Прихоть мажора

Глава 20

— Салат есть, котлеты. Будешь? — рыжая голова вынырнула из-за раскрытой двери холодильника. — Суп еще. Но для супа поздно, наверное…

— Я ничего не хочу, — ответил Артур, восседая за столом в гостевом доме Игнатовых. Вот странно, вроде бы это был их дом, но чувствовал он себя здесь неуютно, как будто вторгся на чужую территорию. Да по сути так и было — конкретно здесь, в их царстве, он гость.

Что он вообще здесь делает? Почему не пошел к себе домой? Не поехал куда-то отвести душу?

Почему он сидит здесь и смотрит на нее, ту, что вот ну совсем ему не подходит. Или даже не так — он не подходит ей. Ну не даст он ей ничего хорошего, слишком разные.

Вспомнились вдруг строки из услышанной когда-то песни.

— Тогда и я ничего не буду, — вдруг погрустнела она, засовывая все обратно в холодильник. Наклонилась, конечно же не специально обнажая бедра. А он лишь сильнее сжал руки в замок, не сводя глаз с ее ног.

Надо уходить. Прямо сейчас. Это будет самое правильное и взвешенное решение. Так надо. Только вот никак не уходилось.

Каким-то совершенно непонятным для него образом эта маленькая рыжая пигалице держала его бубенцы в своих крошечных ручонках. Неосознанно. И по-прежнему она не в его вкусе, ничего не изменилось, только вот почему-то смотреть он начал на нее совершенно по-новому и замечать то, что не замечал раньше.

И это ему не нравилось тоже.

Все происходящее смущало и вселяло в душу непонятную смуту.

Он расцепил пальцы и, установив локти на стол, устало провел ладонями по лицу. Шумно выдохнул.

Просто уходи и все, дурень. Беги.

— Ладно, — ударив ладонями по скатерти, поднялся. — Мне пора.

— Пора? — она растерянно моргнула. — А я чайник поставила…

Чайник?

Он перевел взгляд на аккуратный рядок вымытых чашек и увидел… кружку. Свою. Ту, которую он разбил. И которая сейчас была склеена из десятка кривых осколков.

Оставила. Не выбросила. Собрала каждый кусочек… Его чертовой забытой на ее окне кружки…

Она заметила куда он смотрит и взяла ее в руки.

— Надеюсь, ты не против, что я ее украла?

Он едва не зарычал о всего происходящего. Даже не так — завыл, долго, протяжно и горько.

Быстро подошел к ней и заключил веснушчатое лицо в свои ладони, от чего ее губы приобрели форму причудливого бантика.

— Веснушка, Веснушечка, что ж ты дурочка-то такая? Я же тебя проглочу и не подавлюсь, а потом выплюну горсточку костей, перешагну и пойду дальше. Потому что это я, я не умею, как ты… Не знаю как, понимаешь?

— Так можно же научиться.

— Можно, вопрос — надо ли.

— А вот это нужно у тебя спросить.

— Я совсем не то, что тебе нужно, это точно. У меня дрянной характер, куча загонов, дурацких правил. Я нудный, я не умею любить. И все, что ты там себе нафантазировала, этого тоже не будет. Я просто жизнь тебе сломаю, вот и все. Ты этого хочешь?

Она молчала, пристально глядя на его лицо. Где-то за спиной забурлил, а потом с тихим щелчком отключился электрический чайник, повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь стрекотом сверчков из открытого окна и шумным дыханием обоих.

Она по-прежнему смотрела. И молчала. Молчала. Молчала…

— Я спросил — ты этого хочешь? — теряя связь с реальностью, переспросил он.

— Хочу.

Сердце совершило кульбит.

— Чего именно ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты остался, — доверчиво прошептала она бантиком губ, и крыша Вишневского съехала напрочь.

Сначала он поцеловал ее, снова, как и в прошлый раз, го́лодно и нетерпеливо. Несдержанно. Понимал ведь головой, что нельзя так с ней. Что с ней вообще никак нельзя, но продолжал исследовать руками ее хрупкое тело, разыскивая пальцами застежку платья в нелепые бабочки.

И понимал, что все, что сейчас происходит — это не только про секс. Это что-то бо́льшее. Что-то из самой глубины его циничной души, которая не умеет любить.

— Ты точно уверена в том, что делаешь? — предпринял последнюю попытку воззвать к разуму хотя бы ее, раз со своим уже попрощался.

А она ничего не ответила, только доверчиво закрыла глаза, помогая дрожащими пальцами справиться со своей чертовой застежкой…