Пропавший сын Хрущёва или когда ГУЛАГ в головах (без иллюстраций)

Глава 2 Блудный сын коммунизма

В октябре 1961 года Анастас Микоян, первый заместитель главы советского правительства, наслаждался утренней прогулкой в парке Ливадийского дворца, когда столкнулся с моим дедом, тогда - главой правительства. Бывшая царская собственность в Крыму, роскошный белый дворец на берегу Черного моря, был теперь народным санаторием. В теплом южном климате круглый год зеленели пальмы, цвели магнолии, беседки и каменные ограждения были увиты белой глицинией. Ежегодно советская номенклатура прибывала на отдых на южный берег Крыма, останавливаясь неподалеку, в Мухалатке, в доме отдыха Политбюро на холме, откуда открывался захватывающий вид на море. Так же, как в своё время царская камарилья, большевики копировали привычки и стиль отдыха своих руководителей. Сначала Сталин, затем Хрущёв всё лето и осень держали штат советников на закрытой вилле в Ореанде, в нескольких километрах по побережью от дома отдыха Политбюро.

Дед любил подолгу гулять после раннего завтрака, часто таская с собой на эти прогулки всех членов семьи. Но в тот солнечный октябрьский день, когда он встретился в парке со своим политическим союзником, соратником по антисталинистской борьбе Микояном, он был один. Микоян прогуливался со своим старшим сыном Степаном, лётчиком-испытателем, заехавшим навестить отца. Трое мужчин поздоровались, обменялись любезностями, а затем Степан обратился к Хрущёву:

― Мы с вашим сыном Леонидом были друзьями во время войны. А у меня все эти годы всё как-то не было возможности сказать вам, как я сожалею о его гибели.

Дед помолчал, затем взглянул на Степана.

― Эх, - сказал он, качая головой. - Непутёвый был.

Развернулся и пошел прочь, в сторону дома.

Степан явно коснулся больного места.

Я познакомилась со Степаном Микояном в 2005 году, когда моя мама привела меня к нему поговорить о Леониде. Мы устроились в гостиной его скромной квартиры на Павелецкой, и я стала с нетерпением ждать его рассказа. В свои восемьдесят три Степан Анастасович был маленький, худой и подтянутый мужчина, с копной волнистых седых волос и героическими усами. Он был похож скорее на бывшего профессионального жокея, всю жизнь объезжавшего норовистых лошадей, чем на лётчика- испытателя истребителей. За десятилетия летной службы он заслужил немало государственных наград, включая высшую награду СССР - звание Героя Советского Союза, о чём упомянул с игривой улыбкой, словно был моложе лет на сорок. О Леониде он отзывался тепло и по-дружески («Лёня был замечательный, настоящий друг»), хотя в его рассказе о погибшем друге и сквозило чувство превосходства выжившего. Но даже Степан, по его словам, был поражен откровенно негативной оценкой, данной Хрущёвым своему сыну.

Никита Сергеевич говорил о Леониде как о каком-то преступнике, а не близком человеке. Тогда я впервые подумала: Не способствовала ли суровая дедушкина оценка складыванию мифологии вокруг судьбы его сына? Я тоже выросла в СССР с фамилией Хрущёва и слишком хорошо знала семейные требования к совершенству. Тем не менее, рассказ Степана меня поразил. Что такого мог натворить Леонид, что отец не простил его даже через двадцать лет после гибели?

Леонид, выросший на Украине в 1920-е годы, всегда был окружен друзьями. В компании сыновей рабочих и ремесленников он был заводилой. Мне он представляется эдаким Томом Сойером: прирожденным хвастуном и выдумщиком с непререкаемым авторитетом и неиссякаемым запасом фантастических идей в мальчишеской голове. И, как Том Сойер, он постоянно попадал в неприятности. Его старшая сестра, моя тётя Юлия, считала, что он был слишком беспечным. Она постоянно ругала его за его авантюры.

Однажды, когда Леониду было десять лет, а Юлии двенадцать, они вдвоем отправились ловить рыбу на левом, диком, берегу Днепра в Киеве. Клёв был не очень, и Леонид предложил переночевать в лодке, чтобы дождаться рассвета, когда клёв будет лучше. Он планировал сбегать домой, тайком проскользнуть в комнату, положить подушки под одеяла на их кроватях так, чтобы выглядело, будто это они спят, и бегом вернуться на берег к лодке. Он был в восторге от своей идеи, от опасности и дерзости плана; он знал, что если их поймают, мачеха Нина запрёт их дома на неделю. Но сестра тоже была против ночевки на Днепре в чужой лодке. Она настояла на том, чтобы они вернулись ночевать домой.

Вечером, когда стемнело, они тронулись в обратный путь. Леонид, который в маленьком ведерке нес их скудный улов, сказал, что собирается раздать его друзьям. Юлия разозлилась: они проторчали на реке весь день, - но Леонид сказал, что «только рассветное в счёт», всё остальное не имеет значения. Сестра продолжала протестовать, и другие мальчишки стали дразнить её жадиной.

Юлия разозлилась ещё больше. Она почти не помнила их родную мать. Отец был вечно на работе, и в детстве ей пришлось выполнять взрослые обязанности, в том числе быть «матерью» для Леонида - наряду с бабушкой Ксенией. А тот, в свою очередь, возмущался, отказываясь признавать авторитет сестры, и когда в доме появилась Нина, он, шестилетний мальчик, уже твердо решил, что никогда не позволит ни одной женщине командовать собой.

Чтобы доказать свою независимость, Леонид настаивал на полной и безусловной свободе, и в этом был корень большинства его проблем с женщинами в доме. Они следили за ним, как орлицы: лез ли он в чужой сад воровать яблоки и арбузы, раздаривал во внезапном порыве всю свою одежду или прогуливал школу, чтобы поиграть с друзьями на улице, - одна из них непременно оказывалась рядом, готовая отчитать или наказать.

Никаких официальных свидетельств о его школьных годах не осталось, но все в семье говорят, что Лёня учился плохо - в отличие от сестры Юли, которая всегда была отличницей и образцовой, хотя и не очень активной, пионеркой. Сегодня его сочли бы классическим примером ребенка с чересчур активным и импульсивным поведением, на которое легко можно было бы махнуть рукой: мальчишки есть мальчишки. В восемь лет Лёня разбил окно, играя в футбол; в десять он скатился на велосипеде по школьной лестнице, разбив велик и повредив парадную дверь школы. У него в голове вечно зрели какие-то планы, грандиозные авантюры - лишь бы избежать скуки и монотонности существования в школе и дома.

Когда Лёне исполнилось двенадцать, он решил, что больше не хочет жить с мачехой. Стащив отцовское ружье, он надумал поехать в Африку на охоту - сафари, о котором он читал в школьных книжках. Он мечтал увидеть джунгли, поглядеть в прицел на львов, тигров и слонов. Но сестра Юля, всегда бывшая настороже замыслов брата, каким-то образом узнала о его планах и рассказала мачехе. Нина немедленно заперла Лёню в его комнате, предварительно отобрав у него брюки и ружье[31]. Но на него это особенно не подействовало, он даже упрекнул её: «Лучше б ты забрала штаны, когда мне нужно будет идти в школу».

Несмотря на частые конфликты с женской частью семьи, была одна женщина, с которой Леонид всегда ладил: его бабушка. В глазах Ксении Ивановны внук был маленьким принцем, не способным ни на что дурное. Она его так сильно любила, что за обедом, когда была курица - и это было предметом шуток в семье - обсасывала оставленные Лёней куриные кости (её крестьянская душа не терпела, когда выбрасывали недоеденное). Своим патриархальным умом она понимала, что её внучка Юля не пропадет, о ней Нина позаботится, а вот Лёня, которому не хватает мужской руки, будет страдать, и потому нуждается в большей опеке.

Действительно, Никиты в жизни Леонида по большей части не было, если не считать тех редких случаев, когда он рассказывал детям об идеальном советском человеке - «сверхчеловеке» Троцкого. Хрущёв бил белых и строил молодое большевистское государство. В 1925 году его избрали секретарём партийной организации одного из районов Юзовки, а чуть позже делегатом без права голоса на XIV съезд партии в Москве - огромная честь для провинциала. В течение следующих четырёх лет Хрущёв без устали трудился на ниве партийного строительства Украины в Юзовке, Харькове и Киеве, а в 1929 году был послан в Москву, в Промышленную академию, получать высшее образование в сфере металлургии. В 1932 году, однако, он был вынужден прервать учёбу, так как получил должность второго секретаря московского комитета партии. Высокий пост обеспечил Хрущёву квартиру в престижном Замоскворецком районе столицы с видом на красные кремлёвские звезды. В распоряжении семьи теперь были пять просторных комнат на пятом этаже «Дома на набережной» - пугающего вида серого одиннадцатиэтажного здания, где проживала советская политическая элита.

В Москве глава семьи был ещё больше занят государственными делами, так что на воспитание своевольного сына у него совсем не оставалось времени. Что касается дедушки, Сергея Никаноровича, то он был слишком болен - заработал туберкулез, работая в угольных шахтах - чтобы быть примером для детей. Тщедушный телом и кроткий нравом, он всегда был под пятой у жены. Ксения Ивановна называла его «мой дурак» и говорила при случае, что амбициозный Никита, возможно, не его сын[32].

В России, особенно в советское время, мужчины был мифическими фигурами, супергероями, самозабвенно и одержимо строившими утопическое общество на обломках самовластья. Дома же, в их отсутствие, всем заправляли женщины. Именно на них лежала обязанность блюсти и кормить семью, пока мужчины были недоступны для своих домашних и порой даже казались нереальными.

Чтобы компенсировать бесхарактерность мужа и отсутствие сына, Ксения Ивановна поощряла бунтарство внука, вконец портя его. Она почему-то считала, что он не только вправе раздаривать свои игрушки, одежду, еду, но и - теперь, когда семья жила в достатке - просто обязан был это делать. Нина была против подобной расточительности и пыталась как-то повлиять на пасынка. «Я отказываюсь шить тебе новые рубашки каждые несколько месяцев, только потому что ты раздарил все старые», - возмущалась она. Она очень не любила, когда Лёня и его друзья собирались у них в квартире и устраивали бесчинства: шумели, вопили и поглощали всё съестное. «Они прямо как саранча», - бывало, жаловалась Нина. Ну, а Ксения Ивановна, желая позлить невестку, внушала Леониду, что он должен вести себя так, как ему подсказывает сердце. Так что, прозвище «ураган», закрепившееся за Никитой Хрущёвым после его выступления в штаб-квартире ООН, за долгие годы до того уже принадлежало его сыну.

Противостояние Нины и Ксении Ивановны в деле воспитания Леонида только усугубило его непокорство. В конце концов, он решил последовать совету бабушки. Едва окончив школу в 1935 году, он безумно влюбился и был готов жениться - настолько, что в семнадцать лет стал отцом.

Высокий и худощавый, с привлекательной внешностью, унаследованной от матери, и неукротимым нравом, он познакомился с Эсфирь Эттингер у общих друзей. Она работала техником и была на пять лет его старше. После рождения их сына Юрия молодая женщина надеялась, что Леонид остепенится. Её отец тоже настаивал на женитьбе. Леонид не отказывался, хотя ему ещё не было восемнадцати лет - возраста, в котором в СССР разрешено было вступать в брак. Однако старший Хрущёв был непреклонен: его сын слишком молод, чтобы иметь семью. Конечно, он был готов дать новорожденному свою фамилию и поддержать его материально, но ни о каких официальных отношениях не могло быть и речи. Молодые люди так и не поженились. Под давлением отца Леонид разорвал эту связь[33].

В 1935 году, как раз тогда, когда родился Юрий (и незадолго до появления на свет собственного сына Сергея), Хрущёв получил высокую должность: стал первым секретарём объединенного партийного комитета Москвы и Московской области - по сути, губернатором. При его новой позиции безрассудное поведение старшего сына стало его ещё больше беспокоить.

Желая сделать отцу приятное, Леонид поступил в одно из московских фабрично-заводских училищ (ФЗУ). Выбрав эту форму образования, позволявшую ему получить рабочую специальность, он, таким образом, шёл по пролетарским стопам отца. Но для сына высокопоставленного партийного руководителя - даже учитывая отсутствие у него интереса к партийной карьере - пойти учиться в непрестижное ФЗУ было нетипичным шагом. Хрущёв, всегда гордившийся своим рабочим прошлым, был тронут до глубины души. Пускай его сын не будет, как отец, чинить трактора и шахтное оборудование, он, по крайней мере, освоит специальность авиатехника. Для младшего Хрущёва это был шаг к его мечте - стать лётчиком. В СССР 1930-х годов царил культ воздухоплавания, и не было для молодых людей более желанной и героической профессии.

Летать - это было здорово, это было ново и соблазнительно. Покорить небо значило доказать превосходство коммунистического строя. В то время Европа и Америка вовсю соревновались между собой за право доминировать в небе, и Советский Союз, недавно вышедший из гражданской войны, явно отставал. Перед Сталиным стояла задача включиться в гонку и создать авиацию страны в кратчайшие сроки. В рамках развернутой агитационной кампании, улицы советских городов от Ленинграда до Владивостока покрылись плакатами: «Молодёжь, на самолеты!», «Комсомол, овладевай авиационной техникой» и «От моделей к планерам, от планеров к аэропланам». СССР был молодой страной, и именно молодёжи предстояло построить общество на зависть миру. Эти лозунги звучали в роскошных залах недавно возведённых Дворцов культуры - Сталин ведь строил новую, коммунистическую, империю, и в ней на смену царским дворцам должны были прийти дворцы народные[34]. А на комсомольских собраниях молодёжные лидеры призывали создавать новых советских героев - сверхмужчин и сверхженщин - и основывать любительские авиаклубы наряду с профессиональными летными школами.

Окончив в 1936 году ФЗУ, Леонид поступил в Третью объединенную школу пилотов и авиационных техников в городе Балашове Саратовской области. Школа, однако, оказалась слишком далеко расположенной от Москвы и его любимых московских вечеринок, а учёба в ней не такой увлекательной, как он ожидал: вместо свободного парения в небесах, положенного, в его представлении, советскому сверхчеловеку, в расписании было слишком много идеологических дисциплин. За год учёбы курсант Хрущёв три раза был на грани отчисления[35]. Судя по его аттестату, оценок «хорошо» и «отлично» у него было мало, преобладали «тройки». Но что особенно возмущало его преподавателей, помимо уровня знаний «ниже среднего», он демонстрировал полное отсутствие интереса к политике и теоретическим дисциплинам, таким как история партии и марксизм-ленинизм.

Один из них, инструктор Алексеев, засыпал администрацию школы жалобами на курсанта Хрущёва. Непосредственные командиры Леонида - командир звена сержант Морозов и командир отряда лейтенант Гундарев - и другие офицеры настаивали, что в какую бы часть Леонида ни переводили, он тут же начинал вести себя своевольно и проявлять неуважение к командованию. Другие жалобы касались как его пьянства и неуставной прически, так и «связей с троцкистами в 1935 и в 1937 годах».

Преподаватели и инструкторы постоянно следили за его поведением и фиксировали даже малейшие нарушения правил. Но, как ни странно, его главным прегрешением в летной школе считался не троцкизм, как можно было подумать, учитывая серьёзность этого обвинения в ту эпоху[36], а упорная привычка Леонида нарушать форму. Фасоня, он носил матросскую тельняшку под лётной курткой - непростительная вольность для настоящего лётчика, и сдвигал фуражку набекрень, что стоило ему большинства его наказаний. Впрочем иногда его наказывали более строго - сажали на гауптвахту - за неприличное поведение, не достойное коммуниста. Это обвинение относилось к его привычке шикать на выступающих на трибуне. Он всегда вёл себя развязно на политических собраниях, выкрикивая с места и громко комментируя выступления ораторов, что рассматривалось как неуважение к коммунистической партии и срыв текущей политической дискуссии.

В СССР эти действия немедленно снискали Хрущёву- младшему репутацию мальчиша-плохиша. «Сегодня смешение формы, завтра - предательство Родины», - написал в июне 1937 года сержант Морозов. У этого «начинающего троцкиста, худшего курсанта школы» не было будущего, его следовало исключить, поскольку его безобразное поведение не только портило показатели школы, но и «оказывало деморализующее влияние» на других учащихся.

Полная «Характеристика на курсанта 12 гр. 1 отр. 1-й эск. Хрущёва Леонида Никитовича» выглядит так:

Хрущёв Л.Н., рожд. 1915 г., происхождение рабочий, беспартийный, не член профсоюза. Во время нахождения в школе показал себя как явно недисциплинированного курсанта. В 1935 году и 1937 году имел большую связь с троцкистами преподавателями В. Овчинниковым и Меликесовым. Имел с ними часто выпивки, совместные гулянки. Часто был в самовольных отлучках и ночевал у вышеуказанных. В 1936 году... Овчинникова послали в командировку в Москву, а он сделал так, что Хрущёв должен ехать тоже с ним. ...Хрущёв с Овчинниковым не поехал и не являлся в общежитие под видом командировки 10 дней. За это он получил 10 суток ареста. Имеет вообще много самовольных отлучек, выпивок, симулирование с занятий, неисполнение приказаний и проч. За смешение формы имеет трое суток ареста. За самовольную отлучку и смешение формы имеет пять суток ареста и неограниченное количество нарядов, неотлучек, выговоров и отстранений от полетов. За свою недисциплинированность был исключен из ВЛКСМ и профсоюза. Политически развит слабо. В общественной жизни не участвует, несмотря на ряд даваемых ему нагрузок, он их не выполнял. Любит ходить в город, любит женщин. Имеет большое знакомство в городе и даже одно время имел за собой с братом Овчинникова снятую квартиру. Товарищеские отношения плохие, с товарищами груб. На собраниях невыдержан. Имеются частые выкрики и реплики. Теоретическими и военными дисциплинами не интересуется, хотя и слаб по этим дисциплинам. Любит подчинять под своё влияние более слабых курсантов... По слухам, Хрущёв в каникулярных отпусках вёл очень распутную и пьяную жизнь...

Инструктор Алексеев. / С характеристикой инструктора Алексеева вполне согласен: командир звена Морозов. / С характеристикой инструктора Алексеева согласен: командир первого отряда Гундарев. / С характеристикой согласен. Ходатайствую отчислить: командир 1-й эскадрильи Ирза. 22/VII-37.

Эту ужасную характеристику моя мама впервые увидела в 1955 году, за год до секретного доклада. Она полезла в верхний ящик дедова стола в поисках собственного школьного аттестата и наткнулась на летное дело Леонида в темно-синей картонной папке с серпом и молотом. Она открыла папку, прочла первую попавшуюся страницу и, увидев слово «троцкизм», едва не потеряла сознание. Испуганная, она убрала документы и больше никогда о них не спрашивала. Тётя Рада позже призналась ей, что бабушка хотела сжечь Лёнин аттестат. «Все дети Хрущёвых всегда были отличниками, а Лёня - досадное исключение», - жаловалась Нина Петровна.

Тётя Рада отговорила бабушку уничтожать компромат, и в 1990-е годы, после распада Союза, передала папку на хранение моей матери. Не желая думать о прошлом, мама убрала её под кровать вместе со всем прочим семейным архивом. «У меня от одного прикосновения к ней дрожат руки», - сказала она, отдавая мне папку лет десять назад.

Она хотела, чтобы я лучше поняла, что за человек был Леонид, но я знаю, что и она, и тётя Рада не хотели, чтобы я включала эти сведения в свою книгу. Учитывая секретность, которой всегда была окутана история кремлёвской власти, частью которой они некогда были, они неизбежно сочли бы это выставлением напоказ семейного грязного белья. Они до сих пор пугаются, если правда оказывается не в пользу деда, не в пользу нашего клана.

И без того не образец совершенства, Леонид умудрился подвести своих командиров, даже когда ему дали шанс на исправление. Поначалу он вроде бы послушался, даже записался в хор (он хорошо играл на аккордеоне), но потом заскучал и вернулся к своему обычному непредсказуемому поведению.

Испорченные дети бывают в любой культуре, но некоторые претензии к курсанту Хрущёву становятся понятны только в контексте большевистского кодекса поведения. СССР был страной торжествующего пролетарского единства, но Леонид не хотел видеть себя безликим членом советского общества. Как утверждалось в одной из его школьных характеристик, он был «индивидуалист, глубоко равнодушный к делу коммунизма и интересам коллектива», и потому представлял «самую серьёзную угрозу для советского коллективизма». Индивидуализм был грехом, а отсутствие интереса к учению Ленина-Сталина уже само по себе тянуло на преступление. В 1930-е годы люди отправлялись в Гулаг и за меньшие прегрешения, чем слабая политическая подготовка.

Ещё одним частым обвинением в характеристиках была его «любовь к женщинам», однако руководство школы многого не знало. Те выходные дни, когда он не ночевал в казармах в Балашово, он проводил не в соседнем Борисоглебске и даже не в областном Саратове, до которого было двести километров. Он отправлялся за семьсот километров в Москву, чтобы развлекаться с актрисами Большого театра. По словам его друга Микояна, Леонид всегда питал слабость к актрисам и балеринам.

В 1937 году Леонид скоропалительно женился на Розе Тревис, никому не известной, но привлекательной актрисе, на несколько лет старше него. Никита Сергеевич не знал, чему больше огорчаться: плохим оценкам сына, его неуважению к коммунизму или его развратному поведению. По семейным преданиям (открыто в семье многочисленные любовные истории Леонида не обсуждались), когда в сентябре 1937 года старший сын Хрущёва попытался представить Розу родственникам, его отец выхватил у него из рук свидетельство о браке и разорвал на глазах у всех, а ему велел на следующий же день пойти и расторгнуть брак[37].

Ариша - Ирина Сергеевна, младшая сестра Никиты - вспоминала, что таким рассерженным она брата никогда не видела.

После той семейной ссоры у Леонида состоялся разговор с отцом, который тётя Рада вспоминает как «тяжёлый и напряжённый». В одной из наших многочисленных бесед тётя объяснила мне, почему, по её мнению, дед был так расстроен плохим поведением Леонида[38]. Его старший сын, сказала она, «больше, чем кто-либо из нас, унаследовал отцовское непринужденное обаяние». Я понимала, что она имеет в виду: спонтанность и легкость, которые я так любила в дедушке в детстве. Но дело было в экзистенциальном разногласии между ними по поводу того, как использовать это качество. Дед полагал, что любые личные качества, включая любовь к женщинам, должны иметь политическую сообразность. Тётя Рада напомнила мне, как во время государственного визита в Америку в 1959 году в рамках продвижения политики оттепели - коммунизма с человеческим лицом - Хрущёв приплясывал вместе с юной Ширли Маклейн и кокетничал в компании с Мэрилин Монро. Но для Леонида, советского нонконформиста середины 1930-х годов, понятия «коммунизм» и «человеческий» были из разных словарей.

Это был 1937 год, год «Большого террора», когда люди, обвиненные в чудовищных преступлениях против государства, исчезали повсюду, в том числе в их окружении. Поэтому старший и младший Хрущёвы говорили не только о флирте, но и о куда более серьёзных вещах: о Гулаге, который, по мысли Хрущёва- старшего, непременно станет новым домом его сына, если тот продолжит вести себя так же безответственно. Никита Сергеевич, без сомнения, знал, чего опасаться. Как он писал в своих мемуарах:

Некоторые лица были просто шарлатанами, которые избрали для себя профессией разоблачение врагов народа. Они терроризировали всех, бесцеремонно заявляя в глаза: «Вот этот - враг народа». Прикипало к человеку это обвинение, привлекало внимание, органы НКВД начинали разбираться. Следствие, конечно, велось тайно, к человеку приставляли агентуру, а потом доказывали, что этот - действительно враг народа[39].

По настоянию отца 19 сентября 1937 года Леонид написал заявление с просьбой предоставить ему длительную отсрочку от учёбы «по личным обстоятельствам», для решения его «дела» в ЦК ВЛКСМ (несколькими месяцами ранее он был отчислен из организации за нарушение Устава). В тот же день он написал объяснительную записку руководству школы, обещая исправиться, если ему дадут ещё один шанс. Руководство, по-видимому, ему поверило, поскольку, в конце концов, он получил документ об окончании школы.

Действительно ли Леонид исправился, опасаясь возможного ареста? Как ему удалось избежать обвинения в троцкизме? Невозможно представить, чтобы Никита Сергеевич напрямую вмешивался в судьбу сына: в нашей семье категорическое неприятие блата былом делом принципа. В другом разговоре со мной тётя Рада утверждала: «Тянуть детей, создавать для них привилегии было против родительских правил. Отец считал, что для детей любой труд должен быть почетным, и, к примеру, Лёнино ФЗУ было с радостью принято. К тому же, он пошел в летную школу в провинции, а не поступил в престижную военную академию, как дети других политических руководителей».

В то же время в русской культуре настолько сильны всегда были традиции фаворитизма, что порой от них непросто отмахнуться. Старший Хрущёв мог сам не просить за своего сына, но советская система была устроена так, что в ней отлично знали, как помочь важным людям и их родственникам. Мне рассказали, как после войны дядя Сергей, который всегда был отличником, поступил в киевскую мужскую школу № 24 и, получив свою первую пятерку, поспешил сообщить об этом родителям. Его мать тут же спросила, была ли эта оценка заслуженной, и Сергей честно признался, что не совсем. На следующий день Нина Петровна пошла к директору школы и попросила впредь оценивать её детей только за реальные достижения. Точно так же московское начальство могло посоветовать руководству авиашколы выдать Леониду диплом, чтобы не огорчать его влиятельного отца.

Совсем другое дело - дружба Леонида с троцкистами в школе. Просто удивительно, что он не был арестован. Имя Хрущёва здесь бы ему не помогло; Никита Сергеевич прекрасно знал, что с людьми с Лубянки лучше не связываться. Даже более близкие к Сталину люди, такие как маршал Семён Будённый, глава московской партийной организации до Хрущёва Лазарь Каганович и даже Вячеслав Молотов, не заступились и не могли заступиться за членов своих семей[40]. Сестра жены самого Сталина, Анна Аллилуева-Реденс, была обвинена в шпионаже и шесть лет провела в Гулаге.

В своих мемуарах Хрущёв вспоминал, каким испытанием для него стал внезапный арест его помощников в Москве и Киеве в 1938 году:

Такая тогда сложилась обстановка. ... Люди тонули бесследно, как в океане. Когда начались аресты руководителей партии, профсоюзов, военных товарищей, директоров заводов и фабрик, у меня лично были арестованы два моих помощника. ... Оба - исключительно честные и порядочные люди. ... Но на всех, кого арестовывали, давались «фактические материалы», и я не имел возможности их опровергнуть, а только сам себя тогда ругал за то, что дал себя одурачить: близкие мне люди оказались врагами народа![41]

В последних словах деда нет скрытого сарказма. Как и большинство советских людей тогда (да и сейчас), он знал, что существует разница между той истиной, которую нам внушают, и той, которую мы сами знаем. Такова мифология нашей великой нации: мы верим государству больше, чем себе самим. Стойкие лоялисты, такие как мой дед, объясняли возникновение нескончаемой череды подрывных элементов - классовых врагов, империалистических агентов и прочих - ошибками самого государства. И к середине 1930-х годов охота на этих предполагаемых врагов стала государственной политикой, охватившей всю страну. Как объясняет историк Ричард Пайпс: «На пике Большого террора Политбюро спускало “квоты” для органов внутренних дел с указанием, какое количество населения в их районе подлежит расстрелу и какое - высылке в лагеря. Например, 2 июня 1937 года оно установило для Москвы и Московской области “квоту” в 35000 “репрессированных”, из них 5000 подлежали расстрелу»[42].

Как глава московской партийной организации, Хрущёв также послушно запрашивал квоты на арест и расстрел «антисоветских преступников»[43]. Более того, боясь рано или поздно оказаться одним из них, он признался своему наставнику Кагановичу, что сам когда-то был поклонником Троцкого. Каганович посоветовал рассказать обо всём Сталину. Сталин, как ни странно, проявил понимание. «Лучше расскажите [об этом на партийной конференции], потому что если вы не расскажете, то кто-нибудь может привязаться, и потом завалят вас вопросами, а нас заявлениями»[44], - якобы сказал Сталин. Сегодня это выглядит чудом, что оба Хрущёва сумели избежать страшной судьбы троцкистов.

Чем больше я узнавала о моём деде и его блудном сыне, тем сильнее я убеждалась в том, что несчастья Леонида были прямым следствием деспотизма коммунистической системы. Я начала видеть в нем ещё одну жертву советской тирании. Его вызывающее поведение часто выходило за рамки простительного, но хрущёвское требование абсолютной безупречности от детей, особенно от старшего сына, только усугубляло ситуацию. В бесчеловечном коммунистическом обществе, которое выжимало из своих граждан все соки ради спасения человечества, но было равнодушно к жизни отдельного человека; в стране, где индивидуальность вызывала страх и подозрения, быть человеком очень часто значило обречь себя на тяжёлые последствия. Советские «сверхлюди» не имели права жить своей собственной жизнью, от них требовалось трудиться на благо коллектива. В других, более гуманных и ориентированных на личность, обществах поведение Леонида было бы нормальным, отнюдь не вопиющим. Сегодня ему легко могли бы поставить диагноз СДВГ - синдром дефицита внимания и гиперактивности. Или сочли бы «адреналиновым наркоманом» - отсюда его пьянящая страсть к скорости, от велосипедов в детстве до самых скоростных машин его времени, аэропланов.

Но в СССР 1930-х годов его считали опасным. Он не просто был элементом, портившим статистику; он был угрозой, антигероем режима - бунтовщиком против общего дела. До времен, когда оппозиция советской системе приобрела романтический ореол, было ещё далеко. Леонид не был Веничкой - философом-алкоголиком и диссидентом, псевдоавтобиографическим героем повести Венедикта Ерофеева «Москва-Петушки», который бросал вызов брежневскому режиму, напиваясь до бессознательного состояния в пригородной электричке. Не был он и академиком Сахаровым - изобретателем советской водородной бомбы, ставшим борцом за права человека и Нобелевским лауреатом. Скорее он был советским Джеймсом Дином - «бунтарем без причины», нарушающим все правила и опрокидывающим все социальные нормы[45].

После окончания в 1938 году Третьей авиационной школы двадцатиоднолетний бунтарь вместе с семьей переехал в Киев, где продолжал создавать проблемы. Его тётя Ариша вспоминала, что в доме велись жаркие споры по поводу переезда, потому что Леонид хотел остаться в Москве и считал себя достаточно взрослым, чтобы жить самостоятельно. В итоге, он был вынужден подчиниться мнению Нины Петровны, которая считала, что ей будет легче держать под присмотром непутевого пасынка, если он будет жить с ними под одной крышей.

Виктор Гонтарь, муж Юлии большой, с интересом наблюдавший за жизнью семьи Хрущёвых, оставил дневники, в которых задокументировал нескончаемое бунтарство Леонида. Пять тетрадок в разноцветных виниловых обложках я обнаружила вместе с другими документами и семейными фотографиями под маминой кроватью. Гонтарь писал не сухим и казённым, как передовицы «Правды», а, напротив, живым и даже цветистым языком - возможно, оттого что был директором различных киевских театров и привык общаться с актерами. Его комментарии по поводу разных событий в жизни семьи отличаются яркостью и точностью. Он писал, со слов жены, что родители постоянно беспокоились, что Леонид может вывернуться из-под контроля, чтобы только доказать свою независимость. «Лёне требовалось дополнительное внимание, - писал Гонтарь. - За год он разбил два мотоцикла, лодку и автомобиль. Его отец был в ярости».

Разрушительный характер Леонида проявлялся в том числе и напрямую - в уничтожении государственной собственности. У высших руководителей партии их квартиры, машины, дачи, мебель и другие предметы пользования были государственными, данными им как бы взаймы. «Взаймы от народа», - говорил Хрущёв и любил напоминать сыну, что в его возрасте он сам собрал мотоцикл из лома и, чтобы не повредить, на руках переносил его через лужи. Но Леонид, по свидетельству Гонтаря, не желал ничего слушать и отвечал на всё: «Ну и что». Много лет спустя, в редкую минуту откровения по поводу своего пасынка, Нина Петровна призналась моей маме: «Столько, сколько мне твой отец попортил крови, мне никто из родных детей не испортил».

У старшего Хрущёва не было ни времени, ни терпения разбираться с выходками сына. В Киеве на деда свалилась масса обязанностей. Как он сам вспоминал: «В 1938 году вызывает меня Сталин и говорит: “Мы хотим послать Вас на Украину, чтобы Вы возглавили там партийную организацию. ... Я стал отказываться, так как знал Украину и считал, что не справлюсь”»[46].

Руководство парторганизацией Украины было непростым делом. В Москве в подчинении деда было 3.8 млн чел., а теперь в десять раз больше[47]. Но самое важное, для чего он понадобился Сталину - успокоить республику после голодомора, большого голода начала 1930-х годов, случившегося после того как власти принудили крестьян отдать свои земли и хлеб государству[48]. Долгие годы голодомор был государственной тайной, объяснявшей большой разброс в цифрах погибших: от 2.6 млн до 10 млн человек, включая жертв каннибализма. Но есть и беспристрастная статистика: в январе 1932 года, когда начался голод, население Украины составляло 32.7 млн человек[49]. В 1937 году, за год до назначения Хрущёва, перепись насчитала чуть более 28 млн украинцев[50]. Убыль составила более десяти процентов - буквальная децимация.

Среди проблем, беспокоивших Политбюро, не последнее место занимало международное возмущение по поводу голода[51]. Но куда больше общественного мнения Сталина волновала проблема восстановления урожайности украинских пшеничных полей, необходимых для обеспечения хлебом всей остальной советской империи.

Такой страстный энтузиаст, как Хрущёв, был, по-видимому, идеальной кандидатурой для этой работы, и, хотя историки часто не говорят об этом, очевидно, что Сталин послал моего деда на Украину, чтобы спасти страну от голода. Хрущёв к тому времени уже добился значительных успехов, в частности, в деле организации системы общественного транспорта Москвы, включая строительство метрополитена. Югославский политик и диссидент Милован Джилас, ставший известным благодаря своей книге «Беседы со Сталиным», писал: «В советских верхах он [Хрущёв] считался довольно ловким практиком, с большим талантом в экономических и организационных делах... Он вникал... он узнавал и исправлял, в то время как другие отдавали распоряжения из кабинетов, в которых принимали и отчёты»[52].

Неудивительно, что такой человек понадобился Сталину, чтобы уделить больше внимания сельскому хозяйству, «потому что для Советского Союза сельское хозяйство Украины имеет огромное значение»[53]. Мог ли дед не знать, для чего Сталин командирует его в Киев? Как и многие, он тогда не верил в голод, приписывал слухи о нём западной пропаганде[54]. Но даже он не мог скрыть своё изумление от того, с какой скоростью голод охватил Украину в начале 1930-х: «Я же просто не представлял себе, как может быть в 1932 году голодно на Украине. Когда я уезжал в 1929 году, Украина находилась в приличном состоянии по обеспеченности продуктами питания... И вдруг - голод!»

Впрочем, Хрущёв в то время стойко придерживался большевистской линии: коммунисты не убивают крестьян, они им помогают. Неважно, что люди исчезали и умирали от голода и тяжкого труда, его самообман был для него реальнее истины. «Я в то время, - вспоминал дед, - смотрел на вещи идеалистически: если человек с партийным билетом и настоящий коммунист, то это мой брат и даже больше, чем брат. Я считал, что всех нас связывают невидимые нити идейной борьбы, идей строительства коммунизма, нечто возвышенное и святое».

Поэтому он активно взялся за дело, чтобы конкретными результатами подтвердить сталинские патриотические заявления о том, что Советский Союз рождает своих героев труда[55]. Украина, вторая после РСФСР крупнейшая советская республика, с её плодородными землями и квалифицированными рабочими кадрами, должна была стать в этом смысле образцом для всего советского народа - и всего мира. Выросший в крестьянской семье и знавший толк в крестьянском труде, Хрущёв ратовал за использование различных видов сельскохозяйственной техники - в отличие от колхозного универсализма. По свидетельству Джиласа, он лично «ездил ... в колхоз ... осмотрел парники, заглянул в свинарник и начал обсуждать практические вопросы», и всё с характерным для него многословием и живым чувством юмора[56].

Глядя на то, с какой преданностью делу старший Хрущёв взялся перестраивать Украину, Леонид, похоже, решил совершить ещё одну попытку взяться за ум. В 1938 году он устроился на Киевский аэродром инструктором Общества содействия обороне, авиационному и химическому строительству (ОСОАВИАХИМ). Эта добровольная общественная организация обучала всех желающих лётному делу, и ей требовались опытные пилоты-инструкторы, независимо от качества их дипломов.

Была ли это хорошая работа для сына Хрущёва? В записках Гонтаря я нашла свидетельство о том, что Леонид считал себя московским денди и «космополитом», и это в ту пору, когда слово «космополитизм» было ругательством и даже преступлением, так как подразумевало отсутствие советского патриотизма. Конечно, ему не хотелось превратиться в какого-то провинциального бонвивана, дающего скучные уроки новичкам-энтузиастам лётного дела. Однажды я задала этот вопрос Микояну, а тот ответил, что для его друга должность, титул мало что значили. Он был лётчиком, и это главное; это была популярная профессия, и Леонид - высокий, обаятельный, уверенный в себе и неотразимый в своей лётной форме - был рад похвастать своими профессиональными навыками.

Не заставила себя долго ждать и новая любовь. Как-то в апреле 1938 года он приехал на аэродром и зашел к директору подписать бумаги о своей новой должности. Директор поднялся с места, чтобы поприветствовать нового пилота, но тут взгляд Леонида упал на ещё одного посетителя: красивую миниатюрную женщину с короткой стрижкой в кожаном пальто. Она всё время накручивала телефонный диск, безуспешно пытаясь вызвать машину, которая отвезла бы её в город. Леонид подписал бумаги и получил своё месячное расписание полётов. Он видел, что женщина расстроена, и предложил подвезти её на своём новеньком немецком мотоцикле. Как оказалось, они жили на одной улице - Левашовской (ныне Шелковичная). Она согласилась и представилась: Любовь Сизых. С того вечера Люба - тогда пилот-ученик - и Леонид уже не разлучались. И судьба моей семьи была решена.

Я вела с Любой беседы о её прошлом на протяжении десяти лет. Каждое лето я навещала её в её тесной однокомнатной квартирке в типовой многоэтажке на проспекте Победы в Киеве. Она переехала в неё в 1960-х годах, и обстановка была ещё старой советской: темный полированный буфет, письменный стол, диван- кровать, два простых кресла и несколько полок на одной из стен, оклеенных желтыми цветастыми обоями.

Мои визиты всегда проходили одинаково. Утреннее летнее солнце било в окно, но если опустить дешевые вьетнамские соломенные жалюзи, в комнате становилось темно и прохладно. Детали Любиных историй всё время менялись, но суть их оставалась неизменной: она была советская героиня, её все любили. Всё, конец истории.

Дочь русского и немки, Люба выросла в Киеве в религиозной семье. Её мать умерла очень рано, и отец, в поисках духовной опоры, обратился к Богу. Он часами простаивал в церкви и заставлял Любу, младшую из четырёх его детей, сопровождать его. Она говорит, что это были худшие моменты её жизни: мрачное пространство, бабушки в чёрных платках, кладущие поклоны, и отец на коленях, держит её за руку. Вдыхая тяжёлый запах ладана, она уносилась в мир фантазий, представляя себя бесстрашной сказочной принцессой.

Когда Люба стала достаточно взрослой, чтобы осознать большевистский лозунг «Религия есть опиум народа», её фантазии с принцесс переключились на пролетариат. Она представляла себе своё будущее очень отчетливо: она, с короткой стрижкой, с длинной сигаретой в руке и в красной косынке - не то что эти чёрные платки, которые носили бабушки в церкви. У неё будет длинное кожаное пальто, как у первого руководителя ВЧК Феликса Дзержинского. После окончания школы она получит смелую мужскую профессию и достигнет в ней совершенства. Она была уверена, что её ждёт судьба советского героя - как в гимне «Интернационал», который они с энтузиазмом распевали в школе: «Кто был ничем, тот станет всем».

После школы юная энтузиастка закончила годичные курсы при Киевском геологоразведочном техникуме и в 1931 году присоединилась к геологической партии, работавшей в окрестностях Киева. Выбрав такую неженскую профессию, в экспедиции она предсказуемо оказалась единственной девушкой и очень скоро вышла замуж за её начальника Ефима Белоненко. Брак, однако, продлился недолго, и вскоре двадцатиоднолетняя Люба вернулась в украинскую столицу с восьмимесячным сыном Толей на руках.

Энтузиазм в первые советские десятилетия бил через край, но даже на этом фоне Люба выделялась своей неуёмной энергией, что помогло ей получить престижную (но не очень высокую) должность в секретариате Совета народных комиссаров Украины. Её низкое происхождение: мать - посудомойка, отец - мелкий банковский служащий, - было положительным активом в пролетарском государстве, и она его использовала, чтобы подняться по коммунистической лестнице к успеху.

Впрочем, даже для Любы карьерное продвижение внутри советской бюрократии оказалось трудным без помощи мужа. Коммунизм позволил женщинам работать, а не только довольствоваться ролью домохозяйки, и, к чести Любы, она попыталась добиться успеха собственными силами, бросив вызов превосходству мужчин. Но, хотя на словах советское общество отринуло своё патриархальное прошлое, сказать это было проще, чем сделать. Сколько бы ни призывала к женской независимости Надежда Крупская, Советский Союз так и не стал местом, где женщины могли бы свободно строить карьеру, не оглядываясь на свой семейный статус; социальные стереотипы по поводу необходимости брака и семьи сводили на нет лозунги эгалитаризма.

Любины амбиции - насчет карьеры и будущего мужа - привели её в любительскую авиашколу в Киеве и, в конечном счёте, к инструктору Леониду Хрущёву. Однажды во время тренировочного задания Люба сидела впереди, а Леонид на заднем сидении самолета У-2. Следуя его инструкциям, она последовательно выполнила переворот, бочку, мертвую петлю и поворот на 360 градусов. Всякий раз, когда она направляла самолет вверх или вниз, она слышала, как он хохочет над её прилежными, но не слишком мастерскими маневрами. Позднее он озвучил своё мнение: «Девушки летать не могут». Ленинский лозунг насчет кухарки, которая может управлять государством, полностью разделяемый его родителями, прошёл мимо их политически не подкованного сына.

Возможно, новая пассия Леонида не была столь же талантливым пилотом, как он - по словам Любы, «всё, что Лёня делал, он делал блестяще» - зато она была молодым коммунистом. И в ОСОАВИАХИМе, и в Секретариате СНК она была комсомольским лидером, и это позволило ей занять важное место в политической жизни аэродрома. Выражаясь языком того времени, она была «идейным авангардом», и именно отношения с ней, а не его мастерство пилота помогли улучшить Лёнин идейно-политический образ.

В отличие от других женщин в жизни Леонида, Люба вызвала интерес Никиты Сергеевича. Он мечтал с нею познакомиться, надеясь, что её любовь сможет направить его неприкаянного сына в нужном направлении. В то время Леонид, который всегда следовал модным тенденциям, увлекся фотографией. Наряду с авиацией, это было ещё одно популярное увлечение эпохи. Вся его комната в доме на Левашовской в Киеве была завалена катушками фотопленки и пачками отпечатанных снимков. Хрущёв, как-то зайдя в комнату сына, заметил множество лежащих повсюду фотографий одной и той же женщины.

― Кто это? - спросил Никита Сергеевич.

― Моя подруга Люба, пилот с киевского аэродрома.

― Полагаю, мне пора познакомиться с этой Любой. Она такая, какой должна быть советская женщина.

По воспоминаниям тёти Рады, которой тогда было почти десять лет и её очень интересовала жизнь её взрослого брата, накануне визита его новой подружки в доме был ажиотаж. Молодая женщина пришла, одетая в лётную униформу, намереваясь произвести серьёзное впечатление на главу украинских коммунистов. Особняк Хрущёвых поразил Любу: французские занавески, лепнина, медальоны на потолке, - всё сверкало белизной. Эти роскошные дома, построенные в 1912 году по заказу и в соответствии со вкусами разбогатевшей торговой буржуазии царской России, после революции перешли советской номенклатуре. Ужин был запланирован на восемь часов вечера, но Никита Сергеевич позвонил и с извинениями сообщил, что задерживается. Отсрочка позволила Любе перевести дыхание и успокоиться. Пока они сидели и ждали, в столовую вошла Нина Петровна, молча взяла что-то из буфета и, не представившись, вышла. Люба считала, что будущую свекровь не пригласили на ужин-знакомство, потому что Леонид так и не признал её матерью. Но я думаю, бабушка сама не захотела знакомиться с очередной Лёниной пассией.

Хрущёв появился только в одиннадцать, и все трое наконец сели за стол. «Никите Сергеевичу я сразу понравилась», - вспоминала Люба:

Я рассказала ему о своей работе в Секретариате, и на него это произвёло впечатление. Мы также поговорили о том, как это важно, покорять небо. Я сказала, что его сын - лучший инструктор школы, и он просиял. А потом я сказала ему, что вызвала Лёню на социалистическое соревнование: кто налетает больше часов в неделю, - а он отказался. Никита Сергеевич расстроился. «Ты что, боишься проиграть?» - спросил он. Лёня проиграть не боялся, но, как сказал мне позже, он не хотел впускать советскую идеологию в жизнь, которую любил, в то, что умел делать. Хрущёв давил на Лёню, чтобы он принял вызов, но его сын только отмахнулся от нас. После неловкой паузы беседа потекла снова. Весь остаток вечера Никита Сергеевич был очень заботлив, настаивал, чтобы я поела: «Ешь, Люба, а то мы завернем тебе это всё с собой». Было уже поздно, я так поздно не ем, но я не могла ему это сказать.

В декабре 1938 года Люба впервые побывала в Москве. Пара встречала Новый год в столице вместе с друзьями. Старший Хрущёв, уезжая в Киев, оставил за собой квартиру в «Доме на набережной», который называли «городом в городе»: там были своя почта, своя школа, свой магазин, парикмахерская, ресторан и даже кинотеатр. Леониду не терпелось показать все эти прелести жизни своей новой возлюбленной. У Любы до сих пор сохранилось фото с той вечеринки. На нем группа молодых людей, счастливых и беззаботных: один с сигаретой, другой с бокалом вина, Люба, в центре, обнимает бутылку шампанского.

Вскоре после этого, по словам Любы, они с Леонидом расписались в Москве, без свидетелей и свадебной церемонии, а затем вернулись в Киев и сообщили родителям. Это выглядело логично: после двух предыдущих попыток брака Леонид не хотел ничего говорить заранее, опасаясь, что ему опять не позволят. Проще было поставить семью перед фактом. Тётя Рада вспоминала: «Когда Люба и Лёня в конце января 1939 года вернулись в Киев, все просто стали считать их мужем и женой». Это подтверждает и автобиография Леонида, написанная им 22 мая 1940 года:

Я родился в Донбассе (Сталино) 10 ноября 1917 года в рабочей семье. Мой отец до революции работал механиком на шахтах и на заводе... Родственников за границей не имею. Женат. Жена - пилот авиаотряда лётного клуба в Москве. Отец жены - рабочий. Брат жены - служащий ВВС в Одессе. Сестра - домохозяйка... Жена никогда не была за границей...

Хрущёв-старший просто не мог нарадоваться. Наконец-то его беспутный сын сделал правильный выбор, связал свою жизнь с идейной комсомолкой, хотя в том, что они поженились тайком, и было что-то подозрительное.

Были у Хрущёва и другие претензии. В феврале 1939 года пара насовсем переехала в Москву, и однажды, по словам Любы, вернувшись поздно вечером домой, она застала свекра, приехавшего из Киева по делам. Он сидел в столовой, держа в руке фотографию.

― Что это, Люба? - спросил он.

― Фотография, Никита Сергеевич, с празднования Нового года. Шутка, больше ничего.

― Шутка? Как ты могла? Ты - секретарь комсомольской организации, должна быть примером, а ты здесь позируешь с бутылкой шампанского. Это так буржуазно. Не ожидал от тебя такого легкомыслия.

Но, несмотря на этот инцидент, Люба и старший Хрущёв были заодно в своих попытках сделать из Леонида образцового советского человека. Они убедили его перейти из гражданской авиации в военную и поступить в престижную и статусную Академию имени Жуковского, где получали образование командиры Красной Армии, военно-авиационные инженеры, а позднее - советские космонавты. Я поинтересовалась у тёти Рады, был ли этот шаг Леонида признаком проснувшихся амбиций, а она сказала, что скорее это было «очень положительным» влиянием Любы. Профессиональная военная карьера более соответствовала Лёниному неуёмному характеру, чем простое обучение новичков. А Люба, тем временем, закончив обучение и получив удостоверение инструктора, сама начала тренировать волонтеров на базе Бауманского районного авиаклуба на востоке Москвы.

Каждое утро она шла пешком по узким замоскворецким улочкам через Большой Каменный мост, с которого открывался захватывающий вид на Кремль, к недавно построенной станции метро «Площадь Свердлова» (ныне Театральная). Метро было новым московским аттракционом. Отделанные мрамором и бронзой, украшенные монументальными статуями и звездами с серпами и молотами, вестибюли подземки напоминали дворцы, призванные подчеркнуть заботу государства о нуждах и удобстве своих граждан-трудящихся. Вместе с другими пассажирами, заполнявшими новые, только сошедшие с конвейера, вагоны метро с надписями «Сделано в СССР», Люба ехала на аэродром на работу. В Любином сознании эти ежедневные поездки были символом растущей мощи советского государства. Даже сегодня она с восторгом говорит о том времени: «Это было потрясающе, чувствовать себя частью великой страны, и ещё я знала, что это Никита Сергеевич построил метро».

Но если у Любы метро вызывало чувство коммунистической гордости, для Леонида детище его отца было поводом для издевки. «Как сельди в банке», - хмыкал он, отвергая вагонный коллективизм и предпочитая перемещаться по городу в одиночку в своём дорогом черном автомобиле (к его счастью, у него был такой выбор).

К тому же, скоро выяснилось, что Академия Жуковского не подходит сыну Хрущёва. Там требовалось знать много теории; учебное заведение готовило элиту Советской армии - «сталинских соколов», как их называли, - и все слушатели обязаны были иметь отличную политическую подготовку. Предполагалось, что выпускники Академии, наряду с авиационными специальностями, будут профессионально подкованы в марксизме - ленинизме - сталинизме. Но для Леонида тратить время на историю партии значило ограничивать себя в более предпочтительных занятиях. Поэтому на сей раз он не стал дожидаться, пока его исключат по идеологическим причинам, а сам подал заявление на отчисление уже через полгода после начала учёбы. Старший Хрущёв был вновь расстроен и разочарован: похоже, Леонид просто не в состоянии довести что-то до конца.

Оставив Академию Жуковского, молодой человек снова пустился в вольное плавание. Он устроился пилотом-инструктором в один из московских авиаклубов, но проводил больше времени в Большом театре, чем на работе. В отличие от него, Люба решила всерьез заняться авиацией, сделать карьеру лётчицы. Она поступила на курсы при районном ОСАВИАХИМе, готовившие профессиональных бомбардировщиков, но её учёба продлилась недолго.

21 января 1940 года у пары родилась дочка, и Люба быстро отказалась от своих амбиций стать пилотом. В то время молодые уже жили в собственной просторной квартире в центре Москвы, с большим балконом и биде в ванной, которую они получили стараниями высокопоставленного отца Леонида. Их дом был удобно расположен на Большой Полянке, всего в квартале от «Дома на набережной». Из других привилегий, положенных членам семей членов Политбюро, у них были высококачественное медицинское обслуживание и особое продовольственное снабжение, не доступное прочим советским гражданам: свежее мясо, колбаса, конфеты и изысканные грузинские вина. Все последующие годы Люба с ностальгией вспоминала прелести той жизни.

Я никогда не могла понять, почему Люба со всем её советским энтузиазмом решила осесть дома с ребенком, ограничиться статусом мамы. Это, разумеется, не было обусловлено экономической необходимостью: будучи замужем за сыном первого секретаря Украинской компартии, она не имела недостатка в домашней прислуге, будь то няня или кухарка. В СССР девяносто процентов женщин были работающими - большевистский призыв сработал если не качественно, то количественно. Но даже такая активистка, как Люба, не могла устоять перед соблазном привилегированного существования. «Жизнь в Москве была сплошным праздником, - часто повторяла она мечтательно. - Одна большая вечеринка, самое счастливое время».

Леонид, по её словам, был чудесным мужем и отцом. Когда родилась Юлия, он не делал различий между ней и сыном Любы, семилетним Анатолием. Однажды он даже предложил мальчику называть его папой. «Один ребенок называет, значит, и другой должен», - якобы сказал он. Но Толя не стал, потому что Люба сама не поддержала этого предложения. И это тоже было непонятно. Долгие годы я не понимала двух вещей: её отказа от полетов и её нежелания, чтобы Леонид усыновил её сына.

Истина открылась мне лишь потом.

Накануне войны решительная Люба, сама довольствуясь ролью матери, настояла, чтобы отец её ребенка реализовал свой талант воздушного аса. Леонид, которому тогда уже было двадцать два года, послушался и поступил в 14-ю школу военных лётчиков в г. Энгельсе Саратовской области. Там готовили не гражданских пилотов (слишком скучная работа для Леонида) и не военных командиров (слишком политическая), а военных бомбардировщиков. Это было как раз то, что было нужно Леониду с его отношением к жизни как к своего рода детской игре: в конце концов, бомбить цели с воздуха или разбивать мотоциклы на земле - занятия чем-то схожие. Энгельсская школа обеспечивала серьёзную подготовку курсантов, съехавшихся в город на Волге со всей страны. «И не элитная, - с гордостью говорил старший Хрущёв, которого, по воспоминаниям Любы, особенно радовало это обстоятельство. - Наконец-то он стал настоящим советским человеком».

Возможно, оттого что школа была далеко от Москвы и большую часть недели Леонид был лишен столичных соблазнов, он как никогда раньше сосредоточился на учёбе. Его аттестат в кои-то веки был отличным. В перечне из двадцати двух дисциплин, оценивающих «элементы полета», у него были лишь три «четвёрки», остальные «пятерки»[57]. И никаких выговоров - напротив, инструктора хвалили его исключительные качества пилота: инициативность, изобретательность, преданность делу. После выпуска в июне 1940 года в чине лейтенанта младший пилот Хрущёв поступил на службу в 134-й полк скоростной бомбардировочной авиации, расквартированный в Подольске, в тридцати километрах к югу от Москвы.

Блудный сын нашёл наконец своё призвание.