отец есть?

— Нет.

— Мать есть?

— Нет.

— Кто-нибудь близкий есть?

— Не-ет, — запнувшись, ответила девушка.

Это была мгновенная запинка, но Белов уловил ее, сразу насторожился и долго, пристально разглядывал медсестру.

— Точно — нет?

— Точно.

Он молчал.

— Знаешь, при ком будешь находиться?

— Знаю.

— Ну, так вот… Запомни. Волнение для него — смерть. Пока врачи не позволят, никого постороннего к нему не пускать… О политике не говорить. Ни под каким видом! Понятно? Газет не читать, о событиях не рассказывать, — тоже пока доктора не позволят. И вообще, не трещать! — Он сделал рукой сердитый жест, изображающий легкомысленную болтовню. — Ясно?

Сестра утвердительно и робко качнула головой.

— Ответишь перед партией и революционным народом! — строго сказал Белов. — А теперь иди, готовь все, что нужно… Тебя как зовут? — крикнул он ей вслед.

— Саша.

— Действуй, Сашура! — уже ласково и ободряюще проговорил он.

Булькает в небольшой кастрюльке кипящая вода, покрывая пузырьками медицинские шприцы. Саша ловко орудует пинцетом в кипятке. Движения ее свободны, легки, умелы. Она даже тихонько напевает себе что-то под нос.

И вдруг замерла — услышала гул автомобильного мотора. Затем быстро подбежала к окну.

С высоты второго этажа было видно, как несколько человек помогают кому-то выйти из остановившегося высокого автомобиля. Вот он вышел и слабой походкой больного, поддерживаемый под руки, медленно двинулся к дверям. Это был Ленин. Он едва шел. Вот он остановился, задохнувшись.

Это было так страшно и так не вязалось с обычным представлением о Ленине, о легкой его походке, о быстроте и энергии его движений и жестов, что Саша горестно охнула и бросилась от окна.

В тот же момент в кухню вбежала пожилая женщина.

— Камфару! — Это была Надежда Константиновна, Саша сразу узнала ее. — Скорей, сестра! — сказала Надежда Константиновна.

Саша схватила кастрюльку со шприцами и побежала в комнаты. В комнате соседней с кабинетом было много народу, и все расступились перед Сашей.

Профессор сидел за ширмой, ограждавшей кровать, где лежал Ленин.

— Ну, что там? — нетерпеливо крикнул он.

Саша вскрыла ампулу и быстро прошла за ширму. Стараясь не глядеть на кровать, она протянула профессору шприц.

— Лед! — коротко приказал профессор.

И Саша устремилась из кабинета, через соседнюю комнату, где снова все взволнованно и тревожно расступились перед ней.

Ночь. Кабинет Ленина слабо освещен затененной абажуром лампой. В кресле спит профессор. У стола, что-то читая, сидит Саша — она дежурит.

Зашевелился за ширмой Ленин, послышался вздох. Саша насторожилась. Еще вздох. Саша на цыпочках направилась к ширме. Робко, чтобы не разбудить, коснулась руки Владимира Ильича — проверить пульс. Вдруг Ленин открыл глаза.

Некоторое время он недоуменно вглядывался в это тревожное и робкое девичье лицо, склонившееся над ним, потом спросил:

— Это кто?

— Сестра, — пролепетала Саша. — Только вам нельзя разговаривать, — добавила она едва слышно.

— А, сестра… — повторил Владимир Ильич.

Он лежал неподвижно. Но вот что-то осветилось в уголках губ, быстрый лукавый огонек побежал к глазам. И вот уже засмеялись глаза — одни глаза — веселым, лукавым светом.

— А зовут как, сестра? — спросил Владимир Ильич.

— Саша… Только вам нельзя говорить, — снова тихо сказала Саша. — Надо слушаться, Владимир Ильич! — добавила она уже решительнее и тверже.

А он смотрел на нее, на ее косички, увязанные на голове, на ее юное встревоженное и строгое лицо, и глаза его смеялись все веселее.

— Ну-с, будем знакомы, — сказал он. — Сашенция! Будем знакомы.

— А ведь весной, товарищи, он был вовсе плох, — слышен звонкий девичий голос. — Слабый, худой, бледный — жуть! Совсем не ходил. Посидит минут пять возле террасы на кресле — знаете, кресло такое на колесах… для больных — и тут же домой.

Под звук этого голоса аппарат панорамирует: огромный, в копоти цех завода. Рабочие тесным кольцом обступили большой токарный станок, на котором, как на трибуне, стоит Саша. И слушают, затаив дыхание, каждое слово.

— Доктора день и ночь дежурили… А с каждым днем все хуже и хуже… Жестокие головные боли. Речь отнялась.

Наступило молчание. Потом чей-то голос недоверчиво переспросил: — Как это — отнялась?

— Вот так… Вовсе не говорил. Ни слова.

Среди гробового молчания раздался сердитый голос:

— Ты что чепуху докладываешь-то?

— Честное слово, не говорил! — горячо заторопилась Саша и прижала руки к груди, как бы для вящей убедительности. — Вот оно как было, товарищи.

— Да что ты о том, что было! — яростно гаркнул кто-то. — Ты о том, что есть!

— Тише! — прикрикнул на него человек в кожанке и высоких сапогах, — видимо, руководящий собранием. — Веди информацию, — обратился он к Саше.

— А сейчас уже ходит, товарищи, — сказала Саша, и радостная улыбка пробежала по ее лицу. — Каждое утро гуляет. За утро мы с ним чуть не весь парк обойдем… По грибы.

Гул прошел по цеху. Все заулыбались, жадно ловя каждое слово.

Послышались возгласы:

— Ишь ты!.. Слышь, ходит Ильич!.. По грибы!..

— Имеется резолюция! — высоко поднял руку рабочий из задних рядов.

— Не чуди! — недовольно отмахнулся от него человек в кожанке. — Продолжай! — кивнул он Саше.

— Он все тропки грибные знает! — воскликнула Саша, и все засмеялись, одобрительно и радостно переглядываясь. — Ну, правда, он в этом доме и раньше бывал: в первый раз жил там после эсеровского ранения… Вот, значит, погуляем и сядем около двух дубков. Смотрим, как в городки играют, — заключила Саша и поспешно отвела взгляд от юноши, который стоял совсем близко и не сводил с нее восторженных глаз.

— Это кто же играет-то? А?

— Из охраны ребята.

— Играют! — послышался желчный голос. — Играть-то они играют! А вот как охраняют?

— Уж это вы, товарищи, не беспокойтесь, — оживленно сказала Саша. — Там от ЦК к Ильичу такой дядька для охраны поставлен — ох! Никого не подпустит! Сквозь землю видит. Ох ты! — добавила она под общий смех. — Ну, значит, посмотрим на городки и домой…

И снова радостный шелест прошел по цеху. И опять все заулыбались, заговорили:

— Ну и ну!.. Выздоравливает Ильич!.. Давай, давай дальше! — с любопытством говорили рабочие.

Но в этот миг снова встал все тот же рабочий в задних рядах.

— Товарищи! — крикнул он. — Значит, вот так… Вот так, значит… Есть резолюция!.. Не перебивай! — крикнул он человеку в кожанке, который жестом пытался его остановить. — Значит, есть резолюция, чтобы Ильич поскорее выздоравливал! Товарищи доктора! Почему так медленно? Что за причина? Капиталисты радуются!.. На-ка-ся, хрен вам в зубы, матери вашей черт! — крикнул он по адресу невидимых капиталистов и погрозил им кулаком под общее ликование цеха. — И что за болезнь за такая, дьявол ее побери, — снова выкрикнул он, побагровев от гнева, — что доктора никак с ней не справятся? Выздоравливай, дорогой Ильич! Ждем — недождемся. Значит, так… Так, значит… Это одна резолюция. А теперь другая: споем-ка, товарищи, за здоровье Ленина «Третий Интернационал».

Он затянул первую строчку, все подхватили. Мощные звуки «Интернационала» взметнулись к темной, пыльной стеклянной крыше цеха и поплыли среди станков, взывая к борьбе и жизни. Пели все. Пела Саша. А рядом с ней стоял тот самый молодой паренек, который все время глядел на нее во время ее речи. Пели самозабвенно и горячо, словно мощь этой песни могла влить новые силы в грудь Ильича и помочь ему в жестокой схватке с болезнью.

…Саша с известным нам пареньком (звать его Коля) шла по двору завода. Человек в кожанке — тот самый, что руководил собранием, — шел с ними и говорил, обращаясь к Саше:

— Ну что ж, молодец!.. Нашла общий язык с пролетариатом. Разговор вышел честный, партийный. — И, обернувшись к Коле, дополнил: — Это ты, Николай, славно придумал, чтобы она рабочим о Ленине рассказала. — Он помолчал, ласково похлопал Колю по плечу и подмигнул Саше. — Ну что ж, брат, обсудили мы твой вопрос… Твое заявление в партячейку, чтобы жениться тебе на ней, — он кивнул на Сашу.

— Обсудили, товарищ Трофимов?! — Коля едва не задохнулся от волнения.

— Обсудили, — сказал тот. — Взвесили все. Активность была большая. Отказали.

— Как — отказали?! — У Коли от ужаса прилип к гортани язык.

— Повременить надо, — сердечно сказал Трофимов. — Мировая революция на носу, каждый человек на учете, а ты — жениться. Пойдут пеленки, разложишься, поддашься нэповской накипи, — с искренней ненавистью к этой накипи проговорил он, — потеряешь, брат, боевой упор. Молод!

— Как же, товарищ Трофимов, — горестно пробормотала Саша. — Ведь вы месяц назад обещали.

— Не чуди! — сказал он уже построже. — Тебе-то уж вовсе стыдно нюни-то разводить. Ты теперь рядом с Лениным, учись у него принципиальности. Что бы Ленин сказал, если бы все мы в партии поженились?! Гляди, что в Англии делается? А в Германии?.. Ну, ладно, бывайте! — прощаясь, дружелюбно закончил он.

Совершенно убитые шли Саша и Коля к выходным воротам завода. У ворот Коля остановился и забормотал, обращаясь к Саше:

— Оно, конечно, не могут они нам запретить жениться, но, может, все же правда полгода повременим… Правда, гляди, что делается-то? А? В Германии демонстрации… В Болгарии революция…

— «Демонстрации»! — вдруг яростно вскинулась на него Саша. — С ячейкой не может как следует поговорить!.. Вот уж действительно нюня! Баба! — И, резко повернувшись, Саша побежала к воротам завода.

— Так, значит, вы вчера были в Москве?! — Слышен голос Ильича.

Они с Сашей гуляют по горкинскому парку.

Золотая осень. Тепло. Ленин в светлом стареньком френче, в кепке. Не действует правая, парализованная рука.

— Была, Владимир Ильич.

— Ну и что там?

Она мельком взглянула на него. Она знала, что, как всегда, он хотел выведать у нее новости, хоть крупиночку новостей.

— Как — что? — Саша была настороже.

— Что нового?

— Ничего.

— Совсем ничего? — иронически переспросил Ильич.

— Совсем, — отвела глаза Саша. — Смотрите, гриб! — кинулась она в сторону, стараясь скрыть смущение.

— Нет там никакого гриба! — сурово сказал Ленин. — Идите сюда. Актрисы из вас не выйдет!

Некоторое время они медленно шли. Саша молчала. Ленин искоса взглянул на нее.

— Гмм! — сказал он, пытаясь подойти к той же теме издалека. — Красота! Хороша осень!.. А на Волге она все-таки куда лучше. Или в Сибири. Да и даже на Дону… Гмм… Интересно, что там сейчас делается?

— Где?

— На Волге, в Сибири, на Дону.

Но Саша, несмотря на свою задумчивость, по-прежнему была настороже.

— Да все то же, Владимир Ильич.

— Как — все то же?

— Никаких новостей.

— Так-таки никаких? — Владимир Ильич начинал сердиться.

— Никаких.

— И во всей стране — никаких?

— Никаких.

— И за границей?

— И за границей, — уныло сказала Саша. — И нельзя вам о политике думать, Владимир Ильич, — сердечно и мягко добавила она. — Вот выздоровеете, тогда доктора позволят.

— Нет, вы послушайте! — вдруг вспыхнул Ильич и весь побагровел. — Нет, как вам это понравится? «Доктора позволят»! «О политике думать»! Мне!! Может, вы вообще запретите мне думать! А?

— Да ведь это не я, Владимир Ильич… Это доктора.

— Ну и к черту! Ведь архиглупо же! Я выздоровел! Давно выздоровел! Ерунда какая-то! Дичь!

— Ну не надо, Владимир Ильич, — бормотала Саша, испуганная этим внезапным взрывом и тем, что волнение может повредить Ильичу. — Ну миленький, ну не надо… Разве можно вам так волноваться?! Не дай бог Мария Ильинична узнает. Или, того хуже, — Белов. Ну золотенький мой, ну не надо…

— Ладно, ладно, — сказал, успокаиваясь, Ильич. — Не буду… Да ведь чепуха!.. — опять крикнул он. — Хорошо, не буду. Вон действительно гриб! — закончил он, уже совсем успокоившись.

И Саша бросилась за грибом.

— Э, да тут много их, много! — с облегчением говорила она, собирая грибы.

Ильич между тем остановился на крутом берегу реки. Вокруг, насколько хватало глаз, пылали красные, желтые, оранжевые осенние огни. И небо, мирно лежавшее над этими округлыми холмами, было прозрачное, синее, чуть холодноватое.

Ильич обернулся. Саша, пригорюнившись, сидела на траве возле грибной корзинки.

— Сашура! — окликнул он.

Она вздрогнула и встрепенулась, как человек, внезапно выведенный из глубокой думы.

— Что-то вы мне сегодня не нравитесь, Сашенция, — сказал Ленин. — Что-то с вами произошло.

— Что вы, Владимир Ильич! — испугалась Саша. — Ничего не произошло.

Ильич посверлил ее глазами.

— Нет, вы какая-то не такая.

— Да нет, я такая… — сказала Саша.

Теперь уже Саша быстро и искоса взглянула на своего спутника и вздохнула разок-другой, словно хотела что-то спросить, но не решалась. Наконец решилась.

— Владимир Ильич! Как вы с Надеждой Константиновной поженились? А?

— Я?

Он с изумлением посмотрел на нее. И вдруг глаза посветлели, заиграл в них мягкий, лукавый огонек, какой бывает у человека, когда вспомнится ему что-то большое, далекое, милое.

— Э… — сказал он, — история эта длинная… Познакомились мы с ней в Питере, на масленице, на Охте… На конспиративной сходке, а для-ради конспирации, помнится, были устроены блины. Ну, как бы это сказать… — смущенно проговорил он, — ну, видите ли, сказать вам по совести, я сразу влюбился… На пятом блине, — сказал он открыто и весело. Я тогда занимался в рабочих кружках за Невской заставой… А она там учительствовала в вечерней школе. Так что встречались частенько. Ну, если уж всю правду вам говорить, — каждый день. Влюбился, чего уж там!.. Но знаете, как-то совестно было объясняться в любви, — проговорил он, прищуриваясь и улыбаясь. — Ну, как же! Серьезные люди, марксисты, Маркса и Энгельса знаем почти наизусть, и вдруг вздохи, цветы… Гмм… В общем, секретничали мы с ней, пока меня не арестовали. А через год взяли ее. Меня выслали в Шушенское, а ее — под Уфу. Вот сижу я, Сашенция, в своем Шушенском и чувствую, что не могу без Надюши жить. Понимаете?

— Понимаю, Владимир Ильич! Ох, как я это понимаю! — откликнулась Саша, жадно слушая Ильича.

— Пишу ли, гуляю, а она тут!

— Да-да, тут-тут, всегда тут, — взволнованно повторила Саша: слышались ей в словах Ильича ее собственные мысли и чувства.

— Ну-с, взял наконец да написал ей письмо. Кого-то сильно ругал, вероятно народников. А в конце приписал: «Будьте моей женой». Письмо было конспиративное, шло с оказией, долго, месяцев шесть… Ждал, мучился…

— Ох вы, бедненький! — воскликнула Саша.

— Пришел наконец ответ… Помнится, она тоже кого-то сильно ругала. Думаю, что тоже народников. А в конце: «Женой — так женой!» Вот и все. Вот вам роман марксиста! — закончил он, как бы подтрунивая над собой. — А почему вы об этом спрашиваете? — вдруг повернулся он к ней.

— Да просто так, — смешавшись, отозвалась Саша.

— Э, нет! — сказал Ильич и глянул на Сашу своим острым, прищуренным глазом. — Просто так молодежь стариков не спрашивает… — Он задумчиво потер здоровой ладонью подбородок и опять посмотрел на Сашу. — Уж не хотите ли и вы пожениться, Сашура?

— Хочу, Владимир Ильич, — упавшим голосом пролепетала она.

— А не рано?

— Почему — рано? — сказала Саша, сердито взглянув на него. — Мне семнадцать!.. Мы любим друг друга навек. Чего — рано-то? — Она говорила с силой, гневом и страстью. — И вообще, рано не рано, — яростно крикнула она, будто Ленин убеждал ее в противном, — глупо или умно, можно или нельзя, — мы поженимся, и конец!

Она стояла перед ним, сердитая, сжав кулаки, решительно и храбро глядя ему в глаза.

— Простите, Владимир Ильич, что я так кричу, — вдруг спохватившись, проговорила она.

— Ладно, кричите, — ответил Ильич. Он призадумался, поглядывая на Сашу, словно оценивая действительную силу ее чувства. — По-моему, так: если любишь, да по-настоящему, — надо жениться.

— Да ведь не позволяют! — прошептала Саша.

— Надо бороться… А то какая же это любовь?..

Они подошли к речке и остановились.

— Да ведь это партия не позволяет, Владимир Ильич, — в отчаянии сказала Саша.

— Кто?!

— Он у меня партийный. Вот и говорят ему, что нельзя! Слишком острый момент. Что с партией будет, если все переженятся, — горестно заключила она.

Ленин так и вонзил в нее глаза.

— Какой дурак вам это сказал?! — вновь багровея, крикнул он.

— На заводе. Секретарь комячейки.

— Нет, вы подумайте! — вне себя воскликнул Ильич. — Что они именем партии делают?! А?!

Он задохнулся и долго не мог перевести дух, держась за сердце.

— Владимир Ильич! — вне себя взмолилась Саша. — Милый! Да разве вам можно так волноваться?.. И зачем я вам это все рассказала!.. — в отчаянии бормотала она.

— Не нойте! — прикрикнул Ильич. — Суть сейчас тут не в вас, а в партии! Сколько у нас еще тупиц и ослов!

Он быстро пошел наверх к дому. Саша едва поспевала за ним.

— Кем работает ваш жених?

— Электротехник.

Вдруг он остановился, словно внезапная мысль задержала его.

— Вот что. В пятницу Надежда Константиновна, Мария Ильинична и Белов уезжают в Москву. Приведите ко мне вашего жениха.

— Да что вы, Владимир Ильич! — закачала она головой. — Ни под каким видом. Посторонним строжайше запрещено.

— Приведите! Я ему посоветую, как говорить с этим… с секретарем, чтобы вам разрешили свадьбу.

— Нельзя! — сказала Саша решительно. — Ни за что!.. — Она робко взглянула на Ильича. — Вы действительно посоветуете?

Владимир Ильич кивнул головой.

Саша заколебалась.

— Да и как он пройдет? Через ворота его не пропустят.

— Ну, это моя печаль, — произнес Ильич. — Видите ли, товарищ Белов убежден, что он изумительный конспиратор… Что он все видит и знает… Так? Ну, а я конспиратор похлеще, — сказал самодовольно Ильич. — Я тут нашел одну лазейку в заборе, о которой не знает ни он, ни его молодцы… Идемте-ка, я покажу… Да что вы стоите? — Саша все еще пребывала в какой-то испуганной нерешительности. — Идемте! В жизни надо быть смелой. А если любишь — вдвое смелей… За мной!

В пятницу под вечер Коля нетерпеливо шагал взад и вперед по полянке горкинского леса. Но вот он замер. Среди деревьев мелькнул темный поношенный Сашин жакетик. Саша сделала Коле безмолвный знак, он поспешил за ней.

Продравшись сквозь густой кустарник, они подошли к забору, ограждавшему горкинский парк. Там, в зарослях, среди крапивы и огромных лопухов, была в высоком заборе дыра — два штакетника, поваленных рухнувшей от ветра сосной. Очевидно, это и был тот самый лаз, который обнаружил Ильич.

Теперь Саша и Коля быстро бежали вверх по дорожке к дому. Вдруг они отпрянули в сторону. Вдали стояли двое мужчин. Улучив момент, Саша и Коля скользнули к дому, к дверце черного хода.

Дверца вела в сени, а из сеней — к лестнице, крутой и темной.

Лестница оканчивалась небольшой площадкой. Саша тихонько приоткрыла дверь и, убедившись, что в комнате никого нет, знаком приказала Коле следовать за ней.

Вот и закрытые двери ленинского кабинета. Саша окинула Колю заботливым оком, как бы оценивая его внешний вид, быстрой рукой пригладила ему вихры, одернула его пиджачок.

— Так помни же, — прошептала она. — Ни слова с ним о политике… Ни под каким видом! Понятно?

Коля согласно кивнул.

Саша легонько постучала в дверь.

Кабинет Ленина, куда они вошли, был очень просторен. Недалеко от двери, за ширмой, стояла кровать. В глубине, возле огромного окна, откуда открывался чудесный вид на аллеи, стоял большой письменный стол. У стены — книжный шкаф. Ленин сидел за столом.

— А! — сказал он. — Так вот он каков, наш герой! Ну, садись, садись, — радушно обратился он к Коле, который в смущении мял кепку. — Вы, Саша пойдите посторожите, чтобы никто не вошел, а мы с ним тут потолкуем…

Саша еще раз, за спиной Ильича, погрозила Коле пальцем и приложила палец к губам. Коля мотнул головой в знак того, что он понял ее и будет тверд.

Она вышла. Быстро прошла в одну из комнат второго этажа, где из окна видны были ворота и главная аллея. Прильнула к окну. Аллея была пуста, у ворот, как всегда, находилась охрана.

…В кабинете между тем уже завязался разговор.

Ленин с живым и жадным интересом человека, изголодавшегося по новостям, слушал Колю.

— В общем, не жалуемся, Владимир Ильич, — бойко рассказывал он. — На заводе в целом неплохо… Сознательные довольны. Вот только нэп захлестывает!

— Вот как?

— В субботу три парня пришли в галстуках в клуб… Семенов, партийный, ребенка в церкви крестил… Комсомолка Телегина, Владимир Ильич, губы красит… А крановщица из сталелитейного, та и вовсе за нэпмана вышла замуж… Обсудили этот вопрос на профсоюзном собрании.

— Ну и что решили?

— Повысить рабочую бдительность ввиду остроты момента.

— А в чем же она — острота?

— Как — в чем?.. — удивленно протянул Коля. — Да ни в чем! — спохватился он вдруг. — Так… В общем, все, Владимир Ильич, — добавил он робко. — Саша мне говорила, что вы нам хотите помочь?..

— Ну конечно, конечно… Обязательно помогу.

Владимир Ильич некоторое время молча глядел на него.

— Скажите, вы электротехник?

— Дда…

— Есть у меня, друг мой, к вам одна просьба.

Владимир Ильич здоровой левой рукой выдвинул нижний ящик стола и откуда-то из самых дальних его глубин извлек знакомый нам ящичек — тот самый, который Белов в спешке засунул в шкаф. Это был радиоприемник.

— Вы как, в этом деле разбираетесь? Починить можете? — спросил Ленин.

— Попробуем… — неуверенно ответил Коля.

…Саша между тем внимательно смотрела в окно. Вот кто-то показался на аллее. Она прильнула к стеклу, затаив дыхание. Но человек прошел к одному из флигелей и скрылся.

…Коля чинил приемник, а Владимир Ильич спрашивал его:

— Так кто же все-таки, этот ваш секретарь?

— Да что! Человек он верный. В гражданку был комиссаром. Орден имеет, Маркса читал… Нет, мужик ничего. Но зашивается малость… Да и правда, от таких дел зашьешься!..

— А какие дела?

— Как — какие? — покрутил головой Коля. — Каждый день собрание за собранием.

— А зачем собрания?

— Что вы, Владимир Ильич? — заметил Коля, увлеченный починкой. — Как — зачем? Оппозиция-то что делает? Теперь не то что на нашем заводе, в любой мастерской день и ночь дискуссии. На прошлой неделе у нас три дня и три ночи завод стоял, спорили без передыху.

— Вот здесь, по-моему, надо соединить, — наклонился низко-низко над приемником Ильич, чтобы скрыть волнение и не спугнуть Колю. — Кто же от оппозиции выступает?

— Не приведи бог! — махнул рукой Николай. — И троцкисты, и мясниковцы, и шляпниковцы, и сапроновцы… Такое творится, что господи боже мой… Вот завтра опять собрание… Да что это я! — вдруг спохватился он, увидев лицо Ленина.

Некоторое время они молча глядели друг на друга, оба бледные как полотно. И Коля забормотал:

— Чего это я… Не верьте, Владимир Ильич… Сбрехнул… Какие собрания?! Никаких собраний! Вот и готов приемничек! — заторопился он. — Антенна где у вас, Владимир Ильич? И заземление?

Но в этот миг в кабинет ворвалась Саша и крикнула:

— Белов приехал! Сюда идет!

— Спокойно! — сказал Ильич, — Положите это сюда! — Он указал Коле на приемник и на нижний ящик стола. — Идите черным ходом и сразу сворачивайте в березовую аллею. Не спешите. Я его задержу… А что касается до вашего дела — женитесь. Завтра же! Назло дуракам! Скажите, что Ленин позволил.

Коля едва успел радостно охнуть, как Саша вытащила его из кабинета.

Они кубарем скатились с лестницы. Затем выскочили из дверей, побежали по березовой аллее.

Белов уже стоял в кабинете Ленина и передавал ему письма, привезенные из Москвы.

— Это от Калинина Михаила Ивановича… Это от Дзержинского, он сам в воскресенье приедет… А это от Кржижановского… Что с вами, Владимир Ильич? — спросил он вдруг, вглядываясь в лицо Ленина.

— Ничего.

— Вы здоровы?

— Вполне.

Белов быстрым оком окинул кабинет.

— У вас никого не было?

— Кто же мог быть? — сказал, прищуриваясь, Ильич. — Заборы высокие и глухие. Начальник охраны — бывалый агент «Искры», опытный конспиратор Белов, — он указал на Белова. — Вы сколько раз при царе нелегально границу переходили?

— Семь.

— Ну, вот!.. Попробуй-ка обмани вас! Сквозь стену увидите.

— Не-ет, тут что-то не то… — говорил все более и более беспокойно Белов.

Скромненько вошла Саша и потупилась, прислонившись к косяку двери. Белов так и вонзился в нее глазами.

— Кто тут был?

— Друг мой, Григорий Михайлович, — сухо проговорил Ленин. — Насколько я понимаю, я вам уже все сказал… Прошу вас, идите позавтракайте с дороги и отдохните. А Саша мне почитает. Давайте-ка Шиллера! А, Сашенция?

Вечер того же дня. Столовая верхнего этажа. Кипит старенький самовар. За длинным столом, накрытым цветной клеенкой, сидит Надежда Константиновна. Перед ней груда вскрытых конвертов — со всего мира пишут Ильичу. Низко склонилась она над листом бумаги, быстро бежит перо.

Неподалеку от стола Мария Ильинична примеряет Саше новое платье, которое, видимо, перешивает из своего. По столовой во всю ее длину неторопливо расхаживает Белов. В руках у него стакан горячего чая в подстаканнике. Он ходит, беседует и время от времени отхлебывает чай небольшими глотками.

— Ну что ж, — говорит оживленно Мария Ильинична. — Платье вполне приличное… Да и надевала-то я его всего пять раз… Вот тут заберем, — она заколола булавками. — Длина хороша… Рукава немного поднимем… Так… Так… Вот только эти оборки… — с сомнением качает она головой. — Надя, ты не знаешь — носят сейчас такие оборки или нет?.. Надя!

— А? — откликнулась Надежда Константиновна. Она оторвалась от письма и недоуменно поглядела на золовку. — Не знаю, — в раздумье сказала она, почесав кончиком ручки переносицу. — В Швейцарии, помню, они были в моде… Но ведь это было в тысяча девятьсот шестнадцатом году…

— Оставим оборки! — решила Мария Ильинична. И стала снимать с Саши истыканное булавками платье.

Белов походил по комнате, отхлебывая глоточками чай. Усмехнулся, сказал:

— Удивительный народ эти женщины!.. Ну какая, к черту, разница — идти в загс в оборках или без них?..

— Вы-то, конечно, пойдете в загс без оборок! — парировала Мария Ильинична под общий смех.

Звонко смеялась и Саша, стоя за раскрытой дверью, словно за ширмой, и переодеваясь.

— Послушаю, спит ли Владимир Ильич, — сказала она, когда смех утих.

И вышла. Белов проводил ее своим острым взглядом.

— Вас удивляет, что девушка хочет быть в день свадьбы самой нарядной? — спросила Мария Ильинична.

— Нет, отвечает Белов. — Меня удивляет не это… Меня удивляет свадьба.

— Чья? Саши?

— Да. Откуда вдруг взялся жених, если его никогда раньше не было… Экий нежданный-негаданный… Молниеносный жених.

— Откуда? — Надежда Константиновна снова оторвалась от писем. — Вы когда-нибудь что-нибудь слышали про любовь, Григорий Михайлович?

— Все это, может быть, так… — раздумчиво протянул Белов и поставил стакан на стол. — Но вот уже третий день, как Саша какая-то странная… Что-то она хитрит…

Наступило молчание. Надежда Константиновна рассмеялась.

— Это Сашура-то!.. Григорий Михайлович! — с упреком добавила она.

Вошла Саша.

— Спит, — сказала она с обычной легкой своей улыбкой. — И тихо так спит… Так спокойно.

В кабинете Владимира Ильича действительно было тихо. Однако Ленин не спал. Он лежал на кровати. На тумбочке стоял починенный Колей радиоприемник, а на голове Ильича были наушники. Ильич жадно слушал. Разноязычные голоса мира долетали до него, глуша и гася друг друга. И все же сквозь все помехи и шумы доносился сочный, холеный дикторский баритон.

Сначала мы слышим только английские слова, потом на фоне этих приглушенных слов звучит перевод:

— …И то, что мы уже раньше неоднократно сообщали… Не является ли все это поводом для той бури, которая началась в России и к которой, затаив дыхание, прислушивается весь цивилизованный мир? Действительно, ведь Ленин не просто болен… Всего лишь два дня назад профессор Б., прибыв из Москвы в Берлин, заявил, что дни Ленина сочтены… И, конечно, как это всегда бывает, именно в этот момент началась борьба среди его приверженцев. Троцкий — против Бухарина, Бухарин — против Каменева, Каменев — против Шляпникова и Преображенского… То, что не могли сделать орудия, направленные против большевиков, сделают эти распри. Все колеблется, в то время как умирающий Ленин лежит без движения в Кремле.

Ленин снял наушники, положил их на тумбочку. Откинулся на подушки. А наушники на тумбочке продолжали попискивать и гудеть…

В столовой пили чай.

— Ну, вот, — говорила, улыбаясь, Надежда Константиновна Белову. — Постепенно все проясняется. Значит, оказывается, вы тоже хотели жениться… Да еще на актрисе!

— Ну, а дальше, дальше-то что! — спрашивала Саша, глядя на Белова любопытными глазами и как бы умоляя его продолжать рассказ.

— Дальше — плохо, — сказал, махнув рукой, Белов. — Поехал нелегально в Россию с литературой, сел в каталажку, сбежал, опять сел… Ну-ка, плесните еще, — сказал он, протягивая стакан Марии Ильиничне. — А когда вернулся в Швейцарию, прошло… гм… кажется, лет семь или девять. Прихожу в театр — нету моей актрисы. Где? Неизвестно. Даже не помнят такой фамилии. Нет и нет!.. Так-то вот!.. А все-таки живет где-нибудь в мире моя актриса? А? Как вы думаете? Ведь живет? — сказал он вдруг серьезно и грустно.

— Какой вы чудный, Григорий Михайлович! — воскликнула внезапно Саша, кинулась к нему и крепко обняла его. — Никто вас не знает, а вы чудный! — с силой, просто и искренне сказала она. — Ну что у вас за пуговица на пиджаке? — досадливо спросила она. — От пальто! Дайте я перешью. Снимайте, снимайте!..

— А вот и Володя! — радостно поднялась Надежда Константиновна.

И вдруг все разом смолкли. Вид у Ленина был такой, что у всех перехватило дыхание.

— Что с тобой? — Надежда Константиновна в тревоге подошла к нему.

— Завтра мы едем в Москву, — спокойно, но глухо сказал Ильич.

Все онемели.

— Ка-ак — в Москву? — проговорил наконец Белов.

— Налей-ка мне чаю, дружок, — сказал Ильич Марии Ильиничне, садясь к столу.

— Что с тобой, тебе плохо? — в волнении держа его за руки, говорила Надежда Константиновна.

— Я абсолютно здоров, — Ильич нежно поцеловал ее в лоб. — Просто мы едем в Москву.

— Надеюсь, вы шутите, Владимир Ильич? — сухо спросил Белов.

— Нисколько!

— Вы никуда не поедете! — строго молвил Белов. — Я ответственен за вас перед Политбюро. Вам нельзя ехать, доктора категорически запретили. И вы не поедете! Или я сейчас позвоню в Москву.

Вдруг Ленин встал. Мы сразу увидели в нем человека той несгибаемой силы, который всегда перед нами, когда мы думаем об Ильиче.

— Звоните куда угодно, товарищ Белов! — сказал Ленин. — Я сказал, что поеду, и, значит, поеду… Надеюсь, вы меня знаете, товарищ Белов?!

Знакомый нам цех большого завода, где Саша рассказывала рабочим о Ленине. Сейчас здесь буря — идет одно из тех партийных собраний, обсуждавших вопрос об оппозиции в партии, которые характерны для конца 1923 года. Цех набит людьми. Все в движении, все кипит.

Когда открывается эта сцена, стоит невероятный шум. Крики: «Вон, долой, гони его!» — обращены к представителю оппозиции, который стоит на небольшом возвышении. Оратор держится уверенно, с достоинством. Он что-то говорит, но его слов не слышно среди крика сотен людей. Председатель — тот самый секретарь комячейки Трофимов, который запретил Коле и Саше жениться, — тщетно бьет обрубком стальной трубы о станок, пытаясь успокоить собрание. Наконец шум утихает и оратор получает возможность продолжать.

— Товарищи! — спокойно говорит он. — Мы не нервные, мы в тюрьмах сидели. Я такой же большевик, как и вы!

И снова вихрь криков:

— Братцы, чего он вкалывает-то?!

— Довольно! — кричит разгоряченный Коля из толпы рабочих.

— Не бузи! Дай человеку сказать!

— Цекисты хвастаются успехами! — выкрикивает оратор. — Но этих успехов добился рабочий класс вопреки ЦК и партийному аппарату. Рабочей партии аппаратчики не нужны. Нас пугают, что без аппарата партия станет неорганизованной и безликой. Ложь! Демагогия! Клевета на пролетариат! Неверие в рабочее самосознание, в классовый инстинкт масс! Прямая дорога к гибели.

— Да что ты все гибелью-то стращаешь?! Погибай сам!

— Довольно! Гляди, взопрел!

— Слазь! — кричит багровый от возбуждения Коля.

Снова невероятный шум.

И опять видно: оратор что-то говорит, но слов не слышно.

И опять Трофимов барабанит обрубком трубы о станок. А когда наступает относительная тишина, говорит:

— Товарищи! Есть указание развернуть дискуссию. Так давайте же, товарищи, развернем. Только, товарищи, дисциплинированно. Говори, товарищ, но поясней! — обратился он к оратору. — А то ты, гляди, взмок, а все еще ничего непонятно.

Шум поутих, заговорил оратор:

— Дискуссии нам нужны не временные, а постоянные!.. Перенести полемику в массы! Все декреты предварительно обсуждать в ячейках. Демократия без ограничений, вплоть до свободы фракций. Не дергать, не руководить, не обязывать.

Оратор перевел дух. И в тишине раздался чей-то недоумевающий звонкий голос:

— Братцы, да ведь такой партии контра враз фитиль вставит.

Хохот. Коля заложил в рот три пальца и пронзительно свистит.

— Долой!

— А ты чего? — толкнул его некий парень, стоявший рядом.

— Ничего! — яростно огрызнулся Коля.

— Дай говорить!

— Кому! Этому?

Парень с силой ударил его кулаком в грудь. Коля отлетел от удара к стене, ринулся на противника. За каждого вступились. Началась свалка.

И среди яростного шума свалки оратор взывал:

— ЦК вступил на опасный путь. ЦК нарушает заветы Ленина, пользуясь тем, что любимый наш вождь прикован к кровати и не может постоять за себя.

— Не трожь Ленина! — рабочий грозно двинулся к оратору.

— И ЦК не трожь!

— Сымай его, братцы!

Толпа, гудя, надвигалась на оратора, а он продолжал кричать, хотя его слова были едва слышны.

— Не запугаете! Мы стоим на единственно правильном, на партийном пути. Будь Ленин здоров, он был бы с нами!

— Нет, я не с вами! — раздался вдруг громкий, сердитый голос.

Многие услышали этот возглас и удивленно оглянулись. Было видно, как кто-то, в пальто, в низко надвинутой кепке, пробирается к возвышению для ораторов. Его сопровождали двое — женщина в длинном платье и коренастый мужчина.

Вот он показался на возвышении. Сдернул левой рукой кепку. И только сейчас, зато сразу, почти мгновенно, весь огромный цех стих, не веря своим глазам. Долго длилась эта странная тишина. И в тишине раздался чей-то наивный, радостный голос:

— Братцы! Это же Ленин!

И вновь тишина. Толпа чего-то ждала, затаив дыхание, не веря своим глазам.

— Он!.. Ленин! — крикнул кто-то. Это был Коля. — Товарищи, Ленин! — удивленно и радостно повторил он.

И, словно это было сигналом, буря, шквал криков и аплодисментов разорвали воздух. Люди кричали, махали фуражками, смеялись и плакали, глядя на лысого человека, который стоял на возвышении и вытирал лоб кепкой, смятой в левой руке.

Крохотная комната в Горках. Здесь Мария Ильинична и Саша. Мария Ильинична говорит по телефону с Кремлем.

— Был в Кремле?! — встревоженно повторяет она слова, которые слышит. — А затем куда-то уехал?.. И Надежда Константиновна с ним?.. Как?! Уже часа три назад?.. — все более и более тревожась, говорит она. — Нет, его тут нет. Я говорю, не приезжал сюда… Странно, очень странно!.. Прошу немедленно сообщить, как только вы что-нибудь узнаете… — Она положила трубку на рычаг и взволнованно зашагала по комнате… Ничего не могу понять!.. Это внезапное решение ехать в Москву… — Она остановилась, озаренная внезапной догадкой. — Уж не сболтнули ли ему что-нибудь?..

— Да кто ж это мог сболтнуть? — с чистосердечным недоумением откликнулась Саша.

Мария Ильинична растерянно пожала плечами, подошла к окну и остановилась, глядя в парк.

Близилась ночь. Было уже совсем темно, светились только далекие огоньки. С силой и свистом ветер гнул верхушки деревьев да гнал по траве мокрые листья, завивая их в круг и унося в осень и тьму.

Вдруг резко зазвонил телефон.

Мария Ильинична схватила трубку.

— Да-да… Я!.. Да, Мария Ильинична!.. — крикнула она в нетерпении… — Как?.. Что?.. На заводе?! — Она в недоумении взглянула на Сашу, продолжая жадно слушать. — Значит, он был на заводе?

— На заводе? — ошеломленно переспросила Саша и вдруг застыла.

Смутная догадка мелькнула у нее в голове, и эта догадка с каждым мгновением росла, становилась страшной правдой.

— На заводе? — еще раз переспросила Саша побелевшими губами.

А Мария Ильинична продолжала говорить в телефон, слушая чье-то сообщение.

— Узнал о собрании!.. Не может этого быть!.. Значит, ему кто-то сказал? — в гневе сказала она и тут же в ужасе проговорила: — В очень плохом состоянии?.. Едет в Горки?.. — Положила трубку, едва держась на ногах.

— Я так и думала! Кто-то сболтнул… Безжалостные люди! — жестоко и яростно проговорила она и вышла.

Саша шагнула за ней. Ни жива ни мертва поднялась по лестнице — ноги были как ватные. Раздался знакомый автомобильный гудок. Саша рванулась к окну. Так же как в первой сцене, с высоты окна было видно, как Надежда Константиновна, Мария Ильинична и Белов выводят из автомобиля обессиленного Ильича и медленно вводят его в дом — шаг за шагом, шаг за шагом…

Ночь. Мягко, почти неслышно постукивают большие старинные часы с циферблатом, украшенным знаками зодиака. Два часа ночи.

Это уже не просторный кабинет Ильича, а небольшая комната неподалеку от кабинета. Белые занавески. На столике пузырьки с этикетками.

На кровати — неподвижный Ленин. Глаза его закрыты.

Рядом на стуле — Надежда Константиновна. Поодаль, возле столика с лекарствами, безгласная, словно окаменевшая Саша.

Вот Ленин зашевелился, открыл глаза.

— Надя, ты?

Лампа, затененная абажуром, бросает неясные блики на Надежду Константиновну, склонившуюся над изголовьем.

— Я, Володя.

— Ну, вот видишь, как все получилось… — немного смущенно проговорил Ильич.

Он помолчал, в то время как Надежда Константиновна поправляла подушки.

— Ничего, — сказал он, — все будет хорошо. Все будет хорошо…

И вдруг Надежда Константиновна заплакала. Она плакала, эта сильная, мужественная женщина, плакала горько, отчаянно, припав лицом к одеялу, и рыдания сотрясали все ее тело. Он медленно вынул из-под подушки платок, нежно приподнял ее голову и стал медленно вытирать ее слезы.

— Ну что ты плачешь, дорогая моя! — тихо сказал он. — Пойми: моя болезнь — это та же тюрьма. Четыре стены. Скованы руки, — он с трудом, медленно поднял правую руку, как бы иллюстрируя эти слова. — И трудно выкарабкаться… Но помнишь, что было самое страшное в тюрьме? Смириться! Вот так и сейчас. Станешь смирным — тогда конец, я знаю себя! А вот поехал в Москву, побыл у рабочих, и мне уже лучше. Гораздо лучше, чем все эти месяцы. Сашенция, нуте-ка, чаю!

Он приподнялся и сел на постели. Саша выбежала за чаем.

— Теперь поправлюсь, — сказал Ильич. — Только не скрывайте от меня ничего! Ведь глупо же! Чушь, ребячество! Негодяи хотят расколоть партию, а вы скрываете это от меня.

Быстро вошла Саша со стаканом чая в подстаканнике. Ильич принял из ее рук стакан, отхлебнул.

— Отличный чаек! — сказал он с наслаждением. — А каковы рабочие! Как они этого крикуна разделали. А! Вот это схватка! — продолжал он в восторге. — Кстати, — вдруг обратился он к Саше. — Привет вам от Коли. Мы с ним там виделись.

— С кем, с кем? — спросила повеселевшая Надежда Константиновна.

— Видишь ли, есть на земле некий Коля… — сказал Ильич, не сводя с Саши лукавых глаз.

Он не договорил. Стакан вдруг упал на пол и вдребезги разлетелся.

Лицо Ильича побелело от приступа сильной боли. Надежда Константиновна и Саша бросились к нему. Он лежал, откинувшись на подушки.

— Ну что, ну что? — проговорил он досадливо, едва слышно. — Что вы так испугались? Ну, стало чуть хуже, а сейчас опять ничего… — говорил он побелевшими губами. Он затих.

Они бесшумно сели на свои обычные места ночного дежурства.

Тишина. Чуть слышно постукивали часы.

— Тюрьма! — проговорил вдруг Ильич.

— Володя, ты спишь? — забеспокоилась Надежда Константиновна.

Он не ответил. Опять пришла тишина.

— Тюрьма! — снова негромко сказал Ильич. — И невозможно выкарабкаться… Проклятая!..

Он замолк. Тихо стучали часы. Ильич задремал. Перед ним была пустая ночная стена — в неясных и слабых бликах. Вдруг она озарилась неверным и странным светом. Что это? Тюрьма?

…Да, тюрьма — петербургская «предварилка» на Шпалерной улице. Комната для свиданий. За решеткой, отгораживающей посетителей от арестованных, стоит совсем молодая Надежда Константиновна. Сколько лет утекло с тех пор? Много! Почти вся жизнь… Видимо, в тревожном полузабытьи пришли к Владимиру Ильичу эти обрывки пережитого и бегут, бегут в ночной тишине, сменяя друг друга.

Стоит у решетки Надежда Константиновна, пришедшая на свидание к Владимиру Ильичу. Тюремный надзиратель неторопливо расхаживает по комнате, и, когда он несколько отдаляется, Ленин начинает быстро шептать. Мы видим юное лицо Надюши и слышим голос Ленина — самого Ленина мы не видим:

— Соколовского высылают этапом в субботу, а у него нет теплых сапог. Надо, Наденька, непременно достать… Передай через родственников Петрову, что я ему написал письмо. Спрятал в книгу «Апостол Павел», на странице тридцать второй. Пусть возьмет в тюремной библиотеке. А теперь держите…

В руку Наденьке молниеносно перешел крохотный комок тонкой бумаги.

— Две листовки вчера написал… — еще комочек, — четыре письма товарищам… — еще комок, — двадцать восемь страниц моей книги… — последний комок, — проект нашей программы… Прочтите и посоветуйтесь.

И голос надзирателя, обрывающий всю эту сцену:

— Время кончилось, прерываю свидание!

…И словно сразу погасло все — опять пустая ночная стена дома в Горках в неясных отсветах лампы. Вдруг разорвав ее, распахнулись двери. Что это? Комната? Да. Она очень мала.

…Распахнул дверь высокий мужик — сибиряк. Он в сильном подпитии. Остановился в дверях, вглядываясь мутными глазами. В комнате почти темно, свет исходит только от маленькой керосиновой лампы.

— Хозяева дома? — спросил у кого-то вошедший. — Нету? Так-так… А ты все читаешь? — сказал он, обращаясь к тому же, невидимому нам. — Ну, читай, читай! Трое у меня таких ссыльных жили… Вроде тебя. Один в чахотке усох… Другой повесился. А третий пить стал, до шайтанов допился, в буран померз… А ведь тоже впервоначалу книжки читали… Тут, барин, читай не читай, а один вашему брату конец. Это тебе не котлетки жевать! Тут дело дремучее, лес. Сибирь.

Помолчав, хохотнул и, пошатнувшись, вышел.

Теперь мы увидели того, к кому он обращал свою речь. Ленин сидел у стола при слепом свете лампы, читал. Как ни в чем не бывало перевернул страницу, когда говоривший ушел.

За окном была черная ночь. Шумела тайга. Играл ночной сильный ветер.

…Колыхнулась комната, все поплыло и закачалось, как на волне. Море! Горячее, южное, все пропитанное светом и солнцем.

Капри. На прозрачной, как небо, волне качается старая рыбачья лодка. В лодке — Ленин, Горький и каприйский рыбак Джиованни Спадаро.

Спадаро учит Ленина, как ловить рыбу «с пальца», то есть лесой без удилища.

— Кози: дринь-дринь… Капиш? — говорит Спадаро.

Заколыхалась леска, Ленин подсек, повел ее и, выхватив рыбу из морских глубин, закричал с восторгом ребенка и азартом охотника:

— Ага! Попалась! Дринь-дринь!

И Горький и Спадаро захохотали — так заразителен был смех Ильича.

— Дринь-дринь! — говорил, смеясь, Спадаро. — Синьор Дринь-дринь! — И он стал снимать рыбу с лески.

— Хороший мужик! — сказал про Спадаро Ленин.

— Чудесный! — отозвался Горький. — Он меня о вас спрашивал. Царь не словит его, говорит…

Оба они засмеялись.

— И ловко работает! — сказал Ленин, с удовольствием наблюдая, как Спадаро орудует крючками и лесками. — Но наши работают бойчей, — сказал он, помолчав.

— Вот это, пожалуй, сомнительно, — возразил Горький.

Ильич покосился на него.

— Гм-гм… А не забываете вы России, голубчик, живя на этой шишке? А? Хорошо тут, на Капри, а всё тюрьма. В Россию вам надо, в Россию!

…И, будто ответствуя этому призыву, побежали колеса. Поезд. Но нет, это не русский поезд — не те вагоны, да и надпись на вагоне, обозначающая маршрут, не русская. Это немецкая надпись.

Купе захудалого галицийского поезда. Дело происходит в Австро-Венгрии. В купе несколько человек — коммерсанты средней руки, военные.

Один из пассажиров, пожилой офицер из военных чиновников, похрапывает в углу. Всхрапнув, он просыпается. Осоловело оглядывается вокруг, взгляд его останавливается на ком-то, кто, видимо, сидит на противоположной скамье.

— Кто арестованный? — спрашивает он.

Мы не видим того, к кому обращен вопрос, но слышим ответ:

— Русский. Задержан как подданный врага.

Офицер закуривает сигару.

— Ну, господин русский, — обращается он к невидимому нам человеку, — что вы скажете о делах на войне? Не пройдет и месяца, как французы перестанут стрелять.

— И отлично! — слышен ответ.

Несколько озадаченный офицер выпускает клуб сигарного дыма.

— А еще месяца через три развалится ваша армия.

— Совсем хорошо!

— Гмм, — мычит офицер. — Оказывается, мы с вами единомышленники. Прекрасно! Не выпить ли нам?

Теперь мы видим того, к кому обращено это предложение. Это Ленин. Он сидит рядом с жандармом, вооруженным винтовкой.

— Пожалуй, — говорит он. — Но только за то, чтобы развалилась также и армия кайзера. И английская. И ваша, австрийская.

— О!

— И чтобы не только французы, но все солдаты перестали стрелять друг в друга.

— О!!

— А стреляли бы в тех, кто затеял войну.

Молчание. И возглас из дальнего угла.

— Вот так русский!

— Он хуже русского! — кричит офицер. — Он против войны! В тюрьму!

И сразу лозунги на красных полотнищах:

«Долой грабительскую войну!»,

«Мир, хлеб, земля и свобода!»,

«Мир хижинам — война дворцам!»

Это площадь возле Финляндского вокзала в день возвращения Ленина в Россию. Вечер. Факелы и прожектора над морем голов. Вот толпа загудела, колыхнулась.

Из дверей вокзала вышел с друзьями Владимир Ильич. Остановился, снял кепку.

Какой-то солдатик потянул Ленина за рукав.

— Идем!

Внизу, в пятнадцати-двадцати шагах, на панели стоял броневик.

— Залазь, — сказал Ильичу солдатик. — Дай подсоблю.

Он подсадил Ленина на капот броневика.

— Лезь на башню! — сказал он. — Чего ты? — ответил он на недоуменный взгляд Ильича. — Это не заграница, народу тут много. Надо, чтобы всем слыхать!..

…Владимир Ильич — на башне броневика, в распахнутом пальто.

— Товарищи! — начал он. — Пролетарии всего мира следят, затаив дыхание, за революционным Питером. Вспыхнула величайшая из революций.

Грянули аплодисменты. Заколыхались транспаранты, закрыли кадр. А когда он вновь приоткрылся, перед нами была все та же стена ленинской комнаты в Горках, слабо освещенная лампой. Зашевелился на кровати Ильич, Саша бросилась к нему.

— Вам плохо, Владимир Ильич?

Он открыл глаза и некоторое время молча смотрел на нее. Потом медленно провел ладонью по ее волосам.

— Славная ты моя! — сказал он. — Ох, как мне нужно выздороветь! Хотя бы еще лет на пяток… Мне надо быть с партией. Надо! Сколько еще трудного впереди. Может быть, я хоть чем-нибудь да смогу ей помочь… Ну, не пять, хоть два года… Только вот эта проклятая слабость! — проговорил он и откинулся на подушки.

Встрепенулась в кресле Надежда Константиновна.

— Что? Что случилось?

— Ничего, — с заботой и лаской сказал Ильич. — Все отлично. Спи, моя родная. Это я так, спросонок…

И вот уже зима. Отряхивает снег с валенок и полушубков рабочая делегация в прихожей дома в Горках. Надежда Константиновна говорит им:

— Только ненадолго, товарищи уральцы. Я вас очень прошу. Не надо его утомлять.

Вместе с Надеждой Константиновной члены делегации проходят в просторную комнату, где стоит елка, которую Ильич устраивал для детей местных крестьян.

Люди идут на цыпочках в полной тишине. Вдруг нерешительно останавливаются: в глубине комнаты, возле огромного окна, выходящего в заснеженный парк, сидит на передвижном кресле Ильич.

— Что ж вы, товарищи? — слышится голос Ильича. — Проходите поближе, рассаживайтесь… Вот так… Ну, как из Златоуста доехали? Как с жильем в Москве? Устроили вас? — озабоченно спрашивает Ленин.

— Все хорошо… Устроились… Да вы не беспокойтесь, Владимир Ильич, — говорили, усаживаясь, рабочие.

Но, когда расселись, наступило молчание. Люди смущенно покашливали, потирали ладони, не зная, с чего начать разговор.

— Нуте-с, рассказывайте, рассказывайте, — заговорил, заметив смущение, Ильич. — Да чего вы так? Правда, мы еще с вами мало знакомы, — пошутил он, — но…

— Есть у нас тут один, — сказал, улыбаясь, кто-то из рабочих, — говорит, что с вами знаком.

— Кто, кто? — спросил, обводя всех глазами, Ильич.

— Да вот он, Мухин[1].

Крохотная комнатка Саши. Раскрытый баул, тот самый, который был в ее руках, когда она пришла в Горки. Саша укладывает в него свои вещи. Уложила платьице, сшитое Марией Ильиничной, зубную щетку, домашние туфли, одеколон. И каждую вещь, укладываемую в баул, сопровождала тяжелым вздохом.

— Значит, прокатный цех имеет сейчас три стана, — заканчивает Мухин свой рассказ Ильичу, — красносортный, мелкосортный, листопрокатный, — продолжал он, не замечая, как вошла Надежда Константиновна и встала за стулом Ильича, давая понять, что время беседы истекло. — А мартеновский цех мы вовсе заново выстроили. Все своими руками.

— Молодцы! — от всего сердца воскликнул Ильич.

— Захвалите, Владимир Ильич, — возразил, улыбаясь, один из рабочих.

— Сейчас хвалю, а когда-нибудь, может, и поругаемся, — весело отозвался Ильич. — Великолепно, товарищи! Господа капиталисты уверены, что мы без них ничего не сумеем сделать. Придем на поклон. Как бы им не пришлось нам кланяться! — воскликнул он. — И поклонятся, вот увидите, дайте срок! — оживленно, с сердитым блеском в глазах говорил Ильич.

Саша, уже по-дорожному, в жакетке и косынке, стояла возле закрытых дверей чьей-то комнаты. Постучалась.

— Григорий Михайлович, можно к вам?

Вошла в комнату и в нерешительности остановилась.

Белов сидел за столом и вырезал из куска твердого дерева курительную трубку. Сразу видно, что Саша сильно взволнована.

— Григорий Михайлович… Я давно… хотела… вам… это сказать… — она запиналась после каждого слова, — но все не решалась. Струсила! — сказала она с нескрываемым отвращением к самой себе. — А теперь решила сказать — и уйти из Горок.

Белов как ни в чем не бывало продолжал строгать края трубки.

Она с трудом выдавила из себя:

— Вы ведь знаете, был такой Коля…

Белов поднял голову, как бы припоминая.

— Действительно, был такой Коля, — ответил он, — или что-то в этом роде… Ты даже, кажется, хотела пойти с ним в загс?

— Теперь все кончено, Григорий Михайлович! Навсегда!! Это ничтожество и болтун.

Белов опять принялся за трубку. Она собрала все свои силы для окончательного признания.

— Григорий Михайлович… Помните, Владимир Ильич уезжал в Москву… На завод? И вернулся совсем больной? Так это я во всем виновата. — Она перевела дух. — Это я привела сюда, в дом, этого болтуна, и он все разболтал Владимиру Ильичу, — произнесла она.

— Так, так-так, — Белов внимательно осмотрел свою трубку. — А провела ты его сюда как?

— Владимир Ильич нашел в заборе пролом… Шутил над вами, — не без ехидства добавила Саша. — Белов, мол, уверен, что он великий хитрец. Так я, говорит, хитрее его.

— Так и сказал? — Белов перестал вырезать.

— Так, Григорий Михайлович.

— Ну, вот что, — Белов снова взялся за трубку. — Заметь-ка при случае Владимиру Ильичу, что хотя он искусный подпольщик, а я всего-навсего простофиля, но я отлично все знал. И что твой Коля тут был. И что разболтал. И что приемник чинил.

— Какой приемник? — Саша ошалело уставилась на Белова.

— Вот этот самый. — Белов вынул из ящика стола знакомый нам приемник. — И, кстати сказать, отвратительно починил. Я с тех пор сам чиню.

— Вы знали о Коле? — обомлев, проговорила Саша. — И никому ничего не сказали?

— Да.

— Но как же так? Ведь это просто ужас!.. Владимиру Ильичу необходим абсолютный покой.

— Видишь ли, — Белов отложил трубку в сторону. — Сначала я тоже так думал. А потом понял, что разный бывает покой. Да разве же может жить Ленин, ничем не интересуясь, не стараясь узнать, что творится вокруг? — Белов встал, и странно было слышать силу и страсть в его обычно спокойном и тихом голосе. — Жить как в колодце, глотая пилюли, вымаливая у смерти лишний час, словно подачку… Ленин!.. Нет!! — крикнул он, как бы обрубая самую мысль, что Ленин может так жить. — Да мы бы давно убили его, если бы отняли у него борьбу и людей!..

…— Ну, помню я этого Мухина, теперь превосходно помню! — говорил Ленин.

Он уже был у себя в комнате. Тут же была и Надежда Константиновна.

— Такой крестьянский солдатик! Из самых захолустных… А вот теперь — мастер цеха. Златоустовский металлург! — с гордостью произнес Ильич. — Да, домны, мартены, прокат — это, конечно, отлично. А все-таки главное — это Мухин! — с какой-то глубокой, гордой, счастливой улыбкой закончил Ильич.

— А теперь почитай мне, Надюша, — заметил Ильич. — Ничего, просто устал. Читай, дорогая. — Он опять помолчал. — Джека Лондона… «Любовь к жизни». Там, где ты утром остановилась.

Надежда Константиновна раскрыла книгу и стала читать:

— «Он сел и стал думать о самых неотложных делах. Обмотки из одеяла совсем износились, и ноги у него были содраны до живого мяса. Последнее одеяло было израсходовано. Шапка тоже пропала и вместе с ней спички, спрятанные за подкладку. Он посмотрел на часы. Они все еще шли и показывали одиннадцать часов. Должно быть, он не забывал их заводить»…

Саша на цыпочках вошла в пустой, просторный кабинет Ленина. В руках у нее был радиоприемник. Пока она водворяла его в ящик письменного стола — место, очевидно, указанное ей Беловым, — из соседней комнаты отдаленно звучал мерный голос Надежды Константиновны, продолжавшей читать:

«…Взошло яркое солнце, и все утро путник, спотыкаясь и падая, шел к кораблю на блистающем море. Погода была прекрасная. В этот день он сократил на три мили расстояние между собой и кораблем, а на следующий день — на две мили. К концу пятого дня до корабля все еще оставалось миль семь, а он теперь не мог пройти и мили в день…»

Саша задвинула ящик, вышла из кабинета, вошла в комнату, где были Ленин и Крупская, и тихонько села на свое обычное место.

Мы не видим ни Крупской, ни Ленина, мы видим только Сашу и слышим голос Надежды Константиновны:

…«До корабля оставалось теперь мили четыре, не больше. Он видел его совсем ясно, видел и лодочку с белым парусом, рассекавшую сверкающее море. Но ему не одолеть эти четыре мили. Судьба требовала от него слишком много… Он закрыл глаза и бесконечно бережно собрал все свои силы. Он крепился…»

Голос Надежды Константиновны внезапно и разом умолк. Это было так странно и неожиданно, что Саша испуганно подняла голову. Секунда мертвой и страшной тишины — и вдруг отчаянный крик Надежды Константиновны. Саша вскочила.

Книга как камень упала на пол. Упала, да так и осталась лежать.

…На экране — темнота. Длинная, долгая темнота.

И медленно из темноты — стол, накрытый клеенкой. Чашки, стакан в подстаканнике, старенький самовар.

Это знакомая нам столовая, где мы видели семью Ильича и где Мария Ильинична шила платье для Саши. Теперь комната пуста — за столом ни одного человека.

Только у дверей стоит Белов. Саша и комендант. Вот комендант закрыл дверь, вложил ключ в замочную скважину.

Поворот ключа, и дверь заперта.

И еще, еще повороты ключей — одна за другой замыкаются двери горкинского дома.

Вот закрыта комната, где мы видели Ленина с рабочими и где все еще стоит елка.

Закрыта «диванная», где стоял гроб Ленина и где на полу видны остатки хвои.

Трое людей, что закрывают пустой горкинский дом, в котором уже нет Ленина, стоят в дверях просторного кабинета Ильича.

Все такой же этот кабинет. Все на месте, но Ленина нет.

Все так же лежат бумаги и карандаш на столе. Но Ленина нет.

И уткнулась вдруг в угол двери Саша, изо всех сил стараясь побороть рыдания…

…Затворилась за нами дверь — за нами, потому что мы остались в ленинском кабинете.

Щелкнул замок, раздался характерный звук повернутого в скважине ключа. За дверью послышались удаляющиеся шаги. Далеко-далеко хлопнула дверь, видимо входная. И все смолкло. Пустой, запертый дом.

Только мы одни во всем доме. Мы в кабинете. На календаре двадцать первое января — день смерти Ленина. На часах — они остановлены — без пяти минут шесть.

Но что это? Чей-то неясный, далекий голос начинает вдруг слышаться в тишине. Голос крепнет, растет.

— Двадцать первого января окончил свой жизненный путь товарищ Ленин. Умер человек, который основал нашу стальную партию, строил ее из года в год, вел ее под ударами царизма, обучал и закалял ее в бешеной борьбе с предателями рабочего класса, с колеблющимися, с перебежчиками.

Чей это голос? Это — радио! На столе стоит приемник, и сквозь наушники слышен голос — приглушенный и скорбный, как голос страны в эти страшные дни.

— Но его физическая смерть не есть смерть его дела. Ленин живет в душе каждого члена нашей партии. Каждый член нашей партии есть частичка Ленина… Ленин живет в сердце каждого честного рабочего…

Лежат книги, которые читал Ленин. Вот и томик Лондона с рассказом «Любовь к жизни». Лежит пенсне Ленина на шнурке.

Палка Ленина — он опирался на нее, когда гулял по парку.

Звучит голос из радиоприемника.

— Ленин живет в сердце каждого крестьянина-бедняка. Ленин живет среди миллионов колониальных рабов.

Передвижное кресло, в котором сидел Ленин, покрытое стареньким пестрым пледом. Пузырьки лекарств с этикетками. И такая знакомая каждому помятая серая ленинская кепка.

А голос по радио звучит все громче и громче:

— В европейской развалине мы являемся единственной страной, которая под властью рабочих и крестьян возрождается и смело смотрит в свое будущее… Боритесь, как Ленин, — и, как Ленин, вы победите!..